Любовь Лео Паршина. Религиозный аспект вампирской прозы. (Фантастическая ассамблея-016).


Рубрика: Библиотека -> Прочее
ПЕРСОНАЖ: Фёдор Басманов, вампир, опричник, ныне работает на российские спецслужбы.
1. Религиозная принадлежность/вероисповедание.
Православный
2. Его положение по отношению к религии (священник/жрец, рядовой верующий, атеист, отступник, богоборец).

Рядовой верующий. Понимает и принимает свою новую роль в мироздании и в религиозной иерархии.

3. Совершаемые им в связи с этим ритуальные действия.
Особых религиозных действий на протяжении романа не совершает. Может перекреститься. Не боится заходить в церковь, но когда кто-то благословляет его, смущается, считая, что, может быть, он не вполне этого достоин.
4. Устроена ли вселенная произведения в соответствии со схемой, характерной для данной религии?
Вероятно, да, поскольку Парвославие имеет непосредственное отношение к нашему реальному миру, а действие романа вписано в его рамки. Однако тут опять же вмешивается вопрос веры самого читателя.
5. Концепция вампиризма:
а) происхождение (божественное, дьявольское, инопланетное, естественные биологические причины, результат научного эксперимента и т.п.)
В "Сломанном кресте" происхождение вампиров остается "за кадром". Подробно о нем рассказывается в другом романе той же вымышленной вселенной "Юноша и Зверь".
Когда-то люди были сотворены богами: один бог создал свое племя из глины, один - из зерна, а один - вложил разум в диких зверей. Племя людей -зверей жило мирно, возделывало землю, охотилось и берегло Огонь, оставленный им богом - горящий огонь означал разум, без которого душа погружается во тьму. Но однажды дева по имени Мара и сын вождя по имени Аспир нарушили законы бога и предков. Они погасили Огонь.
Воины последовавшие за Аспиром, как и он сам, на несколько ночей утратили человеческий облик, став наполовину зверьми, и их потомки унаследовали их способность - и их проклятие.
Мара почти умерла, ее похоронили в болоте, в выточенной дубовой колоде. Через много веков ее нашел некий царь и полюбил ее. Проснувшись, Мара поняла, что не просто жаждет человеческой крови, а что она для нее теперь необходима. А за долгие годы сна у нее от жажды отросли острые звериные клыки.
Что стало с Марой к началу 21 века и где она, доподлинно неизвестно.
Настоящие вампиры создаются только кровью Мары - старшие хранят ее в ампулах и амфорках. В 19 веке, когда решила уйти из жизни одна из старших, жившая со времен Древнего Египта, выяснилось, что кровь настолько древнего существа тоже подходит для создания вампиров.
При обмене кровью обычного вампира с человеком, последний обретает огромную силу и острую зависимость от крови, но не вечную жизнь.
б) отношения с представленной в романе религией,
Обычно вампиры не боятся религиозных символов, те не причиняют им вреда, если используются по назначению.
«С рассветом я уснул, с закатом проснулся. Снова надо мной стоят, читают. «Позовите хоть отца, сволочи! – говорю. – Проститься хочу – виноват я перед ним».
Не проняло.
К середине ночи инок вновь воды набрал, попу подал. Когда тот чарку отдал, инок украдкой на меня взглянул, я – на него, на чарку… Слюна у меня сама пошла, слезу я пустил. «Дай водицы, добрый человек!.. Мне ведь скоро в могилу…»
И вправду, видно добрый был – не выдержал, протянул мне чару с водой. Близко-близко поднес… «Спасибо тебе, – вздохнул я. – Храни тебя Господь!»
И как хвачу его зубами за руку. Челюсти-то у меня как у собаки. Инок – орать, а поп – как даст Писанием в окладе по лбу. Больше с той ночи ничего не помню…»
в) этический компонент (являются ли вампиры злом, или добром, или этически нейтральны)
Скорее нейтральны. Осознают неполноценность своего зависимого положения. Что не мешает им ценить отпущенные им долгие годы жизни.
6. Действия ритуального/религиозного характера, совершаемые в отношении вампиров.Отражаются ли они на них, если да, то как? Что из этого герой делает или испытывает на себе? (Опять-таки возможен фрагмент текста.)
 
Вначале Федора хоронят за оградой кладбища. Когда он встает из могилы и он сам, и священнослужители уверены, что дело в несовершенном обряде погребения. Его пытаются отчитать, отпеть, чтобы душа отошла в лучший мир.
Меня уволокли в какой-то сырой погреб, где я лежал довольно долго – думаю, до следующего утра. Пошевелиться я не мог, как ни старался… Еще я испугался – а ну как меня живьем закопают?.. Это ведь будет страшнее ада. Или тем самым адом, который я заслужил? Мы все представляем себе геенну огненную. А что если никакого огня, никаких чертей с вилами нет, а есть темнота, безмолвие, одиночество и ощущение собственного разлагающегося тела?
Тут же я принялся успокаивать себя: нет, сейчас меня отпоют, отпустят душу на волю и все закончится…
На рассвете наша стража отправилась в обратный путь, батюшка уже томился в своей келье в монастырской тюрьме, а меня пришли хоронить. Из разговора двух иноков я понял, что отпевать меня никто не собирается, потому как над бритой бородой обедни не служат. Оно, конечно, покойник был царским любимцем, но… Был, да сплыл. Зароют за кладбищем – тут тебе сказке конец. Вот, думаю, сучьи дети, правильно мы вашей братии толстопузой шороху наводили! Одну грешную душу отчитать жалко.
В общем, завернули меня в саван, уволокли за ограду кладбища, под самую монастырскую стену, закопали и еловых лап накидали сверху. Лежи, Федя, отдыхай. Ну я и пролежал. До заката.
Как стемнело, у меня сердце снова заколотилось в полную силу, я заворочался в могиле червем и насилу вылез из савана. Пробился к воздуху и замер по пояс в земле как репка – никак надышаться не мог. Потом поглядел на Луну – полную, такую красивую, ослепительно яркую – и засмеялся. Так хорошо было оттого, что я снова двигаюсь по своей воле.
Надышавшись, я, наконец, вылез и встал босыми ногами на сырую осеннюю траву. Вокруг меня, надо мной в чистом лунном свете спал хребет монастыря.
Мысли у меня путались, я не понимал, зачем я нахожусь там, наверное, даже не совсем помнил, кто я. Понимал только, что надо куда-то спрятаться и найти чего-нибудь поесть. Я был очень голоден.
Вдоль старой стены я то брел, то вовсе полз прочь от кладбища, таща за собой свой саван. Это был единственный кусок ткани, которым я мог укрыться – последнее мое имущество.
Наконец, я добрел до хозяйственных строений, распознал их по запаху скотного двора. За ветхой стеной, в которую я уперся, я услышал тревожное квохтанье кур. Стена и вправду была очень ветхая – такая, чтоб только куры не разбежались – так что я легко выломал доску и выхватил сонную курицу. Белую – ее перья так и светились при луне. В курятнике гвалт поднялся, а я с курицей – за угол. Там ей голову оторвал и хотел кровушки попить. Но курица без головы как с цепи сорвалась, так билась, что я больше изгваздался, чем напился. Бросил ее, и она, корчась, уже затихая, поползла в сторону.
Тут прибежал монах, присматривавший за хозяйством, стал собирать разбегавшихся на волю кур. Похоже, он был глухонемым, потому что вместо «цып-цып», подвывал «ып-ып-ып».
Монах пошел за угол, я пополз дальше в тень, за другой угол курятника, словно мы с ним играли в прятки. Я скрылся, а он наткнулся на дохлую курицу и заскулил. Я – саван в охапку и бежать.
Ночь была туманная, так что я быстро скрылся, но тут же застыл. Куда деваться? В тумане мимо меня простучали шаги – дальше, дальше и там, где они стихли, вскоре началась возня, послышались голоса. Ну и зябко же, и жутко мне стало тогда. Сейчас, думаю, явятся все разом. Куда деваться?
Побежал в сторону, за огороды, пока не уперся в стенку. Оказалось, баня. Она, разумеется, не была заперта, так что я прошмыгнул через мыльню в самый угол остывшей парной. Холодно там было, но сыро и еще пахло травами – видно, топили ее давеча для слободских…
Отсюда, из-за нескольких дверей уже не было слышно шума, поднятого птичником.
Вот, думаю, какой я молодец – как я от них ушел! Колобок да и только… От тишины меня в дрожь бросило. С детства Банника1 боялся. Я, конечно, остывшую баню топить не собирался, а просто схорониться пришел. Но а если ему чего не понравится?
Потому вдруг думаю: а что он мне сделает? Я ведь уже мертв.
Неужто мертв?.. Что же я такое? Почему проснулся? Отчего мне никак не успокоиться? Нешто я теперь и сам – нежить, навь?.. Нагрешил я с лихвой или батюшка меня перед самой смертью проклял? Что если прощения у него попросить, вымолить – простит? Отлетит тогда моя душа? Бог весть, что ее, бедную, ждет…
Подумал я так, да и заплакал. Лежал на осиновой полочке в углу парной и тихо плакал в саван – то ли от горя, то ли от голода.
Когда почуял, что светать стало, думал выйти и обратно на кладбище – в могилку свою заползти. Ну чтоб было как положено.
А вот шиш! Кто-то из братии приметил, что я в бане схоронился и дверь на засов запер. Сел я на лавку в мыльне и думаю – тут тебе, Федя, и славу поют, низкий поклон древлянам.
Вернулся я в холодную парную, завернулся в саван и заснул. Еще в последнюю секунду подумал, что вот сейчас проснусь, очнусь от кошмара и буду жив-здоров…
Но проснулся я на закате – уже не просто в саване, а в гробу да в цепях. Лежал я не в церкви и не в часовне, а в каком-то не то погребе, не то скиту. Видно, в храм меня вносить не желали. Но в остальном чин чином – свечи зажгли, попа с Писанием поставили, даже икону принесли, образ Божьей Матери. Еще и инок стоял в углу – здоровенный детина, видно, чтоб попа охранять.
Поп уже гудел свое – отчитывал. Наконец-то.
Я вначале тихо лежал, думал – отхожу или не отхожу? Потом чувствую – нет! Холодно, голодно и вообще как есть – погано. А ну как они меня по книжке отчитают и зароют, не посмотрев, что еще не отошел? Нет уж, решил я, пора выбираться.
«Люди добрые, что же вы творите?.. – спросил я их жалобно. – Вы же меня живьем в землю закопали, насилу выбрался. Дайте водицы испить, отпустите меня к батюшке…»
Поп дальше читает, инок стоит. Потом инок подошел к кувшину в углу, в чарку воды налил, сам попил и попу поднес. Тот губы смочил и дальше забормотал.
Я полежал, вздохнул жалобно, слезу пустил и снова говорю: «Цепи жмут – мочи нет, дышать не могу. Дайте воды! Есть в вас душа христианская?»
А меня будто нету – один читает, второй стоит. Так ночь и прошла. Под утро я от злости и от голода уже выл, в гробу бился. Но гроб мне добротный нашли – дубовую колоду. Черта с два из него вывалишься. Наверное, на такой случай и берегли – на черный день.
С рассветом я уснул, с закатом проснулся. Снова надо мной стоят, читают. «Позовите хоть отца, сволочи! – говорю. – Проститься хочу – виноват я перед ним».
Не проняло.
К середине ночи инок вновь воды набрал, попу подал. Когда тот чарку отдал, инок украдкой на меня взглянул, я – на него, на чарку… Слюна у меня сама пошла, слезу я пустил. «Дай водицы, добрый человек!.. Мне ведь скоро в могилу…»
И вправду, видно добрый был – не выдержал, протянул мне чару с водой. Близко-близко поднес… «Спасибо тебе, – вздохнул я. – Храни тебя Господь!»
И как хвачу его зубами за руку. Челюсти-то у меня как у собаки. Инок – орать, а поп – как даст Писанием в окладе по лбу. Больше с той ночи ничего не помню…
На третью проснулся с кляпом во рту и с головой, замотанной в старую тряпку. Нутро по-прежнему скребло от голода, но хотя бы зубы больше не болели. Хотя, подумалось мне, какая тут разница – все одно, заболят, когда я день-другой в земле живьем пролежу.
Я по-прежнему слышал бормотание попа, но ни успокоения, ни забвения не ощущал. Только чувствовал ужас – ужас быть погребенным заживо навеки. Но тут поп вдруг замолк, суета в скиту поднялась. Потом с моего лица тряпку сняли, кляп изо рта вынули… Глаза открываю – надо мной Лукьяныч. Я рванулся вперед, но цепи сдержали, только зубами лязгнул. Лукьяныч отошел, а за ним…
В стороне отец стоял, весь серый, постаревший. Ближе к стенке еще люди – пара опричников и какой-то иноземец, очередной ученый астролог или кто-то в этом роде. А прямо передо мной – Иван собственной персоной.
Какое у него было лицо! Он ведь не меня в гробу увидел, а проклятье самому себе.
«Что глядите? – спрашиваю. – Стосковались по Федьке? Один я тут за ваши грехи мучаюсь»
Батюшка ко мне было кинулся, но опричники его удержали. Может, оно и к счастью: кто знает, что ему на ум пришло? Глаза-то были совсем нечеловечьи. У них у всех – все глядели, как на Лукавого во плоти. Даже Лукьяныч притих. Я на всех посмотрел и губы облизнул – так чтоб клыки стало видно. Морды у них еще краше стали, а у меня опять все нутро свело. На губах засохшая кровь инока еще оставалась и я, как ее лизнул, так совсем невмоготу стало.
Я глаза влюбленные сделал и Ивану говорю: «За что же ты так меня, государь? Я ведь тебе верен был…»
Он ко мне пошел – молча, медленно, как бешеной собаке или норовистой лошади. Иноземец всполошился: «Берегись, государь Иван. В нем дьявол!»
«Сам управлюсь! – огрызнулся Иван. И ко мне наклонился. – Что с тобой, Федя?» – спросил он, да так ласково, что я даже оробел.
«Не умереть никак, – отвечаю, – душе нет покоя… Освободи меня, государь. Я тебя еще жарче любить буду, еще вернее служить стану. Сколько мы крови пролили, а все впустую. Что с того, если чарку-другую выпить? Не будет у тебя второго такого кромешника… Смотри – я ведь и за гробом тебе словно пес предан…»
«А чего же кричал, что за мои грехи тут один мучаешься?»
«Да я грехи твои, государь, на себя возьму, если надо будет!.. У меня от голода лютого разум помутился. Люблю я тебя, Иван…»
«Пуще Христа? Пуще отца родного?»
Усмехнулся Иван. Я глаза долу опустил, а сам украдкой посмотрел на батюшку. Тот в пол глядел, что-то шептал неслышно – может, молился. Так и хотелось закричать, попросить у него прощения. Но смолчал, подумал – вот только выберусь отсюда, вот встану из гроба…
На Ивана взглянул. «Люблю я тебя больше жизни. Ты только и есть моя жизнь, другой и не надобно…»
И вдруг вижу – у него глаза словно заиндевели. Не верит. Потом зубы еле слышно один раз лязгнули. Уж это я за время жизни выучил, как «Отче наш»: если у государя зубы стукнули – конец, хоть святых выноси.
«Соловьем поешь, змей», – сказал и всадил мне кинжал под ребра…
Словно пелена на глаза легла – я все слышал, все чувствовал, но шевельнуться и открыть глаза больше не мог. Все стало сном.
В том сне отец умолял государя сжечь мое тело, закопать на перекрестке, чтоб отпустить душу. Затем крикнул, что прощает меня, снимает проклятие… И, кажется, его увели, утащили. Сделалось тихо. Я подумал – вот и смерть, вот и покой?
А потом я снова услышал Ивана: «Что будет, если оставить его так?»
«Проспит до Страшного суда», – ответил ему иноземец.
«Пусть тогда поспит…»
Меня накрыли крышкой и дальше я слышал только какой-то невнятный шум или глухую тишину. О том, что меня увезли в слободу, я узнал больше века спустя – когда проснулся.
7. Присутствует ли в произведении динамика отношения героя к религии (потерял веру, удостоверился в правоте того, во что давно не верил, и т.п.)?
Да, утвердился в вере своего детства, стал способен на жертву ради дружбы и любви.
1 Банник – дух наподобие Домового, но живущий в бане. Нрава самого крутого – за неподобающее поведение в бане может наказать, запарив до смерти или содрав кожу. Особенно не любит, когда растапливают остывающую баню.
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз