Ламьель Вульфрин. Обращение вампира. (фрагмент)


Рубрика: Библиотека -> Прочее
Метки:

Из романа «Злато в крови», своего рода фанфикшна по вампирам Энн Райс; имена узнаваемо изменены, характерыдоработаны, главный персонаж — мой. Произведена редакция первоначального текста.

Тогда, когда всё это началось, я в прекраснейшем месяце мае был в прекраснейшем городе Лэне, который местные жители знают как Вечный город Лэн-Дархан. Город, который живет сам по себе, не платя дани и не подчиняясь никому, помимо Владыки Утра.

Я не питал насчет него никаких иллюзий, хотя слышал от молодых сплошные восторженные отзывы, и многие годы медлил с его посещением. Лэн привлекал меня не более, чем какой-нибудь Стерлитамак или ранее Фустат.

Однако в тот час, когда город открылся передо мной на фоне хмурой грозовой тучи, накрывшей западные горные хребты, я вспомнил именно Фустат. Вернее, Каир, его блистательного потомка. Ещё вернее — Толедо времен этого странного грека Доменико Теотокопулоса. Старая слоновая кость и сияющий голубой фарфор, башни и стены, парки и сады, а вокруг — белые одноэтажные дома с темными крапинами окон, точно кубики какой-то игры, сжатые в пригоршню широкой долины с нависающими со всех сторон лесистыми горами. Жемчужина посреди мхов. Отполированная кость самого времени.

Вся ночь была впереди, начиная со странного невидимого заката. Я видел светлые стены Кремника, одетые вечерним и полуночным рокотом колоколов, взлетающие выше гор кружевные иглы минаретов, бродил в старом центре города по тротуарам, замощённым дорогим клинкерным кирпичом, и мостовым из дикого камня. Трава невозбранно пробивалась между швов, уютные кафе манили устроить посиделки прямо перед ногами прохожих. Дома и дворцы здешней знати пленяли арками входов, крутыми водопадами лестниц, шипами и резьбой на стенах, стройными сталагмитами шпилей и сталактитами, обрамившими ниши,— не столько подземное царство в духе мосараб, сколько священный бред Гауди, который в этом месте вроде бы и не погибал под колесами трамвая "Желание". Оружейные, ковровые, шёлковые и парчовые лавки. Прямые развалы тусклого, с чернью, серебра, Ресторанчики и кофейни, соблазняющие даже меня своими пряными и утонченными ароматами, Театры и клубы, чьи вывески были освещены изнутри, как китайский фонарь, И книги, книги всех времен и народов, которые приютил магазинчик букиниста, — не обязательно старца, вышедшего прямо из лавки древностей, но, может быть, его юной внучки, чудом уцелевшей в книжных передрягах.

Меня предупреждали: если увидишь тут роскошный Коран в рукописном оригинале, не приценяйся и не торгуйся, а спроси у хозяина, сколько он возьмёт за хранение Благородной Книги. А если твои устремления не столь серьёзны — что же, не клади на нее свой алчный взор, тут имеется пища не для одних мусульманских душ. Чуть пониже Корана я заметил прекрасный инкунабул на толстой, мягкой бумаге, легко принявшей и сохранившей натиск печати — и "Метаморфозы" Овидия были украшены так богато и изысканно, что походили на рукопись более ранних времен. «Но это ведь тоже о любви, — ответила на моё удивление миниатюрная девушка в кружевной шали поверх иссиня-чёрных кос, доставая книгу и принимая деньги, — лучшие в мире книги всегда пишут о любви».

И бессонный народ на улицах — деловой, но без фанатства, слегка разгульный, но не нарушающий пристойности, жадный до новинок и все-таки не дающий им себя увлечь.

Да, я был увлечен. Очарован. Я забыл о времени и не слушал птиц. Я не обратил внимания на то, что пустеют улицы и извне, со стороны современных кварталов, уж не доносится рокот бессонного мотора. Я пропустил паузу между двумя вздохами Города Веков.

И был ошеломлён, когда из-за цепи гор, нависшей надо мною, вырвалось ярое солнце и хлестнуло меня как бичом. Меня сразу охватил жар — устрашающий, едва не погибельный, мешающий думать. Инстинктивно я пригнулся, сжав ладонями пылающие веки и лихорадочно соображая, где мне укрыться в чужом месте и как я теперь поднимусь в пещеру, откуда я вышел много часов назад. Но тут сзади на меня набросилось нечто тяжелое, душное, абсолютно непроницаемое — и неживое.

— Идем скорее, ну! — произнес голос непонятного тембра, не мужской, не женский. Альт или контральто, звенящее, как небольшой колокол. — Только не спите на ходу... ради всего...

Да. Руки, жаркие и необычайно сильные, которые удерживали вокруг меня плащ, несомненно, почувствовали крепость и хлад моего тела, я из последних сил удивился, что за кратким перерывом в речи не следовало ни перебоя пульса, ни остановки в движении, а меня всё тащили куда-то, я загребал носками уже не брусчатку, а крупный гравий, не улавливая рядом и тени человеческой мысли, гравий сменился песком и ракушками, да скорее же, я знаю куда, приговаривал мой спаситель, ну да, я знаю и кто, сделайте же, наконец, последнее усилие...

Гладкий пол под ногами, тяжелый лязг за спиной, прохладная тьма, благословенная затхлость впереди и вокруг нас. Капюшон сняли с моей головы.

— Можете смотреть, и на меня тоже, — произнес голос. — Свет идет строго поверху, из этаких узких продухов с кошелями. Надеюсь, вам это не опасно.

— Что? — спросил я. — Это.

Мы стояли на круглой площадке, позади нас — тяжеленная с виду металлическая дверь, по сторонам — стены из ракушечника, круто вниз ведет узкая винтовая лестница.

— Вокруг нас — жилая крестьянская башня. На вас — мой дождевик. Нам холодную грозу вроде как обещали, да пронесли мимо. А я — это кто, а не что.

Напротив меня, придвинутого к стене, стоял человек. Женщина. Слабый свет, дурманящий меня, однако в общем безобидный (в панике я не учел, что и яркое солнце не может повредить мне сколько-нибудь значительно), освещал светлые вьющиеся волосы, нежно-смуглую кожу без румянца. Изогнутые брови темны и почти сходятся в переносице, темны и глаза — удивительные, цвета туч, беременных снегом и градом. Слегка впалые щеки, изящные скулы. Тонкий нос похож на стрелу, очертания карминно-алых губ — тугой персидский лук. Лет пятьдесят с большим привеском, но осанка безупречна, даже слишком. Если бы не колебание груди, не шуршание крови в аорте, не тихое биение сердца — я бы счёл ее одной из Проклятых в отличном — просто отличном — гриме.

— Вы поняли, кто я.

— Уж не сомневайтесь.

— И не боитесь?

— Ну а боюсь, так что теперь — дела не делать?

Мне показалось, что женщина усмехнулась. В это время я успел не то чтобы погрузиться в её мысли, но уловить их запах. Свежесть и покой, мир в себе и во вселенной вокруг, полное приятие всего и вся, некая… мягкая ироническая безнадежность.

— Вы от жизни... ничего не ждете...

— Знаете, уж если вы в силах философствовать, то зря я на вас силы тратила.

— Не... зря, — кое-как выдавил я.

Что-то сверх моей обыкновенной дневной слабости, переходящей почти в кому, заставило меня промедлить.

— Я и вы. Увидеться?

— Конечно, и не могите инако мыслить. Я тут вроде владельца. На двери мощный цифровой замок, я его защелкну. Хитрую кнопку найдете, с вашими-то способностями. Да и с самим замком разберётесь, поди. Апартамент глубоко внизу. Лампу не зажечь?

— Нет. Да. Не то. Обещаете?

— Вечером непременно. Если, конечно, ногу не сверну или там шею. Жизнь наша такая.

 

По крутой лестнице без перил и площадок я не столько сошел, сколько сполз. И провалился даже не в сон, а в полное беспамятство.

Открыл глаза я, по всей видимости, ранним вечером и с трудом выбрался из кучи недвусмысленно гнилой соломы. Благо хоть в здешний земляной полпо уши не зарылся. Мое зрение улавливало в неясном свете какие-то лари, тюки, четырехугольные корзины из прутьев с плетеными крышками, грубой работы амфоры, воткнутые в пол остриём. Продуктовый склад, по-видимому, решил я, поднимаясь вверх. Это оказалось легче спуска, поэтому моя любознательность ожила и взыграла. Когда у самой входной двери обнаружилось нечто вроде трапа, прикреплённого к стене понизу и вверху уходящего в глухой каменный свод, я поднялся по нему тоже. И оказался в жилой части дома.

Здесь было даже уютно, невзирая на хлопья пыли по всем углам, занавес из паутины, скрадывающий решётку из прутьев толщиной в мое запястье, замурованных в оконные проемы одновременно с возведением донжона, и патину легкого светлого праха на всех предметах обихода. Дубовые стропила под сводами, дубовый паркет на полу, прикрытый дряхлым восьмиугольным ковром, почти бестелесные призраки стеганых одеял в узкой стенной нише, истлевшие кожаные подушки и валики. Из перекрестья потолочных балок струился тусклый хрустальный водопад — такие люстры, как я знал по опыту, способны до бесконечности множить свет одной-единственной свечи или лампады.

Я смотрел на это недолго: ловушек мы не любим. Отряхнулся и выскользнул наружу, на всякий случай изображая из себя одного из местных, и оказался в безлюдном переулке. Слышимая жизнь протекала здесь за глинобитными заборами с высокой калиткой, поверх которой шла арка, увитая глицинией или розами — деревенька посреди оживленной столицы. И — скажите на милость! Моя давешняя знакомая уже была тут, шла впереди меня, поминутно оборачиваясь. Мы встретились глазами: её оказались вовсе не синевато-серыми, а буквально васильковыми. Я догнал её и пошёл рядом.

— Хотел бы я знать, моя...

— Инэни, то есть «малая» госпожа.

— ...моя инэни, зачем, собственно говоря, вы затруднились меня выручать.

— А, чепуха. Просто безусловный спасательный рефлекс.

— И чего вы здесь дожидались. Благодарности или приключений на свою голову?

— Ни того, ни другого, потому что... Да, с кем имею честь? С господином...

— Римусом. Просто Римус.

— Просто Селина. Полностью — Селина Армор. Имечко, я думаю, ничем не беззаконней вашего. Кстати, даме следовало бы представиться первой, но замнём. Так вот, ждала я не благодарности — потому что, уважаемый Римус, солнышко особого вреда вам бы не причинило, а кое-что иное люди приняли бы за рутинный случай самовозгорания, описанного Диккенсом: бочка уксуса, парочка расхожих заклинаний — и порядок. И не приключений ждала — потому что я их не ищу, они сами меня находят во множестве.

— Так вы и в самом деле всё поняли.

— Ну... смотря что вы имеете в виду подо всем.

— То, что я не человек.

— Кто б сомневался. Детализировать?

— Да, — сказал я резко.

— Вы из Тех, кто Охотится в Ночи. Цитата из Барбары Хэмбли, простите. Обладатель Темного Дара. Тот, кто Пьёт Кровь.

— Довольно, — оборвал я. — Вы, как и прочие, не верите. Выламываетесь.

— Если бы я сказала, что вы, к примеру, иностранный агент, ваша реакция была бы иной?

Наши руки сомкнулись — со стороны почти дружески, но я держал её пальцы так цепко, что едва не сломал. Но только едва: сила в них обнаружилась не дамская.

— Камень и лед. Слишком большая для меня роскошь — отрицать очевидное, — сказала она своим необычайным голосом. — Поймите: на меня в моем разнообразном бытии свалилось и грозит свалиться столько всяких прелестей, что быть опустошенной элегантным древним вампиром — это, считайте, мирный конец, овеянный романтическим флёром.

Я отнял руку. Улыбнулся и получил в ответ улыбку и дыхание на своем лице. Запах мяты, полыни и тополиных почек, слитый с ароматами кожи и крови; последний еле пробивался наружу. И еще один тяжёлый аромат, гораздо более меня потревоживший. Пойдя вслед за ним, я увидел как бы миниатюрного паучка, который сидел на верхушке левого лёгкого. Но видение тут же исчезло.

— Бывший туберкулез, а до того была рана. Залеченная, — объяснила Селина. — Проза гражданской войны. Шрам вот остался.

— Рубцы я, кажется, могу убрать, — предложил я.

— Спасибо, не надо затрудняться, — ответила она до крайности вежливо. — Уж очень я солнышко люблю.

— Нет, вы не так поняли. Это гораздо проще и для вас безопасно.

— Всё равно. Это как знак. Алый знак доблести, как говорится.

— Или безрассудства.

— Или, к примеру, судьбы.

— А теперь, когда мы встретились и представились друг другу, что мы с вами будем делать? — спросил я, прерывая выразительную паузу, наставшую в нашем словесном фехтовании.

— Смотреть мой город. Я ведь долго наблюдала, как вас шатало по Лэн-Дархану от переизбытка эмоций. Смотреть другие города — они, кстати, немногим хуже. Гостить во всех четырех провинциях моей страны Динан, если хотите, мастер Римус. Мы становимся модными в кругу иноземцев, а я — я знаю здешнюю жизнь с такой стороны, с какой её не знает никто.

 

Так началась самая непонятная для меня, самая безумная и пленительная ночь в моей жизни, Ночь Тысячи Ночей, как здесь говорят. Фантасмагория, когда пытаешься описать. Был подтекст, который мы оба слышали за простыми словами, было неявное соглашение, которое никто из нас не подписывал. Я был слишком стар, чтобы желать — и не уметь притом управлять своими желаниями. Да и не появлялось во мне, когда я находился рядом с ней, той хищной вампирской жажды, которая заставляет всех нас без разбору терять голову, — мутного, неразборчивого влечения, столь похожего на тягу человекообразного самца к самке. Влечения, что стоит на дне любой страсти. А Селина... нет, ни страсти, ни боязни в ней я не чувствовал никакой, и не было тяготения к смерти, даже «подсадки на свой адреналин», как любят говорить в двадцать первом веке, я не видел. Доверия сверх разумной меры — тоже. Она была так полна жизни, так остро ощущала, что жизнь сама по себе есть великолепная авантюра, что не насилуя, не предъявляя никаких требований, не надеясь ни на что, кроме естественного течения обстоятельств, — получала от своей судьбы всё, что та могла ей дать

Я предлагал ей деньги за работу — много, я ведь был очень богат. Селина не то чтобы отказывалась, но не хотела «клеймить златом такую великолепную дружбу». Я остерегал ее от грядущей болезни, которую смутно прозревал в ней.

— Быть может, наш Дар Тьмы настолько двусмыслен, что вы втайне от себя презираете его — как и всех нас? — ответил я ей как-то.

— Хм... Хороший вопрос, что называется. Отвечу так. Вы превращаете других в свое подобие на грани их смерти, в отчаянии собственной любви, реже насильно, но даже и насилие можно оправдать вашей тягой к продолжению рода, свойственной любому существу под небесами. Вы так трогательно терзаетесь тем, что составляет вашу природу, так безуспешно пытаетесь отделить зло от добра, так упорно затеваете всякие игры с истиной и нравственностью! В вас редко ночует самовлюбленность, и даже когда вы громоздите жестокость на жестокость — это следствие неприятия себя такими, как вы есть. И может быть, именно это неприятие, эту ненависть к своей природе стоит победить в качестве первого шага на вашем пути? Ведь побеждаете вы свою специфическую алчность — чем не упражнение в духе Сенеки и Марка Аврелия! Если умеете взять кровь, не убив, но только одурманив, — тогда в претензии к вам будут разве что донорские пункты. А если ваша духовная жажда того, что записано в человеке Богом, извечна... Если ваша телесная прочность так уязвима... Это ставит перед вами Цель.

— Недурная апология вампиризма.

— Скорее, приговор человечеству... И личная моя ксенофилия. Вот, кстати, ещё одна причина моего отказа. Я хочу иметь чистую совесть постороннего наблюдателя. Иметь полное право этак вам вещать.

Я думал: подобная открытость пьянит тем более, чем меньше под ней рациональных оснований. Такое доверие всегда по неизбежности взаимно.

 

Поле Лэна мы прилетели в Эдин, а там меня сразу повлекли в так называемый Эркский Квартал. Одноэтажные домики из толстенных бревен, что время посеребрило, а нынешнее поколение людей слегка тронуло матовым огнеупорным лаком. Зеленеющие газоны, что сохраняют свой вид двенадцать месяцев в году, даже и под снегом, благоухающие никотианой и маттиолой, проросшие кряжистыми дубами, серебристыми клёнами и чёрной березой. Живые изгороди из дерена, чубушника и остролиста. Конюшни и менажереи в обширных дворах, неторопливые прогулки юных парочек верхом, маленькие петушки с непомерной длины хвостами, спящие внутри стеклянных птичников, шествия павлинов.

— Закрытый район, — со смешком пояснила Селина. — Основали иммигранты, а живет теперь наше любимое правительство.

Мы расставались утром и вновь сходились после заката. Наступило лето, дни были длинны, как никогда, и я подозревал, что Селина извлекала немалую пользу из моих дневных сновидений. Хотя вечером, свежий и разрумянившийся, я бывал немало удручен видом её лица с темными мешками вокруг как бы выцветших серых глаз.

— Вы устаёте и не высыпаетесь.

— Обычное дело: служу обоим господам.

— С какой стати вам понадобилось меня опекать?

— Это мы уже проходили, А вот почему вы поддаётесь на мою опеку?

— Мне просто хорошо с вами.

— Вот и мне. Просто хорошо.

 

В «лесную столицу», как тут принято называть город Эрк, мы тоже наведались. Она бы мне понравилась, даже восхитила, если бы я ценил пасторали: в историческом центре — дома из вековой лиственницы, практически негниющей и почти негоримой из-за великанского размера подёрнутых влажным мхом бревен, коровы щиплют траву на окраинах, черномордые овцы рассеялись по газонам исторических зданий старинного университета.

Скатались мы и в четвёртую здешнюю провинцию — сухое степное Эро, только уж она-то меня не впечатлила нисколько. Одноименная столица — просто вторая Бразилиа, такой же стеклянно-бетонный новодел, глинистая степь гола и бестравна круглый год, а знаменитое силиконовое производство обогатило меня всего-навсего ноутбуком в весе пера.

 

Потом мы расстались. И более всех чудес Динана меня удивили те слова, что Селина сказала на прощание:

— Представьте себе, Римус, это ведь я вас использовала в своих корыстных целях. Вы были моим ночным стражем. Бодигардом, как нынче говорят. В жизни у меня не было никого лучше: всевидящий, всеслышащий, практически неуязвимый — и на свой лад безопасный.

— Безопасный... Это в самом деле про меня?

— Я разве не говорила? Смерть — не самое худшее, что может приключиться с жизнью в её течение и продолжение. По нашим религиозным понятиям, она не наносит ущерба ничему из того, что истинно. А если перейти на личности — хм. Когда-то, лет двадцать назад, я была персоной. С самых тех пор ко мне приставляют людей. Ну и нет у меня к ним, нонешним, доверия: если бы я сама их нанимала, они были бы верны хотя бы деньгам или своему профессиональному реноме. Их ведь непонятно для чего присылают: то ли отшить, то ли пришить.

Я, в свою очередь, снова предложил ей Кровь — как плату или отплату.

— Это запрещается... («Какой дефицит, однако!» — хихикнули ее мысли.) Я же сам и запрещал. Но кто меня заставит соблюдать правило?

— Спасибо, — ответила она вполне серьёзно. — Никогда не говори «никогда», уж этому меня крепко обучили. Кто знает, куда нас обоих заведёт Великая Игра мироздания?

На прощание я показал ей (точнее, внушил), как она может связаться со мной ментально. Некий пеленг, по которому я смогу идти, как по лучу.

Но не ожидал, что меня вообще позовут — и тем более так скоро.

 

... Зов. И в нем горький запах давно предвидимой беды.

Я услышал его сквозь сон, и сон этот породил чудовищ. Виделся мне тот лэнский донжон в виде тюрьмы, старуха вместо красавицы и ее пленение. Пламя, который спускается вниз по хрусталю. Я в ужасе выдираю из окна решетку — и камни обрушиваются, выплёскивая огонь прямо мне в лицо...

В результате я проснулся задолго до заката, и когда я вышел из укрытия, тёмное солнце обожгло мне лицо и руки. Я торопливо закутался в антикварную плащ-палатку времён Второй Мировой — изделие из почти бессмертного брезента, с капюшоном и удобными длинными щелями для кистей рук, — и поднялся ввысь, ориентируясь по невидимой линии, прорезанной в воздухе.

Это была одна из классных европейских клиник. Внутри уже погасили лампы, остались только ночники дежурных сестер, мигание огоньков на пульте, на седьмом этаже — небольшая настольная лампа. В слабо освещённой спальне — две кровати: для пациента, для сиделки (будущей, с облегчением подумал я, покрывало не смято) и кресло под широким вигоневым пледом. Это я увидел, уже вцепившись в раму ногтями.

— Римус? Римус!

Тихий голос, почти неслышимая мысль. Теперь я видел Селину: она приподнялась, откинув с себя шерстяную ткань и поплотнее запахнув на себе пышный, невесомый халат. В самом главном — такая же, как я помнил. Болезнь не успела еще сильно изъесть её плоть и совсем не тронула души, но лицо слегка осунулось, резче выступили кости запястий, глаза, такие яркие, впали, и сквозь прежний тополиный аромат я безошибочно угадал зловоние той самой болезни.

— Так скоро. На крыльях, что ли, прилетел? Идите, я внизу задвижку подпилила.

— Задвижка для меня не проблема, — сказал я самым лёгким тоном. — Так вы меня приглашаете?

— О, неужели старомодная галантность ещё жива в вашем народе? Ну конечно, приглашаю.

Я аккуратно высадил окно — там ещё и петель не оказалось, так что я едва не выпал внутрь самой палаты вместе с рамой, — и проник внутрь.

— Доставайте себе табуретку там, под моим ложем. Ничего, что я не слишком обходительна? И ведите себя потише, за дверью мои то ли охранники, то ли конвойщики, сама не понимаю.

— Тогда я вас с собой заберу.

— Верно мыслите. Погодите, я письмо написала в ожидании, на всякий случай. Мне спокойнее будет, если вы прочтёте — вдруг невзначай выдала кое-какие вампирские секреты. Там, собственно, ничего личного. Нате!

«Врач возлюбленный и друг мой Хорт, — с трудом разбирал я. — В предвиденьи того, что меня ожидает после операции, химиотерапии и, возможно, даже сразу во время анестезионного сеанса — я ухожу. Как далеко и надолго, не могу предвидеть. Скорей навсегда, чем куда-то. Тупо сигануть с подоконника — не мой стиль, хотя и в отсутствии суицидальных наклонностей меня не упрекнёшь. Когда призываешь на свою голову друга из той же окаянной когорты, что и мы с вами, много чего может получиться. И всё-таки — пока дышу надеюсь и когда перестану дышать — не престану верить».

Потом я устроил бумагу на видном месте, окутал Селину плащом и вынес на вольный воздух.

В пути я прикрывал её голову рукой, а лицо прижал к своей груди. Вверху было студёно, ветер приносил запахи снега из низких облаков, тёплые руки обвились вокруг моей талии.

— Ф-фу, дышать нечем, а у меня астма.

— Открыть вас немного?

— Нет, здорово будет в качестве дополнительного бонуса еще и чахотку получить. Долго нам ещё до вашего логова?

— Не очень. Вы же знаете, мы плохо видим, куда надо попасть.

— Уж постарайтесь. За то время, пока вы соприкасались с новой и новейшей историей, можно было всю спутниковую картографию изучить.

Но тут подо мной оказались огоньки моего нынешнего пристанища — северного мегаполиса, где в мае и июне день плавно перетекает в ночь, так и не превращаясь в непроглядную темень. Тут, на Каменном Острове, у меня был съёмный дом.

Я вошел прямо в парадное, перенося даму на руках через порог, точно заправский молодожён. Именно это я прочёл в глазах Ролана, который ненароком попал на зрелище. Возмущение, плавно переходящее в брезгливость.

— Это мой кровный сын Ролан. Моя старая знакомая Селина.

Вежливым стоит быть в любых обстоятельствах, не так ли?

К тому времени ноша уже выпала из моих ледяных объятий на мраморный пол вестибюля и утвердилась на слегка окоченевших ногах.

— Рада и польщена. Нет, в самом деле рада. Только в следующий раз лучше я сюда приеду верхом на панночке, как Хома Брут. С учетом местного колорита и погоды.

— Брут. Это Шекспир? — спросил Ролан.

— Нет, Николай Васильич Гоголь, ваш соотечественник, причём в двойном размере. Вы ведь киевлянин по рождению и петербуржец по роду действий... Я что-то не так сказала?

Он фыркнул, уже не с тем накалом чувств, и удалился.

Слуг я отпустил ещё вечером. Мы с Селиной расположились в креслах моего кабинета: роскошная мебель времен императрицы Фике, тяжеловесные занавеси от солнца и мороза, книги, кушетки, канапе, столики на паучьих ножках.

— Вина? Глинтвейна? Рому? Может быть, вуодки или горьилки?

-Упаси меня Боже, — с чувством произнесла она. — Вы что, меня загодя решились уморить? Чаю. Зелёного.

Я заварил его сам, в кобальтовом саксонском фарфоре с мечами, и поставил перед ней на стол, тихо злясь на весь мир и Ролана в частности. Мучился от невозможности что-то сказать, что-то предпринять самому, от густого запаха её быстро оттаивающего тела. Заговорила пертвой Селина, наклонив голову к чашке и любуясь рисунком:

— Ну, как вы уже поняли, тот ядовитый паучок, которого вы углядели с присущей вам зоркостью, разросся в целую плесень. Уверяют, что вполне операбельный и респектабельный канцер. Но — с ним или без него — невозможно далее жить, как я привыкла. Из-за того я стала крайне уязвимой: даже мой доверенный врач не берётся контролировать мою безопасность и, скажем так, выживаемость. В клинике имеются всякие врачи и самые разные процедуры.

— Вы хотите, чтобы я выполнил наш с вами уговор.

— Не так. Погодите, я доскажу. Но сначала напомните, какими глупостями я от вас отбояривалась.

— Вы привыкли видеть солнце, — стал я перечислять. — Вдыхать тёплые дневные запахи. Есть еду. Любить сильных мужей. Не сумеете убить, потому что для вас на вашем пути добрые равны злым и злые — добрым.

— Спасибо, что напомнили. Так вот, я утаила главное. Есть нечто сомнительное в самой моей природе. Да.

Селина с легким стуком опустила чашку на столик.

— В то время как все люди живут вдоль, я живу как бы поперек. В пределах примерно семидесяти последних лет нашего века я проживаю десятки существований сразу. Даже больше. То есть за один прием я испытываю что-то одно, других линий практически не помню, но стоит переключиться — и вот я сама не похожа на себя прежнюю. Может быть, так у всех, просто мне удается нащупать зазоры, сквозь которые проникает лишняя информация. Сделать логическое ударение на одном, позже — на другом.

— В жизни всегда есть место мистике, — пробормотал я.

— Чему вы — вечно живой пример. То бишь немертвый.

— Я — да, но насчет себя вы...

— Дай-то Бог, если ошибаюсь.

— Невероятно.

— Оборотни и призраки тоже не очень вероятны.

— И что нам с того?

— Так вы относитесь ко мне всерьёз или нет?

Я пожал плечами.

— Допустим.

— Вся соль в том, что это делает ситуацию крайне опасной.

— Риск есть для обоих.

— Мне что жить, что не жить — одно. А вы— вы уверены, что сумеете поглотить все мои жизни без вреда для себя?

Я, наконец, осмелился посмотреть ей в глаза. Они улыбались!

— Вы не о себе думаете.

— Ну.

— Так решаете вы или я?

— Я своё уже решила. Но это не означает благополучия и безопасности ни для меня, ни для вас. Смотрите сами, Римус.

— Скажите «да».

— Да. Я беру то, что вы хотите мне вручить. Только одно условие: если что-то пойдёт наперекос, невзирая на вашу древность и силу, — кончайте. Любым способом. Не берегите мою жизнь. Я и так не в убытке.

— Лучше мне вернуть вас назад. Врачи могут держать вас на морфине, кислороде...

— То-то мне радости.

— Вы могли бы бороться.

— Что я и делаю.

Селина поднялась с места, обхватила мою голову обеими руками, шепча:

— Нет позади ничего, только туманные дали. Всадники сна моего — мою душу с собою умчали.

Я высвободился, пытаясь одновременно возжечь и унять свою извечную похоть. Поискал несессер. Его отсутствие показалось мне мелким камешком в ботинке — наверное, Ролан присвоил, хотя нам двоим такие цацки обыкновенно без надобности. Разве что... зеркальце. Каким она меня увидела там, в больничной палате — белобрысая шевелюра, бледно-серые глаза, белые губы, лицо как мукой обсыпано. Площадной комедиант, испугаться можно, раньше Селина меня другим знавала, потому что сегодня я спешил. А сейчас не время исправлять. Не стоит наспех мешатьеё кровь с кровью какой ни попало сволочи. Выдержу.

Потушил верхний свет, оставив толстую восковую свечу в черном кованом подстаканнике. Бережно вынул Селину из одеяния и уложил на один из пухлых диванчиков. Нет, какая удача и какое счастье, снова подумал я, что хворь не успела ее изглодать, а старость — коснуться. Но она стала почти невесомой. В распущенных по спине золотых волосах — роскошных, извитых, — целые пряди светлого серебра.

— Надо вырвать седые волоски и подстричь.

— Нет, не трогайте: серебро для нас, лэнцев, ценней золота. А что кончики посеклись, это медсестренка уже убрала.

Верно. Зато вот шрамы! Треугольная Марианская впадина глубоко под ключицей, против сердца. Выходного отверстия, слава всем святым, нет. Узкая нитка пореза на правом боку, какое-то странное мерцание по всей коже — залеченные повреждения... неясной этиологии, объяснил я чужим врачебным голосом.

— Меня допрашивали.

— Вижу, — я прокусил язык, сильно, как только мог, залил кровью ту ямку, смочил ладонь и провел по ее коже, обильно смачивая изъяны. И еще раз.

— Что такое? Ох, папа Римус, такое застарелое вам не разгладить. И вообще не надо купать меня в крови, это как-то не по теме. Вы не Воланд, я не Маргарита на балу.

Но я покачал головой и все-таки довершил дело, с нарочитой медлительностью, стараясь преодолеть нетерпение своего сердца.

— Как там дальше? Вторая полустрофа стиха.

— Ах, да зачем вам? Такие вирши я могу гнать километрами. «Ноги сковал мне песок и опутали травные плети. Я на холме одинок и за всё мирозданье в ответе».

Ужас, густо пропитанный вожделением. Восторг, от которого трепещет каждая клетка моей окаменелой плоти.

— Теперь смотрите поверх моей головы и не закрывайте глаз. Я стану посылать вам прекрасные картины и одновременно считывать ваши собственные образы, поэтому старайтесь думать лишь о том, что хотели бы мне передать. Если у вас получится, конечно.

Бережно подвел руку под тёплый затылок и прокусил вену. Почему-то все мои бессмертные знакомцы в своей писанине, продолжал я, не делают различий между сонной артерией и яремной веной, между быстрой и медленной кровью: однако первая — это игристое вино, рвущее дубовую клёпку, вторая же подобна соку лозы из тех, что запечатывают в бочонке и надолго зарывают в землю. Первая бьёт строптивым ключом — так легко по неопытности заглушить сердце, и передаём наш Дар мы лишь во второй.

— В капле и колодезе плещет лишь одно Океана древнего багряное вино, — пробормотала Селина. Мгновенный, чуть болезненный перебой ритма сменился ровным, гулким биением, мощными толчками густой жидкости с аметистовым запахом, фиалковым вкусом, полынным и хмельным дыханием изумрудной травы по имени абсент, которое проникало мне прямо в мозг. Я попытался было наслать на нее видение средиземноморского сада, но его буквально смёл встречный поток.

 

 ...Сизая степь без берегов, озерца, ручьи и перелески, крошечная девочка на могучем жеребце-четырехлетке, мышцы так и ходят под истемна-золотой шкурой, коленки упираются в сукно вальтрапа, пальчики обеих рук вцепились в гриву.

— Эй, Пуговица, выпрямись. Где твои шенкеля? Опять в конюшне забыла? Захоти он тебя сбросить — давно бы в траве валялась. И смотри мне, попону не замочи с перепугу, козява этакая. Хребтину ему натрёшь, — смеющийся голос, солнечный волос, синие очи. Великан из книжки. Снимает малышку с крупа, какие там шенкеля: ножки-палочки, ручки-тростинки. Приговаривает: «У меня доню умная, у меня доню храбрая, молоком кобылицы вспоена, на седле взлелеяна, с рукояти боевой камчи вскормлена. Всё победишь!»

 

...Высокие потолки, этажи книг, стол и трое за столом. Кофе потребляют заморский. Тебетей на лысине, роскошный парчовый халат на плечах. «Она не сирота, в исламе нет сирот. Она — дитя всех. Вы можете послать ей деньги (тут морщится мелкий старичок в пиджачной паре), книги и наставников (старуха в долгом крестьянском плате поверх чёрного вдовьего сарафана насмешливо поднимает бровь), только, иншалла, уж этого добра тут за глаза хватит. Хотите — сами спросите. Захочет — отпустим, о чём разговор. Она тут уже всем под кожу пролезла: и патеру, и рабби, и мулле, и учителям, а жеребца моего высококровного до полусмерти объездила, только глазом на неё косит и фыркает влюбленно». Старичок смеется всем лицом: «На цепь не посадим, не бойтесь. Дочка моей Идены — и мне в радость». «Моего внука плоть от плоти, сердце моё вновь рождённое как приневолишь, — басовито отзывается пожилая дэдо Цехийя. — Пусть играет, как у ей получится».

 

...Земля, которая шевелится, а люди под ней — мёртвые. Надо выбраться вверх, из тьмы во тьму, карабкаясь по страшным ступеням. Там, наверху, будет воздух, и морось, и невозможность вобрать в себя это, и кровь на губах и груди. Встань прямо и иди ко мне, захлебываясь своей душой. Цепляйся. Ползи. Ты храбрая, ты всё одолеешь. Ну, эта жить будет, упрямица. Если нет пены, значит, не легкое задето, а мимо прошло. В спине нет дырки с блюдце — так, верно, у лопатки пуля отыщется. Давай девицу мне на руки, а сам посмотри, нет ли во рву ещё кого живого...

 

...Вокруг ложа карусель, карусель, пучки трав на стрехе, луг повис кверху ногами, жаркий пёс под боком, маленькая старушка в чёрном, монахиня или колдунья. Смеется довольно.

Стены раздвигаются — дух емшана, крепкий лошадиный пот, шкуру ведь пучком полыни обтирают, едкие запахи острой стали, выделанной кожи. У конника шапка поверх шрама надета, широкий ягмурлук за спиной, кривая карха, сабля у пояса. «Ай, ина, инэни, наша ина командир. Ты нас от штабных дурней защити, а прочих мы, тебя ради, и сами одолеем».

 

...Отражение в большом, до полу, зеркале. Это раньше было, до эскадрона, лишь теперь вспоминаю. А ещё раньше была рядом девочка лет пятнадцати, «Мимолетный вальс» пела, ах, все пройдет, словно ласковый дождь, в землю падёт... И не возвратится, нет. Только гнилая вода, в которой спишь, затхлый свет из щели наверху, лязг дверной стали, боль в теле, надрыв в душе, крики в ушах. Теперь вот — щеки впали, брови содвинулись, глаза волчьи. Это надо менять.

 

... Водительница людей. Скажут тоже. Но — снова равнина, и твои люди кричат «Уррагх», и «Алла-ху-с-самад», и «Та-Эль Кардинена», кричат тоже, и на острие этого боевого клича ты летишь, кверху вздымая клинок, навстречу иному клинку.

 

...Милая картинка. Плющ на краснокирпичных стенах, готические здания и внутренние дворики типа мавританских, студиозы и студентки на велосипедах, с рюкзачками за спиной. Это ещё откуда?

 

...Грохот железнодорожных колес, я прыгаю с поезда по всем правилам: сначала бежишь назад лицом, затем отпускаешь руку от поручня — и кубарем под откос. Прости, малыш, так уж получилось с нами. Только ты не умирай, не рожайся не в срок, пожалуйста...

 

... Циклопический зал в окружении стройных белых колонн, схваченных поверху арками, и прекрасные статуи серого и черного мрамора. Муж и Жена. Сакральная ярость и священный покой. Порыв и размышление. Два лика Бытия, две Руки Бога. Пол — шахматная доска, все мы — фигуры Большой Игры, я с Данилем тоже; но только этим Двоим дано право судить Игру.

 

... И вечный вальс! Покой нам только снится... Зеркальные стены, в которых отражается позлащённая осень, платье развевается вместе с косой, перед моими глазами — юное лицо в рамке седых волос, янтарные, рысьи, влюбленные глаза.

 И — кровавый третий глаз, точно посередине.

 

Что-то с силой ударяет меня— Римуса — в переносицу и вышибает из чужих сновидений. Раскалённый пропеллер света.

— Мастер, мастер, ты меня слышишь, очнись!

Это Ролан. Теперь я вижу, что он трясет меня за плечи, сам я валяюсь на полу, уже давно, наверное. А Селина-то что же?

Она полулежит на той самой атласной постели, белая, как вдова Сенеки, но даже не в обмороке.

— Девка, ты убила моего Мастера, а я за это убью тебя саму, — тихо рыкает мой ревнивый приёмыш.

— Скорее это я останусь с двумя бездыханными вампирами на руках, — парирует она ещё тише. — Или ты применишь иные способы? Ковер не порти ожогами, однако. Вот кровь ему свою дай — или что там полагается.

Но тут я почувствовал себя ровно так, как надо. Красное прилило к коже, бурлило в жилах, как водопад, буквально разрывая меня на клочки; и если мне было скверно, то именно от этого.

— Ролан, отойди. Всё будет хорошо, если я сам завершу, что начал. Нас убить далеко не просто, вспомни.

Но я понимал, конечно, что ход вещей уже выломился из любых законных рамок.

Сел рядом, надрезал себе запястье и поднес ко рту Селины:

— Пей от меня и не бойся, мы народ крепкий и многое испытавший.

Но уже самое первое лёгкое прикосновение женских губ ввело меня в транс. А, может быть, это сотворил со мной свет, который раньше вошел в меня вместе с её кровью — не знаю. Обычно мы, отдавая кровь, испытываем боль, чувство, что все сосуды обращаются в провисшую паутину, а внутренности съеживаются, как старый башмак. Но я не знаю, как описать тогдашнее мое состояние. Миг, когда мужчина впервые в своей жизни достигает пика телесного наслаждения и, наконец, изливается в женщину, нестерпимое блаженство на грани пытки, растянутое на мириады секунд, тысячи часов и дней, на годы, на века...

Очнулся я так внезапно, будто меня вбросило в эту реальность пинком — и уже без глаз, без движения и почти без воли. Один слух.

— Уводи его, уноси, что ли. На руки, он же совсем ничего не весит. А то я сама... Где он спит? Тайны мадридского двора, подумаешь. Утро скоро, если кто ещё не заметил. К себе? Куда это — к себе? Вот ты и верно валяй к себе, а я за ним здесь присмотрю. Мне помирать надобно, вот и погожу спать. Не в чужой постели спать, дурень, я дева скромная, нетронутая, не дай боги атласную обивку в гробу запачкаю. Матрас снизу, матрас поверху — и будет с меня. Не хуже отходняка после больничной наркоты, перебьюсь. Да ты ножками, ножками знай отсюда шевели!

Проснулся я, оттого, что некто тихо скрёбся в крышку моего объемного саркофага. Мыслью я откинул ее в сторону и сел, выпрямившись насколько мог.

В дальнем углу были свалены какие-то основательно подержанные пуховики. Селина была рядом со мной, весёлая, чистая, приодетая в шикарные Ролановы тряпки: рубаху с вислыми кружевами по вороту, рукавам и подолу, колготки и незнакомые мне полусапожки с острым носом, какие модны в среде нынешних недорогих куртизанок. Из чего я заключил, что сегодняшним утром они с Роланом замирились и в самом деле на кого-то поохотились.

— Добрый вечер. Вы как?

— Прекрасно.

— Ну вот и лады. А то вчера больше походили на гигантский сушеный урюк. Даже цветом. Как говорится, всё, что нас не убивает, делает нас сильнее.

— А где Ролан?

— Уходил полечиться от нервов на свой лад, коротко наставил на ум и меня, забросил к вам назад и снова удалился. Обещался приволочь вам сочного негодяя, а мне — женскую юбку. Хороший отрок... Или нельзя исходить из видимости? Вы ведь оба Мафусаилы. Ну, я отказалась за нас обоих: отыскать в нынешней северной столице оба этих товара — дело трудоёмкое. Вот, говорю, обувь мне своруй точно по размеру, а то блядская чуть велика. Хорошие сапоги — фундамент моей личности.

...Нет, какая очаровательная смесь юмора с цинизмом. Где были мои глаза и прочие чувствилища?

— И с тобой, как я вижу, тоже порядок. Что там была за строчка... о капле и колодце?

— А-а. Вот была умора, наверное, со стороны глядя: мной питаются, а я с подъёмом декламирую суфийский стишок. Слушайте:

 

Вот я пред тобой, любимый, вот я пред тобой,

Нет тебе товарища, но вот я пред тобой,

 

По пути горящему я иду вослед

За тобой, которого больше в мире нет.

 

Хоть непозволительно мне тебя познать,

Хоть неисчерпаем ты — я тебе под стать;

 

В капле и в колодезе плещет всё одно

Океана древнего багряное вино.

— Красиво.

— Сама сочинила.

— А та героическая сага — она тоже сочиненная?

— Ну, на такое мне бы тогда сил не хватило. Всё на чистом сливочном масле. Только вот в моменты, когда я конкретно начинала сдыхать, должно быть, прорывались некие фантазмы. Но и то на базе суровой реальности.

Я хотел, не обинуясь, спросить, что именно из её крови так меня ударило, но воздержался.

— А тот седой в самом конце?

— Побратим. Хорошая картинка наложилась на плохую. Его из сорок пятого калибра прикончили.

Она помогла мне выбраться и выпрямиться.

— Мне столькому тебя надо выучить. Книги ты знаешь, но даже самым лучшим нельзя верить.

— Теперь мы успеем, папа Римус. Теперь у нас целая прорва времени, — Селина потянулась, как сытая кошка. — Пойдем охотиться?

 

Я удивлялся в ней всему. И внешности: «тщательно загримированного вампира» сменила по виду обыкновенная милая женщина лет, пожалуй, тридцати пяти. Кожа светилась изнутри, рот не утрачивал розоватого оттенка ни при каких обстоятельствах. Волосы обрели изысканный цвет — солнца, когда на него глянешь в упор. Золота с примесью раскалнной голубизны. Глаза не отливали характерным фасетчатым блеском, который нам приходится скрывать за тёмными очками, но стали менять цвет по некоему произволу: от зеленовато-голубого до оттенка густого аметиста и почти пурпурного, — а свет одиночной лампы вспыхивал в них двумя огромными рыжими цветками. Огневой опал и александрит, соглашалась она со мной. В её землях самые желанные драгоценности. Хамелеончатые.

Разумеется, я преподал ей наши правила, которые Селина сразу же обозвала «Пятью законами кровотехники» и «Правилами вампирского комильфо».

— Первое. Не проливай крови невинных, она прахом осядет у тебя в душе, — говорил я.

— Встречный вопрос. Как наивному вампиру и не телепату распознать негодяя? По цвету ауры, как Ролан?

— Вместе с новой природой ты получишь дары, которые постепенно разовьются. Провидение заботится о своих блудных детях. Если даже не сумеешь прочесть мысли, почувствуешь особый смрад душевной нечистоты. И, конечно, её цвет.

— Остается еще понять, не относится ли мой злодей разряду особо востребованных Провидением. Ну, пусть тогда оно само заботится о своих блудных детях, как вы только что сказали.

— Второе. Прячь свои жертвы. Не оставляй улик. Закрывай ранки обескровленного тела тем способом, каким я лечил твои.

— Чтобы полиция удивилась: шкура цела, а кровь, наверное, через поры выдавило. Ладно, снова мои проблемы. Действуем по обстоятельствам.

— Не шути. Молодые вампиры, кто бы ни был их отец по Тёмной Крови, отчаянно нуждаются в приливе крови смертных, и нехватка может почти полностью лишить их разума. Но ты будь разумна во всём. Не упускай момента остановки смертного сердца: пить после того опасно до невероятия, однако сам миг чужой смерти даёт нам поистине уникальный опыт. Сдерживай себя, но не дай себе засохнуть и потерять силу.

Селина отчего-то усмехнулась, но тотчас же взяла себя в руки.

— Я поняла. Постишься-постишься, а потом как нажрёшься до поросячьего визга, и стыдно будет. Не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам.

— Примерно так. Третье: не плоди себе подобных — тем более, не умеющих жить самостоятельно, — из чувства одиночества, которое будет с тобой неразлучно, из восхищения человеческой красотой, даже перед лицом её гибели.

— Как это сделал ты со мной.

— Когда вырастешь с меня — запрет снимется.

 Четвёртый запрет. Не обнаруживай себя перед смертными, кем бы они ни были. Не называй своего настоящего имени. Не показывай своей истинной природы.

— Понимаю. Но ведь это труднее всего. Тем более что сорвано так много завес и порвано так много живых человеческих связей.

— Пятый запрет. Не соблазняйся солнцем и пламенем: они могут повредить тебе куда больше, чем смертному. Ведь даже такой стойкий дух, как твой, и, может быть, более всего твой, подвержен усталости. Многие молодые отвергают Вечность, не успев даже понять, что она такое, и уходят в огонь или навстречу утру. Старшие впадают в глубокую спячку, даже ступор; своего рода кризис, из которого проблематично выйти. Они не умирают — по крайней мере, сами.

— Что же. Остается смиренно принять вечность как мой непреложный путь,— вздохнула Селина.

Потом поблагодарила и откланялась.

 

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз