Издателям


Рубрика: Сотрудничество

Если вы являетесь представителем издательства и ищите романы, повести или рассказы о вампирах, то добро пожаловать. На данной странице издатели, заинтересованные в новых произведениях на вампирскую тематику, могут ознакомиться с предложениями наших авторов. Мы стараемся отбирать лучшее из того, что на сегодняшний день предлагают молодые русскоязычные авторы, пишущие о вампирах. Мы ищем тех, кто способен достойно развивать этот жанр, и будем рады сотрудничеству с вами.

Хотим отметить: мы не работаем с жанром любовного романа, литературой для подростков и не заинтересованы в предложениях публиковать работы за свой счет или участвовать в проектах.

Ниже вы можете ознакомиться с отрывками предлагаемых вашему вниманию текстов. Подробная информация о каждом из авторов представлена на странице «Наши авторы». Связаться с ними можно посредством электронной почты Ассоциации.

Катя Коути, Кэрри Гринберг. «Длинная серебряная ложка», роман

Когда молодой англичанин Уолтер Стивенс приезжает в Трансильванию 1880х годов на поиски вампиров, он попадает в мир, где соседствуют сказка и реальность, а вампиры охотятся не только на людей, но и друг на друга. Уолтеру и его друзьям предстоит бороться как с внешними врагами, так и с внутренними демонами, пока они наконец не придут к выводу - даже если ты превратился в вампира, всегда можно остаться Человеком.

(1-е место на конкурсе вампирской прозы «Трансильвания-2011» в номинации «Крупная проза». Имеется продолжение - роман «Стены из хрусталя»)

Показать...

- А нет ли в ваших краях, к примеру, замка? - непринужденно осведомился молодой человек, сидевший за столиком в трактире "Свинья и Бисер," расположенном посредине карпатской деревушки.

Юноша прозывался Уолтер Плезант Стивенс, имел 23 года от роду, и был уроженцем городка Элмтон, что в графстве Дербишир, Англия. Нельзя сказать, что он был нехорош собой, хотя и красавцем его тоже не назовешь. Светлые, слегка рыжеватые волосы, серые глаза, и узкое, чуть вытянутое лицо не придавали ему никакой примечательности. Как говаривал его старший брат Сесил, с такой внешностью удобно воровать кошельки, ну или устраиваться букмекером на скачках, а потом смываться с деньгами - все равно никто не опознает.

Искоса Уолтер взглянул в окно на упомянутое им строение, маячившее вдали. Замок, возвышавшийся над поросшей елями скалой, виднелся так четко, словно был выгравирован на закатном небе. Если поднапрячь зрение, разглядишь и флюгер на шпиле одной из башен. Вероятно, трактир специально был построен так, чтобы постояльцы могли любоваться сим живописным видом, достойным кисти Каспара Давида Фридриха, художника эпохи романтизма.

Последовала реакция, с которой сталкивается любой, кто вздумает запеть "Интернационал" вместо Te Deum [пр.] во время крестного хода. Шокированное молчание, изрядно разбавленное неприязнью. Впрочем, остальные гости, коих в помещении насчитывалось около дюжины, тут же вернулись к своим прежним занятиям с удвоенным энтузиазмом - кто тянул мутную брагу из кружки, кто сражался с монументальной котлетой, а некий весельчак решил разрядить атмосферу песенкой. Но звуковые волны увязли в густой тишине. Огладив бороду нервным движением, Габор Добош, хозяин сего славного заведения, расхохотался, но чересчур высоко, словно пришел в театр поглазеть на крайне бездарный водевиль, но раз уж деньги за билет заплачены, нужно доказать себе и окружающим, что все идет как надо.

Курмилев Павел aka Hjorvind. "Sicut credidisti, fiat tibi" («Как веруешь, так дано тебе будет»), рассказ

Показать...

В замок я отправился на второй день. Дорогу обступал лес, и быть замеченным снизу, из долины, я не боялся. Я пытался понять, так ли нехожена дорога, как то следовало из рассказов местных жителей, но примерно на середине пути из-под грунта показались камни. Мох местами был сбит, но это могли быть следы зверей. Древняя дорога привела к каменной арке. Ворот не было, лишь груды гнилого дерева и ржавого железа в подступающих травах. С зубчатых стен живописно струился плющ. Под аркой булыжники заканчивались, уступая место обширным плитам. Красота и величие запустения так подействовали на меня, что, подъехав к этой границе, я невольно снял шляпу и какое-то время не осмеливался направить коня во внутренний двор. Когда же я решился, решению воспротивился конь: он хрипел, мотал головой и пятился, а когда я пустил в ход сорванный тут же прут – даже попытался меня сбросить, вскидывая круп и выбрасывая задние ноги. Втащить его во двор под уздцы тем более не получилось. Начиная чувствовать, что беспричинный страх коня передается мне, я привязал вороного к дереву и вступил во двор замка. Зрелище оказалось таким, что я забыл и думать о суевериях и угрозах горожан. Рукотворное и природное сливались здесь воедино. Кустарник и молодые деревья вздыбили и прорвали каменные плиты, которыми был вымощен двор. Тут и там из зелени поднимались замшелые, украшенные папоротниками колонны и арки — не то декоративные, не то части развалившихся ныне беседок или других сооружений. И надо всем этим — готическая громада замка Карнстоун. Водопады плюща вдоль стен. Черно-зеленая чешуя шпилей и башен. Причудливые и многообразные горгульи в вышине...

Совершенно околдованный, я пошел вглубь двора, и здесь меня чуть не убил рухнувший обломок одной из колонн – проходя под нею, я наступил на приподнятую из земли шаткую плиту, которая, видно, сработала подобно рычагу. Вверху что-то с треском сдвинулось, поползло, и прежде, чем я успел хотя бы дернуться в сторону, меня задел по плечу кусок камня размером с человеческую голову.Боль и испуг отрезвили меня, более того — ко мне вернулся суеверный страх. Соблюдая осторожность и стараясь не приближаться более к остаткам сооружений, я прошел через двор и начал огибать замок. Вскоре мне открылось новое зрелище. Сначала я увидел розы — громадные и темно-красные. Затем — одетые в зелень мхов крылатые каменные фигуры с ликами красивыми и скорбными. И наконец — кресты. За кладбищем виднелся вход в обширную капеллу, являющуюся частью замка, но выходящую за линию стен, возможно, пристроенную позже. Внутри храма я различил ряды саркофагов и, как ни красив был кладбищенский двор, новая волна суеверной тревоги едва не заставила меня повернуть назад. Шаг за шагом я приближался к часовне. Помню прикосновения тяжелых, бархатных цветов, переливы солнечного света на их багрянце, и запах — невыразимо прекрасный, дурманяще сладкий, столь сильный, что ощущался не одним лишь обонянием, но словно бы всем телом. Помню каменных ангелов, юные печальные лица, на которых трещины и потеки смотрелись как следы от черных слез. Стены часовни показались мне чернее, чем стены основного строения, - казалось, их покрывала въевшаяся копоть от бушевавшего некогда пожара. Внутрь капеллы растения почему-то не проникли: либо за часовней кто-то следил, либо... иные объяснения были фантастическими. Несмотря на весь свой скептицизм, я так и не заставил себя войти внутрь: ряды почерневших саркофагов пугали меня, я сознавал это, стыдился, но не мог ничего с собой поделать. Ограничился тем, что постарался как можно лучше рассмотреть и запомнить все, что видел с порога. Смотрел до тех пор, пока одна из фигур — полулежащая дева в длинном старинном платье — не открыла глаза. Этому роду галлюцинаций я подвержен с детства. Картины и скульптуры, если я вглядываюсь в них долго, обретают иллюзорную жизнь.

Первыми оживают глаза, затем я вижу изменение мимики, дыхание, жесты. Семейный врач вынес мне в свое время приговор ожидаемый и циничный: меньше посещать музеи и частные собрания предметов искусства, меньше волновать воображение. Про себя я назвал этот порок «синдромом Пигмалиона» (хотя сам скульптором никогда не был, и даже рисовать пробовал лишь в детстве), и в этом уподоблении античному персонажу черпал некоторое успокоение. Однако сейчас удар мгновенного, стремительного страха буквально отшвырнул меня от дверного проема и заставил опрометью броситься прочь от капеллы, прочь замка, и я остановился лишь за воротами. Руки так дрожали, что я долго не мог отвязать коня, - пальцы попросту не желали слушаться. Конь беспокойно мотал головой и перебирал копытами.

Злата Фрумоаса. «Возлюбленный брат мой», рассказ

История жизни и смерти господаря Валахии.

(3-е место на конкурсе «Трансильвания-2011» в номинации «Малая проза»)

Показать...

Крепость Эгригёз, 1444-1448 гг.

- А тебя я не звал. – Надменный голос Мехмеда остановил начавшего вставать Влада. Сын султана насмешливо сощурил черные глаза, сверкнув слишком белыми зубами. Влад смотрел на него исподлобья, сжимая кулаки. Больше всего на свете он мечтал о том, чтобы вбить кулак прямо в эти зубы, надолго стирая со смуглого лица ненавистную усмешку. Но сдержался. Жизнь заложником учит быть сдержанным.

Уже несколько месяцев они были заложниками при султане. Сначала во дворце, а теперь вот в этой крепости. Что бы ни послужило причиной перевода, в этом была одна положительная сторона – Влад надеялся, что теперь, когда Раду не сможет каждый день видеть принца Мехмеда, его нездоровая тяга к нему пройдет. Но принц настойчиво продолжал навещать пленников, а то и просто присылать за Раду, каждый раз изобретая новые забавы. И Раду тянулся к нему, забыв обо всем. Как дитя неразумное к пестрой погремушке.

Влад выпрямился, стараясь придать себе больше роста – в свои четырнадцать он был ниже Мехмеда, хоть тот и младше его на год. Бросил, небрежно цедя слова, стараясь, чтобы на лице отражалось лишь ленивое безразличие:

- Тогда и Раду остается. Негоже младшему брату идти без старшего. Иди сюда, Раду. Нам не нужны его подачки… - И сердце споткнулось, натолкнувшись на смущенный, но упрямый взгляд младшего брата.

- Ты сам виноват, Влад! – голос Раду ломался от волнения и возмущения, мальчик сам себя подхлестывал, чтобы не испугаться и не передумать. – Не стоило тебе так себя вести! Потому-то тебя и не зовут больше. А я не хочу из-за твоего дурного нрава постоянно сидеть в крепости! Пойдем, Мехмед. – взгляд, который он бросил на принца, совсем не понравился Владу. В нем сквозило неприкрытое восхищение, чуть ли не преклонение. А когда тот покровительственно положил руку Раду на плечо, притянув мальчишку к себе и торжествующе глядя на Влада, парень почувствовал, что готов вцепиться ему в глотку голыми руками. Как жаль, что им запретили носить оружие. Как хорошо, что запретили. Иначе за прошедшие месяцы он хоть раз, да не удержался бы.

Влад не знал, сколько времени провел, глядя в закрывшуюся за ними дверь, стараясь изгнать из памяти выжженную на сетчатке глаз картинку – смуглый, не по годам возмужавший Мехмед, и льнущий к нему Раду, светленький, голубоглазый, слабый. Смотрящий на этого турка так, как никогда не смотрел на него, на своего старшего брата. Влад скрипнул зубами, и нервно заходил по комнате выделенной им в крепости Эгригез. Пнул попавшую под ноги подушку и снова замер, кусая губы. Раду всегда был странным, больше похожим на девчонку. Ему не нравились шумные и грубые забавы и драки, которые устраивали Мирча, Влад и прочие мальчишки. Он предпочитал сидеть в своей комнате, читать или рассматривать украшения боярыни. Он, конечно, был мелкий, но не настолько же! Он и лошадь выбрал себе смирную и спокойную, даже не попытавшись приучить одного из великолепных полудиких жеребцов, подаренных им отцом. И как… как теперь должен Влад заботиться о нем, если Раду сам предпочитает идти на пирушку и на соколиную охоту с этим сыном шакала?! Если он просто не понимает, почему нельзя этого делать?!

Дикий, исполненный животного ужаса и боли вопль пронзил неподвижное голубое небо. Потом еще и еще раз. Совсем скоро в этих криках не осталось ничего человеческого. Хриплый безумный вой то затихающий, то вновь вверчивающийся в уши. Влад оскалился и забарабанил в дверь. Лязгнул засов.

- Я хочу посмотреть на казнь. – Надменно бросил он стражнику. В этой просьбе пленникам не отказывали никогда. Раду предпочитал сворачиваться клубком на ложе, затыкая уши подушками, и вздрагивая всем телом, а вот Влад, напротив, шел на крепостную стену, откуда был прекрасный вид на внутренний двор. Для него самым страшным было – не знать, что происходит. Самое кровавое зрелище было лучше неизвестности. Если казнили турка-преступника, то Влад скалился, воспитывая в себе радость от того, что еще одним врагом стало меньше, если же пленного православного воина - молился за его душу, искренне веря, что мученики, принявшие смерть за веру, попадают на Небеса.

Турки косились на заложника, внимательно и жадно наблюдавшего за каждой казнью, и обходили его стороной.

Раду вернулся только через два дня. Раскрасневшийся, счастливый. С целым ворохом новостей. И замер, натолкнувшись на мрачный взгляд брата. Влад дождался, когда за спиной мальчишки привычно лязгнет засов, и поманил к себе. Смотрел, как тот приближается нога за ногу, явно через силу, но не смея ослушаться. Чувствовал, как закипает в крови черное бешенство. Вчера и сегодня одного за другим казнили двух христиан. Одного посадили на кол, со второго медленно содрали кожу. Второй умер быстрее, первый кричал несколько часов без перерыва, а Влад смотрел на него со стены, пока тот не затих окончательно. В глазах потемнело, а в следующий миг Влад обнаружил себя уже сидящим верхом на Раду, которого он умудрился сбить с ног и повалить на пол. Яростно глядя в испуганные голубые глаза, Влад не говорил, а шипел, вколачивая каждое слово в застывший воздух.

- Ты что, не понимаешь? Раду, они враги. Турки. Они убивают наш народ. Они с ног до головы в крови христиан. Все они, каждый из них! Они звери. Как ты можешь вот так ходить развлекаться с тем, кто станет их султаном? Кто поведет их снова и снова убивать нас?! Ты хочешь стать предателем?! Предать наш народ? Предать отца и брата?! Тогда я убью тебя собственными руками!

- Дурак! Пусти!! – Раду заплакал и забился в его хватке. – Пусти меня! Это ты – зверь! И ты, и брат, и отец! И все бояре! Вы только и знаете, что драться! Кровь! Кровь! Ненависть! Не хочу! Я не хочу так! – Мальчишка кричал, уже не помня себя, позабыв о страхе, о том, что старший брат может побить его за такие слова. – Почему я должен ненавидеть Мехмеда? Потому что он не такой, как ты? Он добрый, он никогда не кричит на меня! Он позволил мне охотиться с его соколом и обещал подарить моего собственного. Это вы убиваете их! Разве не так? Точно так же, как и они… и отец, и султан – одинаковые! Нет тех, кто прав, нет тех, кто виноват! Это война! Пропадите вы пропадом с этой войной! – Раду уже рыдал, не замечая, как опешивший Влад ослабил хватку. – Ненавижу, ненавижу вас! – Доносилось сквозь всхлипывания. – Почему, ну почему ты все всегда портишь?!

Хлесткая пощечина заставила Раду прикусить губу и замолчать. Он осознал, что только что наговорил, и с трудом заставил себя поднять глаза на побелевшего от бешенства брата. Взгляд сузившихся зеленых глаз был поистине страшен.

- Брат?.. – голос отказывался выходить из сжавшегося горла. А Влад вдруг стал совсем спокойным. И это еще страшнее. Жесткая ладонь ободряюще погладила по щеке. Той самой, куда пришелся удар.

- Я не знал, что ты еще такой ребенок, Раду. Но тебе уже десять лет. Скоро одиннадцать. Пора взрослеть. Ты моя плоть и моя кровь. Ты мой брат. Я тебя не брошу. Это не твоя вина. Но я заставлю тебя понять. – Бледные губы почти сложились в улыбку. – Я покажу тебе твоих любимых турок. Ты пойдешь со мной на следующую казнь.

Владимир Границын. «Линия крови», роман

Однажды на старое кладбище забытого Богом приволжского городка забрела троица бомжей – охотников за цветным металлом. В одном из старинных склепов мародеры обнаружили и взломали относительно свежую кладку. Больше этих бродяг никто никогда не видел. В городе же вскоре начали происходить жестокие убийства. По подозрению в совершении преступлений задержан молодой священник. На глазах прибывшей из областного центра оперативно-следственной группы город погружается в кровавую мглу…

(Детектив)

Показать...

Тридцатипятилетний полковник от инфантерии граф Андрей Александрович Вóронов возвращался на родину из победоносного похода Русской армии на Стамбул. Возвращался полковник особым, отличным от пути своего полка маршрутом. Сопровождал графа лишь денщик и путь их пролегал через Южную Буковину. По той местности, что проходили они за полгода до этого, наступая на турецкие армии. Печальная миссия привела в эти края молодого полковника – он ехал выразить соболезнования семье погибшего товарища, Георга Бранковяну. Целью его путешествия было село Мамалыга.

В тот памятный, изменивший всю дальнейшую жизнь русского храбреца день, они долго, от середины дня и до вечера ехали вдоль Прута. По левую руку от всадников возвышались степенные, преисполненные вековой мудрости вершины Карпат, справа нес свои воды к Дунаю Прут. Под копытами коней извивалась бесконечной змеей узкая, укатанная телегами колея.

Солнце склонилось к горизонту. За очередным поворотом путникам открылся вид на большое селение.

- Смотрите, ваше благородие, хутор вроде какой-то, - обратил внимание офицера денщик.

- Вижу, - отозвался граф. – Надеюсь, это и есть та самая Мамалыга… Что ж. Так или иначе, ночевать в любом случае будем здесь.

Дорога постепенно превратилась в центральную улицу села. Всадники подивились ее режущей глаза безлюдности. Наконец Фрол – денщик – увидел, как от колодца отделилась с ведрами воды девушка.

- О! – воскликнул Фрол. – Щас мы с ней и поговорим.

И ударил коня в бока каблуками.

- Эй, фрумушико! – крикнул он издали, - постой!

Девушка опустила ведра на землю. Когда Фрол подъехал, улыбнулась.

- Скажи, фрумушико, это село – Мамалыга? – молодцевато распрямив плечи, спросил Фрол. И повторил медленнее: - Ма-ма-лы-га.

Девица-красавица кивнула. Залопотала что-то по-своему, но то, что это действительно Мамалыга, Фрол понял. Понял это и подоспевший граф. Андрей вступил в разговор:

- Бунэ диминяца. Скажи, фрумушико, где э-э… дом господина Бранковяну. Каса Бран-ко-вя-ну – инцелеги?

Робкая улыбка, игравшая на губах девушки, исчезла. Она испугано мотнула головой, подхватила ведра и припустила вдоль улицы едва не бегом.

- Куда ты, милая?! – крикнул ей в спину денщик. - Испугалась, что ли?

Он спрыгнул с коня и направился за девкой следом.

- Ты чего испугалась-то, шалая? Давай помогу…

- Фрол, стой! – приказал граф.

Он увидел, как на крыльце большого дома впереди показался седой, но крепкий еще румын. Старик пристально, настороженно смотрел на пришельцев.

Фрумушико с ведрами взбежала по ступеням, юркнула за его спиной в открытую дверь. Старик остался. Граф Андрей шагом подъехал к крыльцу; мешая румынские и русские слова, сказал:

- Пардон скузитама6, бунэ диминяца7. Прошу извинить нас, мы кажется напугали вашу, э-э… эту девушку… Зиче8, уважаемый, где дом господина Бранковяну? Каса Бранковяну. Это село ведь Мамалыга, не так ли? Бран-ко-вя-ну, - по слогам повторил Андрей.

Старик нахмурился еще больше. Потом развернулся и недовольно прокричал в дверь хаты что-то по-румынски. Через минуту на крыльце появился еще один крепыш – лет сорока. Он несмело кивнул, здороваясь, и выжидательно уставился на Андрея. Андрей повторил свой вопрос. Румын мотнул головой и проговорил:

- Лучше… э-э… лучше господин ночевать где-нибудь другое место. Да, другое место, - он подтвердил правильность слов кивком. - А завтра… э-э… утро… утро можно Бранковяну навестить, - румын снова кивнул и добавил: - Будет.

- Ты хорошо говоришь на русском, - похвалил граф. – Только что-то я не пойму: господин Думитру Бранковяну живет в этом селе?

- Да, господин.

- Так почему же я должен ждать до завтрашнего утра?

Румын что-то сказал старику. Старик хмуро ответил и отвернулся. Молодой посмотрел на Андрея и проговорил:

- Воля ваша, господин. Только… я не… э-э… советовать… не советовать торопиться в дом Бранковяну на закат.

И для пущей понятности своих слов многозначительно указал на заходящее за далекую гору солнце.

- Да почему?! Объясни толком! Спать они, что ли, уже легли?!

В ответ румын неуверенно пожал плечами.

- Дак чего, ваше благородие, может и правда, у добрых людей заночевать? – подал голос Фрол. Он стоял на земле, держа коня в поводу, и крутил ус. – Чай денег за постой с нас не возьмут… Не возьмешь денег, дядя?

"Дядя" снова перекинулся парой слов со стариком, выслушав ответ замотал головой:

- Нет.

- Чего нет? – переспросил Фрол. – Денег не возьмешь, или ночевать не пустишь?

- Денег - нет, - пояснил крестьянин. – Ночевать – милости прошу, - и обеими руками сделал приглашающий жест в направлении двери.

- Во-от, другое дело, - засмеялся Фрол.

- Что ты скалишься?! – прикрикнул на него Андрей и вновь обратился к селянину: - Вот что, любезный, покажи-ка нам дом господина Бранковяну, да и дело с концом.

- Воля ваша, господин, - вздохнул румын и вытянул руку: – Вон. Там.

Андрей посмотрел в указанном направлении. Крестьянин показывал на окруженный каменным забором белый двухэтажный дом на склоне холма, у основания которого раскинулась Мамалыга.

- Вон, там… дуб. Дорога…

- Благодарю, - процедил граф и ткнул коня шпорой.

Влада Медведникова. «Бирит-Нарим», роман

Действие романа происходит в междуречье Тигра и Евфрата, в древних царствах Шумера и Аккада. Главный герой — солнечный демон-вампир, Лабарту, волей судьбы вынужден жить среди людей и скрывать от них свою сущность. Пытаясь найти свое истинное предназначение, он странствует и видит, как войны и катастрофы уничтожают все, что казалось незыблемым. Лабарту многое приходится перенести, но, в конце концов, он находит то, что ему нужно.

(3-е место на конкурсе «Трансильвания-2011» в номинации «Крупная проза»)

Показать...

Иногда ему казалось, что в этом городе он родился, здесь прожил всю жизнь. Ведь все, что было до того, видилось как сон, струящийся, ускользающий и яркий. Там он едва отличал жар солнца от вкуса крови, там травы были так высоки, что смыкались над головой, и голоса Тирид и Шебу были повсюду.

Но он знал, что те годы, ставшие туманно-ярким маревом – явь, а не сон, ведь он помнил, как покинул степь, как шел в Лагаш. Помнил так же ясно, как вчерашний день.

«Тебе дана особая память», – повторяли Шебу и Тирид. Он думал над этими словами, теперь даже чаще, чем прежде. Много раз он переплывал реку – ее бурное течение будило в нем радость, он боролся с ним, как борятся с диким зверем, – и уходил в степь. Там, лежа среди дурманящих трав, глядя в небо, он пытался дотянуться мыслью до тонкой границы, отделявшей неясные блики первых лет от того, что было ему дано.

Раньше, когда он еще не был один, он спрашивал у Тирид, отчего он не помнит свою жизнь с самого рождения, если у него такой особый дар. Но Тирид лишь покачала головой, сказала: «Этот дар был у тебя всегда. Но он спал, и пробудился однажды».

И теперь, раз за разом, он пытался дотянуться до первого ясного мгновения, и никогда не мог найти его.

Но он помнил дорогу. Помнил Евфрат – бескрайний, полный птичьего многоголосья, теплыми волнами накатывающий на край плота. Помнил утоптанную дорожную глину – непривычно ровную, горячую и сухую. И такой же горячей и сухой в тот миг была жажда, но Шебу крепко держал его за руку, не позволял отойти. Дорога тянулась вдоль реки, и по ней уходил высокий демон, а Шебу и Тирид смотрели ему вслед.

Хозяин его родителей, Энзигаль, отправившийся в другую землю, за море.

Лабарту сел, тряхнул головой. Его волосы пропитались пыльцой, запахом трав, – степь цвела, забывала зиму. Солнце уже стало алым, клонилось к западу, и Лабарту поднялся, глядя на него.

Сколько бы он ни вспоминал, о чем бы ни думал, проходили часы или мгновения, и вновь он видел, как Шебу и Тирид уходят прочь из Лагаша, идут, взявшись за руки, – туда, куда движется солнце.

Река стала темной, пена окрасилась закатом. Лабарту бросился в воду и долго плыл против течения, прочь от города. Но не мог уплыть далеко, – вода была упорней, била, тянула назад. Когда он выбрался на южный берег, уже почти стемнело.

Город встретил его тишиной. Но городская тишина всегда обманчива – она сплетается из тысячи легких шорохов, шелеста дверных занавесей, плеска воды, дыхания спящих. Голоса птиц и перекличка стражи, треск огня, шаги припозднившихся путников…

Сам Лабарту шел бесшумно. Это была тайная игра, оставшаяся с ним с детства: идти по темным улицам, слушать, но не дать себя услышать. Но сегодня с волос все еще стекала вода, рубашка липла к телу, а воспоминания, уже непрошенные, теснились, поднимались, затмивали явь.

Все еще ступая бесшумно, Лабарту пересек двор, вошел в темный дом. Сбросил одежду, влажную от речной воды, опустился на овечьи шкуры, служившие ему постелью. Нигде в городе не было такой тишины, как в этом жилище на заброшенной улице, – но и здесь слышался шелест, распадался на голоса сверчков и дыхание ветра. И самым громким звуком в этой тишине было биение собственного сердца, движение крови в жилах.

В такие ночи трудно не думать о том, как одиноко теперь в этом доме.

С тех пор, как Шебу и Тирид ушли, Лабарту чаще стал говорить с людьми. Но то, как они кланялись в страхе, покорность в их сбивчивых и торопливых словах, – все заставляло оборвать речь, не задавать вопросов.

Тот, кто в таком ужасе смотрит на меня, не сможет понять, а, значит, не сможет и ответить.

Но были и те, кто не боялись. Были жрецы, чья жизнь словно бы проходила в невидимом Лабарту мире, и был Уруту.

Лабарту встретил его, когда разлив реки был особенно бурным, и люди горевали об унесенных лодках и разрушенных домах. Это был четырнадцатый разлив рек для Лабарту.

Он был невысок — многие дети Лагаша превосходили его ростом и были шире в плечах. Но не сильнее, нет. Горожане уступали ему дорогу, знали — вот идет демон, дитя демонов, пьющий кровь, неопаляемый солнцем. Люди отступали в сторону, делали охранительные знаки, страшились наступить на его тень.

Но однажды, когда Лабарту бродил по берегу канала и читал следы, как велел Шебу, подошли двое и остановились, словно ждали, заметит ли он их. Один — юноша, лишь этой весной облачившийся в одежду взрослого воина. Лук за плечами, короткая перепоясанная рубаха, нож... А рядом с ним мальчик, бледный от страха, обеими руками вцепившийся в колчан со стрелами.

Лабарту не был голоден.

Старшим был Уруту, и он сказал тогда:

— Я не боюсь тебя. Я знаю свою судьбу. Гадание гласит – я умру на войне, от вражеской стрелы.

Лабарту знал, что нельзя спорить с судьбой.

С тех пор он много раз говорил с Уруту. И в городе, и на берегу канала, утром, в полдень и на закате.

— Ты демон, — сказал как-то Уруту. В тот вечер они встретились у колодца. Девушки, черпавшие воду, поспешили уйти, но Уруту остался. — Где твои родители найдут жену для тебя? В Лагаше нет больше демонов.

— Я демон, — ответил Лабарту. — Это люди в спешке женятся, рожают детей и умирают. Демонам некуда спешить.

Лемюэль Вульфрин. «Люций и Эребус», рассказ

В Антарктике, которая некогда была Атлантидой, над жерлом огнедышащего вулкана повис невидимый людям остров. На острове прозябает в безвестности могучий властелин могущественнейшего из земных царств. Его даже и вампиром можно назвать лишь с натяжкой - ибо он и их господин. За долгие тысячелетия Люций примирился со своей участью. Но вот происходит необычайное. На островке появляется обыкновенный смертный мальчишка с навыками скалолазания - и настаивает, чтобы властелин Темного Народа обрел прежнюю силу, взяв всю его кровь.

Показать...

В тот миг, когда внезапно дрогнул шар земной под его ногами, и накренилась земная ось, и воды нахлынули на обширный цветущий край, а он не сумел ни вознести мольбу, ни послать проклятие Высокому, на руках у него оказались двое удивительных животных, что прислали его эмиссары из земли Кемет. Он еще наполовину шутя сказал приближенным:

- Вот из кого надо бы им сотворить живых богов - но не из людей!

Теперь он думает, не по этой ли причине колыхнулась большая людская колыбель и переменились полюса, по всему миру, погубив благодатные земли вместе с их народом. Но о своей остроте не жалеет нисколько - ведь такого коварного ответа на нее никто не мог угадать, даже он сам.

После катастрофы, что сорвала с места клочок плодородной вулканической почвы, плотно закрепленный на базальтовой основе, и подвесила ее между землей и небом, обе кошки остались в живых. Более того, они оказались разного пола. Маленькие, тонкокостные головки, большеглазые и длинноносые, с чуткими ушами и хищной пастью. Длинное, грациозное тело в тонком и плотном коричневатом меху. Воплощение изящества, по видимости несоизмеримого с силой. Смертные двойники самого Люция.

И они исправно плодились. В пропорции, которую потомки тогдашних людей назвали бы геометрической.

Для небольшого островка - не более чем в сто скрупулов - это нагрузка почти непосильная, особенно если учесть изначально малое число съедобных грызунов и почти полное отсутствие зеленой растительности.

Это вынудило Люция вплотную заняться землеустроением: впрочем, такое было ему даже не в новинку.

На его счастье, в начале начал его нового мира была ночь, и тьма стояла над бездною. Полгода благой темноты.

Люций мог повелевать ветрами, как и прежде, - и они приносили ему всякое крылатое семя, и мясистый плод, полный зерен, - в каждом из них дремала юная жизнь, которой он оплодотворял тонкий слой почвы. Ветра нагоняли ради него и тучи, полные снега, который таял еще в воздухе и питал землю теплой влагой.

Он мог умерять сокровенный жар земли, смягченный каменным щитом, и запасать его в глубоких подземных норах так же точно, как смертные сохраняли живой огонь под слоем мха или торфа. Этот жар всегда был на его стороне - и теперь круглый год, независимо от состояния небесных светил, обволакивал островок теплой воздушной завесой.

Он мог разговаривать с Луной, владычицей вод и ледяных полей.

И еще он мог эти полгода совсем не спать.

Когда через полгода на его милую Лапуту обрушился нагой солнечный свет, это мгновенно погрузило Люция в привычное дневное оцепенение, и спасли его лишь два обстоятельства.

«Ангелоиды сумерек», повесть

Повесть о конце света, грандиозной пандемии и роли вампиров ("сумеречников") в обществе, которое возникает после них.

Показать...

- Кстати, я всё не удосуживался поинтересоваться: как мы, законченные ангелы, умираем?

- Да вообще-то никак, - вздохнул Амадей.

- Вот попал... Раньше нельзя было просветить?

Тогда Иоганн со своей обычной философской миной пояснил:

- Ничто земное нас не берёт, хотя множество вещей причиняет страдания. Пламя, например. Ты сам видел, как легко твоя плоть этому поддалась, хотя это последствие скорей болезни, чем обращения. Сильный холод - мы, в общем, теплокровные и можем заснуть до полусмерти. Но когда ты сам насытишься здешними играми и сам захочешь уйти, а наверху будут согласны тебя принять - тогда получится. Только не в горе и отчаянии, не посреди возложенных забот и когда твои кровь и плоть успокоятся.

- Ангелоиды умеют страдать?

- Люди считают, что боль и страх смерти делают человечными. Мы их не разочаровываем, - ответил он кратко.

- Человечность из-под палки, - ответил я. - В них, я имею в виду.

- На то и люди, чтобы ходить битыми, - промурлыкал Амадей. - Рабы всего, вплоть до обстоятельств. И так до самого финала.

Это слово вызвало во мне ассоциации.

- Други, вы, собственно, что - со мной закончили? В литературе говорится, что меня обратно напоить надо.

- Ну, при первом знакомстве мы как раз это и сделали. С избытком.

Амадей был прав - это я знал еще до вопроса.

- И еще научить охотиться. Так?

- Уж это теперь лежит всецело на Марии.

Я почувствовал, что моя слабость выросла раз в сто, а, может быть, и в двести.

- Она же этот...эскуайе. Оруженосец рыцаря. Вы меня еще до удаления прежней головы так именовали.

Разумеется, я перепутал ступени, взяв тоном выше. Эсквайром назвала меня моя прекрасная леди, которой нынче присвоили именно сей титул. И означал он всемерную помощь выбранному ей кавалеру.

Что делать, что делать...

И эта малявка будет учить меня кровопийству?

«Злато в крови», роман

В строго расчисленный круг древних вампиров вторгается молодая и властная вампирша, которая сразу начинает учить их жизни - то есть любить собственную природу и природу вообще. И совершать алхимическое Великое Делание.

Показать...

1

Тогда, когда всё это началось, я в прекраснейшем месяце мае был в прекраснейшем городе Лэне, который все местные жители знают как Вечный город Лэн-Дархан. Город, который живет сам по себе, не платя дани и не подчиняясь никому, помимо Владыки Утра.

Я не питал насчет него никаких иллюзий, хотя слышал от молодых сплошные восторженные отзывы, и многие годы медлил с его посещением - вовсе не потому, что мы не можем пересечь большую воду; полная чепуха. И не потому, что, как и все мы, опасаюсь своего Заоблачного Дара. Лэн привлекал меня не более, чем какой-нибудь Стерлитамак или ранее Фустат.

Однако в тот час, когда город открылся передо мной на фоне хмурой грозовой тучи, накрывшей западные горные хребты, я вспомнил именно Фустат. Вернее, Каир, его блистательного потомка. Еще вернее - Толедо времен этого странного грека Доменико Теотокопулоса. Старая слоновая кость и сияющий голубой фарфор, башни и стены, парки и сады, а вокруг - белые одноэтажные дома с темными крапинами окон, точно кубики какой-то игры, сжатые в пригоршню широкой долины с нависающими со всех сторон лесистыми горами. Жемчужина посреди мхов. Отполированная кость самого времени.

Вся ночь была впереди, начиная со странного невидимого заката. Я видел светлые стены Кремника, одетые вечерним и полуночным рокотом колоколов, взлетающие выше гор кружевные иглы минаретов, бродил в старом центре города по тротуарам, замощенным дорогим клинкерным кирпичом, и мостовым из дикого камня. ( Погибель для современных авто, да их сюда и не пускали - трава невозбранно пробивалась между швов, уютные кафе манили устроить посиделки прямо перед ногами прохожих.) Дома и дворцы здешней знати пленяли арками входов, крутыми водопадами лестниц, шипами и резьбой на стенах, стройными сталагмитами шпилей и сталактитами, обрамившими ниши,- не столько подземное царство в духе мосараб, сколько священный бред Гауди, который в этом месте вроде бы и не погибал под колесами трамвая "Желание". Оружейные, ковровые, шелковые и парчовые лавки; прямые развалы тусклого, с чернью, серебра; ресторанчики и кофейни, соблазняющие даже меня своими пряными и утонченными ароматами; театры и клубы, чьи вывески были освещены изнутри, как китайский фонарь; и книги, книги всех времен и народов, которые приютил магазинчик букиниста: не обязательно старца, вышедшего прямо из лавки древностей, но, может быть, его юной внучки, чудом уцелевшей в книжных передрягах.

Меня предупреждали: если увидишь тут роскошный Коран в рукописном оригинале, не приценяйся и не торгуйся, а спроси у хозяина, сколько он возьмет за хранение Благородной Книги. А если твои устремления не столь серьезны - что же, не клади на нее свой алчный взор, тут имеется пища не для одних мусульманских душ. Чуть пониже Корана я заметил прекрасный инкунабул на толстой, мягкой бумаге, легко принявшей и сохранившей натиск печати - и "Метаморфозы" Овидия были украшены так богато и изысканно, что походили на рукопись более ранних времен. В стиле, скажем, Ван-Винкена, так ценимого нашим драгоценным Грегором. "Но это ведь тоже о любви, - ответила на мое удивление миниатюрная девушка в кружевной шали поверх иссиня-черных кос, доставая книгу и принимая деньги, - лучшие в мире книги всегда пишут о любви".

И бессонный народ на улицах - деловой, но без фанатства, слегка разгульный, но не нарушающий пристойности, жадный до новинок и все-таки не дающий им себя увлечь. Юный и бодрый, невзирая на возраст. Я не видел ни над одним тех мрачных желто-оранжевых ореолов, которые указывают нам на добычу, однако ничуть о том не жалел.

Да, я был увлечен. Очарован. Я забыл о времени и не слушал птиц. Я не обратил внимания на то, что пустеют улицы и извне, со стороны современных кварталов, уже не доносится рокот бессонных моторов. Я пропустил паузу между двумя вздохами Города Веков.

И был ошеломлен, когда из-за цепи гор, нависшей надо мною, вырвалось ярое солнце и хлестнуло меня как бичом. Меня сразу охватил жар - устрашающий, едва не погибельный, мешающий думать. Инстинктивно я пригнулся, сжав ладонями пылающие веки и лихорадочно соображая, где мне укрыться в чужом месте и как я теперь поднимусь в ту мою пещеру, откуда я вышел много часов назад. Но тут сзади на меня набросилось нечто тяжелое, душное, абсолютно непроницаемое - и неживое.

- Идем скорее, ну! - произнес голос непонятного тембра, не мужской, не женский. Альт или контральто, звенящее, как небольшой колокол. - Только не спите на ходу... ради всего...

«Леночка Фурман», рассказ

Показать...

Женщина похожа теперь на выброшенную из солёной воды медузу, которую вот-вот расплавит дневной жар - только ее солнце жжет изнутри. Но не так уж редко оно кажется ей прохладной рыбкой посреди теплых вод, от которой кругами расходится неземное спокойствие. В такие моменты она любит дотрагиваться до старой шубки, которая была на ней в день ее главной охоты: из складок пальтуши, кажется ей, еще не выветрились остатки тогдашнего глупого счастья.

Дитя в ней растёт: малёк в аквариуме, кистепёрая рыбка в пруду, бьет хвостом, плещет ластами, играет, как зверь левиафан в окиян-море.

А вокруг стоит лес. Осенний лес. Зимний лес. Живая крепость вокруг старинного краснокаменного городка. Вокруг двухэтажных особнячков центральной площади, крепких столетних изб с белыми вырезными занавесочками, с арками над входом во внутренний двор, высоченных, как башни, старообрядческих церквей и колоколен, вокруг цепи глухих когда-то лесных монастырей, куда раньше ссылали за провинности, а теперь валом валят паломники и туристы.

За этой двойной стеной Елена чувствует себя почти в безопасности.

Нет, стена даже тройная. Потому что - дом.

Во времена царя Алексея Михайловича, который чуть приоткрыл границы своей земли, ее предок тайно купил у здешнего боярина поляну в калужских лесах (как это тогда звалось - пожалованье, держание? Странные слова) и поставил палаты: два высоких этажа над землей, три - под нею. Палаты сгорели, как усадьба поэта Блока, пришлось новые ставить, куда меньше; однако подвалы сохранились в неприкосновенности, а там было самое главное. Туда она если и спускается, чтобы пополнить запасы, то с опаской: лестницы крутые, своего света нет, приходится свечной шандал или ксеноновую лампу нести в руке.

А вот их, своих извечных недругов, Елена вовсе не боится, потому что они ей видны - на самой границе лесов горят волчьи звезды, их много, но это как карта звездного неба, развернутая проекция ближних и дальних светил. Когда звезда падает или приближается, это сразу меняет всю картину.

В роду все мужчины - купцы, землепроходцы, охотники. Стража. Елена улыбается: похоже на сицилийские семьи за границей, где тоже все начиналось с этого. Крестные отцы больших семейств. Однажды местный упырь покусился на чью-то женку, она истаяла, затем померла в родах, но сынок вырос - диво дивное, чудо чудное, уж байстрюком-то его ввек не дразнивали. С того и пошло. Лучшая защита - нападение, лучшее упреждение - искать врага по всему широкому свету, но если тебя поманили дальние дороги...

Елена невольно сбивается на старое наречие - именно на нем слушала она в детстве эти россказни.

Земные звезды укрупняются, некоторые сияют как полные луны - но приблизиться не смеют. Их держит не только страх: "ветхий дед" предупреждал, что по сути своей вампиры его не ведают, тем более лучшие из них, самый желанный предмет нашей женской охоты. Вампира надо к себе пригласить. И даже если он будет настолько хитер, что опутает тебя, природную чаровницу, своими мысленными сетями, остается еще последний рубеж. Стена заклятий, которые наводили на усадьбу твои старшие, поколение за поколением, умершие и те, кто еще жив в мировом рассеянии. Диаспора дампиров, чья историческая родина - вот как раз здесь. На крохотном жилом пятачке, куда никто не посмеет принести зло. Сюда можно прийти только с добром и ради добра, зачем-то прибавил дедусь, когда уходил навсегда.

«Я пишу реферат», рассказ

Показать...

Я распахиваю дверь - и вот они, мои дорогие оболтусы! Гошка и Стёшка. Близнецы. Две решки одной фальшивой монеты. Ряшки во всю ширину плеч, все шестьдесят четыре зуба оскалены в хитренькой улыбочке, одинаковые вязаные шапчонки сдвинуты на затылок, куртки распахнуты настежь, ранцы...то есть рюкзачки с наклейками в виде черепов, костей, кинжалов и прочей дряни - вываляны в глубоких уличных снегах.

- Баб, а шнурки в стакане? - спрашивает Гошка.

- Родители на зарубежной научной конференции, - отвечаю, - дома остался только один толстый черный шнурок, из таких, какие султан посылал виноватому паше, чтобы тот на нем повесился. Именно - я.

- А пожрать чего-нибудь? - вступает Стёшка.

- Для предвиденного стихийного бедствия приготовлены суп из красной чечевицы с луком и пряностями и соевый гуляш с картошкой под толстым слоем куркумы.

Восторженные вопли.

- Руки мыть немедленно! Предупреждение: супчик прямо из кастрюли не хавать, стальными вилками в сковородный тефлон не шкрябаться, вдвоем на один компьютер не наседать. Зря, что ли, я ноут завела?

Всё, моя научная деятельность пришла к концу. Пусть дочка сама переводит мою писанину на суконный язык и вытирает следы моей личности, коли ей надо для отчета.

Пока ребятки оттирают грязные лапы под краном, чинно разливают варево по тарелкам и ковыряются в сковороде деревянными ложками, я осторожно выясняю:

- Вы что так рано и такие растерзанные?

- Сегодня дневники вечерникам пятаки начищали, - деловито объясняет Гошка. - Вот преподы и укоротили учебный день с большого перепугу.

Об этом обычае я наслышана. Не нужно, кстати полагать, что "вечерники" учатся в вечерней школе - и те, и другие в одинаковой мере гимназисты. Ритуальное мордобитие, раз в году спонтанно проводимое обоими отрядами, смертных и не очень, - отражение давней вражды между синеподкладочниками и белоподкладочниками.

- А на какой стороне вы воевали?

- На обеих, - ухмыляется Стёшка. - Разошлись для интереса.

- И что, на завтра родителей вызывают?

- Угу. Дед у себя?

- Спит, так что не очень шумите.

- Да он же днем как мертвяк!

Владик, с его видом вольноопределяющегося студента, не вызывает в них никакого пиетета. Более того, по моему недосмотру ему однажды случилось проснуться в позе йога, то бишь стоя вертикально на голове, среди всяких швабр и щеток. Еще раз близняшки умудрились заволочь его на антресоль "тещиной комнаты" (такой большой двухъярусной кладовки), где Влад отлично выспался в обществе пустых чемоданов, подержанных ковровых дорожек и древнего электрического самовара. Поскольку я отправилась по магазинам, а оглоеды свалили на какую-то школярскую тусовку, пришлось ему планировать на пол ласточкой. Зато когда нужно произвести впечатление на учителей, он им сразу становится миленьким дедусенькой; хорошо, что подобные сборища организуются почти всегда в темное время суток. Фигурирует он, всеконечно, как юный дядя двояшек.

Григорий и Степанида. Старые русские имена. Тот необъяснимый феномен, что истинные однояйцовые близнецы разнополы, приходится скрывать то на один, то на другой манер.

Вот еще и поэтому я не хочу пресловутого Владова бессмертия - факт они размножатся, а моих правнуков на меня же и навьючат. И праправнуков того же бешеного замеса.

Да уж. Сегодня они ставят на уши нас, завтра - весь мир, как сказал бы о них с похвалой А. Шикльгрубер.

«Михрютка и Принц Отребья», рассказ

Показать...

Этот паренек попадал в раковый центр уже трижды. Вначале его ставили на ноги в детском корпусе, а в четвертый раз приблатненный папаша выдрал для него шикарный отдельный бокс по нашу сторону коридора, прямо в его начале. Сыну шестнадцать лет, как-никак. Переходный возраст: из отрочества во взрослость. Переходное пребывание - между местом надежды и обиталищем безысходности.

Ибо для него уже нет иного исхода, кроме смерти, и все это понимают, кроме его дикобразного отца. Не уверен, что отец его любит - просто жалеет расстаться с дорогим имуществом, на поддержание которого убухано столько бабок. С наследным принцем всего воровского отребья.

Сюда я хожу исключительно в сытом состоянии. Как они говорят, "хорошо нажратым". Они - это два тупоголовых богатыря косая сажень в плечах, иначе - амбалов два на два, что дежурят перед дверью. За те деньги, что папаша им дает, он мог бы принанять десяток сиделок получше той, что только и умеет, что махаться с ними по очереди на черной лестнице. Вот и сейчас один на страже, другой в резерве. Я незаметно, как туман, проскальзываю в палату - вот мы и здесь, почтенные.

Сашка распростерт на ложе: под шелковым стеганым одеялом совсем плоско, профиль костяной, роскошные белокурые волосы раскинулись по всей подушке, фиалковые глаза полуприкрыты. "Белее лилий, тоньше горностая", пропел бы сейчас король Анри Четвертый, заново переписав свою оду к прекрасной Габриэли ( и - "последнее прости").

Увидев меня, Сашка еле приподнимает голову, но радуется вполне громко:

- Михрютка! Вот молодец, что пробился. Вчерашний день пропустил, да?

- Прости, заспался, - смеюсь я почти без голоса. На самом деле просто не насытился как положено. - Скажи, как ты догадался, что я Михрютка?

- Выглядишь одно к одному, - улыбается от в ответ. - Волосы дыбом и чернющие, глаза как плошки с дегтем, на руках по три локтя, на ногах по четыре коленца.

Это каждодневный ритуал. Хотя я и на самом деле похож на известного неуклюжего персонажа шестнадцатой (так?) полосы "Литературки", которую он мог застать разве в архивах Ленинской Библиотеки (зал периодики, отделение для школьников). Годы - не тетка.

- Ты съел свой ужин, шпингалет? - спрашиваю я, и этот анахронизм приводит его в такой буйный восторг, что приходится зажать ему рот ладонью.

- Не-а. Маруся ушла погулять. Там каша заморская, манная в тарелке на столе. Говорили, от самого Гурьева.

Я кормлю его с ложечки остывшими комками, что также превращается в ритуал. Называется "Голодным ты совсем невкусный". С такого месива поправишься, как же: изюм размокший, урюк с жесткими волосами, и ведь если по-доброму кулинарить, поверху такая карамельная корочка должна получиться. Ну это нам без надобности, такое Сашке уже не проглотить.

- Ну как, ты решился, Михрютка? - спрашивает он, облизывая нижнюю губу. - А то я вообще истаю в шкилетину. И так во мне кровь не моя, а наполовину заемная.

- Не дури. Тебе еще год остается по самым плохим прогнозам.

Вру. Нагло. Он понимает.

- Тогда расскажи сказочку.

Это тоже часть повседневного обихода. Но я вспоминаю для него не сказку, а быль, хотя и приукрашенную до неузнаваемости моим юношеским оптимизмом.

Птенцы гнезда Петрова. Ах, как хорош был я на капитанском мостике, брабантские кружева в блестках, шпага на перевязи, усыпанной мелкими алмазными розочками, пистолеты, такие неуклюжие, с колесным взводом курка! (Простите меня, если что-то перепутал: обеспамятел вконец.) А как блистал на ассамблеях! Пудреный парик до плеч - чаще я обходился своей пышной гривой, только подвивал ее крутым бараном и обсыпал то мукой, то мельчайшей белой глиной, но иногда стриг под корень ради накладных волос, выписанных из самого Парижа. А какие у меня были камзолы - с золотым шитьем, кованым кружевом, с бриллиантовыми пуговицами величиной с лесной орех! Трость с круглым резным набалдашником и трубка с крепчайшим кнастером в углу алого рта! На машкерадах я торжествовал в другом платье - иногда мужском, с такими короткими и задранными кверху фалдами, что напоминал самому себе танцорку, но по большей части - в тяжелой робе со шлепом, вздетой на кринолин. И ах, какие шутки были мною шучены! Как в меня были все влюблены - и кавалеры, и дамы, и мин херц, наш полудержавный властелин, и сам царь Петр, и царская блядка Анна Монс, и другая - Мария Гаментова! А уж персональный кубок Большого Орла был мне всегда ихними махальщиками предоставлен.

- Как ты неприлично говоришь, Михрютка: мама бы сказала, что ты для меня неподходящая компания.

Мама Сашки умерла незадолго до его болезни: лимфосаркома. Думаю, это у него наследственное.

- Ты про что? Ах, это словцо и производные от него были в таком ходу, что даже Антиох Кантемир употреблял их в своих сатирах ничтоже сумняшеся. Женки - б...ди, мужчины -б...ны.

- Ой, да перестань же!

Стеснителен он до удивления: не понимаю, как в такой семье, где даже его младшие сестры...

- Так что, мне продолжать?

Художник Рокотов. Портрет неизвестного молодого человека. Треуголка, камзол тончайшего сукна, придворная шпага толщиной в вязальную спицу. Я описываю не портрет, а сам оригинал. Такого, как я, тогда называли "хорошеньким мужчинкой", но без нынешней голубоватой окраски этих слов. И "..глаза как два обмана", влажно мерцающие, переменяющие настроение ежечасно и ежеминутно. Колдовские очи.

… Сашка слушает зачарованно. Ради одного этого я и тереблю старые раны.

«Моя Карманная Смерть, или Заповедник Вайперов», роман

Победив вампиров в долгой и изматывающей обе стороны войне, человечество определило их в резервацию. Однако вскоре люди почувствовали, что ими, привыкшими к борьбе и смерти, утерян всякий интерес к жизни, и решили пойти вампирам навстречу: дать каждому из кровопийц-"вайперов" возможность поглотить до смерти хотя бы одного человека по своему выбору... Но до того удовлетворить некие заветные желания последнего.

Один из таких пришельцев выбирает немолодую женщину - и вот странно: между ними быстро возникают "неуставные отношения", иронические, дружеские, почти любовные.

Показать...

Прибыли в Испанию, чтобы черпать здешнюю красоту большим уполовником. Любимая страна моего нынешнего покровителя. Ну, он норовит таскать меня по соборам, музеям, паркам и академиям изящных искусств, а меня с чего-то потянуло в скромненький и по виду наполовину заглохший монастырь босых кармелиток. Монахинь тут несколько больше, чем пятнадцать лет назад, и они почти никого к себе не пускают. Возделывают свой сад, как говорится. Когда я спросила, есть ли в ком-нибудь из них королевская испанская кровь, как бывало в прежние века, они, похоже, не совсем меня поняли и посмотрели на нас обоих с жалостью. Славные женщины - и даже не очень старые. Внутри у них не очень большая, но представительная коллекция картин, потрясающие старинные гобелены и много цветов: просто не надышишься.

Да, мой Роджер последнее время что-то юлит. Всё время говорит (со своими шефами, что ли?) по мобильнику - он у него от Филипса, жутко навороченный, - а мне не докладывается. И не позволяет хоть как-то включаться в современную реальность. Во всем прочем замечательно: я на нем в буквальном смысле верхом езжу, потому что при ти-порте еще ладно, а вот во время полета со значительным ускорением никакой вайпер не удержит человека одними руками. Это же тонны две. Поэтому нужно специальное седло с креплениями и ремнями безопасности, и то - ощущение, будто я взнуздала буйный ветер. Кстати, у меня на случай стужи в верхах термобелье, а Родя и так перебился. Именно так мы слетали ночью из Мадрида в Эскориал, а потом сразу в Севилью: ну, это без комментариев.

- Я не могу скакать по всему белу свету, как блоха по перине, - оправдывался тогда Рут. - Есть определенные ограничения.

Иногда в своих стремлениях к секретности он доходит до того, что удлиняет или вообще совсем отпускает мой поводок. Я гуляю где хочу, - Роджер в гостинице обделывает свои личные делишки. И это при том, что для временно беспаспортного вайпера его клиент, по сути дела, такой паспорт и есть. Только я всё равно чувствую где-то неподалеку другую такую же особь, причем сильную. Шестое чувство, наверное. открылось. Или третий глаз.

- Человечество никогда не избежит напастей. Пусть лучше тогда этой напастью будем одни мы, - любит он говорить.

Выходит, он наименьшее из моих личных зол? Ну-ну...

Еще один перл сомнительной ценности:

- Люди возмущаются, что мы едим - или уж там пьем - от них как от представителей вида. Им требуется индивидуальный подход. Вот они его и получили.

- За какие такие грехи?

- Да просто за то, что вы такие разные... И по-разному непонятные.

Он явно хочет спровоцировать меня на... скажем, комментарии личного характера. По поводу некоего приватного выбора. Но я не люблю ступать на скользкий лед.

- Мы и вправду нуждаемся в "полной крови" человека, так это вкратце называется, - откровенничает он тогда. - И верно, что по-настоящему только однажды. Как бы перенимаем алгоритм жизни. Идейный стержень, так сказать. Чем раньше это случается, тем надежнее и легче. (Кому?) Прочие вливания могут быть небольшими или почти полными, но со временем мы нуждаемся в них всё меньше... ну, вроде как вы в сексе или гурманстве. Только не думай, что во время войн мы были такими уж великими постниками. Война ведь не спорт и не рыцарский турнир, а игра на взаимное уничтожение. И способа никто не выбирает, уж поверь, ведь в сражении участвует худшая часть человека или ... вайпера. Самое страшное в войне - то, что она идет по кругу. И по нарастающей.

Дарья Рубцова

«Стая», повесть

Показать...

Неудачный день заканчивался из рук вон плохо. Задремав в маршрутке, она давно проехала свою остановку, и теперь нужно было возвращаться назад.

Хуже того – в кошельке, как назло, не оказалось ни копейки. Досадная оплошность – забыла снять деньги с карточки, и как раз потратила последние наличные в обед. Что за невезение. Теперь полчаса тащиться в темноте, хлюпая по лужам в новеньких не разношенных туфлях.

Она быстро шагала по улице, стараясь держаться освещенной полосы вблизи фонарей и, упиваясь хандрой, перечисляла в уме все неприятности этого дня.

С начальником поругалась – раз, Андрюху услали в какую-то подозрительную срочную командировку – два, пришлось задержаться допоздна (исправляя не свою, между прочим, оплошность!) – три, проспала остановку – четыре. Так, что еще… ага, в кошельке пусто – пять, туфли жмут – шесть!

Она запыхалась и остановилась на минутку, раздумывая, не скинуть ли туфли к чертовой матери – все равно темно, никто не обратит внимания.

- Простите, - тихий голос над ухом заставил ее вздрогнуть, - мне кажется, не стоит девушке в такой час путешествовать одной.

Она оглянулась и настороженно посмотрела на высокого молодого человека, неслышно подошедшего к ней из темноты.

-Позвольте, я провожу вас? – он сделал шаг вперед и слегка коснулся ее руки неожиданно холодными пальцами.

- Нет-нет, - она попятилась и быстро оглянулась вокруг, - не стоит, спасибо. Я уже почти пришла, да и муж может подумать… вы знаете, он у меня ревнивец, ха!.. всегда выходит встречать…

Она зябко поежилась от его прикосновения, но, почему-то послушалась и последовала за ним. Пройдя несколько шагов, все-таки остановилась и попыталась отдернуть руку.

- Да что вам нужно, я не хочу… я почти пришла, слышите?

Он тихо засмеялся в темноте.

- Да не съем же я вас, в самом деле. Неужели я такой страшный? Сейчас к подъезду провожу вас и все – больше не увидите, - говоря это, он все быстрее тянул ее куда-то во двор, - я просто не могу допустить, чтобы принцессы гуляли по городу одни. Да еще ночью. Да еще по лужам и без зонта… дождь начинается, слышите? – он приостановился, и она вдруг со страхом поняла, что идут они в сторону, противоположную ее остановке.

- Куда мы идем? Я не пойду, - к ее удивлению протест вышел вялым, какая-то необъяснимая слабость охватила все тело, руки бессильно повисли, ноги с трудом держали ставшее вдруг тяжелым и неповоротливым тело. Он почти тащил ее, придерживая под локоть и не давая упасть.

- Не переживайте. Все позади, мы же идем домой. День окончен, работа завершена, впереди только вечер с любимым, теплая ванная и покой…

Они уже почти бежали прямо в темную арку, она слабо пыталась высвободить руку и все никак не могла решиться закричать.

-Остановитесь, я…

Неожиданно из арки вынырнул какой-то прохожий. Прикрывая голову портфелем, он резво побежал мимо них.

-Помогите! – она хотела крикнуть это, но получилось только тихо простонать. Горло перехватило, и следующее слово застряло где-то в гортани.

Как ни странно, мужчина притормозил и оглянулся.

-Что вы сказали? Вам помочь?

Она попыталась ответить, хотя бы кивнуть, но в этот момент голова ее закружилась и, чтобы не упасть, она вынуждена была вцепиться в рукав спутника.

- Да это Таня пищит… поскользнулась, - спутник засмеялся и подхватил ее на руки, - сама на ночь глядя под дождь меня из дому вытащила, а теперь еще охает…

Прохожий махнул рукой и заспешил дальше.

-Отпустите…, – она слабо трепыхалась в его руках, - я не пойду…

- Мы уже пришли, - он поставил ее на землю и обнял промозглыми ледяными руками, - Вы уже почти дома, сейчас муж выйдет. Не бойтесь, я не обижу вас.

«Возможно, кровь», рассказ

Показать...

Нож выскользнул из его пальцев и со стуком упал на пол, прочертив на линолеуме четкую царапину. Мужчина вздрогнул и обернулся на стук.

Внимательно посмотрел на царапину и нож, потом перевел взгляд на темно-красные пятна на полу. Встревожено покачал головой и медленно оглядел кухню – весь стол и стены были испещрены мелкими красными брызгами.

Несколько секунд тишину нарушал только звук мерно капающей из крана воды. Потом мужчина хрипло вздохнул и, настороженно покосившись в щель между занавесками, поднес руку к губам. Чуть поколебавшись, лизнул залитые той же красной жидкостью пальцы. Нервно втянул воздух, принюхиваясь, сглотнул… и принялся быстро слизывать жидкость, удовлетворенно жмурясь и похрюкивая. Облизав руку, задернул поплотнее занавеску и вернулся к прерванному занятию – звон капель из крана заглушили булькающие и хлюпающие звуки.

Неожиданно зазвонил телефон, оставленный им на подоконнике. Мужчина снова вздрогнул и дернулся, нелепо оглядываясь вокруг. Подбежал к телефону, протянул вымазанную в красном ладонь и замер. Посмотрел на высветившееся имя и заметался по кухне в поисках полотенца или тряпки, которой можно бы было вытереть руки. Не найдя ничего подходящего, невнятно простонал что-то и все-таки схватил уставший от крика телефон.

- Алло.

- Не спишь? – с хитринкой спросил хрипловатый женский голос.

- Нет…, - мужчина снова сглотнул и отрешенно уставился на тусклую лампочку.

- И я…, - с намеком протянул голос.

Мужчина переступил ногами, покосился на так и валяющийся на полу нож и промолчал.

- Можно я приеду? – не дождавшись ответа, голос сразу перешел к делу.

- Нет, - он немного поколебался, но, снова оглядев стены и пол, уверенно кивнул головой. – Нет. Я занят. И завтра буду занят. И вообще всю неделю загружен, так что… не приезжай пока вообще.

С той стороны вздохнули. Потом хихикнули.

- И чем же ты таким занят? Ты что, не один?

Застигнутый этим вопросом врасплох, мужчина поежился и, мучительно скривившись, снова лизнул палец. Причмокнул, и, забывшись, принялся облизывать другую руку.

Наталья Авербух, «Напарница», роман

Показать...

С десяти лет я живу там же, где и работаю – при шляпной лавке госпожи Кик, на углу Аптекарской и Бузинной улиц. Начинала девочкой на побегушках, а теперь стала доверенной помощницей хозяйки. Звучит солидно, но по сути работа изменилась мало: я всё так же помогаю госпоже Кик украшать шляпные заготовки и бегаю по разным поручениям.

Только раньше это выглядело так: влететь в лавку напротив и выпалить: «Здрасьте, госпожа Трикс, госпожа Кик просила переслать те голубенькие ленты, только подлиннее и побыстрее, пожалуйста, а то я очень-очень спешу!» А потом госпожа Кик нещадно драла меня за уши за потраченную на сладости сдачу. Теперь я степенно захожу в дверь напротив нашей и говорю что-нибудь вроде: «Добрый день, госпожа Трикс. Как ваш младшенький, поправился? А старшенький ходит в школу? Мне, пожалуйста, зелёных лент да мешочек красненьких бусинок. Не уступите ли за полцены, они у вас слегка поцарапаны?»

Образование я получила самое простое: письмо, чтение, счёт – иначе лавка разорится, милочка! – научилась, где произносить «аминь», когда священник читает молитву, и ходить в церковь только по большим праздникам, когда работа всё равно стоит – Бог хочет, чтобы люди работали в поте лица, а не донимали его разговорами, моя дорогая!

Госпожа Кик научила меня украшать атласом и лентами шляпки, улыбаться покупателям и понимать, кому из них отказать, а кому: «да-да, конечно!» И как дать понять, что «конечно» означает не «я проведу с вами вечер, сударь», а «разумеется, вашей жене больше подойдёт розовая шляпка». В основном к нам заходят дамы и барышни, живущие неподалёку, но, бывает, приезжают и с другого конца города: если жили тут раньше или приехали к кому-нибудь в гости. Иногда заходят мужчины: «не могли бы вы помочь, мне нужна красивая шляпка в подарок моей супруге?» – или невесте, или сестре, или дочери, или матери. Они внимательно слушают советы и пояснения, а потом просят принести выбранную шляпку к ним домой, чтобы нанести последние штрихи на месте. Самое смешное, иногда такие покупатели действительно оказываются женаты.

Летом наша лавка открыта весь день, от рассвета до заката, а обедаем мы с госпожой Кик по очереди. Зимой мы встаём и ложимся затемно – дело есть дело. С наступлением вечера госпожа Кик готова отпустить меня донести картонки со шляпками до дома очередного покупателя. Женщины просят о такой услуге, когда купят шляп больше, чем могут ухватить в охапку, а встретить их некому. Мужчины иногда хотят получить возможность сразу же возвратить или поправить подарок – но чаще завести отношения. Если госпожа Кик не смотрит, я сама оцениваю покупателей и решаю. Одни искренне хотят сделать наилучший подарок, многим из таких приходится отказывать: жёны и матери склонны самые простые вещи воспринимать совершенно неправильно. С иными можно иметь дело, хотя шляпка нужна им не больше, чем мне курительная трубка. Один милый мальчик, бедняжка, «имеет самые серьёзные намерения» и месяц копит, чтобы купить самую дешёвую шляпку в нашей лавке, а потом сторожит под дверями, выбирая подходящий момент для покупки. Чтобы погулять больше времени и чтобы меня на «доставку» отпустили. Госпожа Кик давно раскусила эту наивную хитрость, но держится убеждения, что все покупатели равны между собой – лишь бы платили. Меня всё тянет спросить, куда мой ухажёр потом девает свои шляпки, но боюсь обидеть.

Свободных дней мне не полагается, платит госпожа Кик скупо, но зато не надо тратиться на жильё, и стол у неё отменный. Где-нибудь через год я потребую хотя бы один выходной в месяц, а ещё через пару лет пригрожу уволиться и потребую прибавки. Тогда я смогу скопить приданое и выйти замуж. Только, боюсь, госпожа Кик посоветует меньше денег оставлять в книжной лавке и объявит замужество пустой блажью.

В книжной лавке остаётся львиная доля как моего жалованья, так и свободных денег госпожи Кик. Только она покупает сентиментальные романы, где героиня на первой странице влюбляется в принца, а на последней выходит замуж за садовника, а я – «готические», где героиню на первой странице кусает вампир, а на последней она оказывается одержима бесом. Всё собираюсь бросить, но нет-нет, а загляну за очередной порцией дешёвого развлечения. Так и живём.

Того странного мужчину в красно-чёрной одежде я встретила, возвращаясь от постоянной клиентки – молодой дамы, с которой мы несколько часов разбирали шляпки, а потом пили чай и судачили обо всём понемногу. Ещё два дня прошли безо всяких странностей и поездок, а на третий…

Третий день начинался вполне обычно: приём посетителей по очереди с госпожой Кик, украшение новой партии шляпок и обсуждение последнего писка моды. К вечеру у госпожи Кик разболелась голова – в последнее время это случается всё чаще и чаще – и она ушла к себе, оставив лавку полностью в моё распоряжение. Работа шла своим чередом – нет, сударыня, вам не идёт сиреневый цвет, попробуйте лучше бордовый, – я впустила своего ухажёра и краем уха слушала его разглагольствования о нашем счастливом будущем. Мне было отчасти жалко паренька – вот уже несколько лет он таскается сюда и мечтает, но так и не смог добиться у своего хозяина прибавки к жалованию. Он занимается доставкой цветов в большом магазине и, сколько я его знаю, никогда не пытался научиться чему-нибудь полезному, чтобы найти лучшее место. Но с ним хорошо бывает гулять весенними вечерами, когда в садах цветут сливы и яблони.

Госпожа Кик не раз говорила мне, что от молодёжи толка нет, а умной девушке торопиться некуда, рано или поздно хорошенькое личико и стройная фигура помогут найти состоятельного мужа с постоянным доходом. Главное – смотреть в оба и не упустить подходящую партию только потому, что мужчина стар, некрасив или тяжело болен. Не сказала бы, что мне по душе подобные рассуждения, но в идее состоятельного мужа определённо есть здравое зерно. Даже если госпожа Кик втрое повысит мне жалование, вряд ли с этого удастся отложить что-то на старость, особенно в наше время, когда всё так быстро дорожает. Но, увы, богатый вдовец мне всё никак не подворачивается, и пока я обречена слушать фантастические прожекты разносчика из цветочного магазина.

Звякнул дверной колокольчик, пропуская последнего за день посетителя: до закрытия оставалось всего несколько минут. Знаком попросив ухажёра помолчать, я устремилась навстречу покупателю.

– Добрый вечер, сударь, вам что-нибудь посоветовать?

Разумеется! Его жене – любимой жене, это мужчина уточнил особо, – буквально необходима новая шляпка, а он небогат. Совсем не богат. Мне очень хотелось заметить, что последнее можно было и не говорить: выглядел покупатель непрезентабельно. Его пальто не чистили уже месяц, ботинки отчаянно нуждались в ваксе, а весь облик – в женской заботе. Странно, чтобы у такого плюгавенького мужчинки была жена, да ещё любимая. Или они поссорились, и теперь он надеется вернуть её расположение?

Покупатель колебался между двумя самыми убогими шляпками в нашей лавке, я уговаривала его обратить внимание на более приличные варианты, но, каюсь, без особой настойчивости. Мой ухажёр обиженно ушёл, в который раз решив, что я обращаю на него внимания меньше, чем на свою работу. Так и есть, но что уж поделаешь? Жизнь тяжела.

Наконец, посетитель выбрал дешёвенькую аляповато украшенную шляпку, самый вид которой вызывал у меня острое чувство стыда. Как я могла соорудить такое убожество?

Пока я заворачивала покупку в бумагу и укладывала в картонку, мужчина не сводил с меня оценивающего взгляда, будто пытался решить для себя что-то очень важное. После долгих раздумий он неуверенно попросил донести приобретение до дома и помочь его бедной больной супруге примерить обнову. Ответ был у меня наготове:

– Сожалею, сударь, но такого рода услуг мы не оказываем, – и я выразительно посмотрела на часы над внутренней дверью: надеялась показать невеже, что он занимает уже моё личное время, лавка должна была закрыться четверть часа назад.

Увы, манёвр не увенчался успехом: прямо под часами стояла моя уважаемая хозяйка госпожа Кик. Бездетная вдова не слишком состоятельного человека, она всю жизнь держалась того мнения, что дьявол ищет незанятые руки, и потому любую попытку бездельничать пресекала самым суровым образом. В желании сохранить для себя свободный вечер я никогда не находила у неё сочувствия.

– Девочка шутит, – приветливо улыбнулась хозяйка покупателю. – Она сей же час пойдёт с вами. Прекрасная погода, не правда ли?

Мужчина вежливо запротестовал, мол, стыдно гонять такую очаровательную барышню на ночь глядя, госпожа Кик заверила его, что мне совсем не сложно будет помочь столь обходительному господину…

Вздохнув, я пошла одеваться. Пожалуй, о прибавке лучше заговорить пораньше.

Мужчина немало меня удивил, когда не забрал у меня из рук неудобную картонку, как это делали покупатели победнее, и не вызвал кэб, как это делали люди более состоятельные. Просто буркнул что-то вроде «иди за мной!» – я толком не расслышала, – повернулся и пошёл прочь по тёмной улице. Мне ничего не оставалось, как поплотней запахнуть накидку и пойти следом. Краем глаза я заметила моего поклонника, который так и не отправился к себе домой, а продолжал ждать под дверями неведомо чего. Бедненький! Надо было бы остановиться и поговорить с ухажёром, но покупатель слишком стремительно удалялся по переполненному людьми тротуару. Госпожа Кик не простит мне, если я вернусь домой с картонкой и скажу, мол, потеряла клиента в толпе. Пришлось ухажёру удовольствоваться моей улыбкой и взмахом руки, означавшим: «не сейчас, я занята». Вот так всегда.

Мужчина очень быстро свернул с Аптекарской улицы на Справочный переулок, прошёл через сквозной подъезд, срезал путь через чей-то палисадник и таким манером постепенно завёл меня в совершенно незнакомое место, где не сновали прохожие, не грохотали экипажи и даже не бегали собаки. Фонари горели из рук вон плохо, и за покупателем я шла всё более и более неохотно. Мои любимые романы, которыми я привыкла щекотать нервы после утомительного рабочего дня, напрочь вылетели из головы. Какие вампиры, какие демоны, какие призраки?! Я чувствовала себя скорее героиней полицейской хроники в вечерней газете: о том, как из реки выловили тело обнажённой девушки с перерезанным горлом.

«Глупости, Амалия, – попыталась я урезонить себя, свободной рукой нащупывая свисток для вызова кэба. Пару раз мне приходилось его истошным свистом собирать отовсюду зевак и нечаянных прохожих вместо экипажа. – Глупости. Вечно ты придумываешь! Почему сразу с перерезанным горлом? Тебя могут попросту задушить…»

Эти рассуждения заставили меня ещё больше рассердиться на бурность своего воображения, да так, что в раздражении я чуть было не прошла мимо двери, у которой остановился покупатель.

Женщина, которую мне представили как супругу покупателя, по моему глубочайшему убеждению, не могла быть женой ни ему, ни кому другому. На таких попросту не женятся. К счастью, приличная одежда и, пусть бедная, но чистая обстановка стесняли несчастную настолько, что она почти не проявляла присущую её кругу распутную вульгарность. Взгляд «жены» был пустым, глаза мутные, порочные, голос хриплый и пропитой. Даже ребёнок без труда догадался бы, кто она такая. Между тем, в осанке чувствовалось какое-то робкое достоинство, в жестах проскальзывало прирожденное благородство, а форма неухоженных рук отличалась редким изяществом. Шляпке бедняжка обрадовалась как дитя и не успокоилась, пока не примерила подарок десятью разными способами.

«Кто она? – спрашивала я себя, привычно помогая завязывать ленты. – Что довело эту несчастную женщину до столь жалкого состояния? Может быть, неудачный брак, преступная неосторожность, развод и падение в самые низы общества? Или юность, коварный обольститель, отбросивший совращённую им девушку как надоевшую игрушку?»

Я размышляла, между тем ловя на себе взгляды «мужа» этой несчастной. Он смотрел то на меня, то на свою «супругу» и, как и в лавке, будто никак не мог принять окончательного решения. Странный человек. Странный и опасный.

«Зачем он выдаёт себя за мужа падшей женщины? Что ему от меня могло понадобиться?»

Наконец, тема шляпки была полностью исчерпана и я, не дожидаясь положенных чаевых, заторопилась домой. Фальшивый муж даже не подумал меня проводить или объяснить дорогу обратно. Удивительно, какие невежи встречаются в наше время!

На улице ещё больше стемнело и по-прежнему было безлюдно. Вдалеке раздавался обычный гул города – приглушённо, словно из другой жизни. Вряд ли хоть один кэб свернёт в этот заброшенный переулок, да и у меня не столько денег, чтобы каждый раз брать наёмный экипаж.

Я прекратила теребить висящий на шее свисток и двинулась в сторону шума. Остаётся только гадать, куда я отсюда выйду, хотя это не так уж важно. Главное – оказаться в людном месте, а там можно спросить дорогу или сесть в конку.

Выбранный путь подвёл меня. Улица заканчивалась чьим-то тщательно огороженным садом. Из-за него – уже совсем близко! – шумели экипажи и доносились человеческие голоса. Я строго напомнила себе, что порядочные девушки не ругаются ни на покупателей, заведших неведомо куда, ни на людей, перегораживающих забором дорогу. Следует принять всё как есть и поискать другой путь, вот и всё. Завтра утром (сейчас госпожа Кик уже спит, как я думаю) будет удачный момент для разговора о прибавке. Что-то мне здесь не нравится.

Я всё-таки не удержалась от вздоха, выглядывая, нельзя ли попросту обойти сад, а не возвращаться по переулку в сторону дома мнимых супругов. Что-то мне подсказывало: от этих людей лучше держаться как можно дальше.

«Глупости, Амалия!» – привычно начала я, но в этот момент кто-то зажал мне рот, а после что-то мягкое тяжело обрушилось на голову. Больше я ничего не помнила.

⇑ Наверх
⇓ Вниз