Живые легенды. Интервью с Иной Голдин и Гертрудой Пента


Рубрика: Интервью -> Трансильвания
Живые легенды. Интервью с Иной Голдин и Гертрудой Пента
Интервью с призерами конкурса «Трансильвания-2017» (1-е место в номинации "Крупная проза"), авторами романа "Твоя капля крови" . С Иной Голдин и Гертрудой Пента беседовала Дария Беляева.
 
В вашей книге поражает масштаб и очень гибкая оптика. Здесь и проникновение в сокровенные тайны души Стефана, и целое геополитическое поле, нарисованное с точностью, словно бы эти страны существуют в реальности, и социокультурное пространство. Как же проходила работа над столь масштабным полотном, как создавался этот удивительно точный мир?
Ина Голдин: На самом деле первые наметки мира у меня появились раньше, в рассказах про мир Шестиугольника — правда, некоторые реалии переработались в романе, так что если теперь вглядеться попристальнее, то можно увидеть, что многое в рассказах и романе не совпадает. А вообще этот роман — долгострой, потому что сам я — автор-долгостройщик. Я его писала шесть лет, как диссертацию. В результате и разницы в объеме с диссертацией каких-то 20 страниц. А ведь задумывалось это как что-то типа «Сумерек», развлекательный вампирский роман, который можно написать за лето и опубликовать в какой-нибудь серии чик-лита. Не получилось. Тут я себе напоминаю товарищей из того анекдота, у которых, как они ни пытались создать «Мерседес», получался все «Т-34». Вот и у меня — вместо «Сумерек» вышло какое-то «Огнем и мечом». А Гертруда рисовала карту и помогала систематизировать реалии. Думаю, особенно ей было весело это делать, когда я в два ночи стучалась в гугл-мессенджер, крича: «Как у меня называется это чертово озеро»?
Гертруда Пента: Постепенно. Была задумка про повстанца, выступающего против тирании, и его возлюбленную и план очень простого сюжета. Потихоньку сюжет обрастал подробностями. Я не то чтобы выступала на стороне Державы, но настаивала на более детальном описании (до поры, да времени). Шестиугольник, Остландская Держава и пограничные с ней земли уже упоминались в других рассказах Ины, не было Бялой Гуры. Потихоньку она проявлялась, как фотография, находились новые подробности. Это было похоже на путешествие по дороге: вроде бы и знаешь, что встретится в пути, но, на самом деле, нет.
 
Что вас вдохновило на создание этого удивительного мира? Расскажите про ваши источники, будь то исторические коллизии или художественные произведения.
И.Г.: Относительно источников — ну, думаю, хорошо видно, что мир — это такая усредненная фантазийная Восточная Европа. Поэтому исторические события, ставшие здесь «прототипами» — это прежде всего романтические польские восстания XIX века, хотя и не только — поскольку любой уважающий себя автор обязательно впихнет в книгу что-нибудь из своей диссертации, боюсь, на истории Бялой Гуры сильно сказалась еще и история Ирландии. Во время написания книги я заглотила все, что смогла найти из восточноевропейской повстанческо-готической литературы: и Сенкевича, и Жеромского, и Грабинского, и, конечно, Короткевича. Ну а Орден святого Анджея назван в честь другого пана Анджея — правда, тоже поляка...
Г.П.: Само существование Польши, Литвы и Беларуси очень вдохновляет. Это земли, где старые сказки и легенды не исчезают, а превращаются во что-то другое. Ещё меня соблазнила возможность лишний раз повторить: завоевания никогда не приносят ничего доброго. Рано или поздно кто-нибудь из покорённых народов настучит по голове.
 
Результат вышел поистине потрясающим! Правильно ли я понимаю, что автор всего текста — вы, а соавтор помогал разрабатывать мир? Расскажите поподробнее, как строилась ваша совместная работа?
И.Г.: Ну да, обычно делали так: я пишу, а соавтор роет матчасть, дает советы по исправлению и вообще следит за общей связностью и непротиворечивостью мира.
Г.П.: Писала, конечно, Ина, я помогала. Проходило это так: Ина пишет, присылает отрывки, мы это обсуждаем и дополняем. В самом начале спорили, в том числе по международному телефону (это было очень дорого и очень забавно). Искали матчасть вместе, смотрели, не отдают ли персонажи картоном. Главное, Швянт взяли.
 
Шесть лет — очень большой срок. Менялся ли сюжет романа, мотивы, может быть образ Стефана? К примеру, вы очень далеко отошли от изначального желания написать сумеречно-развлекательный роман к исторически точному портрету несуществующей эпохи в несуществующем мире, в который невозможно не поверить. И все же интересно, чего могло не быть в романе, а что могло появиться? За эти шесть лет, вероятно, было множество изменений?
И.Г.: Срок действительно большой, но вот Стефан у меня получился довольно цельным товарищем — сам он по сравнению с первоначальным замыслом почти не изменился. Правда, изначально я не знала, что именно он выберет, но чем дальше строился сюжет, тем понятнее было, что выбора у него на самом деле нет. Вообще в долгострое есть свой минус и свой плюс: с одной стороны, выкристаллизовываются какие-то реалии мира, становятся более правдоподобными герои, поскольку больше времени уходит на их обдумывание. С другой — во-первых, текст может опостылеть настолько же, насколько диссертация, на пятнадцатой главе начинаешь лихорадочно вспоминать, как же звали вот этого субьекта, введенного в главе третьей, и не убило ли его случайно в главе четвертой, географические названия выскальзывают из памяти — что и приводит к поднятию соавтора среди ночи с вышеупомянутым вопросом. К тому же есть риск, что роман начнет «камшиться» — то есть, как в известном произведении Веры Камши, которое так и не закончено, начнут плодиться и разрастаться второстепенные ходы и второстепенные герои, за которыми забудется первоначальная интрига. Слава Богу, этого удалось избежать благодаря единому фокалу.
Г.П.: Я думаю, что мотивы Стефана не изменились. Он — князь, он чувствует ответственность за свою страну, и хочет им свободы. Так было задумано шесть лет назад, так осталось и сейчас. Больше всего изменился Бойко, пожалуй. То, чего точно не могло быть в романе три года назад? — реалистичности, подтверждённости деталей. Нужно было прожить эти три года, чтобы понять: да, такое бывает, и такое бывает. Это не фантазии периода романтизма, не надо вычёркивать.
Вообще было два варианта финала: Стацинский убивает Стефана, и Юлия его оплакивает; Стефан и Юлия удаляются в уединённое убежище. В итоге финал остался открытым. Наверное, это правильно, потому что непонятно, какой из этих финалов по-настоящему счастливый.
 
Произведение получилось при всей своей масштабности очень интимным, с проникновением во внутренний мир героя. Стефан действительно очень цельный. Читая, я не могла не сопереживать ему, это человек с великой душой. Расскажите, а как вам было писать с эмоциональной точки зрения? В конце концов, вы прошли вместе с ним шесть лет, и судьба Стефана никогда не баловала — душераздирающая кульминация, боль концовки, да с самого начала Стефану приходится очень тяжело.
И.Г.: Когда-то один читатель сказал мне, что герои рассказов у меня выходят усталыми и всегда приключаются «через не хочу». «Ну не хочу я тащить это несчастное кольцо в Ородруин!» Вот и Стефана, кажется, эта участь не миновала. Я, конечно, слегка сжульничала с персонажем, сделав его князем, да ещё из семьи, которая непосредственно участвует в судьбе государства. Для него долг перед родиной не абстрактное понятие, под предлогом которого у тебя выкачивают налоги и используют как пушечное мясо, а нечто совершенно конкретное, с чем он воспитывался. Вообще, мне кажется, что Стефан не умеет радоваться жизни, настолько он уверен, что живёт в долг. Он уверен, что долг придётся отдавать, вопрос только, как и кому. Мне кажется, только семья и друзья как-то сберегли его от полного превращения в эдакого отстранённого от всего сухаря.
Г.П.: Если разделить чувства родственников обречённого больного на три, будет именно это ощущение. Иногда мерещится какая-то надежда, но уже всё понятно. Нужно просто успеть закончить важные дела: и Стефану, и нам.
 
По-моему, здесь как раз жульничества нет, эта история могла произойти только с этим персонажем, тем она и прекрасна в своей пронзительности. Для меня одна из любимых сцен — когда Стефан смотрит на казнь молодых ребят-мятежников. Она, мне кажется, выражает общее настроение книги — боль, смерть, но все это ради надежды, ради жизни тех вещей, что намного больше отдельной человеческой судьбы. А какова для вас идея книги, умышленно ли создание такого мрачного произведения или так просто вышло?
И.Г.: Надо же, мне этот текст не кажется мрачным. Это ведь, по сути, сказка, где-то даже с соответствующими сказочными атрибутами. Не будь это сказкой, восстание подавили бы в первые дни, и никакой поддержки из-за леса Стефану ждать бы не пришлось. Хотя я понимаю, что некоторые моменты в романе получились действительно мрачными, и, видимо, просто не могу достаточно объективно оценить текст, потому что смотрю на него изнутри. У меня общее впечатление от него светлое — может быть, еще из-за удовольствия, которое я получила, пока его писала. Наверное, нужно теперь перечитать его и ужаснуться понаписанной «жести». Момент с повешенными «бомбистами» действительно один из ключевых в романе. С одной стороны, они для Стефана воплощают то, из-за чего он не хочет ввязываться в восстание, их смерть — глупая, головы задурены старшими товарищами, и погибают они, по сути, ни за что, но при этом Стефан не может так просто стоять и смотреть на виселицу. Именно эти мальчишки и вынуждают его принять решение — просто потому, что после этого «диванным бойцом» он оставаться уже не может. 
Ах да, слона-то я и не приметил — то есть вопроса об идее книги. На самом деле я сама очень не люблю вопросы типа «что хотел сказать автор» и «какая идея вложена в данное произведение». Мне кажется, каждый вычитает из книги что-то свое. Текст ведь начинается не с идеи (ну только если это не откровенно заказной текст), а с истории, которая разворачивается у тебя перед глазами, и конечно, к каждой истории можно подвести мораль, но лучше увольте это делать автора. Автор свое уже написал, дальше разбирайтесь сами. Конечно, я со страхом думаю о том моменте, когда придется писать резюме для издательств — они как раз требуют четкой идеи, и часто — одной строкой. Одна строка будет примерно такая: «Имперские замашки чужой страны могут довести до вампиризма», но, думаю, вы сами понимаете, что одним этим «месседжем» текст нисколько не ограничивается.
П.С. А вот теперь я начала мысленно пересматривать текст, вспоминать, сколько там умерло героев — в том числе и тех, которые мне были дороги, — и думаю: действительно, автор написал жесть...
Г.П.: Мне тоже текст не кажется очень мрачным. По сравнению с... другими романами о вампирах и о восстаниях, здесь сильно смягчены краски и сглажены углы. Тут очень много честных людей (и нелюдей). Они даже обманывают по правилам и в соответствии с кодексом чести. Но, возможно, обречённость Стефана, законы, по которым развивается любая освободительная война — это может ранить. Внутри процесса это выглядит не так. нутри процесса это: «А давай не будет много виселиц и изнасилованных женщин, об этом уже Валентинов написал, пусть будет такая романтическая стилизация». Я не могу судить, насколько мрачно это для читателей.
 
Расскажите, кто полюбился вам больше всех, кроме Стефана? Интересно узнать, как автор, так ярко выписавший даже эпизодических персонажей, чувствует своих второстепенных героев.
И.Г.: Вообще, когда я оглядываюсь на свой текст, то удивляюсь — как у меня получилось создать таких взрослых и самостоятельных героев, со своим жизненным опытом, подобного которому у меня никогда не было. О Стефане мне вообще трудно говорить — настолько я не чувствую себя его автором. Мне кажется, он просто отдельный человек в параллельной плоскости, о котором я почему-то много знаю. А еще я понимаю, что у меня очень плохо получается писать действительно отрицательных героев. У меня ведь и настоящих антагонистов нет, все — Лотарь, Доната, Стацинский, Стефанов «дядя» и его господарь — преследуют свои цели, но и цели у них по большей части благородные и понятные, а главное — их действия предрешены, так же как и у Стефана, обусловлены их происхождением и семейными обстоятельствами. Больше всего, наверное, мне полюбился Стан Корда, от которого я не ожидала такой прыти: он не только не забыл Стефана за многие годы изгнания и остался ему верным другом, но еще и умудрился просочиться на вампирью вечеринку. Это один из тех персонажей, которые локтями расталкивают остальных, и не слишком озабочены тем, что автор им уготовил второстепенную роль. А так — конечно, мне многие нравятся. Из старого поколения — Вдова и генерал Вуйнович, из молодых — конечно же, Юлия, хотя я понимаю, что сейчас это непопулярный тип женского персонажа, слишком патриархальный — по сравнению, скажем, с той же Донатой. Ну и бедный, бедный Лотарь — хотя он мне всегда виделся глазами Стефана.

Г.П.: Многие. Стан Корда и Рута Гамулецка, генерал Вуйнович, Фелек Стацинский. Как ни странно, Кравец, — не знаю, что он любил по-настоящему: родину или порядок, но что-то он любил и чему-то был предан. Бойко мне не нравится как человек и нравится как персонаж. От Юлии я не знаю, что сама ждала: что она будет смелее? Тише? Мне её очень жаль. Ведь в итоге Гамулецка свободнее, чем она, глава семьи Белта.

 
Кстати, образы Донаты и Юлии показались мне говорящими друг с другом, параллельными, задумывалось ли как-то противопоставить их?
И.Г.: Изначально действительно было задумано некое противостояние «Одетты и Одилии», светлой и темной стороны — на темную, то бишь на сторону вампиров, Стефана тянула Доната. Но с развитием романа развивались и обе героини, и мне кажется, что в результате все получилось не так однозначно. Они действительно в чем-то параллельны — обе не выбирали, за кого выходят замуж, обеим замужество помогло повысить социальное положение — хотя род Донаты тоже не из простых, она все-таки стала цесариной огромной Державы, а Юлия и вовсе из простой дочери адъютанта стала женой (а после — вдовой) одного из первых князей Бялой Гуры. И обе они, в тех рамках, которые им навязаны судьбой (а если честнее — автором), пытаются действовать, как могут — хотя и не в состоянии выйти за эти рамки.
Г.П.: Противопоставления как такового не получилось. У них обеих — своя судьба. Особенно Донаты это касается: от Стефана она не зависит, у неё своя жизнь и свои интриги, где-то далеко, в Остландской Державе, «за кадром».
 
Вы шесть лет жили вместе с этими чудесными персонажами, проникались их бедами, были включены в их контекст и создали такой продуманный мир. Как дела обстоят теперь, когда этот огромный труд закончен? Как вы живете без Остланда и Бялой Гуры? Как происходит отрыв от этой ставшей живой реальности?
И.Г.: На самом деле ничего еще не закончено. Текст, как у меня это водится, дописывался и отправлялся на «Трансильванию» в последнюю минуту, абсолютно невычитанный. Так что вчера я распечатала весь этот фолиант и скоро засяду его править, сокращать, подчищать сюжетные линии — короче говоря, доводить до ума. Так что расстанусь с героями и миром я еще не сейчас. Но, сказать по правде, после того, как текст был отправлен на конкурс, я сделала довольно долгую паузу — почти на два с половиной месяца. Я слишком долго его писала, так что под конец он уже начал вызывать у меня легкое отвращение. Отдохнула, переключилась на другие тексты (правда, на сей раз — фанфикшен), и за это время соскучилась по Стефану и компании. Теперь самое время включить в плейере что-нибудь польско-литовское и сесть править.
 
Возвращаясь к одному из ваших предыдущих замечаний: а почему все-таки, по-вашему, возведение Стефана в ранг князя — жульничество? Ведь, в конце концов, разве не это позволило отразить непростую историю любви к родине? Для простого повстанца все могло быть куда проще, куда менее драматично.
И.Г.: Поскольку титул Стефана, то, что он имеет право на булаву избранного князя (которую в конце концов и получает тоже... не совсем ортодоксальным путем), дают ему возможность вершить чужие судьбы, и он понимает, зачем нужно восстание, даже если изначально и считает его тщетным. Он — наверху. Мне было бы гораздо труднее объяснить, зачем восстание и борьба за независимость Бялой Гуры, какой-нибудь вдове с тремя детьми, держащей лавку в городе, которую сначала реквизировали для повстанческих нужд свои, а потом погромили чужие, попутно прибив кого-нибудь из детей и выгнав вдову на улицу без средств к существованию.
 
Но тогда, конечно, вся сложность решения для человека, имеющего долг перед страной, а не только перед собой, исчезла бы. Вы решили очень сложную психологическую задачу, показав этот выбор. Стефан невероятно притягательный персонаж. По вашим ощущениям будет сложно отойти от Стефана и создать нового персонажа для новой истории? Есть ли наметки на будущее произведения и будет ли главный герой противоположен Стефану или каким-то образом продолжать его мотивы?
И.Г.: Я очень рада, что Стефан у меня получился притягательным. Но он действительно настолько отделился от меня, что я совсем уже не чувствую себя его автором. В лучшем случае — биографом. Поэтому и отойти от него будет не так сложно, его история уже свершилась, о нем мне сказать больше нечего. Если я таки допишу следующий свой роман (который начала еще до «ТКК», но вот что-то зависло), там уже не будет речи о вампирах, хотя действие будет происходить в том же мире, только на несколько столетий раньше и во Флории. Это уже другой герой — слабый, неуверенный, но ему так же придется переступать через себя ради долга перед страной. И конец там намечается примерно такой же «радужный»...
 
О, это чудесно! Я как раз хотела спросить о том, что мир получился таким подробным, но при этом тема кажется неисчерпаемой именно из-за гипереалистичности. После прочтения «Твоей капли крови» хочется узнать о каждом государстве в этом мире. У вас есть ощущение, что это ваш тот-самый-мир, как Средиземье для Толкина или мир «Гарри Поттера» для Роулинг?
И.Г.: Думаю, такое ощущение есть, у меня уже довольно много рассказов написаны об этом мире, хотя от текста к тексту он меняется, потому что какие-то детали забываются, какие-то выплывают. На самом деле мир Шестиугольника в очень многом слизан с нашего родного континента (точнее, с двух), просто я люблю творчески переосмысливать информацию еще с тех пор, как списывала с учебника истории во время контрольных. Думаю, я из этого мира не вылезу и дальше.
 
Вот, кстати, о том, что забывается и всплывает… В комментариях Вы рассказывали, что Ваш рассказ «Наша кровь» — это альтернативная версия событий. Для Вас как для автора составляют проблему множественные реальности, альтернативные версии развития событий, и так далее. Как вы планируете управляться с этим в дальнейшем?
И.Г.: На самом деле множественные реальности проблемы не составляют, поскольку и сам мир — условность, значит, и любое изменение его — условное и зависит только от того, о чем и в каких рамках захотелось написать. Я стараюсь сохранять какую-то общность мира от текста к тексту, но это не мешает создавать разные варианты развития событий. Но вот если напишу все-таки следующий текст, то придётся каким-то образом приводить его к тому же знаменателю, что и «ТКК».
 
Давайте поговорим о ваших вампирах! Я, к примеру, мало что знаю о фольклоре восточной Европы, практически ничего. Было бы здорово, если бы вы рассказали, какие фишки ваши, авторские, а какие отсылают к культуре, которую вы брали за основу?
И.Г.: Давайте! На самом деле фольклор тут весьма подогнан под нужды автора. Все, что касается полувампиров, их посвящения (или не-посвящения), легенды об их происхождении и прочего — выдумано. Взяты из фольклора скорее некоторые сведения, скажем, о том, как распознать вампира или уничтожить его. Например, момент, когда Стефан не может перейти через текущую воду, и Корде приходится его перетаскивать — это как раз соответствует многим традиционным мифам о вампирах и вообще о нечисти — у них плохие отношения с водой. Я старалась, как могла, сохранить атмосферу восточно-европейской готики, но при этом многое пришлось придумывать самой. Мне не хотелось совершенно противопоставлять Стефана классическим вампирам, как это делают в некоторых романах: мол, нашему вампиру и солнце, и святая вода нипочем, и вообще он отличается от смертных только тем, что живет долго, одевается от Армани и водит Ламборджини. Нет, Стефан боится, как и все приличные — не только восточноевропейские — кровососы, образа Матери, серебра и солнца, и не в силах после своего преображения войти в божий дом. Другое дело, что не все симптомы настигают его сразу — но в конце солнце уже вполне способно его убить.
 
У вас вампиризм выведен как болезнь, во всяком случае это не последний по значимости мотив; есть ли в этом сравнении «недуга», болезни крови, отсылка к царственным гемофилиям, а так же есть ли в тексте легкий кивок на Павла I?
И.Г.: Да, вампиризм действительно сродни болезни, по крайней мере, для того, кто не родился вампиром. Стефан и те, кто в курсе, воспринимают его, как разрушительный недуг. Опять же, хотелось избежать клише современного «бит-лита», где вампиры только рады бессмертию и новым открывшимся возможностям. Для верующего человека стать вампиром, питаться чужой кровью, — проклятие, потеря бессмертной души, потеря рая. Хотя, конечно, в определенный момент Стефан спрашивает себя, чем отличается просто убийство человека и убийство человека на ужин. И да, когда речь идет о ребенке, трудно не провести параллель с другой болезнью, но вот на Павла я там киваю немного в другом месте. Его немного напоминает Лотарь, его слабый, болезненный отец, загубленный матерью, да и сами отношения Лотаря с матушкой.
 
А теперь хотелось бы немного поговорить о клише. У вас превращение в вампира показано не просто, как болезнь, а как экзистенциальная драма: от страшной сказки до страшной реальности, и первое вампирское убийство Стефана описано очень пронзительно и именно что мерзко, противоестественно, отвратительно. Читатель переживает вместе со Стефаном очень сильные эмоции, болезненные и вовсе не похожие на вампирскую мечту культуриндустрии. Задумывали ли вы в начале работы эту линию такой, какой мы ее видим, как деконструкцию (держим в уме, что роман задумывался как чисто развлекательный), или она появилась уже в ходе усложнения истории?
И.Г.: Честно говоря, я не помню, на какой стадии появилась эта идея, но я думаю, на стадии зарождения самого героя. Потому что Стефан все-таки воспитывался в верующей семье, в традициях, близких к нашим христианским, и для него, как и для его окружения, вампиры — порождение тьмы. Это в Драгокраине к ним относятся проще, тем более что есть какой-то кодекс поведения «кровной» аристократии, таким образом, чтобы ограничить вред, который она наносит народу , — ну и у народа там другие представления о вампирах. А в Бялой Гуре кровосос — он и есть кровосос. Это как если бы обычному сегодняшнему человеку сказали, что для продолжения жизни ему придется есть других людей. Не всех, не часто, по кусочку, можно — только плохих и врагов. Но кушать, причем регулярно. Думаю, у многих бы психика такого не выдержала. А для верующего Стефана речь не столько о том, чем он будет питаться при жизни, а о том, что от жизни после смерти, на которую может рассчитывать любой белогорец, не отдавший свою бессмертную душу, он отказался в момент подписания договора. К тому же Стефан, извините за подробности, не может иметь детей — потому что не хочет обрекать их на то, что прожил сам. Куда ни кинь, всюду клин. Это не задумывалось, как сознательная деконструкция — скорее, хотелось показать, как такое превращение скажется на обычном верующем человеке.
Г.П.: Мне почти нечего добавить. Могу только сказать, что романтизации вампиров не было с самого начала, хотя Ина немного надеялась, что сложные политические вопросы и запутанные отношения в семье Белта всё ещё втискиваются в клише развлекательного романа.
 
Ещё ужасно интересно о Дикой Охоте. Она ведь отсылает не к восточно-европейскому фольклору, а к ирландскому. Как получилась эта сочная сцена? Отсылает ли она еще к чему-то?
И.Г.: Очень рада, что Охота понравилась. Она, конечно, прискакала из Ирландии и из Скандинавии, но тут это неприкрытая отсылка к «Дикой охоте короля Стаха» Короткевича. Думаю, в Бялой Гуре эту легенду тоже знают. А Стефану, который не мог атаковать днем, пришлось поломать голову, как нанести побольше урона по ночам, — вот и придумал Охоту.
 
Расскажите, пожалуйста, про религию. Как вы ее конструировали? Это без сомнения отсылка к католицизму с его культом богоматери, но были ли еще субстраты в вашем конструкте?
И.Г.: Это действительно отсылка к католицизму, хотя тут ведущее место занимает именно Мать — не богоматерь, как в католической традиции, а мать первого человека, которая спустилась на землю, чтобы дать ему жизнь. При этом матриархата в Бялой Гуре не получилось, хотя мать и женщина в целом там чувствует себя привольнее, чем в традиционной христианской религии. Тем не менее понятие греха там близко к христианскому, так же, как и вера в бессмертие души.
 
А есть ли в этом концепте отсылки к традиционным для региона, взятого за основу, языческим верованиям?
И.Г.: Если честно, я не большой специалист по языческим верованиям, поэтому придумывалось в основном «из головы».
 
Ваш мир не просто живет, он даже звучит. В романе есть интересная лингвистическая игра, например, с акцентами, как вы создавали их?
И.Г.: Ну, куда же без акцентов, когда на карте у меня разные страны. В фэнтези часто не придается этому значения, но я по собственному опыту знаю, что от акцента трудно избавиться, даже если очень долго говоришь на языке новой страны. Конечно, все они — товарищи образованные, и знают несколько языков, но родные нотки в этих языках все равно остаются. И цесарина, и Стефан, думаю, говорят по-остландски почти безукоризненно, но не надо забывать, что он у них не родной — как и у отца Эрванна, который родом то ли из Эйреанны, то ли из земель более древних. Что до создания — ничего я особенного не создавала, просто взяла «из жизни» те акценты, которые иногда слышу, или что-то на них похожее.
 
И, конечно, как обойтись без вопроса о соотношении политики и искусства. У вас заглавная интонация освободительная, много настоящей, не игровой, не для галочки, а вполне верифицируемой политики. Для вас политика — особенная тема в искусстве, она вас вдохновляет или позволяет нечто сказать?
И.Г.: На самом деле я человек, довольно далекий от политики, и заниматься ею не умею. А вот Стефану по должности приходится, так что мне пришлось расписывать политические интриги. Ну и потом, войны и восстания не происходят на пустом месте — вот это «непустое» место мне и потребовалось создать. А освободительной темой вдохновлялись тысячи и тысячи авторов до меня — как можно не вдохновиться свободой? Я надеюсь только, что эта политика не портит впечатления от книги — ведь в первую очередь это все равно сказка.
 
И, собственно, завершая наше интервью, хочется задать последний вопрос: какова ваша собственная любимая сцена или сюжетный ход, какой момент или несколько было приятнее всего писать?
И.Г.: Больше всего мне понравилось писать начало — первое возвращение Стефана в Бялу Гуру, сцены с отцом и с Юлией. Вообще, мне очень нравилось писать про Стефана и Юлию — я помню, первые сцены с ними писала в самолете, возвращаясь с какой-то конференции, так мне не терпелось. А еще — все, что касалось дружбы с Лотарем: как она зарождалась и как плачевно она закончилась. Последние же главы, если совсем честно, я писала на чистом упрямстве, желая дописать, и к ним отношение больше техническое. Надеюсь, что читателю это не слишком заметно.
Г.П.: Больше всего понравилось первое возвращение князя Белты в Бялу Гуру, хрупкий мир, готовый разбиться, живые легенды.
 
 
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз