«Мне не интересная так называемая реальность»


Рубрика: Интервью

Интервью с Павлом Курмилёвым (финалистом в номинации «Малая проза» на конкурсе «Трансильвания-2011».)

 

Ваш взгляд на литературное творчество и на причину востребованности образа вампира?

Для меня вампир — удивительно ёмкая метафора. Вампир, в зависимости от культурного контекста и задач произведения, может быть символом красоты и уродства, эротической привлекательности и всеобщего отвращения, безумной страсти и ледяного равнодушия, абсолютной сексуальной свободы и бесполой андрогинности. Вампир может быть и героем, и злодеем, и хищником, и жертвой (вспомним сюжеты о вампирах как убийцах поневоле, о вампиризме как заразной болезни). Можно возразить, что по крайней мере один момент остается неизменным — это одиночество вампира. Как правило, это так, но в ряде произведений вампиры объединены в невидимые людям сообщества. Полностью же архетип вампира как одиночки перевёрнут с ног на голову в таком прекрасном образчике философской фантастики, как «Я легенда» Ричарда Мэтисона. Монстр не тот, кто пьёт кровь, спит днем и оживает ночью, монстр — тот, кто отличается от большинства. Это горькая и страшная правда. Если ты не такой как все, тебе рано или поздно захотят либо перегрызть глотку, либо, наоборот, вбить осиновый кол.

Я не очень понимаю выделения произведений о вампирах в отдельный суб-жанр. Изначально вампиры фигурировали лишь в готических романах, новеллах и поэмах, но затем проникли и в научную фантастику, фэнтези, женский роман и так далее. Иными словами, то, что в произведении есть вампиры, еще не говорит о произведении абсолютно ничего. Особенно меня коробит от сочетания «автор-вампирщик». Мне кажется, если человек не способен написать ни о чем другом, то это некоторая патология. Да, мы любим Брэма Стокера в основном за «Дракулу», а Энн Райс — за вампирские хроники, но и у Стокера, и у Райс есть множество достойных произведений не о вампирах. И это только два наиболее ярких примера. Никто из тех, кто ныне считается классиком вампирского жанра, ни в XIX, ни в XX веке, не писал только о вампирах.

Кроме того, порой просто непонятно, где граница между вампирским и не-вампирским произведениями. Что если описываемый вампиризм — метафора, как в уже упомянутом романе «Я легенда»? А ведь возможно и обратное: в «Призраке оперы» Гастона Леру Призрак не вампир, но сложно вообразить себе более вампирического по духу и облику персонажа.

Ваш портрет в интерьере, то есть в творчестве?

Я стараюсь не зацикливаться на вампирах. Более всего мне интересно пробовать себя в таких жанрах, как ужасы и мистика, фэнтези, альтернативная история. Иногда мне хочется создавать вневременные сюжеты, не привязанные ни к географическим, ни к временным реалиям. События той же «Музы», представленной на сайте, могли бы происходить и в XIX веке, и в эпоху Возрождения, — кроме упоминания телефона и пары других мелких штрихов, в сюжете бы не изменилось ничего.

Сказанное не значит, что у меня во всех сюжетах происходит что-либо фантастическое, отнюдь. Но мне не интересная так называемая реальность. Реальность или скучна, или страшна, причем настолько, что в литературу ужасов ныряешь прямо-таки в эскапистском стремлении абстрагироваться от этого ада, где все ужасы творят не монстры, а люди. Реальность — место, в котором антитезой злу является не добро, а серая скука, рутина, апатия, усталость и бессмысленность. Посмотришь новости — и хочется сбежать в мир Лавкрафта, Кинга, Клайва Баркера или Кодзи Судзуки.

Но есть в человеке и вокруг него также вещи хрупкие до иллюзорности, эфемерные настолько, что любые названия для них слишком пошлы и грубы — это те символы и знаки откуда-то извне, которые человек умел читать в Средние века, а впоследствии разучился; это те загадки, которые загадывает нам мироздание, и наша жажда бескорыстного, бесконечного познания; это наше чувство Прекрасного и способность творить; наконец, та возникающая между людьми искра, которую романтики называют любовью, дружбой и еще десятками имен. Вот об этих вещах стоит писать.

А как Вы относитесь к магическому реализму? Способен ли он окрасить действительность в более яркие цвета, вытащить ее из серости?

Магический реализм мне во многом близок. Для меня знаковым и даже в чем-то поворотным моментом в жизни был увиденный когда-то давно фильм «Фотоувеличение» Антониони (по рассказу «Слюни дьявола» Кортасара). Чёрт возьми, сказал я себе тогда. Иллюзорность мира — это не только у буддистов. Искусство создаёт реальность, расщепляет её, делает её поливариантной.

Почему бегство из реальности чаще всего происходит в направлении хоррора, триллера? Можно понять читателя или зрителя, который читает подобные рассказы или смотрит фильмы ужасов, там психологический механизм понятен. Понятен он и у фэнтезиста, а вот каков он у автора, создающего литературу ужасов?

Думаю, если посчитать статистику, то чаще всего «бегство» происходит в «иронический детектив», женский роман или сборник анекдотов! Но применительно к ужасам механизмы для пишущих и читающих во многом общие. Есть разные виды страха, об этом прекрасно пишет Лавкрафт в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе». Есть страх перед вещами посюсторонними и приземлёнными, но поистине достойным литературы является именно «сверхъестественный ужас». Этот высший род ужаса в определенном смысле поднимает нас над миром будничных страхов и страданий — не меньше, чем сделала бы красивая история любви или историко-героический сюжет. И это работает не только для читающих, но и для пишущих. Ну а если писатель не готов сам испугаться своего хоррора, и он конъюнктурщик, пишущий без эмоций, исключительно «от головы» — то о каком эскапизме тут говорить?

Нет более расхожего сюжета, чем «жил-был Художник, и была у него Муза». Чем Ваш рассказ отличается от остальных трактовок этой темы? Есть ли в выборе такого сюжета доля эпатажа?

Эпатаж? Эпатаж — это «жил-был Вампир, и была у него Школьница». Всё остальное — верх добропорядочности! Отвечу так: «Муза» автобиографична. Как и почти всё, что я пишу.

Такой кощунственный вопрос… А каково, на Ваш взгляд, сейчас соотношение кино и литературы? Перечисленные Вами произведения были экранизированы и неоднократно, они вдохновляли режиссеров, а вот может ли иметь место обратный процесс? То есть может ли писатель получить от кинокартины творческий импульс, который приведет к созданию произведения? И более частый вопрос: каково соотношение визуального и вербального в современной прозе, ведь не секрет, что экранное сознание, клиповое сознание оказали влияние и на литературный процесс, ткань литературного произведения?

Почему кощунственный? Вполне естественный вопрос. Будучи визуалом, я очень хорошо понимаю, как кино может вдохновлять на создание текста.

Но при этом я бы не сказал, что клиповое сознание делает литературу в целом более «визуальной». Как ни парадоксально, получается скорее наоборот: стремительность привычного нам киноритма убивает описательность, а откуда взяться визуальности, если текст — лишь схематичное перечисление действий? Если на то пошло, старое кино куда ближе к литературе, чем современное.

Верите ли Вы, что «красота спасет мир», то есть что «способность творить», рассказ о «вещах хрупких и эфемерных» способны оказать некое воздействие на читателя и побудить его к рефлексии, переосмыслению своих взглядов на мир?

Конечно. Искусство должно трогать душу и вызывать отклик, иначе это самообман, а не искусство.

Знаем, что Вы участвуете в ролевых играх. Если вы не против, хотели бы затронуть и эту тему… Ролевая игра — это тоже эскапизм? Что она дает Вам как писателю и как личности? Что первично — проживание некой ситуации в игре или формирование замысла?

Не эскапизм — это ходить на работу, стоять в очередях, сидеть в приёмной врача. Все остальное — это бегство от реальности. Книжка, которую мы читаем в метро, — это уже бегство от реальности. Любое хобби, всё, что делается для души, хоть сочинительство, хоть собирание марок, хоть любительский театр или ролевые игры, — это эскапизм.

Если вкратце, то игра бесценна для насыщения текста живыми, правдивыми деталями, но практически бесполезна с точки зрения поиска сюжетов. Текст — детище авторское, он должен всецело подчиняться замыслу, а игра — плод актёрской импровизации стольких людей, сколько в ней участвует. Прежде чем понять это, я написал множество художественных отрывков и даже несколько рассказов по мотивам игр, но сейчас предпочитаю не смешивать эти виды творчества.

 

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз