Илмарин. Повелители зеркал. (фрагмент)


Рубрика: Библиотека -> Прочее
Метки:

Часть 1. Месмер

Глава 1. Воскрешение

В своей долгой жизни я стойко придерживался двух принципов. Во-первых, играть честно нет никакого смысла, если это заведомо ведет к поражению. Во-вторых, убивать нужно только своими руками. За огнестрельным оружием прячутся трусы. Если ты отнимаешь чужую жизнь, то должен чувствовать, как она утекает из твоих рук.

Меня не было не так уж и долго в этой жизни. Однако за это время что-то успело измениться навсегда, что-то же останется веками неизменным. Хотел ли я вернуться? Думаю, нет. Но часто ли жизнь прислушивается к нашим желаниям?

Воспоминания мои о тех первых днях обрывочны. Многие сведения я восстанавливал в памяти интуитивно, что-то частично узнавал от других. Контроль над разумом и телом пришел позднее, с опытом и удовлетворенной жаждой.

Последнее, что я помнил, это как поздней ночью (или ранним утром, кому как угодно) довольный возвращался домой от очередной любовницы, медленно прогуливаясь по пустынным улицам прекрасной Сиенцы и наслаждаясь тишиной и прохладой. Потом резкая боль в затылке и пустота. Как впоследствии выяснилось, виной всему стали мое везение в игре в карты и излишняя обидчивость одного недалекого и немолодого господина. Интересно, простил бы он мне свой проигрыш, не застань он меня позднее в спальне своей жены, или же нет? Так или иначе, но его злости вполне хватило на то, чтобы нанять определенных людей, не обремененных совестью и честью.

Очнулся я в полумраке, огляделся, приходя в себя. Со всех сторон меня окружали каменные стены, низкий сводчатый потолок давил. В пересечении лучей света, проникающих, по-видимому, с улицы через крохотные световые оконца под потолком, танцевала пыль. На грудь давила каменная плита, тело затекло. Ног я не чувствовал, руки же ныли так, словно я, как какой-то безродный мужлан, ежедневно копающийся в земле. Попытка сосредоточиться на своих ощущениях, мысленно отдавая приказы телу, увенчалась успехом не сразу. Помню, как я обрадовался, когда смог пошевелить ногой: позвоночник цел.

Мне пришлось приложить немало усилий, прежде чем придавившая меня каменная плита сдвинулась настолько, что позволила мне сесть. К слову, ногти на руках отросли, но были обломаны, хотя я всегда тщательно следил за их формой и длиной, что свидетельствовало о моем явно долгом пребывании в беспамятстве. Терпеть не могу неухоженных рук. Я оправил кружева на манжетах. Рубашка была не моя, равно как жилет и остальная одежда, разве что кроме сапог. Да что, черт побери, со мной произошло?!

Сидел я в подобии каменного ящика, стоящего на невысоком постаменте. Сбоку от меня находились аналогичные конструкции, на расстоянии вытянутой руки, почти вплотную. Я перегнулся через край, стер рукавом слой пыли с полированной поверхности, чувствуя под подушечками пальцев стройные ряды небольших углублений. Медленно ощупывая, я рисовал в воображении палочки, черточки и завитки, пока они не стали складываться в буквы и цифры, а буквы и цифры — в имена и даты. Я отшатнулся, потрясенный: имя и годы жизни принадлежали моему деду, Бартоломео. Значит, кругом могилы, а я в саркофаге? Я в фамильном склепе на кладбище в Лаэрне. Я что, умер?!

Это должна быть какая-то ошибка! Я знаю, так бывает. Нам рассказывали о таких случаях в Академии: летаргический сон. Какой-нибудь врач-недоучка легко мог спутать его со смертью. Но тогда почему не бьется сердце?

Я поспешил выбраться из гроба, неуверенно стоя на ногах. В голове шумело. Успев сделать всего пару шагов, я запнулся и упал на четвереньки, ладонями угодив в липкую жидкость со смутно знакомым терпким запахом. Темным пятном, растекаясь лужей, она нарушала симметрию орнамента напольной мозаики. Но не это привлекло мое внимание. Неподалеку, как сломанная кукла, в неестественной позе, словно подолом пышного платья обрамленное кровавыми разводами, лежало тело, о которое я и запнулся, не заметив его в полумраке.

Все еще не осознавая произошедшего, я на негнущихся ногах медленно приблизился. Страшные подозрения сковывали мой разум: а вдруг это по моей вине? Но я отогнал их прочь. Неизбежно пачкая одежду и обувь, я брезгливо склонился, чтобы осмотреть тело. Вгляделся в лицо девушки. Только гораздо позднее я удивился тому, что мне не нужен был для этого яркий свет, хватило мутных отблесков пасмурного вечернего неба, воровато проникших в фамильный склеп. И тут меня словно поразило громом и молнией: в своих ладонях я держал мертвенно-бледное лицо Алисы, преисполненное печали и скорби.

Должно быть я кричал и плакал. По крайней мере, лицо мое и рубашка на груди стали мокрыми. Я сидел в луже крови, прислоняясь спиной к стене, и держал на коленях бездыханную мою сестру. Никаких следов насилия, лишь тонкие линии порезов на запястьях, бордовой коркой контрастировавших с белизной кожи. Все указывало на самоубийство. Но почему? Кто виноват в ее смерти? Этого я не знал, равно как и причин своего воскрешения, но жаждал получить ответы. Кровь сестры, оросившая мою могилу, взывала к отмщению.

Она подросла с нашей последней встречи на новогодних празднествах, за несколько месяцев превратившись в миловидную девушку, почти женщину. Аккуратно подняв хрупкое тело Алисы на руки, я положил ее на свое пустующее теперь место, накрыл обломком надгробной плиты и, пошатываясь, выбрался на улицу.

Доведенный почти до отчаяния, я слонялся по мощеным дорожкам пустынного кладбища, не зная, что следует предпринять. Скорбящие ангелы, казалось, недоуменно взирали на меня из глубины веков. Кто я? Что я? Божье ли создание или творение дьявола?

Я не чувствовал ни холода, ни боли, ни усталости. Лишь тревожное, ни на что ранее не похожее чувство голода. Шкрябающий звук прорезался сквозь шелест листьев остролиста и кипарисов, привлекая мое внимание. Идя на звук, я наткнулся на пожилую женщину, прибиравшую одну из могил. В темном поношенном платье, подвязанным пестрой шалью, она стояла на коленях и соскребала мох, скрывавший под собой надпись на надгробии. Судя по датам, ее муж или брат. Помню, как окликнул ее и приказал подойти. Она поднялась с колен, приблизилась, что-то приниженно бормоча, глянула мне в лицо. Я слышал громкий учащающийся стук ее сердца. Рот ее исказился, где-то в груди зарождался крик, она отшатнулась. С неожиданной для ее возраста прытью, побросав инструмент, задрав подол, старуха опрометью бросилась бежать. Ее нелогичный поступок разгневал меня. Чтобы какая-то простолюдинка не подчинилась воле аристократа… Мир сошел с ума?!

Далее в моей памяти был провал. Запомнился лишь приятный вкус солоноватой плотной жидкости, наполняющей рот, стекающей в горло и разливающей живительное тепло по всем моим членам. Покалеченное тело старухи я поспешил скрыть, скинув в подготовленную для кого-то яму. Надеюсь, меня никто не видел. А если и видел, то предпочел забыть навсегда.

Еще долго я бродил меж чужих надгробий и склепов, раздумывая, что же следовало предпринять. Хотелось домой, укрыться в надежной тиши комнат, зарыться лицом в мягкие складки подола материнского платья, ощутить ее мягкую руку, легко касающихся моих волос… У выхода я наткнулся на кладбищенскую сторожку. На стук никто не ответил. Плечом выбив входную дверь, я скрылся внутри. Сориентировавшись в маленькой каморке, зажег свечу, снял с себя окровавленную одежду, разрезанную на спине и все время норовившую сползти, умылся в ведре с водой. Выходить на улицу в полуголом виде я точно не собирался, это привлекло бы нежелательное внимание. Боже, до чего я опустился!  Мне пришлось натянуть на себя висевший на крючке у двери плащ-накидку с капюшоном, принадлежавший вероятно кладбищенскому сторожу. Сей незамысловатый предмет одежды даже мог претендовать на определенную причастность к моде, пошитый из ткани цвета блошиного брюшка. Сомнительное удовольствие — напялить на себя чьи-то обноски, но средство маскировки в многолюдной городской толпе из них идеальное, вынужден признать. Пришлось смириться, что ближайшие несколько часов я буду благоухать как дешевая табачная лавка в винном погребе: сторож предпочитал пить ужасное пойло и безбожно курил. Мерзость.

Я вышел за пределы кладбищенской стены и заторопился по направлению к дому, стараясь как можно скорее миновать квартал бедноты и ремесленные слободы. В городе все еще было людно, несмотря на сумерки. Бурлящая и кипящая жизнь в Лаэрне никогда не затихала, разве что в ночные часы во время давних городских волнений из-за повышения налогов. На углу улицы, выходившей к сенному рынку, мальчишка-оборванец, шумно зазывая, продавал листы новостей. Я пошарил в карманах плаща, выудил завалявшуюся мелкую монетку, кинул ее мальчишке и взял из его грязных рук листок.

Мельком пробежался глазами по описываемым событиям, не особо вчитываясь, ибо все внимание привлекли странные цифры, крупным шрифтом набранные в верху страницы. Должно быть, опечатка, иначе и быть не может. Я обернулся и спросил у парнишки:

— Эй, ты, что за чушь ты продаешь?

— Это новостной листок города, господин.

— Сам вижу, что новостной листок. Число какое?

Ответ этого попрошайки полностью совпадал с датой на глупом клочке бумаги. Неужели это правда? Неужели прошел почти год с моей последней ночи в Сиенце? От этой мысли мне сделалось дурно. Я прислонился к стене дома, прижал руку ко лбу. К слову, он был мертвецки ледяным. Ко мне подбежали цветочница и трактирщик:

— Вам плохо, господин?

— Да…

— Вам нужно присесть. Это все летняя жара виновата. Даже ночью душно. Абсолютно нечем дышать.

Они еще что-то говорили, взяв меня под руки и препроводив в трактир напротив. Усадили меня за столик поближе к открытому окну, в которое задувал легкий ветерок со стороны Кольцевого канала. Женщина ушла. Трактирщик поставил передо мной полную кружку:

— Вот, вам лучше освежиться. Только из погреба.

Я кивнул, выгреб на стол всю оставшуюся мелочь, даже не считая, и попросил оставить меня одного. Толстяк пожал плечами, сгреб монеты и удалился. Сделав маленький глоток солода, я поперхнулся, и только воспитание не позволило мне тут же выплюнуть содержимое обратно в кружку. Напиток показался мне на вкус невероятно-горьким и одновременно обжигающим. Отодвинув от себя подальше кружку, я оперся локтями о засаленную столешницу и задумался.

Год… Целый год… Как такое вообще возможно?! Мне определенно нужно вернуться домой. Сейчас, по здравом размышлении, я понимаю, что это был наихудший выбор, но тогда я этого не осознавал. Тогда это решение было сродни инстинкту.

Шел я не менее часов трех, оставляя позади шумные площади и узкие улицы, сторонясь сомнительных людей и зазывающих проституток, стоящих в свете фонарей в темных переулках. Постепенно улицы становились шире, тише, стала появляться столь редкая зелень кустов и деревьев. Для города, распластавшегося на  семистах тридцати островках, соединенных почти тысячей мостов и разделенных сотнями рек и каналов, где каждый клочок земли был застроен, сады были непозволительной роскошью, доступной лишь немногим богатым и знатным семьям. И тем паче выделялся наш фамильный особняк, затерянный где-то в глубине парка, занимавшего целый островок.

Вряд ли бы родные обрадовались моему столь внезапному воскрешению, так что стучаться в парадную дверь я не стал. Я обошел особняк и отыскал в узорчатой чугунной ограде незаметную дыру. Не хватало всего одного прута, но образовавшейся щели мне с детства хватало, чтобы незаметно пролезть, сбегая от надоедавших гувернеров. Пробравшись в парк, тенистыми аллеями, каждый куст и каждая веточка которых были знакомы наизусть, я прошел к родным пенатам.

Свет горел только в окнах привратницкой и кухни, остальные же окна сливались с темным мрамором наружных стен, лишь кое-где белея маркизами в лунном свете. Взглядом я отыскал свои бывшие комнаты на втором этаже, подпрыгнул, и, уцепившись за балконную решетку, влез на балкон. Подергал ручку двери, заперто. Если разбить стекло или выломать дверь, на шум сбегутся слуги. В памяти всплыл чей-то рассказ об авантюрных приключениях ловкого воришки, тот момент, где он с помощью алмазного перстня вырезал дырку в стекле и открывал двери изнутри. Попробовать стоило. В конце концов, этот вариант был ничуть не хуже других абсурдных идей типа каминных труб, выходивших на крышу, или гипноза дворецкого.

Когда я очнулся на кладбище, фамильный перстень на моем исхудавшем пальце болтался и грозил вот-вот соскользнуть и потеряться. Пришлось снять его с безымянного пальца и надеть на большой. В массивной золотой оправе красовался чистейшей воды сапфир. Я долго царапал стекло острыми гранями камня, прежде чем потерял терпение и локтем надавил на посеченную поверхность. Стекло треснуло, и мне не составило труда аккуратно выломать осколки, чтобы просунуть руку. Замок изнутри поддался, дверь гостеприимно распахнулась, пропуская меня внутрь анфилады родных покоев.

Воздух в комнатах был спертый, мебель накрыта чехлами из ткани, на полу ровным нетронутым слоем лежала пыль. Вероятно, после моей смерти комнаты закрыли и больше никогда в них не заглядывали. Я медленно прошелся по спальне, учебной, гардеробной, везде оставляя следы, проводя пальцами по не застеленным поверхностям столов, шкафов, по корешкам любимых книг на полках… Распахнул шкаф и с облегчением выдохнул: вся моя одежда покоилась на своих местах. Я с радостью скинул с себя опостылевший плащ, вытащил с полки чистую рубашку, брюки, жилет и уже было собирался переодеться, как почувствовал слабый запах табака и алкоголя, смешивавшийся с запахом лекарственных растворов и ладана, источавшихся кожей.

Я сгреб приготовленную одежду в охапку, тихо вышел в коридор, озираясь по сторонам и внимательно прислушиваясь: все тихо. Прошел к лестнице, неслышно ступая по ковровым дорожкам, спустился на первый этаж, а оттуда в небольшой грот с бассейном в подвале. Спроектированный по последней моде пару лет назад, он напоминал искусственную пещеру с соляными отложениями, сталактитами и сталагмитами, окружавшую каменную глубокую чашу с чистой водой. Вода поступала в бассейн из каналов, проходя через систему фильтров, циркулировала и уходила, обновляясь вновь и вновь. В углублениях стен постоянно горели несколько масляных ламп. Я аккуратно сложил одежду на каменной скамье, скинул сапоги, стянул грязные штаны и мягко погрузился в прохладные волны, смывая с себя всю грязь, тщательно промывая длинные волосы. Странное дело, тело совершенно не ощущало температуру ни воды, ни воздуха. Вернее, оно не ощущало холода. Покинув бассейн, я закутался в широкое льняное полотенце наподобие древнеимперской тоги, достал из пня-столика инструменты для маникюра и расческу и самым тщательным образом привел себя в надлежащий благородному человеку порядок.

Одевшись, тщательно расправляя все кружева и складки, я подошел к огромному, чуть ли не во всю стену зеркалу, чтобы убедиться, что выгляжу подобающе. В зеркале к моему удивлению отражался лишь грот, но не я. Словно я — пустое место. Подумав, что освещение сыграло со мной злую шутку, что это всего лишь какой-то оптический феномен, я взял в руки свечу и поднес ее к зеркалу, встав поближе. Стало определенно немного светлее, но моего отражения в зеркале так и не появилось. Я тяжело осел на пол. Мысли лихорадочно крутились в голове, стремясь найти логическое объяснение всему случившемуся.

Такого не может происходить в настоящей жизни! Господи, я больше никогда не буду смешивать опиумные настойки со спиртом и травой, клянусь! Только дай мне очнуться от этого кошмара!

Но происходящее все меньше и меньше походило на сон, пусть даже и самый дурной. Меня, вероятно, убили, потом я воскрес, провалявшись до этого в гробу почти год без каких-либо явных последствий, обнаружил на своей разбитой могиле обескровленное тело своей сестры, прошел через весь город, вернулся в родной дом. Мои физические способности явно улучшились, не берусь пока сказать, насколько. Чувства и ощущения притупились, если не атрофировались вовсе. Кажется, я убил человека и напился его крови. И вдобавок ко всему я не отражаюсь в зеркале. Каким же чудовищем я стал? И по чьей злой вине?

Я поспешил наверх, в жилые покои, стремясь найти в комнате сестры хоть какие-то объяснения моему мистическому воскрешению. Найди я у нее книги по оккультизму, по возвращению мертвых к жизни, все бы встало на свои места. Но, нет. Сестра была невинна как ягненок. В спальне Алисы, все еще хранящей ее тепло и запах, я нашел кое-что другое, совсем другое. Моя бедная маленькая любимая сестренка.

Совсем рядом находилась родительская спальня. Когда-то давно матушка специально настояла на том, чтобы спальную комнату оборудовали рядом со спальной Алисы. Маленькой девочкой ее часто мучили ночные кошмары, и она спасалась в теплых крепких объятиях матери. Со временем у нас обоих это вошло в привычку: мама способна прогнать любой кошмар.

Я аккуратно наклонился над спящими родителями, затаив дыхание и стараясь не дышать, что было совсем не сложно. Как же они постарели за этот год. В волосах проскальзывала седина. Об исчезновении и смерти сестры станет известно в лучшем случае завтра. Эта новость добьет их окончательно. Матушка еще не старая женщина. Если переживет, возможно, у них с отцом еще будут дети. Я не выдержал и отвернулся. Мне не место среди живых, у меня больше нет дома. Нет, и вряд ли когда-нибудь будет. У моего возвращения есть лишь одна цель — разобраться в гибели сестры и снова обрести покой.

Я поспешил удалиться. За окнами уже забрезжил рассвет. Ноги подкашивались от внезапно волной накатившей усталости. Лучшим решением было отсидеться в своих покоях до наступления темноты, продумать, что же следует теперь делать, а потом, когда все снова стихнет, покинуть отчий дом и не возвращаться в него никогда.

 

 

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз