«Чудо происходит у всех на глазах». Интервью с Алексеем Константиновым


Рубрика: Конкурсы -> Интервью -> Трансильвания
«Чудо происходит у всех на глазах». Интервью с Алексеем Константиновым
Интервью с призером конкурса «Трансильвания-2017» (2-е место в номинации "Крупная проза"), автором романа "Новый учитель" - Алексеем Константиновым
 
Для начала будем признательны, если скажите пару слов о себе.
Двадцать семь лет, учился на преподавателя математики, но по специальности работать так и не пошел, занимаюсь пчеловодством, из-за чего теплую половину года провожу в разъездах между Ростовом, Ставрополем и Краснодаром. Зато осенне-зимними вечерами могу спокойно посвящать время моему хобби — сочинению рассказов и романов.
 
Кажется, это почти идеальная ситуация для автора — считаете ли удачей, стечением обстоятельств «так сложилось», сознательным выбором?
Наверное, удачей. Потому как сначала планировал работать по специальности, но пчеловодство что называется пошло и оказалось идеально подходящей для меня профессией, поскольку я склонен к авральному труду с продолжительными перерывами. А как раз такого рода работой и является пчеловодство.
 
Такие перерывы — время накопления впечатлений, наблюдений, материала? Или скорее нагуливание писательского голода, позволяющего творчеству не превратиться в рутину?
Первое. Я много езжу как по городам, так и по деревням, бываю свидетелем как забавных, так и печальных ситуаций. Наиболее интересные запоминаются, додумываются, после чего на их основе я могу написать рассказ, либо вписать как микросюжет в роман.
 
Математики все-таки значительно реже гуманитариев приходят в художественную прозу. Склонность к точным наукам как-либо, со знаком плюс или минус, проявляется в организации собственных текстов?
Полагаю, со знаком плюс: сюжеты стараясь строить логично, всегда посвящаю много места мотивации героев, их внутренней жизни, чтобы читателю было понятно, почему тот или иной персонаж совершил именно такой поступок.
 
Действие романа происходит на селе. Не самая ожидаемая для вампирского романа, не самая легкая декорация. Почему же выбрана она?
Изначально я и не думал писать вампирский роман. Где-то в двенадцатом году сочинял рассказы о Славе Щербакове, том самом персонаже, который появляется в последней главе романа. По задумке это были мистические истории, где до конца нельзя трудно сказать, столкнулись ли герои с чем-то непознанным или то лишь игра их воображения. При этом хотелось передать атмосферу конца девяностых, которая царила в среднестатистической российской области, причем рассказать хотелось не только о городской, но и о сельской жизни.
Собственно, глава «Карточка» и являлась одним из рассказов. Когда местом действия я выбирал село, то рассуждал следующим образом: вампир заинтересован в том, чтобы сокрыть следы своей деятельности, а легче всего это сделать в деревне — уровень компетентности сельских врачей (а зачастую там работают фельдшеры) и милиционеров ниже, чем у их городских коллег, поэтому шанс, что кто-то заподозрит неладное, ниже.
Потом на какое-то время я забросил работу над теми историями, вернулся к ним уже в тринадцатом году. Тогда и понял, что из рассказа можно выжать гораздо больше — давно хотелось написать роман, где до последней главы читатель должен был испытывать неприязнь к главному герою и воспринимать его, как злодея. Весницкий был идеальным кандидатом на роль такого персонажа. Ну а поскольку за основу романа был взят готовый рассказ, то и место действия роман заимствовал от него.
 
Девяностые годы и годы Ленского расстрела — заданный в романе временной промежуток значим для автора? Есть ли, с Вашей точки зрения, некая завершенность исторического развития на заданном временном отрезке?
Значим — на этом промежутке наша страна пережила тяжелейшие социальные потрясения. Отсюда и интерес к данному периоду. Завершенность исторического развития на данном промежутке определенно есть: в каком-то смысле девяностые — это логическое окончание трех российских революций начала века, своего рода контрреволюция, отрицающая ряд завоеваний Октября, однако остановившаяся в своем развитии на уровне Февраля семнадцатого. Время подводить итоги и извлекать уроки.
 
Оба Ваших конкурсных произведения отсылают нас к первым десятилетиям двадцатого века. Это постоянная тема художественного исследования в Вашем творчестве? Возможно, были попытки реалистических исторических произведений?
Не постоянная, но интересная и близкая мне. События начала двадцатого века в России оставили без преувеличения неизгладимый след в мировой истории, оказали громадное влияние на образ мышления людей во всех странах мира, оживили интерес к нашей стране, ее истории и культуре. Помимо этого рассказ писался непосредственно под конкурс, поэтому свою роль в выборе периода сыграла и круглая дата — все-таки сейчас публикуется много информации о событиях семнадцатого года и гражданской войны.
Были попытки написания целой серии исторических произведений с элементами фантастики — пока до более-менее приемлемого вида довел только два романа.
 
Как можно понять, у Вас достаточный авторский стаж. Подозреваю, 2012-й не самое начало литературной деятельности? Каков вообще спектр тем и направлений в творчестве, уже опробованных или желаемых?
Писать я начал еще в школе, но тогда подходил к этому занятию совсем уж легкомысленно — сочинял только под вдохновением и полноценный роман при таком подходе вряд ли когда-нибудь написал бы. Но уже на первом курсе, в две тысячи шестом году, стал подходить к сочинительству более дисциплинировано, и пускай по-прежнему не относился как к серьезной работе, старался совершенствовать навыки, на любительском уровне подтягивать теоретические знания, вычитывать написанное.
Силы пробовал в фантастике, магическом реализме, мистике, исторической прозе, альтернативной истории, фэнтези. Всё собираюсь попробовать силы в жанре детектива, да руки никак не доходят. Тем касался разных: от школьных и бытовых проблем до общесоциальных.
 
Что требуется автору, работающему с исторической фактурой? Встречалось мнение, что историку написать исторический роман сложнее, чем писателю «со стороны», потому что отсутствует профессиональный пиетет перед принятыми трактовками, неприкосновенностью имевших место событий, причин и следствий, легче ими оперировать и комбинировать их в зависимости от художественного замысла. Насколько Вы чувствуете себя свободным в отношениях с материалом и насколько — нуждающимся в большем углублении в историческую науку?
Автор должен хорошо ориентироваться в описываемом периоде, иметь представление о быте и нравах того времени. С утверждением, что историку написать исторический роман сложнее, чем писателю со стороны, я не согласен — все-таки принятые трактовки сделались таковыми не просто так, а в результате серьезного труда ученых, поэтому что историк, что писатель со стороны должны отталкиваться от событий, происходивших в описываемый период. И тот и другой будут оперировать схожими источниками, а оперирование и комбинировании материала зависит уже от мастерства исполнителя. В случае с «Новым учителем» я чувствовал себя достаточно свободно — просто потому, что сам застал этот период. Скорее возникали проблемы с поиском толковых материалов по психиатрии, которые требовались, дабы описать течение ОКР более-менее правдоподобно. Для написания «Во время войны они просыпаются» углублять знания не понадобилось, поскольку для рассказа достаточно общего знакомства с темой. Но если пишу какую-то крупную вещь, то стараюсь нахвататься как можно больше сведений о периоде и обязательно прочитать мемуары какого-нибудь современника описываемых событий, чтобы ухватить личные впечатления человека, даже если он предвзят и дает необъективную оценку.
 
Насколько плотные у Вас отношения с мистикой — или реалистичной прозой? Вы упомянули, что Ваши исторические романы тоже окрашены элементами фантастики. Почему появилось желание сдабривать произведения сверхъестественным? Что фантастика дает реалу? Это способ сделать для себя задачу немножко игрой, интерес к непознанному, способ развлечь и увлечь читателя?
Те мои романы скорее научно-фантастические. Жанр мистики мне близок, хотя по жизни я и скептик (а может именно поэтому). В первую очередь мне интересно вплести сверхъестественное в действительность таким образом, чтобы оно не воспринималось, как сверхъестественное. Чудо происходит у всех на глазах, но никто не понимает, что это чудо — уж больно обыденно оно выглядит. Фантастика разнообразит действительность, тем и привлекательна. Тут имеют место все перечисленные мотивы — и интерес к непознанному, и развлечение читателя.
 
Считаете ли Вы инструментарий фантастики более богатым по сравнению с реалистичной прозой — ведь из каких-то сюжетных ситуаций проще выйти, можно прибегнуть к гротеску, сказать: «Произошло так и так, просто потому что случилось вот такое волшебство»? Намеренно ли уравновешиваете возможность подобной вольности столь тщательной проработкой психологических обоснований каждого поворота сюжета?
Да, считаю, но прием deus ex mashina не люблю, предпочитаю развивать сюжет таким образом, чтобы последующие события логично вытекали из предшествующих. Все-таки фантастика — это не абсолютно свободный полет фантазии. Считаю, автор просто задает правила, отличные от установленных в повседневной жизни, и дальше сочиняет в строго заданных им самим рамках. Поэтому да, подробное описание мотивации героев было намеренным.
 
«Врачи, как и учителя, люди мстительные» Очень хорошо раскрыта специфика работы в учительском коллективе, очень красочно описаны школьные будни. Есть ли связь с Вашей профессией?
Как я писал выше, у меня педагогическое образование, и хоть по специальности я не проработал ни дня, практику в школах проходил и имел возможность посмотреть на сторону жизни учительского коллектива, сокрытую от глаз учеников. При написании романа опирался отчасти и на этот опыт.
 
Помимо этого, имели, естественно, возможность составить представление и об учениках — именно как общности, ведь в стенах школы отдельные индивиды становятся коллективом, поведение которого определяется своими психологическими законами. Показалось, что в романе и они представлены не слишком в светлых тонах… Это стайка ведомых, легко подверженных манипулированию, еще не сформированных личностей? Тоже почти хищники, с которыми нужно держать ухо востро?
Об учениках я имел возможность составить представление, когда сам учился в школе и являлся таковым — скажу как на духу, это страшные люди. А если серьезно, вряд ли существует достаточно большая группа, которая окрашена исключительно в светлых тонах. В любом коллективе найдется человек, который будет не удовлетворен своим положением, попытается плести интриги и занять более предпочтительное для него место. Школьники в массе своей бесспорно склоны следовать за авторитетом, но несформировавшимися личностями я их не считаю — в старшей школе убеждения уже сформировались и скорректированы могут быть только при желании со стороны самого человека. Поэтому с некоторыми учениками ухо востро держать действительно нужно, но не со всеми.
 
Справедливо ли соперничество Глеба и Весницкого на исторической ниве? Ведь оба любят историю, но при этом у Глеба есть существенная фора.
Нет, конечно. Ведь у Глеба не только фора в плане глубины знакомства с материалом, но и значительно больший жизненный опыт — он глубже понимает людей, а это, пожалуй, самое важное качество, которым должен обладать историк. Да и стоит ли рассчитывать на честную конкуренцию, когда имеешь дело с вампиром? Переиграть шулера, следуя правилам, невозможно.
 
Выбор профессии обусловлен для Глеба тем, что он испытывает ностальгию, тем, что ему гораздо проще вести предмет, который он в буквальном смысле прожил, или же дело в доступности и широком выборе жертв?
Первое. Мотивы, которыми руководствуется Глеб, я намерено оставил за кадром, но по задумке он не хладнокровный убийца, скорее даже тяготится своей долей, тоскует по прошлому, а преподавание истории позволяет ему эту тоску унять.
 
Есть предание, что одна из причин, по которой становятся вампирами или призраками, — нежелание близких их отпускать. Связано ли обращение Глеба с сильной привязанностью его жены?
Да. В разговоре Игнатия Платоновича и Весницкого есть намек на это. За основу был взят классический сюжет сказок о вдове или вдовце, к которым возвращается на первый взгляд воскресший супруг, а на деле нечистая сила, стремящаяся свести их со свету.
 
Есть ли в романе персонаж, которому Вы сопереживаете, или хотя бы персонаж, которого можно назвать положительным?
Положительным персонажем я однозначно могу назвать Дмитрия Астахова. Он всеми силами пытается помочь дочери, ему не присущи эгоистические мотивы и в конечном итоге он оказывается жертвой обстоятельств, с которыми не мог справиться.
Что касается Глеба и Павла Андреевича, то они и не задумывались положительными. Я хотел, чтобы читатель симпатизировал первому и испытывал неприязнь ко второму, но в конечном итоге и тот, и другой личности довольно неприятные.
 
Постоянная двойственность ситуаций, возможность нескольких толкований каждого события — это прием, позволяющий сохранять интригу до самого финала, или же автору было интересно обыграть именно эту неоднозначность, показать, насколько часто явления балансируют на грани прямо противоположных трактовок?
В первую очередь меня, конечно, интересовало сохранение интриги. Более того, хотелось намерено обмануть читателя, убедить его в том, что никакого вампира в романе нет, а главный герой — сошедший с ума убийца. Но и обыграть двоякость было интересно: создавать ожидания, чтобы потом их ломать, показать, что о правоте человека нельзя судить исходя только из того, симпатичен он тебе или вызывает раздражение, продемонстрировать, как сложно порой установить истину, если информация подается выборочно, демонстрируется лишь одна сторона медали.
 
Насколько Вам вообще интересна игра с читателем? Какие игры с ним можно устраивать? Были ли попытки писать детективы?
Очень интересна. Если игры вписываются в логику сюжета и по прочтению читатель не сможет обоснованно заявить, что, заигравшись, автор запутал узел, а не размотал клубок — то в какие угодно. Детективы писать планировал, но до полноценных попыток не доходило.
 
Необходимость беспристрастной оценки не приводит ли к выводу, что у каждого своя правда, и мы в итоге лишены возможности признать одного героя безусловно виновным, а другого — правым? Является ли высшей нравственной ценностью в романе верность истине и независимость от симпатий и антипатий? или же — стоящая над понятиями «беспристрастность» и «справедливость» приверженность добру и противостояние злу?
Скажем так, мне хотелось бы, чтобы читатель к такому выводу пришел. Все-таки более приземленная верность истине: оценивать человека по делам, а не по стороне, занятой им в противостоянии добра и зла.
 
«Липкая, черная зависть обволакивала его рассудок, мешала мыслить трезво», «Ни у одного человека нет такой власти, которой располагает педагог в стенах кабинета» Мотив зависти, гордыни и амбиций в романе очень силен; насколько сознательно он решен именно через тему вампиризма?
Вполне осознанно: я ведь намеренно не вел повествования от лица Глеба, скрывал его намерения, дабы читатель не знал, что Свиридовым движет то же, что и Весницким, — зависть и гордыня. Павел Андреевич осмеливается оспорить первенство молодого учителя, плетет интриги за его спиной, о которых Глеб не подозревает. В то же время Свиридову не сразу удается привлечь детей на свою сторону — Аня по-прежнему тянется к Павлу Андреевичу. Все это задевает честолюбие вампира, считавшего себя, и не без основания, хитрее и умнее остальных.
 
А вообще насколько позиция «учителя» опасна? Входит ли эта профессия в группу риска? Влияние на неокрепшие умы, власть над душами — на Ваш взгляд, эти мотивы часто идут рука об руку с любовью к предмету и детям?
Очень опасна: наставник является моральным ориентиром, ему подражают, к его советам прислушиваются. Если у него злые намерения — быть беде. Мой опыт показывает, что конкретно эти мотивы зачастую сочетаются с любовью к детям и осознанием ответственности. Правда, сегодня, на мой взгляд, выбор профессии учителя обусловлен в первую очередь отсутствием других приемлемых альтернатив, а не какими-то возвышенными или наоборот низменными намерениями.
 
Игра за «плохого парня» — что она дает автору? И насколько интереснее работать с командой отрицательных персонажей, нежели в условиях четкого противостояния протагониста-антагониста?
Большую свободу в выборе мотивации героя. «Плохой парень» может одним своим поступком вызвать симпатию, а другим — отторжение. С «хорошим парнем» так не получится и потому есть риск на выходе получить картонного персонажа. В принципе, интересна и та, и другая ситуация: просто возможности, которые дает повествование от лица отрицательных персонажей, отличаются от возможностей, предоставляемых схемой протагонист-антагонист.
 
Аня Астахова в авторском восприятии — недалекая наивная дурочка, просто одна из жертв или местный «лучик света»?
Орудие мести — посредством нее Глеб хотел сделать больно Весницкому. Наивной дурочкой или лучиком света назвать ее не могу.
 
Любовь в романе выглядит чувством далеко не однозначно прекрасным. Отказ Ани от получения дальнейшего образования, желание создать семью и остаться в деревне оказывается фатальным. В этом есть метафора? Любовь Дмитрия Астахова тоже не особо счастливая. В истории Глеба любовь горчит. Какой вывод следовало бы сделать читателю из их примеров?
Нет, метафоры здесь нет. Беда часто живет с любовью по соседству, но это не повод отказываться от светлого чувства. Вывод следовало бы сделать такой же, как и из песенки про тетю: и если вы не живете, то вам и не умирать.
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз