Живые легенды. Интервью с Иной Голдин и Гертрудой Пента


Рубрика: Интервью -> Трансильвания
Живые легенды. Интервью с Иной Голдин и Гертрудой Пента
Интервью с призерами конкурса «Трансильвания-2017» (1-е место в номинации "Крупная проза"), авторами романа "Твоя капля крови" . С Иной Голдин и Гертрудой Пента беседовала Дария Беляева.
 
В вашей книге поражает масштаб и очень гибкая оптика. Здесь и проникновение в сокровенные тайны души Стефана, и целое геополитическое поле, нарисованное с точностью, словно бы эти страны существуют в реальности, и социокультурное пространство. Как же проходила работа над столь масштабным полотном, как создавался этот удивительно точный мир?
Ина Голдин: На самом деле первые наметки мира у меня появились раньше, в рассказах про мир Шестиугольника — правда, некоторые реалии переработались в романе, так что если теперь вглядеться попристальнее, то можно увидеть, что многое в рассказах и романе не совпадает. А вообще этот роман — долгострой, потому что сам я — автор-долгостройщик. Я его писала шесть лет, как диссертацию. В результате и разницы в объеме с диссертацией каких-то 20 страниц. А ведь задумывалось это как что-то типа «Сумерек», развлекательный вампирский роман, который можно написать за лето и опубликовать в какой-нибудь серии чик-лита. Не получилось. Тут я себе напоминаю товарищей из того анекдота, у которых, как они ни пытались создать «Мерседес», получался все «Т-34». Вот и у меня — вместо «Сумерек» вышло какое-то «Огнем и мечом». А Гертруда рисовала карту и помогала систематизировать реалии. Думаю, особенно ей было весело это делать, когда я в два ночи стучалась в гугл-мессенджер, крича: «Как у меня называется это чертово озеро»?
Гертруда Пента: Постепенно. Была задумка про повстанца, выступающего против тирании, и его возлюбленную и план очень простого сюжета. Потихоньку сюжет обрастал подробностями. Я не то чтобы выступала на стороне Державы, но настаивала на более детальном описании (до поры, да времени). Шестиугольник, Остландская Держава и пограничные с ней земли уже упоминались в других рассказах Ины, не было Бялой Гуры. Потихоньку она проявлялась, как фотография, находились новые подробности. Это было похоже на путешествие по дороге: вроде бы и знаешь, что встретится в пути, но, на самом деле, нет.
 
Что вас вдохновило на создание этого удивительного мира? Расскажите про ваши источники, будь то исторические коллизии или художественные произведения.
И.Г.: Относительно источников — ну, думаю, хорошо видно, что мир — это такая усредненная фантазийная Восточная Европа. Поэтому исторические события, ставшие здесь «прототипами» — это прежде всего романтические польские восстания XIX века, хотя и не только — поскольку любой уважающий себя автор обязательно впихнет в книгу что-нибудь из своей диссертации, боюсь, на истории Бялой Гуры сильно сказалась еще и история Ирландии. Во время написания книги я заглотила все, что смогла найти из восточноевропейской повстанческо-готической литературы: и Сенкевича, и Жеромского, и Грабинского, и, конечно, Короткевича. Ну а Орден святого Анджея назван в честь другого пана Анджея — правда, тоже поляка...
Г.П.: Само существование Польши, Литвы и Беларуси очень вдохновляет. Это земли, где старые сказки и легенды не исчезают, а превращаются во что-то другое. Ещё меня соблазнила возможность лишний раз повторить: завоевания никогда не приносят ничего доброго. Рано или поздно кто-нибудь из покорённых народов настучит по голове.
 
Результат вышел поистине потрясающим! Правильно ли я понимаю, что автор всего текста — вы, а соавтор помогал разрабатывать мир? Расскажите поподробнее, как строилась ваша совместная работа?
И.Г.: Ну да, обычно делали так: я пишу, а соавтор роет матчасть, дает советы по исправлению и вообще следит за общей связностью и непротиворечивостью мира.
Г.П.: Писала, конечно, Ина, я помогала. Проходило это так: Ина пишет, присылает отрывки, мы это обсуждаем и дополняем. В самом начале спорили, в том числе по международному телефону (это было очень дорого и очень забавно). Искали матчасть вместе, смотрели, не отдают ли персонажи картоном. Главное, Швянт взяли.
 
Шесть лет — очень большой срок. Менялся ли сюжет романа, мотивы, может быть образ Стефана? К примеру, вы очень далеко отошли от изначального желания написать сумеречно-развлекательный роман к исторически точному портрету несуществующей эпохи в несуществующем мире, в который невозможно не поверить. И все же интересно, чего могло не быть в романе, а что могло появиться? За эти шесть лет, вероятно, было множество изменений?
И.Г.: Срок действительно большой, но вот Стефан у меня получился довольно цельным товарищем — сам он по сравнению с первоначальным замыслом почти не изменился. Правда, изначально я не знала, что именно он выберет, но чем дальше строился сюжет, тем понятнее было, что выбора у него на самом деле нет. Вообще в долгострое есть свой минус и свой плюс: с одной стороны, выкристаллизовываются какие-то реалии мира, становятся более правдоподобными герои, поскольку больше времени уходит на их обдумывание. С другой — во-первых, текст может опостылеть настолько же, насколько диссертация, на пятнадцатой главе начинаешь лихорадочно вспоминать, как же звали вот этого субьекта, введенного в главе третьей, и не убило ли его случайно в главе четвертой, географические названия выскальзывают из памяти — что и приводит к поднятию соавтора среди ночи с вышеупомянутым вопросом. К тому же есть риск, что роман начнет «камшиться» — то есть, как в известном произведении Веры Камши, которое так и не закончено, начнут плодиться и разрастаться второстепенные ходы и второстепенные герои, за которыми забудется первоначальная интрига. Слава Богу, этого удалось избежать благодаря единому фокалу.
Г.П.: Я думаю, что мотивы Стефана не изменились. Он — князь, он чувствует ответственность за свою страну, и хочет им свободы. Так было задумано шесть лет назад, так осталось и сейчас. Больше всего изменился Бойко, пожалуй. То, чего точно не могло быть в романе три года назад? — реалистичности, подтверждённости деталей. Нужно было прожить эти три года, чтобы понять: да, такое бывает, и такое бывает. Это не фантазии периода романтизма, не надо вычёркивать.
Вообще было два варианта финала: Стацинский убивает Стефана, и Юлия его оплакивает; Стефан и Юлия удаляются в уединённое убежище. В итоге финал остался открытым. Наверное, это правильно, потому что непонятно, какой из этих финалов по-настоящему счастливый.
 
Произведение получилось при всей своей масштабности очень интимным, с проникновением во внутренний мир героя. Стефан действительно очень цельный. Читая, я не могла не сопереживать ему, это человек с великой душой. Расскажите, а как вам было писать с эмоциональной точки зрения? В конце концов, вы прошли вместе с ним шесть лет, и судьба Стефана никогда не баловала — душераздирающая кульминация, боль концовки, да с самого начала Стефану приходится очень тяжело.
И.Г.: Когда-то один читатель сказал мне, что герои рассказов у меня выходят усталыми и всегда приключаются «через не хочу». «Ну не хочу я тащить это несчастное кольцо в Ородруин!» Вот и Стефана, кажется, эта участь не миновала. Я, конечно, слегка сжульничала с персонажем, сделав его князем, да ещё из семьи, которая непосредственно участвует в судьбе государства. Для него долг перед родиной не абстрактное понятие, под предлогом которого у тебя выкачивают налоги и используют как пушечное мясо, а нечто совершенно конкретное, с чем он воспитывался. Вообще, мне кажется, что Стефан не умеет радоваться жизни, настолько он уверен, что живёт в долг. Он уверен, что долг придётся отдавать, вопрос только, как и кому. Мне кажется, только семья и друзья как-то сберегли его от полного превращения в эдакого отстранённого от всего сухаря.
Г.П.: Если разделить чувства родственников обречённого больного на три, будет именно это ощущение. Иногда мерещится какая-то надежда, но уже всё понятно. Нужно просто успеть закончить важные дела: и Стефану, и нам.
 
По-моему, здесь как раз жульничества нет, эта история могла произойти только с этим персонажем, тем она и прекрасна в своей пронзительности. Для меня одна из любимых сцен — когда Стефан смотрит на казнь молодых ребят-мятежников. Она, мне кажется, выражает общее настроение книги — боль, смерть, но все это ради надежды, ради жизни тех вещей, что намного больше отдельной человеческой судьбы. А какова для вас идея книги, умышленно ли создание такого мрачного произведения или так просто вышло?
И.Г.: Надо же, мне этот текст не кажется мрачным. Это ведь, по сути, сказка, где-то даже с соответствующими сказочными атрибутами. Не будь это сказкой, восстание подавили бы в первые дни, и никакой поддержки из-за леса Стефану ждать бы не пришлось. Хотя я понимаю, что некоторые моменты в романе получились действительно мрачными, и, видимо, просто не могу достаточно объективно оценить текст, потому что смотрю на него изнутри. У меня общее впечатление от него светлое — может быть, еще из-за удовольствия, которое я получила, пока его писала. Наверное, нужно теперь перечитать его и ужаснуться понаписанной «жести». Момент с повешенными «бомбистами» действительно один из ключевых в романе. С одной стороны, они для Стефана воплощают то, из-за чего он не хочет ввязываться в восстание, их смерть — глупая, головы задурены старшими товарищами, и погибают они, по сути, ни за что, но при этом Стефан не может так просто стоять и смотреть на виселицу. Именно эти мальчишки и вынуждают его принять решение — просто потому, что после этого «диванным бойцом» он оставаться уже не может. 
Ах да, слона-то я и не приметил — то есть вопроса об идее книги. На самом деле я сама очень не люблю вопросы типа «что хотел сказать автор» и «какая идея вложена в данное произведение». Мне кажется, каждый вычитает из книги что-то свое. Текст ведь начинается не с идеи (ну только если это не откровенно заказной текст), а с истории, которая разворачивается у тебя перед глазами, и конечно, к каждой истории можно подвести мораль, но лучше увольте это делать автора. Автор свое уже написал, дальше разбирайтесь сами. Конечно, я со страхом думаю о том моменте, когда придется писать резюме для издательств — они как раз требуют четкой идеи, и часто — одной строкой. Одна строка будет примерно такая: «Имперские замашки чужой страны могут довести до вампиризма», но, думаю, вы сами понимаете, что одним этим «месседжем» текст нисколько не ограничивается.
П.С. А вот теперь я начала мысленно пересматривать текст, вспоминать, сколько там умерло героев — в том числе и тех, которые мне были дороги, — и думаю: действительно, автор написал жесть...
Г.П.: Мне тоже текст не кажется очень мрачным. По сравнению с... другими романами о вампирах и о восстаниях, здесь сильно смягчены краски и сглажены углы. Тут очень много честных людей (и нелюдей). Они даже обманывают по правилам и в соответствии с кодексом чести. Но, возможно, обречённость Стефана, законы, по которым развивается любая освободительная война — это может ранить. Внутри процесса это выглядит не так. нутри процесса это: «А давай не будет много виселиц и изнасилованных женщин, об этом уже Валентинов написал, пусть будет такая романтическая стилизация». Я не могу судить, насколько мрачно это для читателей.
 
Расскажите, кто полюбился вам больше всех, кроме Стефана? Интересно узнать, как автор, так ярко выписавший даже эпизодических персонажей, чувствует своих второстепенных героев.
И.Г.: Вообще, когда я оглядываюсь на свой текст, то удивляюсь — как у меня получилось создать таких взрослых и самостоятельных героев, со своим жизненным опытом, подобного которому у меня никогда не было. О Стефане мне вообще трудно говорить — настолько я не чувствую себя его автором. Мне кажется, он просто отдельный человек в параллельной плоскости, о котором я почему-то много знаю. А еще я понимаю, что у меня очень плохо получается писать действительно отрицательных героев. У меня ведь и настоящих антагонистов нет, все — Лотарь, Доната, Стацинский, Стефанов «дядя» и его господарь — преследуют свои цели, но и цели у них по большей части благородные и понятные, а главное — их действия предрешены, так же как и у Стефана, обусловлены их происхождением и семейными обстоятельствами. Больше всего, наверное, мне полюбился Стан Корда, от которого я не ожидала такой прыти: он не только не забыл Стефана за многие годы изгнания и остался ему верным другом, но еще и умудрился просочиться на вампирью вечеринку. Это один из тех персонажей, которые локтями расталкивают остальных, и не слишком озабочены тем, что автор им уготовил второстепенную роль. А так — конечно, мне многие нравятся. Из старого поколения — Вдова и генерал Вуйнович, из молодых — конечно же, Юлия, хотя я понимаю, что сейчас это непопулярный тип женского персонажа, слишком патриархальный — по сравнению, скажем, с той же Донатой. Ну и бедный, бедный Лотарь — хотя он мне всегда виделся глазами Стефана.

Г.П.: Многие. Стан Корда и Рута Гамулецка, генерал Вуйнович, Фелек Стацинский. Как ни странно, Кравец, — не знаю, что он любил по-настоящему: родину или порядок, но что-то он любил и чему-то был предан. Бойко мне не нравится как человек и нравится как персонаж. От Юлии я не знаю, что сама ждала: что она будет смелее? Тише? Мне её очень жаль. Ведь в итоге Гамулецка свободнее, чем она, глава семьи Белта.

 
Кстати, образы Донаты и Юлии показались мне говорящими друг с другом, параллельными, задумывалось ли как-то противопоставить их?
И.Г.: Изначально действительно было задумано некое противостояние «Одетты и Одилии», светлой и темной стороны — на темную, то бишь на сторону вампиров, Стефана тянула Доната. Но с развитием романа развивались и обе героини, и мне кажется, что в результате все получилось не так однозначно. Они действительно в чем-то параллельны — обе не выбирали, за кого выходят замуж, обеим замужество помогло повысить социальное положение — хотя род Донаты тоже не из простых, она все-таки стала цесариной огромной Державы, а Юлия и вовсе из простой дочери адъютанта стала женой (а после — вдовой) одного из первых князей Бялой Гуры. И обе они, в тех рамках, которые им навязаны судьбой (а если честнее — автором), пытаются действовать, как могут — хотя и не в состоянии выйти за эти рамки.
Г.П.: Противопоставления как такового не получилось. У них обеих — своя судьба. Особенно Донаты это касается: от Стефана она не зависит, у неё своя жизнь и свои интриги, где-то далеко, в Остландской Державе, «за кадром».
 
Вы шесть лет жили вместе с этими чудесными персонажами, проникались их бедами, были включены в их контекст и создали такой продуманный мир. Как дела обстоят теперь, когда этот огромный труд закончен? Как вы живете без Остланда и Бялой Гуры? Как происходит отрыв от этой ставшей живой реальности?
И.Г.: На самом деле ничего еще не закончено. Текст, как у меня это водится, дописывался и отправлялся на «Трансильванию» в последнюю минуту, абсолютно невычитанный. Так что вчера я распечатала весь этот фолиант и скоро засяду его править, сокращать, подчищать сюжетные линии — короче говоря, доводить до ума. Так что расстанусь с героями и миром я еще не сейчас. Но, сказать по правде, после того, как текст был отправлен на конкурс, я сделала довольно долгую паузу — почти на два с половиной месяца. Я слишком долго его писала, так что под конец он уже начал вызывать у меня легкое отвращение. Отдохнула, переключилась на другие тексты (правда, на сей раз — фанфикшен), и за это время соскучилась по Стефану и компании. Теперь самое время включить в плейере что-нибудь польско-литовское и сесть править.
 
Возвращаясь к одному из ваших предыдущих замечаний: а почему все-таки, по-вашему, возведение Стефана в ранг князя — жульничество? Ведь, в конце концов, разве не это позволило отразить непростую историю любви к родине? Для простого повстанца все могло быть куда проще, куда менее драматично.
И.Г.: Поскольку титул Стефана, то, что он имеет право на булаву избранного князя (которую в конце концов и получает тоже... не совсем ортодоксальным путем), дают ему возможность вершить чужие судьбы, и он понимает, зачем нужно восстание, даже если изначально и считает его тщетным. Он — наверху. Мне было бы гораздо труднее объяснить, зачем восстание и борьба за независимость Бялой Гуры, какой-нибудь вдове с тремя детьми, держащей лавку в городе, которую сначала реквизировали для повстанческих нужд свои, а потом погромили чужие, попутно прибив кого-нибудь из детей и выгнав вдову на улицу без средств к существованию.
 
Но тогда, конечно, вся сложность решения для человека, имеющего долг перед страной, а не только перед собой, исчезла бы. Вы решили очень сложную психологическую задачу, показав этот выбор. Стефан невероятно притягательный персонаж. По вашим ощущениям будет сложно отойти от Стефана и создать нового персонажа для новой истории? Есть ли наметки на будущее произведения и будет ли главный герой противоположен Стефану или каким-то образом продолжать его мотивы?
И.Г.: Я очень рада, что Стефан у меня получился притягательным. Но он действительно настолько отделился от меня, что я совсем уже не чувствую себя его автором. В лучшем случае — биографом. Поэтому и отойти от него будет не так сложно, его история уже свершилась, о нем мне сказать больше нечего. Если я таки допишу следующий свой роман (который начала еще до «ТКК», но вот что-то зависло), там уже не будет речи о вампирах, хотя действие будет происходить в том же мире, только на несколько столетий раньше и во Флории. Это уже другой герой — слабый, неуверенный, но ему так же придется переступать через себя ради долга перед страной. И конец там намечается примерно такой же «радужный»...
 
О, это чудесно! Я как раз хотела спросить о том, что мир получился таким подробным, но при этом тема кажется неисчерпаемой именно из-за гипереалистичности. После прочтения «Твоей капли крови» хочется узнать о каждом государстве в этом мире. У вас есть ощущение, что это ваш тот-самый-мир, как Средиземье для Толкина или мир «Гарри Поттера» для Роулинг?
И.Г.: Думаю, такое ощущение есть, у меня уже довольно много рассказов написаны об этом мире, хотя от текста к тексту он меняется, потому что какие-то детали забываются, какие-то выплывают. На самом деле мир Шестиугольника в очень многом слизан с нашего родного континента (точнее, с двух), просто я люблю творчески переосмысливать информацию еще с тех пор, как списывала с учебника истории во время контрольных. Думаю, я из этого мира не вылезу и дальше.
 
Вот, кстати, о том, что забывается и всплывает… В комментариях Вы рассказывали, что Ваш рассказ «Наша кровь» — это альтернативная версия событий. Для Вас как для автора составляют проблему множественные реальности, альтернативные версии развития событий, и так далее. Как вы планируете управляться с этим в дальнейшем?
И.Г.: На самом деле множественные реальности проблемы не составляют, поскольку и сам мир — условность, значит, и любое изменение его — условное и зависит только от того, о чем и в каких рамках захотелось написать. Я стараюсь сохранять какую-то общность мира от текста к тексту, но это не мешает создавать разные варианты развития событий. Но вот если напишу все-таки следующий текст, то придётся каким-то образом приводить его к тому же знаменателю, что и «ТКК».
 
Давайте поговорим о ваших вампирах! Я, к примеру, мало что знаю о фольклоре восточной Европы, практически ничего. Было бы здорово, если бы вы рассказали, какие фишки ваши, авторские, а какие отсылают к культуре, которую вы брали за основу?
И.Г.: Давайте! На самом деле фольклор тут весьма подогнан под нужды автора. Все, что касается полувампиров, их посвящения (или не-посвящения), легенды об их происхождении и прочего — выдумано. Взяты из фольклора скорее некоторые сведения, скажем, о том, как распознать вампира или уничтожить его. Например, момент, когда Стефан не может перейти через текущую воду, и Корде приходится его перетаскивать — это как раз соответствует многим традиционным мифам о вампирах и вообще о нечисти — у них плохие отношения с водой. Я старалась, как могла, сохранить атмосферу восточно-европейской готики, но при этом многое пришлось придумывать самой. Мне не хотелось совершенно противопоставлять Стефана классическим вампирам, как это делают в некоторых романах: мол, нашему вампиру и солнце, и святая вода нипочем, и вообще он отличается от смертных только тем, что живет долго, одевается от Армани и водит Ламборджини. Нет, Стефан боится, как и все приличные — не только восточноевропейские — кровососы, образа Матери, серебра и солнца, и не в силах после своего преображения войти в божий дом. Другое дело, что не все симптомы настигают его сразу — но в конце солнце уже вполне способно его убить.
 
У вас вампиризм выведен как болезнь, во всяком случае это не последний по значимости мотив; есть ли в этом сравнении «недуга», болезни крови, отсылка к царственным гемофилиям, а так же есть ли в тексте легкий кивок на Павла I?
И.Г.: Да, вампиризм действительно сродни болезни, по крайней мере, для того, кто не родился вампиром. Стефан и те, кто в курсе, воспринимают его, как разрушительный недуг. Опять же, хотелось избежать клише современного «бит-лита», где вампиры только рады бессмертию и новым открывшимся возможностям. Для верующего человека стать вампиром, питаться чужой кровью, — проклятие, потеря бессмертной души, потеря рая. Хотя, конечно, в определенный момент Стефан спрашивает себя, чем отличается просто убийство человека и убийство человека на ужин. И да, когда речь идет о ребенке, трудно не провести параллель с другой болезнью, но вот на Павла я там киваю немного в другом месте. Его немного напоминает Лотарь, его слабый, болезненный отец, загубленный матерью, да и сами отношения Лотаря с матушкой.
 
А теперь хотелось бы немного поговорить о клише. У вас превращение в вампира показано не просто, как болезнь, а как экзистенциальная драма: от страшной сказки до страшной реальности, и первое вампирское убийство Стефана описано очень пронзительно и именно что мерзко, противоестественно, отвратительно. Читатель переживает вместе со Стефаном очень сильные эмоции, болезненные и вовсе не похожие на вампирскую мечту культуриндустрии. Задумывали ли вы в начале работы эту линию такой, какой мы ее видим, как деконструкцию (держим в уме, что роман задумывался как чисто развлекательный), или она появилась уже в ходе усложнения истории?
И.Г.: Честно говоря, я не помню, на какой стадии появилась эта идея, но я думаю, на стадии зарождения самого героя. Потому что Стефан все-таки воспитывался в верующей семье, в традициях, близких к нашим христианским, и для него, как и для его окружения, вампиры — порождение тьмы. Это в Драгокраине к ним относятся проще, тем более что есть какой-то кодекс поведения «кровной» аристократии, таким образом, чтобы ограничить вред, который она наносит народу , — ну и у народа там другие представления о вампирах. А в Бялой Гуре кровосос — он и есть кровосос. Это как если бы обычному сегодняшнему человеку сказали, что для продолжения жизни ему придется есть других людей. Не всех, не часто, по кусочку, можно — только плохих и врагов. Но кушать, причем регулярно. Думаю, у многих бы психика такого не выдержала. А для верующего Стефана речь не столько о том, чем он будет питаться при жизни, а о том, что от жизни после смерти, на которую может рассчитывать любой белогорец, не отдавший свою бессмертную душу, он отказался в момент подписания договора. К тому же Стефан, извините за подробности, не может иметь детей — потому что не хочет обрекать их на то, что прожил сам. Куда ни кинь, всюду клин. Это не задумывалось, как сознательная деконструкция — скорее, хотелось показать, как такое превращение скажется на обычном верующем человеке.
Г.П.: Мне почти нечего добавить. Могу только сказать, что романтизации вампиров не было с самого начала, хотя Ина немного надеялась, что сложные политические вопросы и запутанные отношения в семье Белта всё ещё втискиваются в клише развлекательного романа.
 
Ещё ужасно интересно о Дикой Охоте. Она ведь отсылает не к восточно-европейскому фольклору, а к ирландскому. Как получилась эта сочная сцена? Отсылает ли она еще к чему-то?
И.Г.: Очень рада, что Охота понравилась. Она, конечно, прискакала из Ирландии и из Скандинавии, но тут это неприкрытая отсылка к «Дикой охоте короля Стаха» Короткевича. Думаю, в Бялой Гуре эту легенду тоже знают. А Стефану, который не мог атаковать днем, пришлось поломать голову, как нанести побольше урона по ночам, — вот и придумал Охоту.
 
Расскажите, пожалуйста, про религию. Как вы ее конструировали? Это без сомнения отсылка к католицизму с его культом богоматери, но были ли еще субстраты в вашем конструкте?
И.Г.: Это действительно отсылка к католицизму, хотя тут ведущее место занимает именно Мать — не богоматерь, как в католической традиции, а мать первого человека, которая спустилась на землю, чтобы дать ему жизнь. При этом матриархата в Бялой Гуре не получилось, хотя мать и женщина в целом там чувствует себя привольнее, чем в традиционной христианской религии. Тем не менее понятие греха там близко к христианскому, так же, как и вера в бессмертие души.
 
А есть ли в этом концепте отсылки к традиционным для региона, взятого за основу, языческим верованиям?
И.Г.: Если честно, я не большой специалист по языческим верованиям, поэтому придумывалось в основном «из головы».
 
Ваш мир не просто живет, он даже звучит. В романе есть интересная лингвистическая игра, например, с акцентами, как вы создавали их?
И.Г.: Ну, куда же без акцентов, когда на карте у меня разные страны. В фэнтези часто не придается этому значения, но я по собственному опыту знаю, что от акцента трудно избавиться, даже если очень долго говоришь на языке новой страны. Конечно, все они — товарищи образованные, и знают несколько языков, но родные нотки в этих языках все равно остаются. И цесарина, и Стефан, думаю, говорят по-остландски почти безукоризненно, но не надо забывать, что он у них не родной — как и у отца Эрванна, который родом то ли из Эйреанны, то ли из земель более древних. Что до создания — ничего я особенного не создавала, просто взяла «из жизни» те акценты, которые иногда слышу, или что-то на них похожее.
 
И, конечно, как обойтись без вопроса о соотношении политики и искусства. У вас заглавная интонация освободительная, много настоящей, не игровой, не для галочки, а вполне верифицируемой политики. Для вас политика — особенная тема в искусстве, она вас вдохновляет или позволяет нечто сказать?
И.Г.: На самом деле я человек, довольно далекий от политики, и заниматься ею не умею. А вот Стефану по должности приходится, так что мне пришлось расписывать политические интриги. Ну и потом, войны и восстания не происходят на пустом месте — вот это «непустое» место мне и потребовалось создать. А освободительной темой вдохновлялись тысячи и тысячи авторов до меня — как можно не вдохновиться свободой? Я надеюсь только, что эта политика не портит впечатления от книги — ведь в первую очередь это все равно сказка.
 
И, собственно, завершая наше интервью, хочется задать последний вопрос: какова ваша собственная любимая сцена или сюжетный ход, какой момент или несколько было приятнее всего писать?
И.Г.: Больше всего мне понравилось писать начало — первое возвращение Стефана в Бялу Гуру, сцены с отцом и с Юлией. Вообще, мне очень нравилось писать про Стефана и Юлию — я помню, первые сцены с ними писала в самолете, возвращаясь с какой-то конференции, так мне не терпелось. А еще — все, что касалось дружбы с Лотарем: как она зарождалась и как плачевно она закончилась. Последние же главы, если совсем честно, я писала на чистом упрямстве, желая дописать, и к ним отношение больше техническое. Надеюсь, что читателю это не слишком заметно.
Г.П.: Больше всего понравилось первое возвращение князя Белты в Бялу Гуру, хрупкий мир, готовый разбиться, живые легенды.
 
 
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз