Роман «Сохрани во мне человека». Настя Борисова.


Рубрика: Библиотека -> Романы
Метки:
Сохрани во мне человека

Рита медленно опускается на стул, её ноги превращаются в трясущуюся желе подобную массу и теперь не в состоянии удержать взмокшее, словно губка, тело. Но, даже упав на упрямо упирающийся в пол стул, она не ощущает опоры под собой. Поистине интересно, как одно мгновение, всего лишь одно слово может взорвать, превратив в крошечную горстку окровавленного пепла, скажем, тридцать лет относительно счастливой относительно человеческой жизни. Рита всё ещё сидит, даже не осознавая, что сидит, но чётко при этом понимая, что свой жизненно важный вопрос, созревший в её голове ещё во время обеденного ланча с коллегами, а именно - под каким соусом потушить свинину на ужин, явно придётся задать в другой раз, эдак приблизительно «никогда». Но почему она вообще задумалась сейчас о дурацкой свинине? И что ещё нелепее, почему она до сих пор, вот уже целую минуту, думает только о ней? В голову начинают просачиваться совершенно идиотские мысли: возможно, решив я приготовить что-нибудь другое, спагетти с ветчиной, например, ничего бы и не произошло? Что, если каждое наше действие, каждое слово полностью зависят от нашего предыдущего действия и слова? Допустим, сегодня утром я бы надела серый костюм, а не синий, припарковалась бы на третьем, а не на пятом этаже, захотела бы приготовить его любимые спагетти с беконом, а не дурацкую свинину, которую, кстати, никто из нас особо и не жалует. Есть ли вероятность, что все эти изменения кардинальным образом повлияли бы на завершение дня? Звучит, конечно, бредово, однако на тот момент Рита почти стопроцентно уверенна в том, что именно её цепочка бессмысленного выбора действий привела в итоге к страшной трагедии. Нет, ну точно, если бы не свинина…Если бы она предпочла что-то другое, ну, на худой конец, овощное рагу с куриными ножками, тогда бы Том определённо не сообщил ей о том, что у него рак…

Интересно, через сколько стадий проходит информация, прежде чем превратиться из обычного набора звуков, зафиксированных и воспринятых нашим разумом, в боль и ужас, парализующие всё системы организма. Нам с вами предоставляется уникальная возможность докопаться до истины, используя один из самых продуктивных способов поисков ответа – наблюдение. Наш объект – Рита. Не красиво, конечно, ставить подобные опыты на людях, использовать их личные эмоции и переживания в качестве экспериментальных образцов, но, во имя науки, так сказать, на что только не пойдёшь!

И так, Рита едет домой на своём новеньком серебристом Chevrolet Lacetti, купленном накануне, сразу же после оглушительного успеха с бракоразводным процессом Фитцпатриков. После напряжённого, опустошающего дня в своей конторе, которую работники шутливо нарекли «соковыжималкой», ей безумно хочется как можно скорее оказаться дома, в родных стенах своих скромных апартаментов в одном из самых престижных районов Манхеттена – Грамерси Парк. Что может быть лучше, чем рассекать по вечерним улицам города огней и каменных гигантов, наслаждаясь ненавязчивыми джазовыми мелодиями, осторожно заполняющими ароматный, кожаный салон респектабельного автомобиля. Позволив себе слегка откинуться на спинку сидения и немного расслабить мышцы шеи и плечевые суставы, Рита, наконец, имеет полное право подумать о своей семье. И вот, она вновь размышляет о том, под каким соусом потушить свинину на ужин.

Теперь мы видим, как она паркуется в гараже, медленно направляется к лифту, по мере приближения, её шаг ускоряется. Теперь, когда цель так близка, ей дико хочется открыть дверь своей квартиры и снять, наконец, жёсткие кожаные туфли, которые, кстати, просто обязана носить любая успешная женщина – адвокат. Войдя в лифт и нажав на кнопку вызова, она всё сильнее и отчаяннее борется со своим желанием закричать: «Чёрт побери, ну когда же я попаду домой!». Однако, она не кричит, и уж точно не закричит. Слишком много денег было потрачено на её образование и воспитание, чтобы теперь в возрасте тридцати лет она могла позволить себе ни с того ни с сего закричать, будто взбесившийся подросток, переживающий очередной кризис взросления. Да что тут скажешь, Рита не может закричать, даже узнав о болезни мужа. Но, сейчас ещё рано об этом говорить, она ведь пока ничего не знает. Она ведь ещё только подходит к двери и вставляет ключ. Один поворот, и финишная черта, наконец, позади.

Рита кладёт сумку на коричневый, лакированный комод с позолоченными ручками – результат кропотливой ручной работы одного из лучших итальянских мастеров, облегчённо выдохнув, снимает злополучные «успешные» туфли, после чего направляется в гостиную. Из гостиной веет темнотой и холодом, словно внутри открыто огромное окно. Рита включает свет и вздрагивает – на белом, воздушном диване, полумесяцем воцарившимся посреди комнаты, сгорбившись, сжавшись в крошечную изюминку, сидит её измученный муж. Осталось ждать совсем не долго, Томас не любит долгих красноречивых вступлений, особенно, когда дело касается здоровья. Он врач, а значит, чётко представляет, что не существует таких слов, способных до неузнаваемости загримировать другое слово – рак. И вот, холодным, безразличным тоном, вовсе не потому, что ему всё равно, а потому, что эту фразу он произносил уже где-то несколько сотен раз в жизни, он вдумчиво информирует жену о своём заболевании. Теперь мы хватаемся за свои чистые белоснежные блокнотики и записываем всё, что будет происходить с Ритой.

Первая стадия:

Выражение её лица не меняется первые несколько секунд с того момента, как она переступает порог гостиной. Эту стадию я бы назвала «Не расслышал». Разумеется, она всё прекрасно расслышала. Ведь будь у неё проблемы со слухом, вряд ли ей удалось бы стать одной из самых успешных адвокатов Нью-Йорка.

В таких случаях, информируемый обычно просит повторить сообщение, но Рите нет никакой надобности делать это. Ведь её муж врач, а значит, если он сказал «рак», то это не что иное, как рак.

Вторая стадия:

Взгляд уходит в сторону, ноздри слегка раздуваются, губы размыкаются, появляется ощущение отдышки. Следующие несколько секунд я назову «Отрицание». На этой стадии Рита всё ещё стоит, даже пытается шевелиться, но конечности не слушаются, потому, что мозг резко перестаёт отдавать им команды.

Третья стадия:

Рита, наконец, оказывается на том самом стуле, на котором она предстаёт нам в начале повествования. Она – взрослая, умная, образованная женщина, разумеется, всё понимает, но на этой стадии понимание вдруг резко сталкивается с «Протестом»: разум спасается, заполняя себя грудой совершенно идиотских, бесполезных, несвязных мыслей, и пока эти мысли беспорядочно циркулируют в её голове, она чувствует себя в полной безопасности.

Четвёртая стадия:

Затянувшееся молчание грозит вот вот прекратиться. Муж делает глубокий вдох, словно подавая знак готовности продолжить своё словесное расчленение её плоти. В эту самую минуту Рита ощущает себя одноногой балериной в красных джинсах, чья голова застряла в глиняной вазе, в которой старый французский шарманщик наигрывает до боли знакомую, раздражающую мелодию. Ей кажется, что происходящее не реально, но она знает, что рано или поздно это ощущение нереальности раствориться, состояние сумасшествия закончится, и ей так или иначе, но придётся столкнуться с правдой: это реально, она умственно здорова, у её мужа рак…

Глава 1

- Томас, я положила тебе пару сэндвичей в пакет, обязательно перекуси перед вылетом, слышишь меня? – настаивает худощавая брюнетка в чёрном брючном костюме, совершающая стремительные пробежки по квартире, в то время, как её муж, темнокожий, широкоплечий мужчина средних лет, стоя допивает свой слегка подслащённый кофе.

- Да, милая, я слышу, - спокойно отвечает он.

- Надеюсь, ты не забыл, что в пятницу у нас ужин с Гордоном Мюллером? – задав вопрос, Рита в ту же секунду осознала его бессмысленность. Ну, конечно, Томас помнит об ужине. Он всегда обо всём помнит.

- Я помню.

- В Лос-Анджелесе сейчас около 35 градусов, поэтому я положила тебе в чемодан несколько футболок и хлопчатые брюки.

Томас смотрит на жену, не выпуская из рук чашку кофе, и улыбается своей ослепительно белоснежной афроамериканской улыбкой, от которой у всех женщин кружится голова, у всех, кроме его жены, которая, видимо, уже много лет при взгляде на его улыбку замечает только немного кривовато растущий раздражающий верхний клык.

Через пару часов ему предстоит воспарить над землёй, чтобы посетить очередную конференцию нейрохирургов в Лос-Анджелесе. Однако, ни он, ни его жена, ни атмосфера во всём дом отнюдь не кажутся напряжёнными или взволнованными. Разумеется, ведь все необходимые приготовления к путешествию проведены заблаговременно, впрочем, как и всегда: вещи аккуратно собраны в компактный серый чемоданчик, документы отправлены в папку, которую Томасу не дозволено выпускать из рук, телефон заряжен, кредитные карты в кошельке, фото любимой жены – в нагрудном кармане пиджака, лицо побрито, одеколон с приятным, слегка сексуальным ароматом нанесён на шею, стрелки на штанах отглажены, такси вызвано, кофе допит, жена поцелована. Через час Томас уже в аэропорту.

Естественно, в жизни Томаса и его жены, Риты, план занимает очень важную позицию, чуть ли не позицию ребёнка. К нему относятся с такой же бережностью, вниманием и заботой, с какими вполне могли бы относиться к сыну. Вот только самого сына пока ещё нет в плане. Точнее он есть, только в другом плане, в том, который побольше и называется «Грандиозный план на всю жизнь». А ведь помимо него существуют ещё крошечные планчики: на сегодняшний день, на неделю, на месяц, на год, на первое десятилетие и так далее, до умопомрачения.

Рита и Томас всегда жили по плану, даже до того, как встретились друг с другом. Хотя, вероятно, даже эта встреча была не чем иным, как частью их очередного плана. Рита родилась и выросла в Лондоне. Её отец – потомственный адвокат, чопорный, занудный, до невозможности правильный, как и большинство зажиточных, покрывшихся плесенью от сырости и собственной невыносимости, аристократов. Маргарита Уотсон, напротив, всегда считала своего отца примером для подражания. Она хотела быть такой же умной, начитанной, воспитанной и элегантной, как и старина Гарри. Конечно, он был не настолько уж и плох: отличался исключительно джентльменскими манерами, мудростью, молчаливостью, ярко выраженным собственным мнением. Рите хотелось верить в то, что она многое переняла от отца, в особенности последнее. Она считала, что её стремления поступить в престижный вуз, стать успешным адвокатом, обзавестись достойным мужем и двумя прелестными детишками, были именно её стремлениями. Однако, не сложно предположить, что ненавязчивый Гарри успел таки с самого детства приложить свою ненавязчивую руку к формированию всех этих невинных стремлений дочери.

Гарри никогда не принимал отказов, не терпел споров и пререканий. Если кто-то из домашних вступал с ним в полемику, он тут же гордо задирал голову и демонстративно покидал поле боя, всем своим видом говоря:

- Я уважаемый человек, профессор Оксфордского университета, у меня дипломов и грамот больше, чем всех вместе взятых страниц всех пустых книг, которые ты прочитал за свою жизнь. Поэтому мне совершенно не интересно спорить с тобой. Ведь нет ничего такого, что бы ты знал, а я не знал. К тому же, у меня есть седая борода!

Возможно, именно эта его привычка породила в семье Уотсон совершенно другую привычку – всегда соглашаться с мнением отца и беспрекословно подчиняться его командам. Так было всегда, начиная с тех пор, когда он лично подбирал преподавателей для Риты, составлял план её дополнительных занятий, расписывал весь её день по часам, вплоть до того, сколько времени ей отводилось на утренний туалет. Далее, как вы догадались, именно он «рекомендовал» ей поступать в Стэнфорд. Ещё пару лет назад, его выбор непременно пал бы на Оксфорд или Кембридж, однако после того, как сын его глубоко уважаемого друга получил престижное место в корпорации Майкрософт сразу же после окончания Стэнфорда, выбор Гарри был окончательно и бесповоротно изменён. Он, конечно, безумно любил Англию, считая её не столько своей родной землёй, сколько своей родной матерью, но, по какой-то непонятной никому причине, всегда хотел отправить свою единственную дочь только в Соединенные Штаты:

- Моя дорогуша должна быть сильной и самостоятельной, - всегда говорил он, пропустив один другой стаканчик коллекционного виски, - я плачу за её обучение, дарю ей путёвку в шикарную жизнь, но сам вместе с ней не поеду. Эта путёвка только на одного.

Он не слишком часто откровенничал, а если и делал это, то либо сам с собой, закрывшись в кабинете, либо с дворецким, подливающим ему в бокал всё тот же старый добрый Шотландский виски:

- Мы живём один раз, Хью, всего один раз. Тогда какого чёрта? Разве мы не заслуживаем роскоши, удовольствий, счастья? Всего на каких-то шестьдесят-семьдесят лет, в среднем…А потом, а что потом? Вечность и пустота! Но сейчас, именно сейчас, пока мы дышим, мы заслуживаем по-настоящему чистого воздуха. Ты понимаешь, о чём я говорю? - конечно, Хью, всё прекрасно понимал. Ему ведь тоже хотелось роскоши, удовольствий и счастья. Вот только он не понимал другого: почему, вместо того, чтобы нежиться на позолоченной перине, есть сочный виноград из фарфоровых ручонок арабской наложницы, он был вынужден стоять, как полный идиот в дурацком фраке, с дурацкой бутылкой виски и прислуживать зажравшемуся старом пердуну, у которого было всё, и который прекрасно об этом знал и не упускал случая, чтобы упомянуть об этом.

- Знаешь, в наше время хорошие деньги можно получать только двумя способами: воровством или же знаниями и упорной работой. Разумеется, первый вариант намного проще и доступнее, но в моей семье никто и никогда не будет воровать! Уотсоны – не воры. Уотсоны – великие адвокаты, вкалывающие по 25 часов в сутки, чтобы потом, вернувшись вечером с работы иметь возможность вытереть свою вспотевшую задницу стодолларовой купюрой без всяких угрызений совести.

Естественно, такого Гарри Уотсона не знал никто, кроме несчастного дворецкого. Но и он был нем, как могила, даже не смотря на свою скрытую глубокую антипатию к хозяину. Ведь его связь с Уотсонами началась ещё несколько поколений назад, когда его дед работал на деда Гарри. Это был, своего рода, их личный семейный бизнес. Как и положено истинному, потомственному, пожилому англичанину, у Хью был собственный кодекс чести, согласно которому максимум недовольства своей работой, который он мог себе позволить – это время от времени шёпотом называть мистера Уотсона старым идиотом. А во всём остальном – ничего личного. Исключительно бизнес.

Так вот, на чём я остановилась? Ах, да, Гарри отправил свою дочь в путешествие по волнам Стэнфорда. План был таков: учиться, работать, жениться. И всё вроде шло по плану, как собственно и ожидалось, пока не случилось непредвиденное: Рита встретила Томаса. Казалось бы, ничего ужасного в этом не было: студент-медик, из достойной Американской семьи, ответственный, добрый, преданный, главное - тоже живущий по плану. Но Гарри подобный союз не одобрил, ссылаясь на одну единственную объективную причину – Томас был афроамериканцем, весьма привлекательным, но чёрным. Конечно, тактичный, рассудительный, мудрый мистер Уотсон никогда не проявлял расистских наклонностей, однако, в данном случае дело касалось самого важного – плана жизни его единственной дочери, в котором никогда отродясь не было места чернокожему. Гарри представлял семью дочери, как обычную, нормальную, белую семью. Он словно боялся испачкать свои чистенькие аристократические ручки о черноту Томаса.

И вот тогда, когда казалось, что буря миновала, что Гарри снова контролирует ситуацию, случилось непредвиденное – Рита ослушалась отца и продолжила отношения с Томом. Она выбрала именно его, то ли из-за любви, то ли просто так вышло, но отказываться от него она не собиралась, не смотря ни на что, даже на драгоценное мнение отца. Ей впервые в жизни захотелось с ним поспорить, чего она, естественно, не сделала, но зато поступила так, как он же сам ей всегда советовал – меньше слов, а больше дела. Сказано, сделано, и вот они с Томасом уже женаты.

Прошли годы, прежде чем Гарри смирился с выбором дочери, хотя в глубине души так до конца и не простил ей дерзости и непослушания. Это уже не был вопрос цвета кожи её избранника, это был вопрос их собственных, родственных отношений. Однако, время заставило обе стороны остыть и успокоиться, к тому же, между ними простирался океан, служивший приличным прикрытием истинных причин их редких встреч. Возможно, Гарри действительно смирился с темнокожим супругом Риты отчасти потому, что всегда представлял её как Миссис Ротчестер, Джефферсон, Питтерсон, Дэвидсон, ну, или на худой конец, Бэрримор. В итоге, хотя бы здесь им удалось пойти на компромисс: дочери – кожа, отцу – фамилия. Все, вроде бы, относительно довольны.

Вернёмся, пожалуй, назад к нашей главной паре, жизнь которой настолько скучна и монотонна, что даже злополучную болезнь можно смело рассматривать как «хоть что-то новенькое!»

Глава 2

Осень. Мутная, вроде бы яркая, но в то же время до тошноты пессимистическая пора. Поэты, писатели говорят о ней с такой помпезностью и вычурностью, будто она – королева Елизаветта, почтившая их своим личным визитом. Листья желтеют, а потом опадают, холод окутывает землю, на смену тёплым, ласковым летним ветрам приходят непривычные, ещё не морозные, но прохладные, скупые осенние. Небеса постепенно затягиваются серыми облаками, замешкавшееся, растерянное лето всеми силами вытесняют со сцены надвигающиеся холода.

К сожалению, нынешняя осень не столь поэтична для нашей старой знакомой, Риты. Она едет с мужем за город, в Квинс. И вроде за окном машины желтеют листья, дуют ветра и небо всё в тучах, вот только ей как-то наплевать на всю эту метафорическую чушь.

Она спокойно ведёт свой новенький Chevrolet Lacetti, следуя всем установленным правилам вождения и дорожного движения, ведь одно из её правил – не попадать в неприятности. Хотя, неужели она до сих пор не понимает, что уже попала, в тот самый момент, как её мужу подписали смертельный приговор.

Несколько дней назад у Томаса обнаружили лимфому головного мозга. Подобный диагноз не напугал его. Он был весьма хорошо знаком с данной болезнью, иногда даже лично озвучивал подобный диагноз. Так что, не впервой…Вот, только теперь лимфома не в книжке, и даже не в постороннем человеке, лежащем перед ним. Теперь эта старая добрая знакомая лимфома в его собственной голове. И всё равно ему не страшно. Доктора не боятся. Они выявляют болезнь и тут же назначают лечение. Они верят в исцеление, только если оно реально возможно. Они зачастую не верят в чудеса. Поэтому остаётся загадкой, по какой причине Томас спокоен и невозмутим: то ли он твёрдо уверен в своём выздоровлении, то ли в своей смерти. Одно из двух.

Он не торопится ложиться больницу, просит жену отвезти его на выходные к родителям, выключает мобильный телефон. Что происходит с этим человеком? Он ведёт себя, как уже покойник.

Рита не говорит с ним о болезни, ей не нужны детали. Достаточно того, что Томас владеет всей полной информацией. Она же здесь, рядом с ним, чтобы поддержать его, или скорее, поддержать себя. Ведь одиночество, с которым она подружилась ещё со школьных времён, когда вместе с ним они просиживали ночи в библиотеке, после свадьбы стало незнакомцем для неё. Она и представить не могла, что можно было от него ожидать. Как она поведёт себя, оставшись один на один со своими мыслями и с новым, страшным поворотом в её жизни.

Школа, Стэнфорд, престижная должность в адвокатской фирме, шикарные апартаменты, достойный муж – всё это было в её плане, но лимфома – уже явное отступление. А Рита жуть как не любит отступления!

Она спокойно ведёт машину, стараясь не при каких условиях не терять самообладание. Складывается такое ощущение, что у этого человека вообще не существует самообладания, как отдельной самостоятельной категории, которую можно либо приобрести, либо потерять, в зависимости от обстоятельств. Оно в её крови, в её генетическом коде, оно – часть её личности, как нос или отпечатки пальцев. И не нужно прикладывать ни малейших усилий, чтобы заставить его работать. Оно всегда в режиме on-line. Наверное, в подобном раскладе вещей есть и свои неоспоримые минусы – иногда, в определённых, может и редких моментах, но безумно хочется отключить проклятое самообладание, однако, для некоторых людей, вроде Риты, это непозволительная роскошь.

Она ведёт машину, монотонно смотря на дорогу, которая кажется настолько прямой, однообразной, бесконечной, что кажется, будто она везёт мужа вовсе не в Квинс к родителям, а прямиком на тот свет.

- Я положила тебе в сумку тёплый свитер, - начинает она, уже не называя мужа по имени. Обычно она всегда называет его Томас, никогда – Том, реже – милый или дорогой. Но сейчас, она, кажется, не может обратиться к нему по имени. Может, пытается заранее привыкнуть к тому, что его скоро не будет? Что скоро ей некого будет называть Томасом?

- Сегодня утром я смотрела прогноз погоды. Синоптики обещают похолодание на выходных, так что, прошу тебя, носи свитер, - Рита, вероятно, окончательно вышла из ума, если заводит речь о подобных пустяках. Возможно, ей доподлинно не известна полная картина и масштабность трагедии, постигшей её семью. Возможно, она не подозревает, что в то время, как за окном опадает пожелтевшая осенняя листва, раковые клетки стремительно образуются и размножаются в лимфоидной ткани головного мозга Томаса, распространяясь на иммунную систему, центральную нервную систему и другие органы. Возможно, она не отдаёт себе отчёта в том, что подобное заболевание не поддаётся даже хирургическому вмешательству. Но…разве все эти знания действительно необходимы? Разве одного слова – рак – не достаточно для того, чтобы испытать настоящий, подкожный, межрёберный страх?

Она молчит, ожидая реакции мужа. Ей жизненно необходимо услышать от него что-то привычное, типа «конечно, милая, я, непременно, буду носить свитер», или «не волнуйся, милая, у меня всё под контролем». Она буквально готова вытрясти из него эти слова. Слова, которые будут служить примитивным доказательством того, что всё хорошо. Всё пока хорошо. Разумеется, Рита не привыкла жить сегодняшним днём, ей всегда и во всём требовались непременные, долговременные гарантии, однако данный случай даже её практичный ум начал рассматривать, как форс мажор. Именно поэтому, в столь экстренной ситуации ей было достаточно одной крошечной гарантии, хотя бы на сегодня.

Но Том непривычно молчит, не реагируя на слова жены. О чём он думает сейчас? О своей работе, к которой, очевидно, больше никогда не вернётся? О родителях и о том, как они справятся с бедой? О Рите, которая привыкла быть его женой? А может, он думает о самой последней осени в его жизни? Тридцать шесть – а смерть уже поджидает его в своём траурном картеже. И что было до этого? Жизнь? Разве? Родился, учился, учился, потом снова учился, потом закончил, и опять учился, работал, женился, а, может, и не женился вовсе, а просто напросто работал. Разумеется, подобные мысли никогда не посещали его прежде. Всё казалось правильным, желанным, достигнутым. Идеальное будущее, идеальная работа, семья. А вдруг, нет? Вдруг что-то не сложилось, когда-то много лет тому назад, и это одно неправильно закреплённое звено положило начало всей неправильной цепи? Что есть его жизнь – неправильная цепь, которая к тому же, вот вот оборвётся…

Том далеко не философ, не любит много говорить и в особенности рассуждать. Его не интересуют вселенские тайны бытия, пугающие загадки человеческой души, более того, он даже не верит в Бога. Более того, осознав приближение своего судного часа, он по-прежнему не верит в Бога. Единственным, во что он верит, была, есть и остаётся медицина. Он точно знает, что великое чудо рождения человека – это не что иное, как выполнение им своей репродуктивной функции, а смерть – результат неправильного питания, чрезмерного употребления алкоголя, наркотической зависимости или же перехода дороги в неправильном месте. Он уверен в том, что чудеса возможны, только если тебя оперирует профессиональный хирург, или ты принимаешь правильные таблетки в необходимых пропорциях. Однако, именно сейчас, ни с того ни сего, в этом скептике просыпается странная, неизвестная ему прежде потребность – потребность в надежде.

Что скрывать, никому из нас не хочется умирать, особенно, если у тебя есть квартира на Манхеттене, стабильная высокая зарплата и красавица-жена. Столкнувшись посреди ночи на заброшенной трассе со смертью, имея при себе единственное средство связи – свой собственный голос, ты, непременно, будешь кричать и звать на помощь. Ты позовёшь кого угодно, даже Бога.

По правой стороне они проезжают небольшую часовню. Она серая, неприметная, с деревянной дверью, крестом, покрытым облезлой позолотой, на крыше, с двумя крошечными окошками на фасаде. Словно избушка или медвежья берлога или крошечный склеп. Вокруг только лес, и на его фоне часовня выглядит ещё более одичалой и заброшенной, но нет. Кажется, дверь слегка приоткрыта.

- Остановись, - внезапно говорит Том. Он сам не понимает, для чего ему это нужно, просто нужно. Похоже на то, как тебе безумно хочется в туалет, хотя, ты отчётливо понимаешь, что последние несколько часов ничего не пил, да и проблем со здоровьем у тебя не наблюдается. Но всё равно приходится остановиться и справить нужду. Тому тоже нужно остановиться и справить свою нужду.

Рита удивлённо смотрит на него:

- Ты хочешь зайти в церковь? Зачем?

Хороший вопрос. Если бы Том знал на него ответ, то, возможно, не был бы столь сконфужен и растерян, как сейчас. С одной стороны, ему вдруг становится стыдно перед женой. Стыдно за то, что он, уподобляясь большинству, которое прежде называл слабовольным стадом, отчаянно пытается уцепиться за последнюю спасительную ниточку. Ему стыдно признать тот факт, что перед лицом смерти он готов отказаться от своей неверы, что Бог – это его запасной вариант.

Но Том не готов в одночасье упасть на колени перед иконой и начать молиться, словно одержимый. Он не готов вот так просто взять и поверить в Бога. Однако, будет весьма досадно покинуть этот мир, так и не побывав в церкви.

- Мне нужно пару минут, не больше, - говорит он, открывая дверцу машины. Рита остаётся одна, напряжённо наблюдая за тем, как её муж медленно движется по направлению к часовне. Вот он открывает дверцу, останавливается, оглядывается на Риту, словно извиняясь перед ней за своё недостойное поведение, после чего заходит внутрь.

Риту одолевает страх и сомнение. Она не понимает своих собственных чувств. Ей жаль мужа, который настолько отчаялся, что решил обратиться к тому, кого, скорее всего, и вовсе нет. Всё равно, что поймать его в Рожественскую ночь в гостиной, спрятавшись в ожидании Санта Клауса. Но ведь можно взглянуть на ситуацию ещё и с другой стороны – как бы жалко не выглядел сейчас Том, раз уж он решил обраться в веру, значит, смерть действительно наступала ему на пятки.

Не проходит и пяти минут, как Рита пулей выскакивает из машины и направляется в часовню, вслед за мужем. Они вместе начинали, вместе строили их совместную жизнь, всегда и без проблем делили деньги, домашние заботы, обязанности. Неужели, они не смогут разделить беду? Если уж Томас сходит с ума, то она должна быть рядом, хотя бы для того, чтобы вовремя вызвать скорую, если понадобиться.

Она подходит к обшарпанной, потускневшей деревянной двери, и с удивлением обнаруживает, что её ноги дрожат. Кто знает, что скрывается за этой дверью, в мире, где всегда пахнет ладаном и растопленным воском, где единственный совет, который ты можешь получить, это – «Помолись». А куда молиться? Кому? Что, если ты попросту выворачиваешь душу наизнанку перед пустотой?

Определённо, Рите страшно пересекать черту, но, уже слишком поздно, там Томас, её супруг, и мало ли что с ним могут сделать в этой…церкви!

Она набирается сил и одним решительным движением открывает дверь: сразу же доносится неприятный «святой» запах, заставляя её сморщиться. Внутри непривычно темно и тихо, словно это место необитаемо уже несколько десятков лет. Однако, при детальном рассмотрении можно заметить определённые, хоть и немного древние, признаки жизни: в углах горят свечи, иконы сверкают в их тусклом свете, впереди просматривается какое-то движение. Но Рите не позволительно мешкать. Несмотря на страх, и даже лёгкий ужас, который наводит на неё это подозрительное место, она твёрдо намеревается разыскать мужа и вытащить его обратно, на свет. Только она решается сделать свой первый шаг, как до неё доносится шёпот…нет нет, это не шёпот, погодите секунду, это тяжёлое прерывистое дыхание…вперемешку со всхлипываниями. Что это? Кто это? Она вглядывается в темноту прямо перед собой: возле небольшого алтаря перед пятью догорающими свечами и фигурой распятого Христа, на коленях, сжавшись в комок, обхватив голову руками, стоит мужчина в светло коричневой куртке. Пожалуй, сейчас Рита предпочла бы увидеть в этой проклятой церкви целую толпу незнакомых ей людей в светло коричневых куртках, ведь тогда, возможно, ответ на вопрос «Кто это?» не был бы так убийственно очевиден. Это он, Томас, доведённый, видимо, до крайней степени отчаяния, или попросту спятивший.

Нет, Рита не решится подойти к нему, это уже слишком. Сейчас она вернётся в машину и будет ждать его там, делая вид, что ничего не произошло. А когда он придёт, это будет всё тот же Томас, её драгоценный, заботливый, сильный, сдержанный, молчаливый, замкнутый, смелый Томас, которого она всегда знала, и к которому была привязана. Ей не нужен тот Томас, которого она только что обнаружила почти что лежащим на полу старой полу заброшенной часовни в слезах. Она требовала того Томаса, который зайдёт в машину и скажет ей «Не волнуйся, милая, всё хорошо»

Возможно, это неправильно, эгоистично, чудовищно со стороны Риты, отворачиваться от мужа в столь критический момент, но её тоже можно понять. В конце концов, ведь больна вовсе не она. Её тело отлично функционирует, на работе ждут новые интересные дела, дома, наконец, закончен ремонт, всё лежит на своих местах, больше не о чем беспокоиться. Всё идёт по плану. И тут вдруг, ни с того ни сего, на голову сваливается нечто, находящееся далеко за пределами человеческой юрисдикции.

Через несколько минут, точнее, через десять минут, каждую из которых Рита буквально высекала очередным крестом на своей коже, возвращается Томас. Он выглядит слегка помятым и усталым, но, несмотря ни на что, отдалённо напоминающим того Томаса, у которого «всё хорошо». Рита не осмеливается заглянуть ему в глаза, молча заводит машину и вновь выезжает на трассу. Остаток дороги оба молчат. Томас напуган и потерян, ведь там, куда он только что свернул, в незнании, в полном одиночестве, ему, на удивление, было хорошо. Не так хорошо, как за ужином с семьёй, или на работе, или в постели с женой. Не так хорошо, а по-настоящему хорошо.

Машина подъезжает к светлому дому с черепичной крышей и деревянными резными ставнями, который мать Томаса, Хелен Берримор декорировала согласно собственно-разработанными эскизам. Поэтому Рита недолюбливает её. Не из-за ставней, разумеется, а из-за того, что она не может ни понять, ни разделить убеждений свекрови. Видите ли, у Миссис Берримор никогда не было плана. Наверное, в этом её главная проблема. Они с мужем познакомились на лошадиных скачках, а уже через неделю решили пожениться. В этой парочке было столько азарта, столько жизни и энергии, что хватило бы, возможно, на весь Нью-Йорк. Рита ненавидит проводить вместе с ними праздники, поскольку они всегда сопровождаются разнообразными конкурсами, песнями, танцами, разбитой посудой, испачканной одеждой и катастрофическим перееданием. К счастью, Томас тоже не горит желанием часто навещать свою семью. По мнению Риты, он - единственным из рода Берриморов, кто сумел не заразиться бешенством, а остаться нормальным, адекватным человеком. По крайней мере, так она рассуждала вплоть до случая в часовне. А теперь, кто знает. Сначала Томас хочет провести весь уик-энд со своими чёкнутыми родителями, после чего он плачет и молиться, а потом…кто знает, может, к понедельнику он и вовсе переоденется в сказочного эльфа и начнёт распевать матерные стишки вместе со своей кузиной Мэри – Энн.

- Ты не зайдёшь внутрь? Поздороваешься с моими родителями, - спрашивает Томас, готовясь к выходу из машины.

- Я бы с радостью, но мне нужно срочно ехать. Времени совсем нет. На работе полный бардак, - сухо отвечает Рита - поцелуй их за меня.

- Конечно.

Сегодня суббота, и оба прекрасно понимают, что Рита не поедет ни на какую работу. За долгие годы совместной жизни у них выработался чуткий нюх на ложь. Однако, никто и никогда не настаивает на её разоблачении. Словно в одно и то же время протекает два параллельных разговора. Первый представлен выше, а второй, столь же реальный, выглядит примерно так:

- Ты не зайдёшь внутрь? Поздороваешься с моими родителями? Хотя, это вовсе не обязательно. Я просто скажу им, что ты спешишь.

- О да, это было бы замечательно. Ты же знаешь, у нас с ними не простые отношения. Поэтому спасибо за понимание.

- Не за что. Понимать я умею.

Вот так просто. В некоторых семьях понимание становится единственным связующим звеном.

Томас приоткрывает дверцу и слегка наклоняется в сторону Риты, чтобы наградить её почётным заслуженным поцелуем. Однако, она пренебрежительно отворачивается, подставив ему лишь свою правую щёку. Он едва касается её губами, после чего, не сказав ни слова, выходит из машины. В его последнем взгляде явно можно прочитать обиду:

- Ну, зачем ты так, я же не прокажённый, не заразный.

Рита отчётливо видит каждое слово в его глазах, отчего ей становится как-то не по себе. Всю оставшуюся дорогу домой она отчаянно пытается оправдаться:

- И вовсе я не боюсь заразиться, ведь это был обычный поцелуй. Какая разница куда целовать – в губы или щёку? У тебя ведь болезнь не заразная, как я могу заразиться в таком случае? - на секунду мысли замолкают, а после выскакивает одна, - а точно ли болезнь не заразная?

Нет, конечно, она не боится целовать мужа. Он ведь не чужой для неё человек. Просто уж как-то слишком жутко, словно перед ней мертвец.

- Эй, твой муж ещё не умер! - Рита кричит на себя за собственные мысли, - не ещё, он просто не умер. Он просто живой!

Она возвращается на Манхеттен, уставшая и выжатая, словно после кругосветного путешествия. Она останавливается возле продуктовой лавки, чтобы купить овощей на ужин, после чего подъезжает к дому, паркуется, забирает у консьержа почту и поднимается наверх, в своих холодные, пустые, дорогие апартаменты.

Всего лишь половина третьего. Рита немедленно составляет очередной план: можно приготовить ужин, это как раз займёт часок другой, потом принять ванну – ещё час, вечером, после ужина нужно просмотреть кое-какие документы по новому делу, и, наконец, лечь спать.

Так проходит почти что каждый выходной Риты, за исключением тех редких дней, когда Томас тащит её за собой на очередную вечеринку его коллеги, или когда его сестра или кузина неожиданно заваливают на ужин, или когда нужно срочно приехать на работу и улаживать какие-нибудь сумасшедшие проблемы. И, пожалуй, ещё одно отличие сегодняшнего выходного от обычного среднестатистического: раньше Томас всегда был рядом.

Около девяти вечера Рита с ужасом обнаруживает, что в её плане закончились пункты, остаётся только лечь спать, на что её организм совершенно не настроен. Она полулежит в своей огромной белоснежной кровати, вцепившись пальцами в клавиши ноутбука и перелистывая интернет страницы одну за одной. Что она ищет? Сначала вводит слово «лимфома», нажимает на «поиск», но потом неожиданно закрывает страницу. Зачем ей нужны эти страшные подробности, которые будут мучить, терзать её по ночам? Понятно и так, что заболевание серьёзное, опасное, возможно, даже смертельное. Но для чего вникать в детали? Это всё равно, что стоять и рассматривать автомобиль, несущийся прямиком на твоего мужа и готовый сбить его в любую секунду. Бред.

В бессмысленных путешествиях по интернету проходит примерно час, однако Рита по прежнему не ощущает никаких признаков усталости, так необходимой ей, чтобы, наконец, заснуть и забыть весь этот кошмар, в который медленно превращается её распланированная жизнь. Теперь, когда в голове, кажется, не осталось ни одной не передуманной мысли, перед лицом Риты неожиданно всплывает недавняя картина: часовня, фигура распятого Христа, Томас в мольбах.

- Я ведь даже не уверена, что он молился, - думает Рита, - может, просто плакал. Даже не знаю, что хуже, - она тяжело вздыхает, зажмурив глаза и обхватив лицо руками.

- Интересно, как он молился? Как вообще надо молиться? Как обращаться к Богу: господин Бог? Или дорогой Бог? Или мистер Бог? Лучше, наверное, Мистер. Как-то нейтрально звучит. А что ему говорить? Начинать нужно с небольшого вступления или сразу переходить к сути проблемы?

Рита встряхивает голову, словно пытаясь привести себя в чувства. Молитвы определённо не её стихия. Слишком много вопросов, на которые никто не может дать ответ. Если бы молитву можно было спланировать, возможно, Рита даже читала бы её по утрам, в качестве одного из пунктов своего плана. Но говорят же, настоящая молитва должна идти от сердца, а не от разума, поэтому для Риты это уже слишком. Она с трудом может припомнить тот день, когда хоть что-то шло от её сердца последний раз. Такое ощущение, что этот орган у неё просто напросто отключен. От этой мысли её вдруг тошнит. Ещё бы, никому ведь не хочется ощущать себя бессердечным роботом.

Она в страхе пытается заставить себя хоть что-то почувствовать, но ничего не получается. Она думает о Томасе, о том, что, возможно, очень скоро лишится его, но вновь ничего не чувствует. Есть лишь беспокойство, природа которого предельно проста: из-за смерти мужа весь её так долго и тщательно выстроенный план рухнет, а это значит, что придётся вновь тратить своё время и силы на совершенно новый план:

- Ну, уж нет! – она останавливает сама себя, - так не должно быть! Я человек! Я чувствую! Я должна чувствовать… - но, кажется, даже трагическое осознание того, что она ничего не чувствует, не вызывает в ней никаких чувств.

Она вдруг задумывается о Боге:

- Если уж Томас обратился к нему, значит и я должна, - с этими словами Рита осторожно, словно ступая по минному полю, нажимает на клавиши компьютера, вбивая в строчку поиска слово «молитвы».

Молитв, оказывается, великое множество, и как же понять, какая именно тебе нужна? Рита даже не уверена, для чего собирается молиться, просто машинально открывает одну страницу за другой, в поисках, возможно, тех слов, которые заставят её остановиться. Молитва о здравии: «О Господь мой, Создатель мой, прошу помощи Твоей, даруй исцеление…». Нет, Рита пропускает страницу. Молитва благодарности: за что? Пропускает. Молитва о семейном благополучии: глупо просить то, что есть. Снова попускает. И вдруг, ни с того ни с сего, она натыкается на странные строчки:

«Они, услышав молитвы твои, придут, когда небо затянется тьмой,

И страх истребят из утробы

И смерти врата распахнут пред тобой»

Чудовищные, отвратительные строки порождают ужас в её взгляде. Внезапно по телу пробегает дрожь, она оглядывается по сторонам: совершенно одна в пустой квартире. Глупый, бессмысленный стишок до смерти напугал её. Она чувствует на себе чей-то пристальный взгляд, и тогда ей хочется закрыть страницу, но вместо этого, пальцы сами собой продолжают её исследовать. Оказывается, эти «они», которые должны якобы прийти, «когда небо затянется тьмой», никто иные, как вампиры. Это самый настоящий вампирский сайт. Рита тут же испытывает резкое облегчение, ведь для неё это не просто детские сказки, а скорее даже бредни потерянных неудачников, стремящихся скрасить своё никчёмное бессмысленное существование мечтами о каких-то вымышленных существах.

Она мало что знает о вампирах, но и этого вполне достаточно для того, чтобы смеяться при одном лишь упоминании о них. «Вампиры» …Рите Берримор тридцать четыре года, она успешный, уважаемый юрист, у неё есть семья, собственная квартира, и что? Она проводит субботний вечер перед ноутбуком на сайте о вампирах. Это словно шутка какая-то, или сон. Хотя, собственно, почему бы и нет? Уж лучше читать всякую чушь, нежели чем лежать в кровати и каждую секунду ловить себя на мысли, что Томас уже умер.

Рита проводит несколько десятков минут, изучая, точнее, поглощая, ещё точнее, проглатывая различные сведения о вампирах: легенды, факты, впечатляющие фото. Почти каждое прочитанное предложение вызывает у неё улыбку. Удивительные существа, притягательные, сексуальные, опасные, они оживают ночью и сеют ужас вокруг себя. Совершенные убийцы. Быстрые и сильные. Бессмертные… Вот оно, наконец, единственное слово, не вызывающее улыбки. Рита вдруг останавливается и переводит взгляд с экрана компьютера на окно, за которым уже во всю царит ночь:

- Бессмертные. - размышляет она, вглядываясь в темноту, - интересно, можно ли променять свет на вечную жизнь? У вампиров, наверняка, не бывает лимфомы… - с этими словами она резко захлопывает ноутбук и вздыхает. Рита не может позволить горю свести её с ума. Она взрослая сильная женщина, которая со всем справится, у которой всё хорошо…

Глава 3

Утро понедельника. Прежде, чем отправиться на работу и заняться своей обычной ежедневной рутиной, Рита успела переделать целую кучу общественно важных и полезных дел. Для начала она съездила в Квинс и забрала Томаса, точнее вырвала его из рук рыдающих родителей. Они, видимо, слишком эмоционально восприняли новость о его болезни. Рите это показалось странным, ведь у них были целые выходные, чтобы привыкнуть и смириться, в то время как ей было отведено всего каких-то пара часов. И ведь, несмотря на это, она таки смирилась.

После мокрых прощаний и долгих объятий семейства Берриморов, в которые, к сожалению, по чистой случайности засосало и Риту, супруги, наконец, отправляются в клинику, где Томас должен пройти курс полихимеотерапии и иммунотерапии под руководством своего старого знакомого, а по совместительству ещё и одного из лучших онкологов страны доктора Филиппа Гаррисона.

Мемориальный онкологический центр им. Слоуна-Кеттеринга – один из старейших и крупнейших центров с подобной медицинской специализацией в мире. Более 100 лет в центре проводятся диагностика и лечения всех видов раковых заболеваний. Эти данные вселяют в Риту определённую долю уверенности, поэтому она, не переставая, бормочет их себе под нос, словно какую-нибудь индийскую мантру. Однако, что касается Тома, его настрой явно не настолько оптимистичный. С самого утра он как-то особенно хмур, говорит ещё меньше обычного, буквально выжимает пару сухих фраз в час, смотрит всё время в одну точку, и, видимо, очень сильно нервничает.

По прибытию в больницу их встречает радушный медбрат и проводит в заранее приготовленную для Тома отдельную палату. Через несколько минут к ним присоединяется и сам доктор Гаррисон. Рита неплохо знает Филиппа, они ужинали семьями несколько раз, а его жена даже как-то звонила ей, чтобы проконсультироваться по поводу какого-то юридического прецедента. Разумеется, того времени, что им довелось провести вместе, было не достаточно, чтобы определить степень его врачебной квалификации. Кроме того, Рита не знает наверняка, можно ли ему доверять. Однако Том стопроцентно уверен в своём старом приятеле, с которым его связывает намного больше воспоминаний.

Доктор Гаррисон просит Риту покинуть палату, чтобы спокойно взять у Тома необходимые анализы. Она остаётся стоять снаружи, сквозь приоткрытые жалюзи, висящие на окне, наблюдая за неприятной процедурой. Когда доктор заканчивает, он ещё некоторое время оставался в палате, изучая медицинскую карту Тома и что-то упорно ему втолковывая. Через несколько минут он выходит в коридор и приближается к Рите, сочувственно покачивая головой. Этот жест уже сам по себе не может означать ничего хорошего:

- Мне жаль, Рита, что приходится встречаться при таких обстоятельствах, - говорит он. Ей же, в свою очередь, впервые в жизни не хочется быть вежливой, не хочется выслушивать всех этих утешительных речей, даже становится противно на несколько секунд. Видимо заметив её замешательство, Филипп решает пропустить несколько абзацев своей заранее заготовленной утешительной речи:

- С тобой всё хорошо? – обеспокоенно спрашивает он, - понимаю, такое тяжёлое испытание. Кто бы мог подумать, что Том…

- Я в порядке, спасибо, - перебивает Рита, - думаю, сейчас нужно беспокоиться не обо мне.

- Да, конечно, ты права.

- Каково его положение? Прошу, Филипп, лучше скажи как есть.

Филипп и не собирался ей лгать, поскольку никогда не считал её слабой, хрупкой женщиной. Он почти совершенно уверен, что она справится с любой правдой:

- Ну, что ж, я считаю, ты должна быть в курсе дела - начинает Филипп, уставившись Рите прямо в глаза. Он смотрит так уверенно и смело, что ей становится страшно.

- Хотелось бы обнадёжить тебя, но…- следует недолгая пауза, - боюсь, у меня плохие новости. Я просмотрел старые анализы Тома и могу сказать, что его положение крайне тяжёлое. Опухоль ведёт себя агрессивно, быстро распространяется. Его иммунная система почти полностью уничтожена.

Рита больше не может выслушивать смертный приговор Тома, поэтому спешит прервать это издевательство и задать Филиппу единственный интересующий её вопрос:

- Он будет жить? Томас будет жить? – и она замирает, кажется, даже её сердце перестаёт стучать на некоторое время, чтобы не дай Бог не заглушить своим шумом ответ доктора.

Что же касается Филиппа, он явно ожидал этого вопроса, однако, так и не смог должным образом подготовиться к ответу:

- Трудно сказать, Рита. Шансы, конечно, есть. Если терапия даст положительные результаты, то, возможно, нам удастся его спасти. Но я не могу дать тебе никаких гарантий.

После этих слов Рита окончательно убеждается в том, что дело дрянь. Её муж умирает, и никто не может помочь. Даже медицина – единственное, во что он так свято верил на протяжении всей своей жизни, оказывается, бессильна. Томас посвятил ей лучшие годы, а она трусливо отступает, когда ему больше всего нужна её помощь и поддержка.

Вот уже несколько часов Рита потерянно бродит по улицам Нью-Йорка. После тяжёлого больничного воздуха, который словно кишит болезнями, кровью и болью, даже противный городской смог кажется свежим райским ветром. Она медленно ковыляет, устремив свой потухший взгляд вперёд. Конечности, словно железные молоты, тянут вниз, к земле, висят, словно заржавевшие. В этот самый момент она принимает важное, возможно, самое важное решение в жизни: отпустить мужа.

Рита никогда не питала к Томасу особо нежных и пламенных чувств, скорее это было глубокое уважение, симпатия и доверие. Он был одним из самых успевающих, талантливых студентов на курсе. Многие профессора пророчили ему успешное будущее. Возможно, именно поэтому Рита выбрала именно его. Ей всегда доставалось только лучшее: лучшая школа, лучший университет, лучшая работа, лучший мужчина. Так что их брак представлял собой своеобразное соглашение:

- Клянусь смиренно терпеть твои постоянные задержки на работе и ночные дежурства, твою вечную усталость и упрямый скептицизм. Клянусь обеспечить уютом и теплом твой домашний очаг, построить идиллию семейных отношений и до конца своих дней играть роль понимающей, доброй, заботливой жены.

- Клянусь закрывать глаза на твою чрезмерную преданность работе, на постоянные телефонные разговоры посреди ночи, на дела, которые ты берёшь на дом, на твой нездоровый педантизм. Клянусь зарабатывать приличные деньги, водить тебя на званные ужины к друзьям, дарить цветы на нашу каждую годовщину, складывать грязные носки в корзину для белья и раз в неделю ездить с тобой за покупками.

Приблизительно так выглядели бы их брачные клятвы, если бы конечно было венчание, которого на самом деле не было, поскольку оба брачующихся настояли на обычной стандартной росписи и скромном праздничном ужине на двадцать самых близких персон.

И так, вывод один – Рита не любит мужа, ну, по крайней мере, той самой безумной любовью, которой Джек любил Роуз, или Кейт любила Лео, или Грин Пис любит природу. Но значит ли это, что она может безболезненно его отпустить? Он ведь часть её плана, возможно, даже его центральная часть, вокруг которой уже строятся все остальные части. Что будет с её планом, если из него выпадет центральное звено? Во что превратится её жизнь, когда уйдёт Томас? Ей вдруг становится не по себе от этой мысли, хочется плакать. А ведь Рита не плакала уже много лет. Она вообще редко плачет. Что же происходит с ней сейчас? Это привычка? Ей будет сложно привыкнуть жить без него? Или же ей просто будет плохо? Просто потому, что его нет рядом?

Внезапно что-то большое, крепкое и непонятное врезается в Риту, отталкивает её в сторону и стремительно исчезает в неизвестном направлении. Она смотрит этому «нечто» в след, после чего трогает себя, чтобы удостовериться, что всё на месте. На улицах Нью-Йорка, к сожалению, довольно много психов, которые идут, не зная куда и не замечая никого на своём пути. Большинство из них, как правило, совершенно безвредны, но встречаются и грабители, а так же убийцы. К счастью, Рите повезло, её псих не один из них.

Она разворачивается, всё ещё немного испугана и ошеломлена, и впирается прямо носом в распахнутую дверь, из которой, очевидно, выбежал незнакомец. На ней висит странная надпись – «Здесь живут вампиры». Рита поднимает голову чуть выше и осматривает здание. На самом деле, это только павильон, с большими стеклянными окнами, оформленными в тёмном готическом стиле. Уже второй раз за последнее время Рита сталкивается с вампирами, точнее, не с самими вампирами, а с чем-то, в определённой мере с ними связанным. Ей дико любопытно, хочется зайти внутрь, однако голос собственного разума убеждает её в том, что это не что иное, как самая смешная, глупая, бредовая идея из всех, что когда-либо приходили ей в голову. Разумеется, она соглашается и подчиняется воле разума, как и всегда. Но вдруг, в голову приходит мысль о том, что сейчас ей предстоит возвращение в пустую квартиру, которую она за прошедшие выходные успела немного возненавидеть. Эта мысль пугает и отвращает её, заставив впервые в жизни поступить неразумно и необдуманно. Она робко ступает внутрь павильона.

Первое, что бросается в глаза – это темнота. Она повсюду. Сперва, очень тяжело ориентироваться, но уже спустя несколько секунд глаз привыкает к ней, а так же к противному красному свету лазерных лам, закреплённых на потолке. По мере продвижения вглубь, Рита улавливает резкий запах воска и ещё какой-то гадости, то ли травы, то ли ароматических палочек. Атмосфера заведения напоминает атмосферу спиритического сеанса у колдуньи: всё так же торжественно, помпезно, устрашающе спокойно.

Чёрные стены комнаты покрыты странными белыми надписями и рисунками. Надписи, кажется, сделаны на латыни, а рисунки и вовсе похожи на сцены из фильмов ужасов. Рита проходит ещё дальше, оказываясь рядом со стеллажами, уставленными разнообразными книгами. Чуть правее она видит несколько полок с DVD дисками а ещё дальше – какие-то банки со странными жидкостями, уродливые браслеты и ожерелья, кресты. У Риты появляется интерес к тому, что она видит: всё место и каждый отдельный предмет, будто, дышат историей, какой-то страшной тайной. И вдруг, почти что в тот самый момент, когда Рита начинает воображать себе невесть что, раздаётся громкий женский голос:

- Что-то ищите? – недовольная девушка в самой глубине комнаты, облокотившись рукой о прилавок, пристально разглядывает Риту. Один только вид этой странной девушки мог бы вогнать любого нормального человека в ступор: длинные чёрные волосы, ярко красные глаза, обведённые чёрными тенями, чёрная футболка с той же надписью, что и на двери, даже губы, и те чёрные.

Но Рита держится молодцом, стараясь не выдавать своего волнения:

- Нет, спасибо, я просто смотрю, - вежливо отвечает она, продолжая бродить вдоль немногочисленных прилавков.

- Вы верите в вампиров? – неожиданно спрашивает девушка.

Рита растерянно улыбается и робко отвечает:

- Нет.

- Тогда зачем пришли?

Рита поднимает голову и сталкивается с ней взглядом: девушке на вид не больше двадцати лет, она миловидна, если убрать вызывающий макияж, стройна, и при ближайшем рассмотрении не так уж и устрашающа:

- Меня привлекла надпись на вашей двери, - откровенно говорит Рита.

- Что ещё за надпись?

- «Здесь живут вампиры». Так здесь и правда живут вампиры?

Девушка кидает в её сторону злобный, раздосадованный взгляд и, слегка повысив голос, отвечает:

- Нет!

- Получается, вы обманываете людей? – не унимается Рита. Подобное поведение совершенно на неё не похоже. Даже тот факт, что она находится в этом заведение, и то необъясним сам по себе. Она никогда не дерзит людям, не провоцирует их, особенно незнакомых, особенно столь необычных незнакомых.

Девушка явно недовольна вопросами наглой посетительницы, ей хочется поставить её на место, ругательства, в буквальном смысле, вот вот готовы вырваться из её рта, но политика отношения к клиентам, к сожалению, не одобряет подобного обращения, поэтому, стиснув зубы, она даёт допустимый отпор:

- Вампиры живут в вашем сознании, в вашей голове, и в моей голове. А я сейчас здесь, значит и моя голова здесь, значит и вампиры, которые живут в ней, тоже сейчас здесь.

Риту удивляет интересный ответ.

- Я, пожалуй, пойду, - произносит она направляясь к выходу.

- Ненавижу! – слышит в след.

- Простите, Вы что-то сказали?

- Да! – выпаливает девушка, - я сказала, что ненавижу. Ненавижу таких, как ты: прилизанных, чистеньких, пустых гусынь на склоне лет, закончивших с отличием Гарвард и возомнивших себя самыми умными. Бьюсь об заклад, ты даже в Бога не веришь, потому, что ему нет разумных объяснений в учебниках. Что ж, спешу тебя разочаровать, есть люди, которые знают побольше твоего. Есть те, кто бывал за гранью реальности и понимал, что не всё в жизни можно объяснить. Из-за таких, как ты, мир гниёт в примитивности и тупости, из-за таких, как ты, человечество уподобляется животным, неспособным чувствовать, не способным верить, не способным прислушиваться к сердцу.

Когда речь девушки подходит к концу, Рита всё ещё стоит у выхода, словно застрявшая между двух миров. Она не понимает, как нужно сейчас реагировать. Обидеться? Ответить? Молча удалиться? Что ж, девушка, кажется, упомянула тот момент, что Рита никогда не прислушивалась к своему сердцу. Возможно, пришла пора попробовать это сделать.

Она молчит несколько секунд, после чего, ведомая необъяснимой силой, стремительно приближается к прилавку:

- Кто дал Вам право рассуждать столь бесцеремонно и нагло о моей жизни? Вы не имеете ни малейшего понятия, что я за человек и как живу. Тот факт, что я не верю в вампиров, вовсе не делает из меня бесчувственного монстра.

Девушка явно удивлена. Она, вероятно, ожидала, что просто напросто спугнёт эту зашуганную домохозяйку, обеспечив её неприятной пищей для размышлений как минимум на весь остаток дня. Однако, она встречает достойное сопротивление в результате.

Рита заканчивает и собирается уходить во второй раз, как во второй же раз у самой двери её вновь останавливает всё тот же голос:

- Меня зовут Сирена, - произносит девушка, - и я….ну, короче….типа как извиняюсь…

- Очень приятно, Сирена, я Рита Берримор, - она возвращается к прилавку и дружелюбно протягивает руку в знак официального примирения, будто ничего и не было. Сирена недоверчиво поглядывает на неё, а затем протягивает свою руку в ответ. Недолго рукопожатие сменяется неловким молчанием.

- Значит, вампирская лавка… - начинает Рита, стараясь преодолеть неловкость.

- Угу, - бурчит Сирена.

- Почему именно вампиры?

- Типа семейный бизнес.

- Как интересно, ваши предки держали этот магазин. Хм, не думала, что вампиры и раньше были так популярны.

- Мои предки не держали магазин, они охотились на вампиров, - гордо заявляет Сирена, внимательно следя за реакцией Риты, которая, в свою очередь, застывает. Не могу сказать, что она верит странной девушке с красными глазами, но в какой-то степени пытается представить, что та говорила правду. Может, таинственная атмосфера магазина влияет на неё, может переживания, свалившиеся за последнее время, сделали её более сентиментальной, но одним словом, волоски на её коже встают дыбом.

- И не надо на меня так смотреть, Рита Берримор, я не сумасшедшая. В моём роду вампирский бизнес – нечто вроде проклятия. Передаётся по наследству. От стариков нам досталось большинство этого хлама: кресты, книги, банки с протухшей святой водой. Половину мой отец успел распродать, а половину стащила я. Этого, конечно, недостаточно, чтобы открыть приличный магазин, но моя лавка тоже приносит неплохой доход. Жить можно, конечно, не так роскошно, как тебе, но всё таки…

Когда страх проходит, Рита решается вступить в разговор. Почему-то девушка не кажется ей безумной. И хотя, вся эта вампирская чушь, несомненно, далека от границ её понимания, но Рита заинтересовывается Сиреной. Никогда в жизни она не встречала столь неординарных личностей, возможно, поэтому ей не хочется так быстро заканчивать разговор с ней:

- Значит, твои предки были охотниками.

- Я же сказала. Мои далёкие предки веками охотились и убивали вампиров, пока мой пра-пра-прадед не зарубил последнего в 1872 году.

- Неужели, а откуда он знал, что это был последний?

- Да он же не один охотился, их были сотни, тысячи, по всему миру. Они постоянно поддерживали связь между собой, и когда мой пра-пра-прадед отыскал очередное логово, оно оказалось единственным уцелевшим. Самый последний вампир, в которого он собирался воткнуть кол, перед смертью дал ему свою кровь. Яко бы эта кровь способна заново возродить его род.

- И что сделал твой дед?

- Что что, взял, конечно. Ему стало жалко несчастного. Отец рассказывал мне, что они были вроде как приятелями.

- Ничего не понимаю. Если он охотился на вампиров, то, как мог оказаться его приятелем?

- Ну, это очень запутанная история. Он по началу типа не знал, что тот был вампиром. Мой дед как-то крепко напился, а когда возвращался домой, на него напали. Ты не подумай, в обычном состоянии дед любому надрал бы задницу в два счёта, но тогда он еле на ногах стоял. Скорее всего, его бы просто забили до смерти и бросили бы подыхать где-нибудь в переулке, если бы не этот вампир.

- Он спас твоего деда?

- О да, отнёс его к себе домой и даже залечивал раны. С тех пор они как-то сдружились. Правда. оба были не совсем честны в этой дружбе. Мой дед скрывал, что охотился на вампиров, а его друг скрывал, что и был вампиром. Вот так. Пока однажды дед не выследил очередное гнездо. К сожалению, среди его обитателей оказался его закадычный приятель.

- И что сделал твой дед?

- А что он мог сделать? Убил кровососов, конечно же, всех до одного. Вот только друга своего пожалел и взял у него кровь. Ведь тот ему жизнь спас однажды, как никак.

- Ничего себе, у меня даже мурашки по коже.

- Дед говорил, что человек, выпивший эту кровь перед рассветом, превратится в вампира.

Рита уже не отдаёт себе отчёта в том, что слышит. На некоторое время она даже, возможно, верит…

- И что стало с этой кровью? Надеюсь твой пра-пра-прадед уничтожил её?

- Неа, - усмехается Сирена, - она до сих пор существует.

- Как это? – удивляется Рита.

- Клянёшься, что никому не проболтаешься?

Рита не знает, что сказать. Никогда в жизни и не перед кем она не клялась, а тут, какая-то незнакомка требует от неё немедленных клятв. Но желание узнать продолжение истории побеждает страх, и Рита клянётся. Тогда Сирена ныряет рукой под футболку и достаёт оттуда крест, висящий на её шее:

- Этот крест не полый. Он и есть сосуд с кровью.

- Как? Ты носишь кровь у себя на шее?

- Почему бы и нет? В любом случае, кто знает, что на самом деле здесь? Может это давно протухшая кровь какой-нибудь двухсотлетней крысы, или же простая вода.

- Разумеется, - Рита начинает постепенно приходить в себя, услышав отрезвляющую версию Сирены.

- Есть только один способ это выяснить – попробовать. Ты не хочешь попробовать, Рита?

Слова Сирены внезапно пощёчиной ударяют её по лицу:

- Ещё чего не хватало! Стану я пить всякую дрянь из твоего креста! – думает Рита, вместо чего лишь вежливо отказывается:

- Я, пожалуй, не стану, но всё равно спасибо за предложение.

- Ну, и правильно, - ухмыляется Сирена, - а то мало ли что…- она смотрит на испуганную Риту с определённой долей превосходства, морального превосходства, будто она только что победила её в бою. Но Рита не чувствует себя проигравшей, разве что немного усталой и измученной:

- Мне, наверное, пора идти, - говорит она, награждая Сирену прощальной улыбкой, и в третий раз направляется к выходу.

- До встречи, Рита, - доносится в след. Но Рита даже не оборачивается. Ей хочется как можно скорее выйти на улицу и подышать воздухом, которого в этой тесной комнатушке, казалось, вообще не было.

Оказавшись снаружи, она понимает, что всё её тело дрожит, она никак не может успокоиться:

- Ну, уж нет! Хватит с меня этой чепухи! – она ругает сама себя, убираясь подальше от странного магазина.

У неё всё ещё стоит перед глазами чудаковатая девушка Сирена, сжимающая в руках свой крест. Рита теперь не скоро сможет её забыть, по крайней мере, пока Том не вернётся домой.

Она терпеть не может всяческие легенды и сказки, и вовсе не потому, что им нет научных подтверждений или же проверенных фактов. Ей просто не по душе неопределённость. Когда на любой вопрос человек отвечает «не знаю», это раздражает её больше всего. Что значит «не знаю»? Пойдём в кино? – не знаю. Любишь меня? – не знаю. Я получу эту должность? – не знаю. Ни да, ни нет. Соответственно, есть одинаковая вероятность и того и другого. Эту самую теорию можно смело применить и к любой легенде. Легенда – это всё равно, что «не знаю». Вполне может оказаться правдой…

Глава 4

Цепляясь за ступеньку на пороге, Рита забегает внутрь. Бледная, еле живая она подлетает к прилавку и буквально бросается на него:

- Ах, моя старая знакомая! Какими судьбами…- приветливо удивляется Сирена, но Рита не даёт ей возможности закончить предложение.

- Мне кое-что нужно от тебя, немедленно – злобным полушёпотом произносит Рита.

- Что тебе нужно?

- Кровь, чёрт побери! Я пришла за проклятой кровью! – ноздри Риты раздуваются, словно флаги на ветру, лицо невообразимо красное, волосы растрёпаны, а руки, вцепившиеся в прилавок, трясутся, словно испытывают на себе заряды электрического тока.

- Ты сошла с ума! – вскрикивает Сирена, - это невозможно! Я не дам тебе кровь!

- Послушай, у меня нет времени. Вот, возьми, - она вываливает на стол из карманов пальто целые охапки денег, - здесь должно быть около тысячи долларов. Это всё, что я успела найти. У меня больше нет наличных. Если нужно ещё, я принесу тебе, обязательно принесу, только завтра. Сейчас у меня нет времени.

Сирена смотрит на деньги взглядом голодного кота на сметану, потом смотрит на Риту. Она явно колеблется:

- Зачем тебе нужна кровь? Ты же не собираешься её пить?

- Это не твоё дело. Просто возьми деньги и дай мне свой крест! – кричит Рита, после чего тут же жалобно добавляет, - пожалуйста. Это очень важно.

Сирена недоверчиво прикусывает нижнюю губу, затем ещё раз окидывает деньги влюблённым взглядом, и, наконец, медленно снимает с шеи крест:

- Ну, хорошо, забирай, - она протягивает Рите крест, - только не…- никто её уже не слышит. Выхватив крест, Рита ещё пару миллисекунд назад вылетела из магазина.

Новенький Chevrolet Lacetti сегодня вечером несётся как-то непривычно быстро. Рита, кажется, сошла сума. Одной рукой она ведёт машину, а в другой сжимает заветный крест.

Ранее, в двенадцать часов по полудню того же дня, а именно субботы, 12 октября 2010 года, Томас Берримор возвращается домой после изнурительного курса химеотерапии, который по словам доктора Филиппа, к сожалению, не оказал существенного эффекта. В понедельник ему предстоит вновь возвратиться в больницу и подвергнуть своё тело очередным испытаниям, а пока, раз уж его организм решил устроить ему небольшую передышку, он может немного расслабиться и побыть дома.

Рита искренне шокирована представшим перед ней зрелищем: Том сильно похудел, щёки впали, волос на голове совсем не осталось, огромные глаза торчат из его чёрного лица, словно два маяка посреди Тихого океана. Он передвигается медленно, опираясь на трость. Рите вновь хочется плакать. Уже второй раз за несколько недель. Эти перемены ей совершенно не по нраву.

Почти до самого вечера Том чувствует себя вполне сносно. Ест, хоть и совсем немного, роняет Рите под ноги пару сухих фраз, а потом устало заваливается перед телевизором. Рита наблюдает за ним из кухни, и впервые за неделю на её лице появляется улыбка. Она счастлива от того, что больше не одинока. Хотя бы на сегодня.

Но внезапно, где-то в половине пятого состояние Тома резко ухудшается. Поднимается температура, его лихорадочно трясёт и, что самое ужасное, на белоснежном диване, где Томас проводит свой вечер, образуются крупные, кровавые пятна, они же – мерзкие отхаркивания, которые он, уже не может контролировать:

- Вызови скорую, мне нужно в больницу, - с трудом выдавливает Том.

- Да, да, конечно… - Рита бросается к телефону, чтобы набрать номер 911, но затем медленно опускает трубку, передумав. Она почему-то думает сейчас совсем не о муже, а о Сирене, своей случайной знакомой из странного магазина.

- Что смогут сделать врачи? Терапия не помогает. Ему становится хуже. Я теряю его, - вдруг осознаёт она, нервно сжимая трубку в руке.

- Ты вызвала скорую? – повторяет Том, корчась от боли на пятнистом диване.

- Да, да, я знаю что делать! – отвечает Рита. Теперь она точно уверена в том, что должна хотя бы попробовать. Возможно, умирал бы Том в больнице, а не у неё на глазах, ей бы и в голову не пришло ничего подобного, но раз уж он здесь, прямо перед ней, задыхается…Разве она может отступить в сторону? Разве хорошая жена когда-нибудь отступит в сторону?

- Я хорошая жена, - для неё очень важно быть хорошей. Кем угодно, лишь бы хорошей: подругой, работницей, женой. Всё равно.

С этой мыслью Рита бросается к Тому и кладёт ему на раскалённый лоб свою дрожащую руку:

- Потерпи немного, я очень скоро вернусь, - ласково шепчет она, так ласково, как никогда прежде.

- Куда ты уходишь?

- Я всего лишь на пару минут. Очень очень быстро. Я принесу лекарство, оно обязательно поможет.

- Не оставляй меня, не уходи… - Том бессилен, он не в состоянии остановить жену или же помешать ей. Но важно то, что раньше он никогда даже не пытался сделать этого. Поэтому всего лишь единственной мольбы, вырвавшейся из его рта сейчас должно быть вполне достаточно, чтобы остановить, наверное, десяток Рит. Но, оказывается, не всё так просто.

Такую Риту он не знает, такую Риту не знает сама Рита. И если уж до неприличия педантичная жена бросает его одного с приступом лихорадки и отправляется за каким-то таинственным лекарством, то этому существует всего два возможных объяснения: либо лекарство и впрямь настоящее чудо, либо она просто напросто убегает, чтобы не смотреть на его последнюю боль. В интересах Томаса отчаянно верить в первому объяснению.

Через полчаса входная дверь с грохотом отворяется, и Рита залетает в квартиру. Том ещё дышит, хотя ему очень тяжело. Его глаза закрыты, он понимает, что вернулась жена, но отреагировать на это просто нет сил. Рита приближается к дивану и слегка касается его руки:

- Томас, я здесь, - никакого ответа.

- Томас, Том… ты слышишь меня? – он слегка приподнимает веки и пронзает жену измученным, умирающим взглядом. Это первый раз, когда она назвала его Том.

- Том, - продолжает Рита, - ты подумаешь, что я сумасшедшая, но это не так. Ты знаешь меня, я всегда была адекватной, и сейчас я тоже адекватна, просто дело в другом. Это легенда, дело в легенде.. – её язык заплетается от волнения, - Сирена сказала, что здесь, в этом кресте – она протягивает крест вперёд на свой ладошке, - что здесь кровь вампира. У меня нет времени на объяснения, всё, что тебе нужно – это довериться мне. Ты доверишься мне?

Том не реагирует на её слова, ему кажется, что это лишь часть бреда, в который он впал и который шаг за шагом приближает его к концу:

- Том, послушай меня, - Рита дотрагивается до его щеки, - ты должен попробовать, мы должны попробовать. Всего один глоток. Если не поможет, я обязательно вызову скорую и отправлю тебя в больницу, клянусь…

Она вертит крест в дрожащих руках, наконец, находит закрытое отверстие, пытается отковырять его, но пальцы не слушаются. Она торопится, понимает, что времени почти не осталось, ведь если эта дрянь не поможет, что скорее всего и произойдёт, то врачи могут не успеть. Но вот крест открыт. Глубокий вдох, и без лишних раздумий, словно игрок, идущий ва-банк, она делает глоток. Спустя пару секунд, обнаружив, что пока ещё не отравилась и не умерла, он подносит крест к губам Тома:

- Вот, всего один глоток- с этими словами вливает остаток жидкости ему в рот. Он нехотя проглатывает её, прокашлявшись.

Следующие пол часа Рита проводит рядом с мужем, не сводя с него глаз. В руке телефонная трубка, палец на цифре 9, готовый набрать экстренный номер в любую секунду. Однако, температура, на удивление, падает. Тома больше не трясёт, он, кажется, даже успел слегка задремать. Рита понимает, что это, возможно, лишь временное затишье, но чувствует при этом, как её веки опускаются. Она облокачивается на спинку стула и закрывает глаза:

- Может, это и правда кровь двухсотлетней крысы, - думает она, - главное, что Тому стало лучше, это самое главное…- она проваливается в след за ним в глубокий сон.

Глава 5

Ещё совсем рано, солнце зевает, сонно потягивается и недовольно поднимается из своей небесной колыбели. Ну, вот опять, целый день впереди. Придётся светить, греть, улыбаться. Нет, осенью солнцу не приходится так много работать, как летом. Но ведь всё равно, оно есть. Оно восходит, чтобы освещать нам мир вокруг, чтобы мы не садились мимо стула, чтобы не чистили зубы кремом от прыщей, чтобы не выходили на неправильной остановке и главное, чтобы мы всегда знали и видели, что мы не одиноки.

К сожалению, не все люди любят солнце. У кого-то слишком чувствительная кожа, кто-то не переносит жару, встречаются даже такие, у кого солнце вызывает депрессию. Рита и Том никогда не испытывали к солнцу никаких определённых эмоций: ни ненависти, ни любви. Оно просто было, и с этим фактом им удалось довольно легко и быстро смириться. Они не думали о нём, не замечали его, продолжали жить, не завися от него. До поры до времени…

Рита понимает, что проснулась, примерно десять минут назад, но какая-то странная усталость не позволяет ей открыть глаза. Они словно сшиты. В добавок к этому, её конечности, кажется, больше ей не принадлежат. Она не чувствует их, не ощущает собственного тела. И с одной стороны, это жутко пугает. Но, с другой, ещё никогда прежде она не испытывала ничего подобного. Это невероятная, странная лёгкость. Непривычная, но…приятная.

Она продолжает лежать, скрючившись в кресле и не чувствуя собственного тела, но при этом, получая какое-то нездоровое наслаждение от происходящего. Пока вдруг, откуда не возьмись, на неё не обрушивается шквал резкой боли. Сперва, это похоже на электрошокер: короткие, мощные удары. Но потом боль становится постоянной. Она настойчиво врезается в Риту, в её кожу. Да она буквально обжигает её кожу. Чёрт возьми, она и впрямь обжигает её кожу!

Напрочь позабыв о том сонном бессилии, которое не давало ей поднять веки всего пару секунд назад, Рита резко распахивает глаза. Её взгляд устремляется к очагу боли – к левой руке. Что за…? Её рука горит, в самом прямом из всех прямых смыслов этого слова. Кожа уже покрылась волдырями, от которых исходит горячий пар. Рита вскрикивает и притягивает руку к себе. Неожиданно, пожар прекращается:

- Что за ерунда? Я, наверное, всё ещё сплю.

Очередной ошарашенный взгляд на руку и очередная порция шока: на коже не осталось ни единого следа от ожогов или волдырей:

- Этого просто не может быть, - бормочет Рита себе под нос, - так не бывает…так же не бывает.

Затем она возвращает руку на место, чтобы вновь откинуться на спинку кресла и попробовать заснуть, а потом уже окончательно проснуться. По-настоящему проснуться. Однако, стоит руке приблизиться к подлокотнику, как боль снова врезается в тело, а кожа опять начинает пузыриться. Рита резко убирает руку, стиснув зубы, чтобы не закричать. Она не понимает, где находится и что с ней происходит. Это всё похоже на сон, вот только боль слишком уж реальна. Словно какая-то игра: вытяни руку – она загорится, притяни назад – исцелиться.

Рита медленно приподнимается, продолжая пристально разглядывать вновь исцелившуюся руку. Она подходит к окну, чтобы лучше рассмотреть её и удостовериться, что на ней действительно не осталось никаких следов. Но в ту самую секунду, когда она почти уже готовится раздвинуть занавески, происходит нечто не просто странное, а скорее запредельное: всё её тело начинает гореть, будто в неё только что пульнули из огнемёта. Она в ужасе отпрыгивает от окна к стене, издав при этом нечеловеческий крик. Кровать вдруг начинает шевелиться, и из-под одеяла медленно высовывается сонное лицо Тома. Но вместо того, чтобы произнести какое-нибудь слово, он издаёт похожий дикий крик, после чего в ужасе пятится назад, изо всех сил прижимаясь к изголовью кровати и натягивая на себя одеяло:

- Что происходит? Почему моя кожа горит? – выпаливает он, с трудом контролируя собственный язык.

- Я не знаю, я тоже горела. Только что. Клянусь, у меня обгорела вся рука и половина лица точно! – запыхавшись, отвечает Рита.

- Что ты говоришь? Твоё лицо в порядке. Я ничего не вижу.

- Это бред какой-то. От ожогов и следа не остаётся!

- Что? – Том выпучивает глаза, готовый по команде «старт» в любую секунду катапультироваться в космос, - Ты сама понимаешь, что говоришь?

Он осторожно меняет позицию, направляясь ближе к Рите, но стоит ему оказаться на середине кровати, как его кожа вновь загорается:

- Какого чёрта здесь происходит? – вопит он, отползая назад, - моё ухо! У меня горит ухо!

- Нет, нет, всё в порядке. Твоё ухо в порядке. Потрогай, на нём ничего нет!

- Что? – Том трогает своё ухо, после чего бросает испуганный взгляда на Риту, - Я…не понимаю…

Рита осматривается по сторонам:

- В чём дело? Что здесь происходит? – думает она, отчаянно пытаясь найти ответ внутри спальни. И внезапно, когда её взгляд останавливается на кресле, в котором она чуть было не сгорела минутой раньше, кое что начинает проясняться. Само кресло скрыто в тени, в то время, как один его подлокотник, как раз тот самый, на котором лежала её рука, весь залит солнцем. Неужели в этом всё дело?

- Я, кажется, поняла…

- Что?! – вскрикивает Том.

- Это солнце, мы, кажется, горим из-за солнца.

- Не понимаю, – Том озадачен. Он находит подобное предположение не просто нелепым, а скорее смехотворным, - это не возможно!

- Может, и нет, - Рита осторожно вытягивает свою руку вперёд, тянет её до того самого места, где сквозь внушительную щель между шторами прорвалась широкая солнечная дорожка. И, как собственно и ожидалось, соприкоснувшись со светом, рука начинает тут же пузыриться и яростно шипеть, словно стейк на сковородке. Рита притягивает её обратно, издав жалобный стон, а всего через пару секунд облегчённо вздыхает, махая ей перед собой:

- Посмотри, не осталось и следа. Всё как я говорила. Дело в солнце, - заявляет она с гордостью.

Том некоторое время молчит, возможно, подбирая нужные слова, а, возможно, просто пытаясь не закричать от страха:

- Как же это произошло? Почему мы вдруг начали гореть на солнце? Это же ненормально, Рита. Такого не бывает! – вопросы буквально сыплются из него.

Рита теперь тоже молчит. Она, конечно, довольна тем, что её солнечная теория оказалась реальной, но…Всё же, это по прежнему ничего не проясняет:

- Я не знаю, честное слово, я ничего не знаю. Но только вот…Это солнце, - Рита недовольно кривит лицо, обхватив себя руками, - я чувствую его даже через шторы. И мне очень плохо. Словно я в печи.

Том резко поднимается, всё ещё стоя на кровати и прижимаясь к стене спиной: вторая полоска света, разбудившая его, разрезает пространство комнаты буквально перед его носом:

- Нужно убираться отсюда, - командует он.

Выход из спальни находится на его стороне, всего в паре метрах от кровати, поэтому он решает первым отправиться на разведку: взглянуть на другие комнаты. Не отлипая от стены, он медленно спускается с кровати, буквально проходится телом по тумбочке и, наконец, касается двери. После чего аккуратным движением руки слегка приоткрывает её, всего лишь на долю секунды. Но тут же отпрыгивает назад, свалившись на пол прямо между двумя солнечными полосками, держащими их в заложниках:

- Томас, ты в порядке? – кричит Рита.

- Да, да, живой, - отвечает он, приподнимаясь, - нам туда не пройти, там повсюду солнце.

- Что же делать? Томас, что же нам делать?

Странно, но никто, кроме меня, кажется, не обращает внимания на то, что Рита снова зовёт мужа Томасом, вместо вчерашнего Тома. Хотя, наверное, сейчас это не важно:

- Погоди секунду, мы можем спрятаться в ванной. Там, по крайней мере, нет окон.

Ванная располагается на стороне Риты, и ей нужно сделать всего пару шагов, чтобы оказаться внутри:

- Давай, двигайся, ты сможешь. Главное, держись ближе к стене, - предупреждает Том.

Рита начинает движение в сторону ванной. Каждый шаг, словно целое сражение: страшно, долго, опасно. Наконец, она у входа, открывает дверь и прошмыгивает внутрь. Там действительно становится немного легче: темнота и прохлада будто открывают второе дыхание. Теперь очередь Тома, у которого просто нет иного выхода, кроме как прорваться через одну полосу. Он собирается с силами, ведь, несмотря на исцеление, ожоги всё равно причиняют боль, пусть даже всего на несколько секунд. Но, в конце концов, он вспоминает весь тот ужас, который недавно перенёс в больнице из-за своей болезни. Это была другая боль: долгая, мучительная, не проходящая, убивающая. Разве может быть что-то хуже? С этой мыслью он резко бросается вперёд, со всего разбега залетает в ванную, чуть не сбив с ног свою супругу. Рита тут же закрывает за ним дверь.

В комнате темно, совершенно ничего не видно. Она нащупывает выключатель и зажигает свет:

- Нет, постой! – вопит Том, закрывая лицо руками. Вскоре он понимает, что ничего не происходит, и снимает защиту, - я просто решил, что…

- Ах, - Рита восклицает, - свет! А я ведь даже не подумала! – эту фразу ей произносить особенно трудно. Ведь она всегда и обо всём думает заранее, и тут вдруг такая погрешность, которая могла сжечь их обоих. В своё оправдание Рита ссылается на непривычные обстоятельства, в которых ей никогда прежде не доводилось бывать:

- К счастью, хоть электричество нас не жарит, - усмехается Том, после чего наступает неловкое молчание.

Рита сидит на краю ванной, разглядывая себя в зеркало. Том сидит в метре от неё, устремив взгляд в пол. Наконец, будто что-то заподозрив, Рита говорит, пялясь на своё отражение в зеркале:

- Знаешь, я не узнаю себя, словно помолодела лет на пятнадцать, - она подносит руку к лицу, - и кожа такая гладкая и упругая…как в детстве. Честное слово, мне кажется, я даже похудела немного. Посмотри, как скулы впали.

- Просто освещение тусклое… - недоверчиво бурчит Том.

Рита поворачивается к нему, чтобы поспорить, как вдруг подскакивает с места:

- Что за чертовщина?! – её руки дрожат, - ты…ты же…твои волосы…их не было вчера! Я даю руку на отсечение, их не было вчера!

Том с недоумением смотрит на жену:

- Не было, - трогает свою голову и тоже подскакивает.

- Вот дерьмо! – его голова полностью покрыта густым слоем грубых чёрных негритянских волос, - я ничего не понимаю. Откуда волосы? И вообще, почему я так хорошо себя чувствую?

- Тебе лучше, Томас? Тебе лучше? – воодушевлённо вскрикивает Рита. Кажется, её больше не волнуют странные причины происходящего. Ведь главное, что он чувствует себя ТАК хорошо.

- О да! Мне лучше! Мне просто потрясающе! Ни боли, ни усталости, ничего нет.

- Это замечательно! Это же удивительно, Томас!

- Какой нахрен удивительно? – перебивает он, - вчера вечером я умирал, а сегодня, чувствую себя, словно новорождённый. Вот только немного обгораю на солнце!

- Ну почему ты такой пессимист? – не выдерживает Рита, - твоё состояние улучшилось, разве это не чудесно? Разве нам нечему радоваться?

- Да что с тобой? Тебя словно подменили! Как же я могу радоваться, если совершенно не понимаю, что происходит! Мои волосы каким-то магическим образом отрастают всего за одну ночь. От боли не остаётся и следа! Но откуда мне знать, что через секунду эта боль не вернётся ,а волосы не выпадут опять? Я не знаю, куда она ушла и почему. А соответственно, не могу быть уверен, что она не вернётся, - Рита молчит, очевидно, мысленно соглашаясь с мужем, - к тому же, - спустя пару секунд продолжает он, - мы с тобой прячемся в ванной, потому, что солнце убивает нас. Это же ненормально! Разве люди горят на солнце? Я тридцать шесть лет прожил на земле, и ни разу со мной не случалось ничего подобного.

- Всё образуется, Том, - ласково произносит Рита, вновь назвав его Томом. Разумеется, она не может знать наверняка, но внутренний голос подсказывает ей, что это лучшие слова, которые можно подобрать в данный момент. И Том успокаивается.

- И как долго нам придётся здесь сидеть? – охладившись, спрашивает он.

- Могу предположить, что до захода солнца…

Глава 6

Прошла, наверное, целая вечность: три часа, неделя, год. На холодном полу в ванной время тянется как-то особенно медленно. Рита и Том проводят своё заточение в тишине. У них в голове лишь вопросы и ни одного ответа. А из разговора, состоящего из одних лишь вопросов, не выйдет ничего хорошего. Поэтому два взрослых, умных человека выбирают нейтральное молчание. Наконец, наступает момент, когда нарушение тишины уже не ошибка, а оправданная необходимость:

- Как думаешь, сколько времени прошло? – спрашивает Рита.

- Не знаю, много. Наверное, стоит проверить.

Том поднимается с пола и подходит к двери, рядом с которой сидит его жена:

- Отойди в сторону, - командует он, пряча её за своей спиной, после чего берётся за ручку и осторожно приоткрывает дверь.

- Ну, что? – шепчет Рита, словно боится, что солнце может её услышать и снова их атаковать. Том слегка наклоняется вперёд, и выглядывает из-за двери.

- Кажется, на улице уже стемнело, всё равно, я пойду первым.

Он продолжает всё делать медленно: медленно открывает дверь шире, медленно вытягивает руку перед собой, а затем так же медленно шагает вперёд, покидая безопасное пространство ванной:

- Порядок! – кричит он из спальни.

Рита выходит следом за ним:

- И что же нам делать теперь? - спрашивает она.

- Для начала мне нужно на кухню! Я жутко голоден! Готов съесть целого быка, отвечаю!

Рита вдруг понимает, что тоже безумно голодна. Никогда прежде она не хотела есть настолько сильно, как сейчас. Кажется, даже она не отказалась бы сейчас от большого мясистого быка.

И так, оба отправляются на кухню. Зажигают свет и открывают, наконец, заветный холодильник:

- Так, что у нас есть, - Том внимательно осматривает содержимое, - молоко, йогурт, бананы, ветчина…ветчина, пожалуй, - он достаёт внушительный кусок ветчины и кладёт его на стол.

- Отрежь и мне, - просит Рита, не сводя глаз с аппетитного мяса.

Том отрезает от балыка два небольших куска, один протягивает жене, а другой наспех засовывает себе в рот. Он жадно разжевывает мясо, и выражение его лица при этом резко меняется. Он начинает разжевывать медленнее, тщательнее, словно изучает его:

- Я совсем ничего не чувствую.

- Может, мясо испортилось, дай-ка мне попробовать, - Рита опрокидывает свой кусок.

- Странно, - её лицо слегка перекашивается от недовольства, - я тоже ничего не чувствую, словно траву жую, отрежь ещё.

Они съедают второй кусок, но вкус так и не появляется. Тогда Томас достаёт из холодильника бананы. Но как ни странно, она оказываются такими же безвкусными, как и ветчина. В след за бананами съедаются пироженные, креветки, икра, лук, лимон, выпивается сок, молоко, три йогурта. Вскоре вся кухня превращается в помойку: они достают из холодильника всё, что попадается под руку, запихивают в рот, после чего выплёвывают прямо на пол. И чем дольше продолжается эта игра, тем сильнее становится их раздражение и голод:

- Какого чёрта стало с этими дурацкими продуктами! – словно разъярённый бизон, вопит Том, - я вообще ничего не чувствую. Совершенно ничего!

Рита разочарованно выплёвывает изо рта остатки креветок:

- Понятие не имею, наверное, пропали.

- Что, все разом? Вот так взяли и пропали?

- Я не знаю, Томас, что ты хочешь от меня услышать? Своими криками ты не решишь проблему. Лучше пойдём куда-нибудь и поедим, наконец!

- Мы можем пойти в ресторан в трёх кварталах отсюда. Там готовят великолепный бифштекс… - Томас вдруг замолкает, а затем в сладостном предвкушении слегка закусывает нижнюю губу, почти как красотка со страницы Playboy, - с кровью, - добавляет он.

- О да, - Рита оживлённо реагирует на предложение мужа.

Оба резко направляются к выходу, как вдруг их останавливает телефонный звонок. Томас мешкает, разрываясь между диким голодом и своей ответственностью, после нескольких секунд мучительных сомнений он снимает трубку:

- Алло! Филипп, это ты, рад слышать. Да, со мной всё хорошо. Даже слишком хорошо. Знаешь, я как раз собирался тебе позвонить. Кое-что странное произошло со мной и с моей женой. Но, мы вполне можем обсудить это чуть позже. Я перезвоню тебе сразу же, как поем. Пока.

С этими словами он бросает трубку и направляется к выходу.

- Эй, - Рита одёргивает его за рукав, - ничего не замечаешь? – ухмыляясь, она осматривает его с ног до головы.

- Что?

- Мы не можем выйти на улицу в таком виде.

Том смотрит на жену:

- В пижаме и босиком! – наконец, выпаливает она, немедленно отправляясь обратно в спальню. Том следует за ней.

Она открывает шкаф и с задумчивым видом рассматривает его содержимое:

- Ты издеваешься? – в яростном крике Том хватает первые попавшиеся брюки и рубашку и начинает переодеваться, - мы собираемся есть, а не на показ мод, в конце концов! Прошу тебя, давай живее!

Рита награждает мужа недовольной гримасой, достаёт из шкафа одно из своих многочисленных серых платьев и отправляется в ванную, чтобы переодеться.

Сказать, что для доктора Гаррисона этот разговор был необычным, это ничего не сказать. Его друг, которому ещё вчера было больно даже моргать, сейчас собирался поесть, и, причём, посчитал нужным сообщить ему об этом в весьма оживлённой манере. Или же это была какая-то глупая шутка. В любом случае, Филипп забеспокоился. И не напрасно.

Тем временем Рита и Томас в спешке покидают свой дом, пулей пронесшись мимо любезного охранника, отправившего паре своё тёплое безответное приветствие. Оказавшись на улице, Том испытывает мгновенное облегчение. Словно до этого в его лёгких образовался массивный затор, вытесняющий воздух и давящий на рёбра. Но теперь, на воле его грудная клетка вскрыта, и он вновь может спокойно и ровно дышать, как и прежде. Он пытается сделать глубокий вдох, но вдруг осознаёт, что тычет носом в пустоту. Воздух, кажется, не поступает в ноздри. Через пару секунд он совершает вторую попытку, но опять его постигает неудача – ноздри будто закупорены пробкой, а то и вовсе зашиты. Его голова совершает машинальные рывки вперёд, но это не больше, чем странные бесполезные движения:

- Эй, Рита, я не могу дышать, - в оцепенении произносит он, разворачиваясь к жене.

- Что с тобой? Тебе плохо? – Рита подбегает к нему.

- Да нет же, я просто, не могу дышать! Кажется… – Том пятится назад по мере приближения жены.

- Как понять?

- Постой, а ты можешь дышать?

- Что за бред? Могу ли я дышать? Разумеется, Томас, иначе я бы уже давно… - слова обрываются в тот самый миг, когда Рита понимает, что не может вдохнуть. Её большие глаза становятся, кажется, в десять раз больше:

- Томас, миленький, что такое происходит со мной? – её руки по инерции обхватывают горло, она словно пытается сама себя задушить.

Том стыдливо отводит взгляд в сторону. Ему стыдно, ведь он не знает, что сказать. Он – опытный врач, один из лучших хирургов Нью-Йорка не имеет ни малейшего понятия, почему ни он, ни его жена не дышат, но при этом ходят, разговаривают и даже собираются перекусить.

- Пошли, я страшно голоден, - Том направляется в ресторан.

Дома, улицы, дороги, всё буквально проносится мимо них, и только случайные прохожие привлекают к себе нездоровое внимание, отдавая каким-то странным запахом.

- Чем это пахнет? – Рита резко тормозит, оглядываясь по сторонам, а затем сам организм заставляет её развернуться в сторону проходящих мимо женщины с дочкой. Она провожает их возбуждённым взглядом.

- От них пахнет едой, ты чувствуешь, Томас?

- О да, - в его глазах можно прочитать нечеловеческий голод, смешанный с гневом и злостью. Впервые, у него появляется необъяснимое желание без причины атаковать человека, и что ещё хуже – атаковать ребёнка. Невероятно, этот ребёнок пахнет чем-то умопомрачительным.

- Скорее, пошли скорее, Рита! – он грубо хватает жену за руку и тащит за собой. Он чувствует, что голод начинает разговаривать с ним, кричать на него, заставлять делать страшные вещи, а чем больше он думает о той девочке, тем свирепее и возбуждённее становится проклятый голод.

Три квартала проносятся, словно одно крошечное здание. Наконец, они перед входом в ресторан. Швейцар вежливо открывает им дверь, истощая всё тот же сладостный аромат еды.

Рита и Томас заходят внутрь и внезапно ощущают полную растерянность и дезориентацию: в голове звучат десятки голосов, причём звучат они настолько громко, будто прямо над самым ухом. Кроме голосов, отовсюду доносятся что-то напоминающие шумы. Похоже на то, как звучит биение сердца через стетоскоп.

Через пару секунд к озабоченной паре подлетает официант, захватив с собой одно из биений. Томас изучает его и приходит к окончательному заключению о том, что биение действительно производится его сердцем, но почему так громко? Но, на удивление, этот магический звук завораживает, гипнотизирует его, заставляя тело нервно подёргиваться:

- Позвольте проводить Вас за свободный столик, - официант одним лёгким движением приглашает гостей проследовать за ним. По мере продвижения вглубь зала, ощущения Томаса и Риты становятся всё более и более резкими. Что это? Голод, гнев, раздражение, желание, сила, закипающая внутри? Всего понемногу.

Рита чувствует, как комната начинает кружиться. Всё сливается воедино: звуки, запахи, вздохи. Кажется, будто каждый её орган чувств, до этого момента работавший всего на 20 процентов, включился ни с того ни с сего на полную мощность. Это волнует и будоражит. Ощущается странный прилив сил и энергии, подступающий к рукам, и заставляющий их сжиматься в кулаки, к горлу, вызывая в челюсти необычное покалывание.

Это движение по залу, кажется, просто невыносимым. Все люди вокруг превращаются в раздражающую толпу, которую хочется разорвать на кусочки.

Тем временем, официант подводит их к столику, помогает расположиться и учтиво протягивает меню, после чего удаляется, оставив пару наедине с их собственным выбором.

Томас открывает меню, продолжая напряжённо разглядывать окружающих людей. За соседним столом позади Риты сидят две молодые девушки, мило щебечущие наперебой. Томас ловит себя на мысли, что не может оторвать взгляд от их кожи, которая буквально кипит, обнажая на своей поверхности густую сеть сине-красных нитей – вен и артерий. Он слышит, как бьются их бодрые сердца, одно чуть скорее другого. Словно журчание ручья, он наслаждается звуком стремительного течения крови в их телах. Это напоминает ему чудесную сонату Бетховена, искусно исполненную целым симфоническим оркестром: кровь циркулирует по организму, словно нежный звук фортепиано. Его обрамляет лёгкое прерывистое дыхание, будто воздушная песнь арфы. Плавные повороты шеи, вытягивающей вены, напоминают грациозные скольжения смычка по струнам скрипки. И в качестве аккомпанемента на протяжении всего действия раздаются глубокие, ровные звуки сердца – барабана.

Музыкальная симфония вызывает в человеке светлые, приятные, добрые чувство. В то время, как телесная симфония Томаса заставляет его лишь нервничать и испытывать необоснованную агрессию. Эти сердца стучат повсюду и так громко и так настойчиво, что ему хочется пробежаться по залу и вырвать их все до одного, чтобы, наконец, очутиться в тишине.

Что касается Риты, её ощущения не настолько живописны и эстетичны. Она без особого интереса изучает меню, с каждой секундой всё яснее понимая, что ни одно из предлагаемых блюд не вызывало в ней интереса. Вскоре к столу вновь подходит официант, расплываясь в приветливой улыбке. Рита поворачивает голову и устремляет взгляд прямо на него. Всё словно в замедленной съёмке: любое резкое движение может повлечь за собой не хорошие последствия. К несчастью, её глаза останавливаются на уровне шеи немного растерянного парнишки, и тогда приходит чудовищное осознание: ничто в этом меню, как в прочем, наверное, и во всём мире не привлекает Риту так, как его шея. Она бы могла съесть её обжаренную в винном соусе, сваренную в бульоне, тушённую с овощами, а ещё лучше, свежую, сырую, политую ещё тёплой кровью. Поймав себя на этой страшной мысли, Рита мгновенно подскакивает со стола и словно косуля, удирающая ото льва, бросается к выходу. Недолго думая, Томас кидается за ней, швырнув меню в опешившего официанта.

Он догоняет Риту лишь на улице, в нескольких кварталах от ресторана, в тёмном, пустом переулке:

- Эй, что случилось?

- Я не знаю, это странное ощущение…и люди вокруг… - ей стыдно произносить окончание своей мысли, - люди вокруг, словно еда.

Рита напугана, а теперь ещё больше боится реакции мужа, который, вероятно, примет её за сумасшедшую и броситься наутёк. Однако, вопреки её ожиданиям, Томас отводит её чуть назад, прижимает к стене, осторожно налегая своим крепким телом, и едва слышно, почти шёпотом говорит:

- То, что с нами произошло, не объяснимо. Я пытался понять, что происходит, но, должен признать, никогда прежде я не сталкивался ни с чем подобным. Больше того, боюсь, даже медицина никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Если бы изменения коснулись только меня, я хотя бы частично мог сослаться на последствия химеотерапии, которые, должно быть, нарушили работу определённых отделов головного мозга или же вызвали генные мутации в моём организме. Но, каким образом изменения коснулись тебя, я не могу объяснить.

Для Тома, как для опытного хирурга, влюблённого в своё дело сильнее, чем в свою жену, подобные явления, словно красная тряпка для быка. Разумеется, любому из нас было бы неприятно посвятить около десяти лет своей жизни одному делу, изучать его, верить в него, а потом, в один прекрасный день осознать, что всех этих знаний недостаточно. В борьбе с этим новым необъяснимым заболеванием, он, нейрохирург, так же бесполезен и слаб, как и парикмахер, таксист или же его жена-адвокат. Он ничего не знает и ничего не может сделать.

Рите, кажется, передаётся боль Томаса. Она, словно, бабочка, приютившаяся у него на плече, плавно перелетает к ней, приземлившись прямо в её раскрытые ладони. Но теперь эта боль ощущается по-другому, не так, как прежде. Теперь она есть, где-то снаружи, и она кусается, щипается, дерётся, только как-то по-детски. Больше нет ощущения безвыходности, страха или отчаяния. И, несмотря на то, что Рита всем своим разумом пытается заставить себя искренне бояться, дрожать, единственное, что она может ощущать, и при чём невероятно сильно, это голод:

- Том, мы справимся. Обязательно справимся, - произносит она, нежно проведя рукой по волосам мужа. Темнота окутывает её лицо, но, как ни странно, именно сейчас он видит её как никогда чётко: бледные, напряжённые скулы, такие резкие, такие мощные, раньше они, кажется, не были такими. Её голубые глаза горят: зрачки расширены, цвет выплёскивается из глазниц. Губы, такие розовые и такие набухшие, словно созревший бутон алой розы, слегка распахнуты. Чёрные, словно мазутные реки, небрежно растрёпанные волосы, сексуально торчат в разные стороны, будто она только что подняла голову с подушки. Разве это та Рита, на которой он женился десять лет назад? Разве это тот гадкий утёнок, который все эти годы прятался за серой, безликой маской? И что теперь ему делать? Что ему делать с этой красоткой?

Его вдруг посещает странное чувство, но, крайне не уместное. Он хочет сделать то, чего не делал уже несколько месяцев – заняться любовью со своей женой. Можно прямо здесь, в этом тёмном, грязном переулке. Но, это ведь совершенно глупая идея! Неподходящее время! Неподходящее место! Квалифицированный юрист и опытный хирург не станут придаваться плотским утехам на улице. У них ведь есть собственная огромная квартира, большая, удобная кровать. Они ведь не животные!

Тишина длится уже около пяти минут: Рита и Том молча стоят, буквально в трёх сантиметрах друг от друга. Воздух между ними заряжен желанием и страстью. Их тела напряжены, зубы сжимаются от возбуждения. Из всех изменений, произошедших с ними, а именно: высокая чувствительность к солнечному свету, потеря вкусовых ощущений, агрессивные позывы, это, пожалуй, самое странное. Ведь согласитесь, всё остальное, можно хоть как-то объяснить. Первое – изменение структуры кожи, второе – нарушение деятельности вкусовых рецепторов, третье – и вовсе может быть вызвано массой причин: депрессия, усталость, расстройство, стресс. Но, как объяснить тот факт, что Томасу впервые по-настоящему хочется заняться сексом со своей женой?

Однако, в то время, как страсти накаляются, к Тому и Рите приближается какая-то тень. Том резко разворачивается в её сторону и загораживает собой жену:

- А ну пошли прочь, уроды! – внезапно вопит тень, замахиваясь на них чем-то стеклянным, - это мой угол, я здесь живу! Поищите для сношения другое место, а не то я вас… - незнакомец, завёрнутый в лохмотья, грозно трясёт бутылкой у себя над головой.

Том хватает Риту за руку и прошмыгивает мимо него:

- Мы должны найти какое-нибудь место. Нам нельзя оставаться на улице, когда рассветёт, - говорит он, шагая вперёд в неизвестном направлении.

- Может, вернёмся домой?

- Чтобы провести целый день, закрывшись в ванной? Ну, уж нет, я туда не вернусь!

- Томас, а как же наша жизнь? Завтра я должна идти на работу, тебе придётся вернуться в больницу.

Том останавливается:

- Интересно, как ты будешь работать?

« - Ой, миссис Бэрримор! – завопит твоя помощница, - у вас, кажется, горит голова!

- Спасибо, Салли, я в курсе, будь добра, принеси огнетушитель»

Рита обиженно отворачивается:

- А что ты предлагаешь делать? Мы не может просто взять и исчезнуть! У нас есть счета, по которым нужно платить! У нас есть родители, которых нужно время от времени навещать. Есть твоя болезнь, которую нужно лечить. Если я лишусь работы, нам не за что будет купить даже сэндвич!

- Я знаю, милая, прости меня, я знаю, ты хочешь как лучше, - Том притягивает жену к своей груди, - давай не думать о том, что будет завтра. Нужно решить хотя бы сегодняшние проблемы. Ты позвонишь на работу и скажешь, что заболела. А я позвоню Филиппу и предупрежу, что останусь дома ещё на пару дней. Сейчас нам нужно найти подходящее место, чтобы провести день. А потом мы обязательно что-нибудь придумаем. Кто знает, может завтра всё пройдёт, всё исчезнет так же внезапно, как и появилось.

- Может быть, - шепчет Рита, прижавшись к груди мужа, как вдруг она отстраняется, - эй, я, кажется, знаю, куда мы можем пойти.

Через некоторое время пара останавливается напротив зажатого между двумя зданиями-гигантами неприметного местечка, которое можно заметить, хотя и с трудом, но лишь за счёт весьма интригующей надписи на двери: «Здесь живут вампиры». Другими словами, Рита привозит мужа туда, где всё началось:

- Откуда ты знаешь это место? – удивляется Том.

- Откуда мне его знать? Не знаю я это место, просто мимо однажды проходила. И вообще, если мы и дальше будем спорить, то сгорим очень скоро. Там, по крайней мере, окон нет.

- Я не пойду туда.

- Послушай, в нашем случае не приходится выбирать. Я понимаю, происходит столько всего странного, что просто мозг не успевает переваривать информацию, но, мы ведь знаем, что скоро всё вернётся на свои прежние места, а пока нам нужно постараться изо всех сил, чтобы не ввязаться в какую-нибудь неприятность.

- По-твоему, взломать посреди ночи этот подвал не считается неприятностью? Да ты только взгляни на это место, оно на меня ужас наводит.

Рита пихает мужа в плечо:

- Знаешь, будь по-твоему, я пошла. А ты можешь делать всё, что хочешь, - она открывает дверцу и выходит из машины. Томас не привык спорить с женой, ведь прежде они всегда придерживать приблизительно одного мнения, по любому поводу. Например, аттракционы, как выражался Том – это непременная дорога в инвалидное кресло, а по мнению Риты – это идеальная возможность засудить кого угодно или же самому попасть под суд. В итоге, они всегда соглашались на том, что никогда и ни за что не станут кататься на аттракционах. У каждого была своя причина, неизбежно ведущая к общему, выгодному обоим, результату. Но сейчас что-то идёт не по плану. Рита не соглашается с ним, неужели её идея кажется ей разумной. И если да, то что стало с настоящей Ритой?

Он выскакивает из машины вслед за ней, вцепившись в дверцу руками, тем самым показывая, что с одной стороны, он всё ещё стоит на своём мнении и не собирается проводить ночь в этом подвале, но с другой, он пытается доказать жене, что беспокоится о ней. Хотя, по правде говоря, в этот самый момент он, на удивление, ничего не доказывает, он даже не играет, ему страшно за себя, но при мысли, что Рита войдёт в это логово, ему становится ещё страшнее, уже не за себя:

- Эй, Рита, возвращайся в машину, сейчас не время выяснять отношения.

- Я и не собиралась ничего не выяснять, просто хотела помочь.

- Поехали, лучше вернёмся домой и закроемся в ванной, так будет безопаснее.

Из глаз Риты вылетает разгневанная молния, несущаяся прямо на него, вот вот готовая спалить его дотла:

- Не могу поверить, ты предлагаешь мне провести ещё одну ночь в ванной? Ну, уж нет, я туда больше не вернусь. Уходи, Томас, если хочешь, я не держу тебя.

Она демонстративно разворачивается и подходит к двери, резко дёргает её и тут же понимает, что она, разумеется, заперта:

- Нужно её выбить! – она поворачивается к Тому, как ни в чём не бывало.

- Не смотри так на меня! Я не умею выбивать двери, - испуганно оправдывается он, - к тому же, хочу напомнить, у меня рак.

- Перестань, твой рак не пострадает. Просто толкни её плечом. Замок здесь слабенький. Или ты хочешь, чтобы я это сделала?

Тому приходится сдаться. Он, конечно, далеко не идеальный муж, но, в конце концов, не заставит же он свою жену выбивать двери? Хотя, само словосочетание «выбить дверь» крайне непривычно для него. Обычно, Рита просила его купить молока, или позвонить в страховую компанию, или выбрать новогодний подарок для его родителей, но никогда прежде она не просила его выбить дверь.

Что ж, всё когда-нибудь бывает в первый раз. Том закатывает рукава пиджака, делает небольшую «разминку», пару раз покрутив шею, после чего налетает плечом на дверь, которая поддаётся ему без особого сопротивления. С грохотом он проваливается внутрь, в кромешную тьму, распластавшись прямо на полу у самого входа:

- Ну, вставай скорее, нам нельзя привлекать внимание, - Рита подхватывает его под руки, то ли пытаясь помочь ему встать, то ли затаскивая его прямо так, в лежачем положении. Наконец, он поднимается, отталкивая от себя её руки. Рита осторожно прикрывает за ними дверь. В комнате очень темно, лишь всё тот же раздражающий красный свет в полосках свисает с потолка:

- Жуть какая! – шепчет Том, - поверить не могу, что ты была здесь!

- Я случайно…забрела, говорю же, просто телефон разрядился, а мне нужно было позвонить…

- И всё-таки, очень странно место. Мне как-то не по себе.

- Обещаю, завтра мы уберёмся отсюда. Но сегодня нам больше некуда идти, так что, придётся спрятаться здесь. Погоди-ка, - она останавливается посреди комнаты, - вон, в конце справа, это, кажется, дверь?

- Да, - Том пристально вглядывается в красно-чёрную темноту, - скорее всего чулан или подсобка.

- Отлично, значит, мы переночуем там.

- Что? Чем же этот вариант лучше нашей ванной? – возмущается Том.

- Может быть, там есть кушетка, и мы хотя бы сможем поспать.

С этими словами они медленно направляются в сторону двери, как вдруг позади раздаётся женский голос:

- А ну стоять, ублюдки! Далеко собрались?

Рита и Томас испуганно разворачиваются и обнаруживают в паре метров от себя нацеленное ружье:

- Рита? – удивлённо вскрикивает девушка с ружьём, - какого чёрта ты здесь делаешь? И кто этот хрен, что пялится на меня?

- Ах, Сирена, прости, я не знала, что ты здесь…

- Да, мать привела очередного хахаля, мне пришлось здесь заночевать….Но ты что здесь делаешь? И на хера вы выломали мою дверь?

Сирена убрала ружьё ещё в тот момент, как узнала в грабителе Риту, но её палец всё ещё на спусковом крючке:

- Я тебе всё объясню, - нервно лопочет Рита, - это не то, что ты подумала…

- А я ничего и не подумала, - перебивает Сирена, поглядывая на Тома, - ты так и не ответила, что это за урод с тобой?

- Вообще-то, я бы попросил без оскорблений!

- Это мой муж, Томас. А это моя… - Рита задумывается, как бы по корректнее охарактеризовать свои отношения с Сиреной. Кто они? Наконец, она выдавливает стандартную фразу, так и не найдя иного более подходящего варианта, - это моя знакомая, Сирена.

- Не могу сказать, что мне очень приятно, Томас, возможно, при других обстоятельствах…- она тут же резко меняет тему, обращаясь снова к Рите:

- Я не думала, что ты одна их тех, кто вламывается в чужие магазины по ночам. Не думаю, что тебе нужны мои деньги, судя по всему с этим у тебя проблем нет. Тогда, будь добра, объясни, что ты здесь делаешь, ты и твой муж.

Рита переводит взгляд на Тома, словно пытаясь передать ему мысленное сообщение:

- И что же мне делать? Что мне сказать?

А Том, будто отвечает ей:

- Я предупреждал, что это плохая идея. Можно, конечно, соврать, но я даже не представляю что соврать!

Сирена, не дождавшись ответа, опять меняет тему:

- Ладно, в любом случае, я рада, что ты в порядке. Вчера ты меня здорово напугала. Кстати, твой вопрос жизни и смерти разрешился?

- Что? Какой вопрос? – Рита озадаченно глядит на Сирену.

- Смеёшься? Вчера вечером ты залетела ко мне с кучей денег…- она вдруг задумывается, - ты же здесь не для того, чтобы забрать их обратно? Потому, что я тебе ничего не отдам. Мы заключили честную сделку. Я выполнила свою часть. И если это была крысиная кровь, то с меня взятки гладки. Не говори, что я тебя не предупреждала!

- О чём она говорит? Какая ещё кровь? Ты же сказала, что у тебя телефон разрядился? – ошарашено спрашивает Том. Рита была здесь, что-то покупала, подружилась с этой странной девушкой с ружьём. Какого чёрта вообще происходит?

Тем временем, Рита начинает постепенно возвращаться в забытую реальность:

- Кровь…- шепчет она, - этого не может быть…нет, не может быть.

- Что за кровь, Рита? – Том не находит себе покоя, раздражённо дёргая жену за руку, - эй, я с тобой говорю! Отвечай немедленно, что ещё за кровь? - его кулаки сжимаются с непреодолимом желании ударить свою жену, то ли от непонимания, то ли…от голода.

Но Рита продолжает что-то бормотать себе под нос, словно находясь под гипнозом. В эту секунду Сирена слегка наклоняется к Тому и шепчет:

- Эй, Томас, с ней всё в порядке? – затем, не получив никакого ответа, она быстро отстраняется. Но не тут-то было. Том хватает её за запястье. Нет, его вовсе не задели слова Сирены, откровенно говоря, он даже не слышал их. Просто дивный, свежий запах её тела просочился к нему под кожу и ударил в голову, словно алкоголь. Он разворачивает её руку и внимательно смотрит на неё, наблюдая за тем, как на ней набухают и выступают вены:

- Отпусти, мне больно! – вопит Сирена, однако Том совершенно не реагирует, - я сейчас пристрелю тебя, недоумок!

Том не сводит глаз с её руки, испытывая ни с чем несравнимое, какое-то нездоровое удовольствие от того, что он видит и слышит: кровь протекает по венам, словно коктейль по трубке, прежде чем попасть в рот, её журчание похоже на тантрические мотивы, вводящие в самый настоящий транс. Это великолепное, чудесное, неповторимое чувство. Словно ты лев, загнавший в ловушку беззащитную лань. Том чувствует своё превосходство, свою власть, свою силу. Кажется, он даже возбудился. Ему хочется вдохнуть запах её кожи как можно сильнее, тогда он подносит руку ближе к своему лицу. Наконец, когда она оказывается в паре сантиметрах от его губ, происходит что-то сверхъестественное, его разум заполняется густым туманом, сквозь который, словно крутые горные реки, соблазнительно выступают голубоватые вены. Но, несмотря на то, что Тому хочется лишь понюхать их, в результате что-то происходит с его ртом. Он ощущает странную приятную боль в зубах. Затем его губы раздвигаются, и что-то большое и острое вылезает наружу. На заднем фоне раздаёт дикий вопль Сирены, лишь сильнее возбуждающий Тома. Наконец, он жадно впивается в её руку, за считанные доли секунды прокусывает кожу и…о чудо! Он находит то, чего ему так хотелось на протяжении всего этого сумасшедшего дня. Что-то тёплое, нежное, жидкое поступает в рот. Он лихорадочно глотает заветную жидкость, понимая, как с каждым глотком в буквальном смысле приближается к оргазму. Невероятные эмоции выстреливают в мозг, тело наполняет сила и энергия, достаточная, кажется, для того, чтобы растереть в порошок огромный Нью-Йоркский небоскрёб. Ему настолько хорошо, что он совершенно не сознаёт, где находится и что делает. Мир будто превращается в сказку, где все ощущения обостряются раз в тысячу. Тёмный подвал, который всего пару минут назад вызывал у Тома дискомфорт и отторжение, наполняется вдруг ярким, тёплым, волшебным светом. Может, он в раю?

- Томас! – раздаётся ещё один крик. Это крик его жены, ополоумевшей от ужаса. И этот самый крик резко и грубо возвращает его в реальность. Оказывается, реальность - отстой. Перед ним еле держится на ногах девушка, выронившая ружьё. Её окровавленная, почти что разодранная рука находится у него во рту. И все те головокружительные ощущения, пленившие его секунду назад, вдруг подступают к горлу комком рвоты.

- Томас! – снова вопит Рита, не сводя с него глаз, - что за…- она не успевает закончить предложение, как вид струящейся крови Сирены зомбирует и её. Больше она не подчиняется ни своему разуму, ни своей человеческой природе. Теперь она подчиняется лишь красной жидкости.

Всего за какое-то мгновение, Рита вырывает объект своего желания из рук Тома и впивается в него зубами. Ах, теперь она может ощутить всё то, что ощутил её муж, вкушая этот дивный райский плод. Но её наслаждение длится не так долго. Через несколько секунд Сирена падает на пол, и Рита больше слышит её пульс. Она отбрасывает её руку, недовольно скривившись, и испуганно изучает её тело, рухнувшее на пол:

- Томас, что произошло?

Но Том настолько поражён, что не может даже пошевелить языком:

- Томас! – вновь кричит Рита, отступая к стене, - Томас!

Ни с того ни с сего обоих резко скрючивает буквально пополам. Они падают на пол, схватившись за животы, и из их ртов извергаются мощные потоки кровавой рвоты. Она буквально фонтанирует в разные стороны, не останавливаясь ни на секунду. Всё внутри начинает гореть, каждое новое извержение сопровождается новым ударом боли. Словно во рту, в пищеводе что-то горит, этот пожар разъедает кожу, оставляя после себя открытые язвы, а затем, рвота проносится по ним, заставляя их шипеть, пениться и возгораться с новой силой. Наконец, когда она, кажется, заканчивается, наступает другая стадия: их тела буквально ломает. Кости трещат и вырываются наружу, сухожилия разрываются и срастаются вновь. Кожа растягивается и стягивается, словно весь организм выворачивается наизнанку. Такое ощущение, что их буквально выпотрошили, а потом сшили заново. Ощущения не из приятных. Однако, боли как таковой тоже нет. Точнее, боль есть, но это не обычная боль, она ноющая и протяжная, а местами резкая и мгновенная. Она возникает, держится пару секунд, достигает своего пика, а потом бесследно исчезает. Но, спустя мгновение к ней на смену приходит новая боль. И это, кажется, никогда не закончится.

Ужас продолжается, наверное, несколько часов, а затем, наконец, всё успокаивается…

Глава 7

Прислонившись к стене, пождав под себя ноги, Рита нервно покачивается из стороны в сторону. Том сидит в паре метрах от неё, внешне довольно спокойный, но какой-то потерянный. Внутри торжествует желудок, ну, или что-то, что сидело там и вопило от голода. Теперь это что-то вполне удовлетворено. Оно даже счастливо. И тело счастливо. Один лишь мозг пытается сохранить трезвость, крича всем своим подчинённым: «Эй, да вы что, с ума посходили? Произошло что-то страшное, чему вы радуетесь? Нечему здесь радоваться! Эй, да очнитесь же вы, наконец!». Но никто не слышит этих криков, они эхом отражаются где-то в бездне сознания, на краю которой стоят Рита и Томас, взявшись за руки, избегая взгляда друг друга, полные желания и уверенности в том, что единственный выход – спрыгнуть вниз.

Напротив лежит Сирена, мёртвая Сирена. Том не сводит с неё взгляда, сохраняя при этом спокойствие и невозмутимость. Снаружи. Что касается его внутреннего состояния, то здесь, пожалуй, не хватит никаких слов, чтобы даже немного приблизиться к его описанию. Чтобы понять, что он чувствует, нужно самому убить человека, высосать из него всю кровь, а потом умиротворённо разглядывать его свежий труп.

- Этого не может быть, я не верю…- Рита постепенно возвращается к себе, подозревая лишь то, что всё случившееся – исключительно, целиком и полностью её вина. . Разве ей могло придти в голову, что вся эта дурацкая легенда про кровь окажется правдой? Разумеется, нет. Но зачем же тогда она выпила её? На что рассчитывала?

- Это я во всём виновата, Томас, я совершила страшную ошибку…

- О чём ты говоришь?

- Кровь действительно настоящая, настоящая кровь вампира…

- Какая ещё кровь? Что за бред? Почему ты говоришь о крови? Нет никакой крови! – он хватается за голову, ненавидя себя за то, что одно упоминание крови заставляет всё его тело ликовать, того и гляди броситься в радостный пляс.

- Томас, мне очень жаль, честное слово, я не думала, что всё это правда.

- Что правда?

- Понимаешь…вампиры, вампиры, вроде как, правда.

Томас лишь усмехается в ответ:

- Наверное, мы просто сошли с ума. Это всё не реально, это галлюцинации, - он нервно посмеивается, в полголоса.

- Мне очень жаль, Томас, мне, правд,а очень жаль. Я пыталась спасти тебя….Ты умирал у меня на глазах. Понимаешь, у меня просто не было другого выхода, я не могла тебя отпустить….

- Послушай, я, кажется, всё понял, - Том устремляет взгляд на жену, - я умер, точно, умер, только, наверное, ещё этого не понял, вот мне и мерещиться всякая дрянь.

Рита задумывается:

- А как же я? Тогда получается, я тоже умерла?

- Не знаю, получается, что да.

- Не может быть, я совершенно не чувствую себя мёртвой, единственный, кто здесь мёртв – это Сирена, и, кажется, мы её убили.

- Никого мы не убивали! – кричит Том, - это всё галлюцинации, а, значит, никто на самом деле и не умер!

Рита опускает взгляд на свои руки, они красные и приятно пахнут:

- Это кровь, её кровь, Томас, мы выпели её кровь. Неужели ты и правда ничего не понимаешь? – она говорит, как-то слишком спокойно, как обычно говорят маньяки с расстройством психики. Они всегда крайне хладнокровно отзываются о своих жертвах, но Рита – не маньяк, и у неё никогда прежде не было никаких жертв.

- Тебе ведь этого хотелось, не так ли? – продолжает она, - тебе хотелось крови. И мне ведь тоже!

Томас молчит, лишь улыбается как-то ненормально:

- Я была здесь вчера, и Сирена дала мне кровь. Это кровь последнего убитого вампира. Она сказала, что любой, кто выпьёт её, обратится. Вчера мы это сделали…

- Я ничего не помню. Я ничего не пил вчера. Никакой крови не пил!

- Ты умирал, почти отключился уже, и я…я дала тебе кровь…

- Что?! – Том подскакивает на ноги, - да что с тобой происходит? Ты хоть сама слышишь, какую чушь несёшь? Эта чёкнутая, - он тычет пальцем в мёртвую Сирену, – она тебе что-то дала. Какую-то дрянь. А ты на обоих, получается, напоила этой отравой?

- Но эта «чёкнутая» мертва! Томас, мы убили её! Что же это за отрава такая, которая заставляет убивать?

- Я не знаю! – вопит он, - не знаю! Но обязательно выясню.

- Как?

- Мы пойдём в больницу и всё расскажем Филиппу. Он возьмёт необходимые анализы и выяснит что с нами не так.

- А как же…как же Сирена? – спрашивает Рита.

- Никак. Мы оставим её здесь!

- Но Томас! Мы же убили её! Мы убили человека!

Том подходит к Рите и хватает её за плечи:

- Она сама виновата. Не нужно было опаивать тебя. Всё, что с нами происходит – её вина. Так что, нечего нам здесь больше делать, надо убираться!

- Но скоро рассвет.

- У нас ещё есть немного времени. Главное - успеть добраться до больницы.

С этими словами он хватает Риту за локоть и тащит за собой к выходу. Она в последний раз провожает лежащую на полу Сирену извиняющимся взглядом, понимая, что так никогда и не узнает, приняты её извинения или нет:

- Прости… - шепчет она, покидая магазин.

Им удаётся добраться до больницы очень быстро: ноги стремительно несут их вперёд, а тело, на удивление, совершенно не испытывает усталости. Наконец, войдя внутрь, Рита вновь оказываются пленниками своих собственных чувств. Ситуация напоминает недавний случай в ресторане: повсюду расхаживают люди, словно сочные не прожаренные свиные отбивные. Их сердца стучат в унисон, а потоки крови сладостно пульсируют. Но на этот раз сдерживать себя немного проще: больше нет того непреодолимого, животного чувства голода, как прежде.

Рита и Том поднимаются на восьмой этаж. «Милая» женщина в регистратуре останавливает их своим пронзительным голосом:

- Эй, куда это вы направляетесь?

- Нам нужен доктор Гаррисон, - отвечает Том.

- Сейчас вообще-то ночь. Приходите завтра!

- Это срочно, дело оч…

Женщина перебивает Тома:

- Сейчас же на выход, или я вызову охрану!

- Не надо, всё в порядке, Миранда, я разберусь, - доносится голос Филиппа, - что вы здесь делаете? – он удивлённо обращается к Тому и Рите, отводя их в сторону.

- Как хорошо, что мы тебя нашли, Филипп, ты должен нам помочь, - отвечает Том, - с нами что-то произошло. Точно не знаю, что. Возможно, отравление.

- Томас, погоди, что ещё за отравление? И почему вообще ты на ногах?

- Не знаю, об этом я и говорю! Не понимаю, как , но мне стало лучше. На много лучше. Боли больше нет, Филипп. У меня даже волосы отросли, всего за одну ночь!

- Подожди, подожди, пройдём в более спокойное место.

Рита и Том следуют за Филиппом вдоль коридора и оказываются в пустой палате. Филипп закрывает за ними дверь:

- Ты говоришь, что волосы отросли за одну ночь. Но это невозможно.

- Посмотри сюда, и скажи это ещё раз! – Том наклоняет голову вперёд прямо перед самым носом доктора, демонстрируя свою густую чёрную шевелюру.

- Ничего не понимаю, Томас, ты ставишь меня в тупик. Скажи хотя бы, как это всё началось.

- Я точно не знаю, но полагаю всё дело в какой-то отраве, которую моя жена купила, чтобы вылечить меня. Одна чёкнутая убедила её, что может помочь, вот Рита и купилась. Теперь с нами происходит что-то непонятное, волосы – это ещё не самое интересное. Мы горим на солнце. В прямом смысле. Кожа начинает дымиться и покрываться волдырями. Ещё все чувства, кажется, обострились, и…

- Постой, не так быстро, - Филипп останавливает его, - притормози немного.

- Прости.

- Мне, наверное, стоит взять у вас анализы, потому, что сейчас я совершенно ничего не понимаю.

Том вопросительно смотрит на Риту, посылающую ему неуверенное разрешение в виде кивка головой, после чего даёт своё согласие. Доктор Гаррисон тянется за перчатками, за считанные секунды ловко натягивает их на руки, после чего распаковывает новенький шприц:

- Я возьму кровь сначала у тебя, а потом у Риты, - предупреждает он, затем закатывает рукав рубашки Тома и внимательно осматривает его руку, пытаясь отыскать вену.

- Странно, - тихо произносит он себе под нос.

- Что? Что странно? – пугается Том, растерянно глядя на жену, а потом снова на Филиппа.

- У тебя холодная кожа, очень холодная, будто ты получил обморожение, - отвечает доктор, продолжая с интересом вертеть руку Тома у себя перед носом, - и вены…ладно, не будем строить беспочвенных предположений…- он уверенно вонзает тонкую иглу в белую кожу Томаса и начинает набирать кровь в шприц. Через мгновение он отворачивается в сторону и тянется рукой за ватой, которую обычно прикладывают к месту введения иглы, чтобы остановить кровь, однако, в случае с Томом это было лишним. Хотя бы потому, что на его руке не остаётся ни следов крови, ни даже следов иглы:

- Не понимаю…- Филипп буквально теряет дар речи, - Томас, твоя рука…

Том резко переводит взгляд на руку:

- Вот, вот! – радостно вопит он, - это случилось опять! Как и сегодня утром, когда мы горели на солнце. Сначала появлялись страшные ожоги, но потом….за мгновения они бесследно исчезали. Рита! Ведь так всё было?

Рита, занявшая удобную зрительскую позицию, внезапно оказывается вовлечённой в игру, с определённой долей удовольствия приняв паз:

- Да, именно так. Я собственно и проснулась только от того, что почувствовала, как горю. У меня все руки были в волдырях, я думала, что сойду с ума. Но когда я взглянула на себя во второй раз, ничего уже не было. Кожа была ровной и чистой, как и прежде, - Рита впервые делится своими странными ощущениями с кем-то, помимо Тома, с кем-то, кто никогда не переживал ничего подобного на собственной шкуре.

Тем временем Филипп изо всех пытается вникнуть в рассказ Томаса и Риты а главное – попытаться отбросить мысль о том, что они явно спятили, и постараться помочь им, если это вообще в его компетенции:

- Возможно, повысилась чувствительность кожи. Не могу точно сказать. Нужно провести анализ крови, это займёт какое-то время, и только тогда…

- Филипп, я понимаю, - нетерпеливо прерывает его Том, - но нам нужны хоть какие-то ответы! Хоть что-то! Прямо сейчас! – его голос преисполнен отчаяния и беспомощности. Филиппу становится жаль его. Он питает тёплые, искренние чувства к своему старому приятелю. Новость о внезапной болезни Тома стала для него тяжёлым ударом. Они ведь были чем-то вроде институтских товарищей, которые, следуя принятым нормам и стандартам, старались максимально поддерживать связь друг с другом. Своего рода «приведём своих жён и устроим приятный высокоинтеллектуальный ужин каждое третье воскресенье месяца» друзья.

- Том, я вижу, что что-то не так, но ничего не могу сказать. Подобные симптомы мне не известны. Ты же сам понимаешь, люди не горят на солнце!

- Знаю, знаю, это звучит смешно. Я бы на твоём месте точно засмеял меня и выставил вон. Но, прошу, не делай этого…нам ведь больше некуда пойти. Умоляю. Ну, хоть что-нибудь. Сделай хоть что-нибудь. Измерь температуру, проверь пульс…что-нибудь! – кажется, Филипп немного приходит в себя. Он, конечно, по-прежнему не фанат истории про солнечные ожоги, но, Томас и вправду паршиво выглядит. К тому же, он – врач, он должен делать всё возможное, ну, хоть что-нибудь возможное.

Наконец, он прикладывает палец к запястью Тома, к тому самому месту, где его вены скопились в кучу, будто запутанная, густая система горных рек:

- Сейчас я измерю твой пульс. Возможно, это лихорадка, - но тут же на лице Филиппа появляется «какого чёрта?» выражение. Он прикладывает палец к другому месту, затем к третьему, затем к четвёртому, затем к пятому. И каждый раз всё то же выражение. Тогда он снимает со своей шеи стетоскоп и без промедлений прикладывает его к груди Тома, не издавая при этом ни звука. Ситуация повторяется: он отрывает её от тела и прикладывает к новому месту, наверное, раз сто, прежде, чем его руки окончательно опускаются:

- Что случилось? Что ты слышишь? – вскрикивает Том, готовый вот вот навалиться на своего приятеля и задавить его всем своим возбуждённым телом.

- Ничего, - сухо отвечает Филипп.

- Как ничего? Отвечай сейчас же!

- Ничего! Я не слышу ничего! У тебя нет пульса! Сердце не бьётся, понимаешь?

Том замирает, и вместе с ним прямо в воздухе замирают все те слова, которые кто-то собирался произнести.

Интересно, кто напуган сильнее: Том или же Филипп. Определённо, и для одного и для другого это шок, это гигантский метеорит, обрушившийся на мост их жизни, который они долгое время строили из своих медицинских знаний и убеждений. И вот, этот мост рушится прямо на глазах: у человека не бьётся сердце, но человек живёт. Не знаю, с чем Тому смириться сложнее: с тем, что медицина, оказывается, не всему нашла объяснения, или же с тем, что это его сердце не бьётся?

Спустя секунды напряжённого молчания Том, наконец, находит в себе силы держаться за последнюю, кажется, нить здравого смысла:

- Это просто не возможно, как же я тогда живу, если моё сердце не бьётся, я, значит, не дышу, Филипп?

- Послушай, наверняка этому есть разумное объяснение. То есть…не думаю, что ты не дышишь…возможно, дыхание слишком тихое и редкое, поэтому его трудно уловить. А твоё сердце, скорее всего…- он берёт паузу, - наверное, оно просто ослабло.

- Перестань, это же полная чушь!

- Возможно, но это единственное разумное объяснение. Послушай, в реальной жизни люди не врываются в больницу посреди ночи, если у них не бьётся сердце. В реальной жизни такие люди умирают. Разумеется, если ты только не приведение, или какой-нибудь вампир, - Филипп не привык произносить подобные вещи в слух, да что там, он не привык даже думать о таких вещах. Однако, рано или поздно каждый человек, даже самый заядлый скептик может позволить себе усомниться в своих убеждениях.

- Что ты сказал? – Том выпучивает глаза.

- Я сказал, что это единственное реальное объяснение, - повторяет Филипп.

- Нет, потом! – кричит Том.

- Эээ…не помню точно, что- то про реальную жизнь…и…

- Твоё последнее слово, чёрт побери! Что ты сказал в самом конце?

- Да что происходит, Томас? – обеспокоенно спрашивает Филипп, медленно отстраняясь от него.

- Просто скажи, - Том смягчает свой крик, почувствовав ужас, медленно охватывающий его друга

- Кажется, что-то про призраков или вампиров…

Услышав слово, которое за последние стуки он слышал больше раз, чем за всю свою жизнь, он бросает огненный взгляд в сторону прижавшейся к стене Риты. Затем, подскакивает с кресла и буквально летит в её сторону. Его лицо резко тормозит всего лишь в паре сантиметров от её лица, а его руки врезаются в стены, проникая в них, словно в мягкое податливое тесто. Он яростно впивается в неё глазами, сжимая от гнева челюсти:

- Значит, это правда. Ты действительно это сделала, - его слова выскальзывают изо рта медленно и агрессивно, - во что ты меня превратила?

Рита молчит. Ей страшно, но она знает, что Томас не причинит ей вреда. Сейчас он зол, и никакие оправдания не помогут ей. Но пройдёт время, и он оценит её поступок. Он обязательно поймёт, почему она так поступила. Возможно, со временем, она сама поймёт, почему так поступила:

- Что ж ты молчишь? Скажи что-нибудь! Скажи, что я не прав! - не унимается разгневанный Том, - скажи, что я не прав!

Но в ответ лишь молчание. Том издаёт протяжный вой и ударяет кулаком в стену, возле самого лица жены. Рита зажмуривается и отворачивается, чувствуя, как куски бетона, разлетающиеся в разные стороны, попадают ей в волосы.

Правда в том, что Томас действительно не может ударить Риту, даже, несмотря на то, что она превратила его в вампира. Может, потому, что он ещё не до конца понимает, что это на самом деле значит. Может, потому, что для него вообще не приемлемо насилие, особенно по отношению к женщине. А может, потому, что перед ним не просто женщина, а Рита?

Как бы то ни было, в данный момент голова Тома разрывается от миллиона куда более важных вопросов, чем этот. Во избежание непоправимого, он в спешке покидает больничную палату, не имея ни малейшего понятия куда ему идти и что делать. Раньше он мог бы пойти в отель, или к родителям, или просто бродить по улицам, но теперь это стало непозволительной роскошью для него.

Странно, но прежде это не создавало проблемы. Куда пойти? На работу, домой, в ресторан. Но теперь, ни одно из этих мест не могло приютить его. Даже родной дом превратился в солнечного убийцу. И где же теперь его дом? Где ему искать новый дом? И существует ли вообще дом для такого, как он?

Несмотря на то, что Том никогда не интересовался вампирами, определённые, хоть и весьма поверхностные знания у него всё-таки присутствуют, как и у любого современного человека. Поэтому, задумавшись о том, где бы вампир мог спрятаться от дневного света, Том начинает перебирать в голове всевозможные фильмы ужасов, которые он когда-либо смотрел, ну, или хотя бы слышал о них. И так, возможные убежища: подвалы, канализации, гробы, могилы…Мда, перспективы весьма радужные. Неужели, отныне ему придётся спать в гробу? Просыпаться по ночам и бродить по пустому городу? И, вот, самый главный вопрос – ему придётся убивать людей?

Ответ очевиден: он уже убил. Убил своего первого человека чтобы….как же страшно это звучит, чтобы утолить голод. Кажется, услышав своё имя, он снова вернулся. Голод внезапно даёт о себе знать, пока ещё не слишком очевидно. Пока ещё его можно держать под контролем.

- Скоро рассвет, нужно торопиться, - думает он, пытаясь отвлечься от мыслей, которые его мозг ещё не в состоянии переваривать.

Куда же ему податься? Канавы и канализации отпадают, комфортная уютная квартира, вероятно, тоже. Кладбище? Нет. И вдруг у него перед глазами возникает знакомая картина: придорожная церквушка в пригороде Нью-Йорка, тёмная, пустая. Вряд ли там его потревожат толпы посетителей. Скорее всего, ему удастся продержаться до заката. Одному, без неё, без той, которую он совсем не знает, и которую не может больше видеть, по крайней мере

Солнце уже восходит, медленно, словно дразня Тома, играя с ним: раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виновато.

Том ускоряет шаг, не сводя глаз с небосвода, он почти бежит, он уже бежит, несётся вперёд. Деревья, дома вокруг мелькают в его глазах, словно кадры киноплёнки: быстро и мимолётно. Такое ощущение, что он не бежит, а летит на самолёте, только без самолёта. Но самое странное, пожалуй, то, что его тело не испытывает совершенно никакого дискомфорта: нет ни отдышки, ни усталости, ни боли.

Том пересёк черту города и теперь несётся вдоль трассы, ведущей в Квинс. Здесь бежать ещё проще: открытая, ровная местность. Кажется, что сейчас он мог бы пробежать сквозь грузовик, разорвав его на две части, или же сквозь железную стену, оставив в ней след в форме своего тела. Это так необычно, и в то же время приятно, чувствовать силу, небывалую силу, пронизывающую каждую клетку. Однако, безмятежную утреннюю пробежку Тома омрачает восход. Его кожа начинает накаляться, дымиться, кое-где на открытых участках рук вздуваются пузыри. Том ускоряется, искоса наблюдая за состоянием своего тела. Тем временем, дикая боль резко ударяет в него, а кожа, местами, превращается в пепел, развивающийся на ветру. Он замечает, что в буквальном смысле испепеляется. Но, к счастью, цель уже близка: небольшая часовня игриво прячется в гуще придорожных деревьев и кустарников. Он пулей мчится к ней, в то время как часть его руки до локтя, превратившись в пепел, развеивается на ветру.

Дверь часовни закрыта. Том хватается за ручку второй, пока ещё целой рукой, и, издав звериный рык, резко дёргает её на себя. Дверь поддаётся и раскрывается перед невежливым гостем. Он прошмыгивает вовнутрь, осматривается и тут же забивается в самый, пожалуй, тёмный угол за задними скамьями. Наконец, солнца больше нет, боли тоже больше нет. Ожоги исчезают на глазах, более того, сгоревшая рука восстанавливается, словно в компьютерной игре.

Том теряет ощущение реальности, всё случившееся похоже, скорее на один из тех кошмаров, которые обычно снятся, если сильно наесться на ночь: он убегает от солнца, превращается в пепел, забегает в заброшенную церквушку, залечивает раны. Не хватает ещё только какого-нибудь чудовища с гигантским железным топором. А может, чудовище уже есть?

До жути напуганный, чуть не погибший, загнанный, голодный Том дрожит в углу, вытаращив горящие глаза в темноту.

Ах, как замечательно было бы оказаться сейчас в своей постели, лениво потягиваться, недовольно прогоняя солнечные лучи, потревожившие безмятежный сон. Выпить чашку горячего, ароматного кофе с мягкими, свежими булочками. То, что ещё вчера казалось такой малостью, незаметной песчинкой в бескрайней пустыне жизни, сегодня превратилось в тот самый райский оазис, который, возможно, никогда уже и не отыскать.

Том, погружённый в собственные грустные размышления, слегка расслабляется, откинувшись назад и облокотившись о стену. Прошлое, настоящее, будущее - всё теперь так размыто для него. Тридцать шесть лет он был Томасом Бэрримором, преуспевающим нейрохирургом, с красавицей женой, отличной квартирой, деньгами, уважением, друзьями, даже с болезнью, пусть и смертельной, но, как никак, человеческой. За одну ночь он превратился в нечто голодное, злое, страшное, в чудовище, которое живёт в темноте и ест людей. Но самое ужасное то, что ведь он ещё ничего не знает о «новом себе», о том, на что способен. Он, словно, завёл себе страуса и теперь понятия не имеет что с ним делать, чем кормить, как ухаживать. Только страус – это он сам.

Как только Тому удаётся немного успокоиться и, наконец, расслабить свои мышцы, дверь часовни вдруг издаёт резкий, противный скрип. Том сжимается и сильнее забивается в угол, выглядывая из-за скамьи, стоящей перед ним, словно беглый преступник.

Лишь краем глаза он замечает яркую дорожку света, падающую на пол от раскрытой двери. Кто-то медленно шагает вперёд, кто-то в длинной чёрной одежде. Том по привычке трясётся от страха, хотя, в то же время, не чувствует его.

Мужчина в чёрном движется к алтарю. Вероятно, это местный священник. Том подаётся слегка вперёд, чтобы понаблюдать за ним, и, сам того не замечая, задевает скамью, заставив её громко пискнуть. Услышав странный звук, священник замирает на месте и осматривается по сторонам:

- Кто здесь? – кричит он. Его голос при этом совершенно спокоен и расслаблен, - здесь кто-то есть? – повторяет он.

Том, почти что влипший в стену, понимает, что его обнаружат через пару секунд. Он бы сбежал, да некуда. Проклятое солнце тут же сожрёт его, поэтому, лучшим вариантом было бы сдаться с поличным и без сопротивления. Что он, собственно, и делает:

- Это я, - заявляет он, осторожно поднимаясь из укрытия с поднятыми вверх руками, - я не хотел напугать вас, мне очень жаль.

- Кто вы такой? – спрашивает священник, не осмеливаясь подойти ближе к самозванцу.

- Меня зовут Томас Бэрримор. Я из Нью-Йорка.

- Что вы тут делаете, Томас Бэрримор?

- Прячусь.

- От кого?

- Я и сам не знаю, - Том виновато опускает голову, - мне просто нужно где-то провести день. Я могу остаться здесь до вечера?

Священник внимательно смотрит на него и после недолгого молчания отвечает:

- Это же церковь, каждый, кому нужен приют, находит его здесь. Так что, давай, вылезай оттуда, и, ради всего святого, опусти руки. Я не собираюсь тебя расстреливать.

Том опускает руки, но с места не двигается:

- Эй, я же сказал, что ты можешь выходить! – повторяет священник.

- Не могли бы вы закрыть дверь.

- Зачем?

- Солнце…оно очень вредно для меня, поэтому я вынужден прятаться в темноте.

- Хм, - удивлённо бурчит священник, направляясь к двери. Захлопнув её, он говорит, - ну, всё, теперь ты можешь выходить?

Том осторожно покидает своё укрытие, приближаясь к священнику:

- Я вам очень признателен, и ещё раз прошу прощение за моё бесцеремонное проникновение, - он протягивает руку.

- Что ж, я не держу на тебя зла, - священник протягивает в ответ свою. И вот, примирение официально закреплено рукопожатием, - только позволь мне хотя бы зажечь свечи, а то я, видишь ли, не такой ярый поклонник темноты, как ты.

- Ах, свечи! Ну, разумеется! – Том отступает в сторону, освободив священнику дорогу. Тот приближает к алтарю и зажигает стоящие на нём толстые свечи.

- Странно, - он обращается к Томасу, - впервые встречаю человека, который боится солнца.

Том подходит к нему и садиться на скамью, по правую сторону от алтаря:

- Да, это весьма необычная болезнь. Я совсем недавно заболел ею.

- Значит, на то была воля Божья, - говорит священник, поворачиваясь к Тому, - а ты веришь в Бога?

- Я? – Том молчит, пытаясь отыскать в себе ответ, - не знаю.

Священник подходит к скамье:

- Позволь мне присесть, - как только его тело оказывается в паре сантиметров от Тома, тот внезапно вспоминает, что дико голоден. Однако, несмотря на приятный, аппетитный аромат, исходящий от тёплого тела священника, неведомая сила заставляет Тома держать под контролем каждое своё слово, движение и даже мысль.

- Почему ты пришёл именно сюда?

- Я же сказал, мне нужно было где-то спрятаться.

- Да, но почему ты выбрал именно церковь?

- Не знаю, - задумывается Том, - здесь темно…и народу нет.

- Бьюсь об заклад, в Нью-Йорке полно тёмных, безлюдных мест, а ты проделал такой долгий пусть сюда, чтобы спрятаться в этой старой часовне. Здесь нужна причина по серьёзнее.

- Я, правда, не знаю. Мне захотелось именно сюда, здесь спокойно, и я чувствую себя в безопасности.

- Ну, вот, сынок – священник ласково улыбается, положив руку Тому на плечо, - это и есть Бог. А ты говоришь, что не веришь. Ещё как веришь, раз ты здесь.

Том отодвигается в сторону, сбросив с себя руку священника:

- Если он и вправду существует, тогда почему сотворил такое со мной?

Священник удивлённо вглядывается в его лицо:

- Что сотворил, сынок?

- Это! – кричит Том, - меня! Нового меня! Страшного меня! Я совершенно не знаю, кто я такой!

- Эй, успокойся, всё хорошо. Слышишь? Прошу тебя, поверь мне, никто из нас не знает, кто мы такие.

- Не правда. Всего пару дней назад я прекрасно знал себя, знал, что хочу съесть, что одену на работу, где проведу выходные, с кем состарюсь. А теперь…теперь я ничего не знаю. Всего за одну ночь….всё перевернулось за одну ночь!

Священник смотрит на алатарь, на фигуру распятого Христа, возвышающуюся над ним:

- Может, раньше был не ты. Не настоящий ты. Может быть, именно сейчас Бог даёт тебе возможность по-настоящему стать самим собой? Всё, что происходит с нами, не случайно. Не случайно и ты оказался здесь. Я помогу тебе, если позволишь…

Глава 8

Том стоит на пороге своей квартиры и вставляет ключ в замок, поворачивает ручку, распахивает дверь:

- Собирайся! - командует он, обращаясь к жене, сидящей на диване и уставившейся в телевизор.

- С возвращением, дорогой, - отвечает она, - кстати, я не приготовила тебе ужин, потому что ты, козёл, который бросил меня одну в проклятой больнице!

- Не драматизируй, - спокойно отвечает он, направляясь в комнату, - я знал, что ты не пропадёшь.

- Посмотрите на него, он знал! – вопит Рита, не сводя глаз с телевизора, - скажи, а ты знал, что ты долбанный урод, которого мне до смерти хочется придушить?

- Позже, Рита, придушишь меня позже, - отвечает он, вываливая вещи из шкафа и запихивая их в чемодан.

- Что ты там делаешь? – интересуется Рита, услышав шум падающих вешалок.

- Собираю наши вещи.

- Какого чёрта?

- Мы переезжаем.

- Что? – Рита вскакивает с дивана и мчится в спальню, - что значит, переезжаем? Куда?

- Я нашёл нам одно местечко, думаю, на первое время сойдёт.

- Какое ещё местечко? Я никуда не поеду! Это моя квартира. Я потратила на неё огромные деньги, я декорировала её, вложила сюда свои силы. Не собираюсь я никуда переезжать!

- Отлично! – ехидно заявляет Том, - ты случайно не знаешь, где у нас веник с совком? А то завтра вечером, когда приеду, нечем будет смести то, что от тебя останется.

- Да пошёл ты! – Рита грубо пихает его в плечо.

- Насколько я понимаю, мы всё-таки переезжаем? – он вопросительно смотрит на жену, которая делает недовольный кивок в знак согласия, - что ж, тогда собери все наличные деньги, что есть в квартире, а так же все карты, драгоценности, всё, что может тебе понадобиться в ближайшее время.

- Зачем всё это?

- Нам нужно будет на что-то жить.

- А как же работа? Томас, я проверяла автоответчик, мой начальник звонил пятнадцать раз, он вне себя.

- Теперь это уже неважно. Я не думаю, что ты вернёшься на работу, - хладнокровно отвечает Том, продолжая небрежно запихивать одежду в чемодан.

- Не поняла? Как это не вернусь?

- Ну, если только тебе разрешат работать в ночную смену, - снова ехидничает Том.

- И что же мы будем делать? Что будет дальше? Мы поедем в это твоё «место». И как долго нам придётся там оставаться? Рано или поздно у нас закончатся деньги, и откуда мы их возьмём, если не будем работать? А родители? Наши родители ведь наверняка станут нас разыскивать…

- Послушай, Рита, я сам не в восторге от происходящего! – кричит Том, яростно швырнув сумку на кровать, - кажется, мы уже выяснили, кто во всём виноват! Нечего злиться на меня! Я лишь пытаюсь продлить нам жизнь, поэтому делай то, что говорю.

Словно собачка, которую пнули под зад, Рита выползает из спальни, поджав хвост. Она отлично осознаёт, что Томас ни в чём не виноват, что это всё она, и ещё проклятая кровь, или какая-то там дрянь. Единственное, что ей стоит сейчас сделать, это заткнуться и послушать мужа.

Она идёт в гостиную, отодвигает картину, весящую над камином и обнажает сейф. Комбинация весьма сложная, они с Томом вместе придумали её. Разумеется, им обоим хорошо известно, что сейф – это далеко не самый удачный способ хранения денег в наше время, однако, на общем семейном собрании было принято решение установить его, на всякий случай.

Как раз пару дней назад этот случай настал. Рита получила крупный гонорар, точнее, личное вознаграждение одного из её клиентов, которого удалось вытащить сухим из весьма неприятной истории. Она не хотела сразу класть деньги на счёт, чтобы не вызвать лишних подозрений, поэтому решила оставить их на пару недель в домашнем сейфе. И так, сейчас в нём лежит десять тысяч долларов, кое-какие бумаги и золотые часы Томаса, которые ему подарили коллеги на тридцать пятый день рождения. Рита хватает деньги и часы и кладёт их в большую чёрную сумку. Затем возвращается в спальню и достаёт из ящика прикроватной тумбочки свой кошелёк:

- Я не знаю, где твой кошелёк, - она обращается к Томасу.

- Кажется, должен быть в машине.

Внезапно, раздаётся телефонный звонок. Рита срывается с места, намериваясь поднять трубку, но Томас её останавливает:

- Нет, не надо. Никто не должен знать, что мы здесь.

Настойчивый звонок заканчивается, и включается автоответчик:

- Томас, привет, это Филипп. Я очень надеялся застать тебя дома. Нам срочно нужно поговорить. Готовы результаты анализа твоей крови и…должен сказать, это очень странно. Кровь свернулась. Понимаешь…- голос Филиппа дрожит, - она свернулась, как у покойника. Короче, позвони мне сразу же, как получишь сообщение. Томас, это очень важно. Я никогда с таким не сталкивался, перезвони мне, как можно скорее, нам срочно нужно встретиться.

Он бросает трубку. Том стоит в оцепенении, уставившись в стену. На самом деле, это должно быть страшно, услышать, что в тебе течёт кровь мертвеца. Услышать от своего друга, по телефону, собирая при этом вещи:

- Томас…- Рита пытается приблизиться к нему, но он резко перебивает её, схватив сумку.

- Нам пора уходить! - он выскакивает из квартиры, Рита устремляется за ним.

Спустившись в гараж, Том достаёт ключи от машины:

- Эй, я не оставлю свою машину! – возмущается Рита.

- Ещё как оставишь, немедленно залезай! – кричит он, открывая дверцу и садясь за руль. Рита раздражённо фыркает, после чего недовольно залезает в машину, со всей силы хлопнув дверью. Том злобно рычит на неё:

- Ох, ну, извини, я не хотела обидеть твою дурацкую машину. И почему это я не могу поехать на своей? Он же совсем новая! Я не могу её так просто оставить.

Но Томас молчит, в его голове звучать не её слова, а без остановки проигрывается последняя запись с автоответчика.

Машина мчится по улицам ночного города, унося Тома и Риту в новый мир, туда, где завтра может не наступить. Странно, конечно, видеть их в подобном состоянии: потрёпанных, грязных, растерянных. Раньше это были милые люди: учтивые соседи, порядочные граждане своей страны, прилежные дети, счастливые супруги. А что теперь? Кто они теперь? Соседи? Разве что соседи пауков и крыс, живущих в темноте. Граждане Америки? Да, только, пожалуй, без прав, без льгот, без защиты и помощи. Может быть, дети? Бесспорно, дети, которым лучше держаться подальше от своих родителей, если они не хотят их сожрать. И, наконец, супруги? Вот он – главный и единственный вопрос, который важен сейчас. Их осталось только двое, в одинаковом положении, с одинаковыми проблемами. Никого больше нет, никого, кто мог бы понять и помочь. Но что, если твой супруг оказывается далеко не тем, кем ты привык его считать?

- Знаешь, а ведь раньше мы никогда не ругались, - с грустью произносит Рита, продолжая таращиться в окно. Томас молча ведёт машину.

- Прости меня, если вообще когда-нибудь сможешь, я действительно хотела как лучше…

- Я не собираюсь это обсуждать, - грубо перебивает Том, - нам нужно что-то съесть, прежде чем мы поедем в укрытие.

- Да, ты прав. Я, признаться, страшно голодна.

- Где ты хочешь поужинать? Может, китайская кухня?

- Фу, - Рита недовольно морщится.

- Тогда пицца? Или, может, спагетти? Что ты хочешь, скажи мне!

- Томас, я боюсь того, чего хочу.

- Говори! – кричит он.

- Я хочу, как вчера.

Том резко тормозит, останавливаясь у тротуара:

- Это невозможно, Рита! Мы совершили страшную ошибку, это больше не повторится, слышишь?

- Да, знаю я, знаю, не кричи на меня!

- Мы больше не станем никого убивать. Вчера это вышло случайно, понимаешь, просто так получилось. Но нам не нужно это делать каждый день, я уверен, что обычной еды будет вполне достаточно. Просто вчера так вышло…

Рита внезапно выпрыгивает из машины, Томас спешит за ней. Он крепко прижимает её к дверце, обхватив её руки:

- Слушай меня внимательно, это желание обязательно пройдёт. Мы что-нибудь съедим, и оно пройдёт.

Но вдруг Том бросает жену и поворачивается назад. В тёмном проходе между домами кто-то есть. И это кто-то чёртовски вкусно пахнет. Том замирает и прислушивается: сердце постукивает, слабо, но приятно:

- Там кто-то есть, - шепчет Рита, тоже уловив сладостный аромат живого существа.

- Тс…- Том медленно движется на запах.

Погрузившись в темноту, он замечает груду разорванных картонных коробок, под которой что-то шевелится. Он откидывает верхнюю картонку ногой, обнаружив под ней человека, закутавшегося в грязные лохмотья. Присев на корточки, он пристально разглядывает мужчину, прислушиваясь к потоку крови, циркулирующему по его телу. Тому интересно, он пытается сосредоточиться на собственных ощущениях и понять, что испытывает, чего хочет. Но ответ слишком прост и ужасен: он хочет его крови. Той тёплой, нежной, ароматной жидкости, которая так приятно ласкает горло, наполняет всё тело энергией и страстью. Тот волшебный эликсир, пробуждающий внутри что-то невероятно могущественное и прекрасное. Может, это и есть настоящий Томас, который долгие годы скрывался под страхами и предрассудками? Может, пришла пора выпустить его на волю? Но какой ценой? Неужели, чтобы стать самим собой, ему придётся убивать?

Не успевает Том закончить мысль, как кто-то резко отталкивает его в сторону и кидается на лежащего под коробками бомжа. К счастью, Том отлично видит в темноте, но к несчастью, он видит, что этот кто-то – его жена. Мужчина, барахтающийся под Ритой, пытается закричать, но она, видимо, прокусила ему горло:

- Ну, что ты стоишь? Тебе же хочется! Иди ко мне! - Рита поворачивает к нему, с её губ стекает кровь, а её голос, звучит, словно зомбирующая колыбельная. Он больше не может сдерживать своё дикое желание и мигом бросается на мужчину, впившись в его шею с другой стороны.

Странно, на этот раз что-то не так, как-то всё по-другому. С одной стороны, кровь из сонной артерии пить гораздо проще и приятнее, чем, например, из руки, но с другой, эта кровь отличается на вкус. Кто бы мог подумать, что кровь похожа на мясной рулет: хорошо прожаренный, подгоревший, сыроватый, суховатый, слишком жирный, недостаточно начинённый, жёсткий, превосходный….

Кровь Сирены была похожа на хорошо прожаренный, свежий, ещё горячий рулет, в то время, как кровь бомжа жёстковата и немного не прожарена. Но, в любом случае, это гораздо вкуснее, чем морепродукты…или курица…или салат из овощей и тунца…или даже самая огромная, сочная, горячая, тоненькая, сырная пицца. Теперь Том не понимает, как раньше он мог есть всю эту безвкусную, отвратительную дрянь, когда истинное наслаждение всегда было рядом.

Наконец, когда в ушах перестаёт звучать биение запыхавшегося сердца, Том и Рита синхронно останавливаются и отстраняются в разные стороны от тела. Она с подлинным наслаждением вытирает окровавленный рот, затем облизывает свои пальцы, словно только что окунула их в шоколад или повидло. Он закрывает глаза, пытаясь продлить момент безмятежного удовольствия, который закончится в ту же секунду, когда он взглянет на труп:

- Это было потрясающе, - радостно произносит Рита, закончив с пальцами, - никогда ещё я не чувствовала себя так странно и…удивительно.

- Да, это просто чудесно, - ворчит Томас, открывая глаза и нехотя косясь на бездыханное тело бомжа, - особенно та часть, в которой мы убили человека. Опять!

- Эй, это всего лишь бомж. Если подумать, мы даже оказали ему услугу.

- Что? – Том изумлённо таращится на жену.

- Сам посуди. Ему негде жить, нечего есть. Да и родных, друзей у него тоже, очевидно, нет. Неужели такая жизнь может быть в радость? Уверена, он просто мечтал о смерти, так что мы с тобой, что-то вроде ангелов, посланных с небес, чтобы подарить ему облегчение и свободу.

- Чушь! Если ты хотела подарить ему облегчение, надо было дать денег, предоставить ночлег, помочь найти работу и окружить заботой и теплом. Вот тогда бедолага испытал бы настоящее облегчение. А мы с тобой вместо этого взяли и отобрали у него жизнь. Это называется убийство, Рита. Убийство!

- Мне кажется, ты забываешься! – Рита начинает злиться, - на его шее были не только мои зубы. Ты, проповедник справедливости! Где же были все твои святые убеждения, в то время, когда ты высасывал из него последнюю кровь?

Том замолкает, опустив голову и яростно сжимая челюсть:

- Никто не заставляет тебя убивать, - продолжает она, - борись с собой, попробуй снова перейти на обычную еду.

- Ты же знаешь, что ничего из этого не получится, - фыркает Том.

- Тогда смирись, прими это, как дар, - она подползает на коленях к мужу, - я понимаю каково тебе сейчас. Понимаю, потому что и сама прохожу через это. Мне тоже страшно. Я тоже потеряна и опустошена, но это! - она указывает пальцем на лежащего рядом бомжа, - Это наполняет меня и моё существование новым смыслом. Может, нам следует перестать сопротивляться и отрицать правду? Может, пришла пора принять свою сущность?

- Я не могу…- Томас хватается руками за голову. Он чувствует, как слёзы подступают к глазам, но на самом деле их нет, только где-то глубоко внутри рыдает избитая, изнасилованная душа.

Рита приближается к нему и осторожно касается его рук:

- Не нужно винить себя, мы не сделали ничего плохого. Этот человек всё равно умер бы рано или поздно.

Том поднимает голову:

- А как же та молодая девушка из магазина? У неё ведь вся жизнь была впереди?

- Да, Сирену мне тоже жаль. Она была ошибкой, нашей первой и последней ошибкой. Больше такого не повторится. Теперь мы будем…- она вдруг замолкает, пытаясь подобрать подходящее слово, - будем вступать в контакт исключительно с бездомными, которыми просто кишит славный Нью-Йорк. К тому же, попытаемся научиться контролировать свой голод, насколько это возможно.

Том смотрит на жену, понимая, что её слова просто бесчеловечны, однако, так правдивы. Теперь он не тот Том, что был прежде. Теперь им обоим предстоит начать с начала, а, значит, можно стать кем угодно, делать то, что не делал никогда. Старый Том всё равно, скорее всего, больше не вернётся, следовательно, отчитываться тоже будет не перед кем:

- Мы пройдём через это вместе, правда? – он нежно обращается к Рите.

- Конечно, Том, тебя никогда не брошу! - она бросается на него, только не так неистово и агрессивно, как на бомжа секундами ранее, а наоборот, нежно, влюблённо. Но Том не из тех мужчин, которые нуждаются в подобных объятиях, поэтому он резко прерывает их, не дав жене вдоволь насладиться единственным приятным моментом за последние дни:

- Нам пора идти.

- Что будет делать с трупом? – спрашивает Рита, поднимаясь с асфальта и отряхивая свою одежду.

- Не знаю, наверное, накроем сверху коробками и оставим здесь.

- Это не безопасно.

- Не переживай, полиция скорее всего подумает, что его укусила какая-нибудь дикая собака.

- Укусила и обескровила?

- Ты же сама говоришь, что это всего лишь бомж. Никто не станет поднимать из-за него шумихи, а тем более заводить уголовное дело. Пошли, мы и так уже опаздываем.

- Куда?

Том хватает Риту за руку и молча тащит к машине.

Они едут за город, сперва по шоссе, а потом, сворачивают в лес. Примерно через час они останавливаются напротив небольшого домика, скрытого в чаще:

- Как ты нашёл это место? – спрашивает Рита. В этот момент дверь дома отворяется и на пороге появляется священник:

- Это что ещё за сюрприз? – она выпучивает глаза на невозмутимо сидящего мужа, - ты привёз меня к священнику?

- Этот человек был очень добр ко мне и позволил нам с тобой пожить какое-то время у него в сарае.

- Да ты с ума сошёл? Он знает, кто мы такие?

- Мы – Томас и Рита Бэрримор. Это всё, что ему нужно знать.

- Боюсь, ты ошибаешься.

- Не стану же я каждому первому встречному рассказывать правду? Да и какую правду? Что я должен был ему сказать?

Рита замолкает:

- Поверь, он очень милый священник, тебе должен понравиться.

- Священник? Ты что успел записаться в какую-то секту?

- Почему сразу секту?

- Да потому, что у тебя раньше не было друзей среди священников.

- А я раньше никого и не убивал.

- Вот оно что, значит, решил грехи замаливать. Ну, уж нет, меня в это, пожалуйста, не втягивай. Не собираюсь я молитвы читать, свечи зажигать, платок на голову повязывать. Это уже слишком.

Томас раздражённо бьёт руль кулаком:

- Да не собираюсь я ничего отмаливать, просто пытаюсь выжить, не понимаешь разве, дура? Так что сейчас быстро взяла себя в руки и вышла из машины. Кому сказал! И не забывай улыбаться.

Повиновавшись мужу то ли потому, что нет другого выхода, то ли по какой-то другой причине, Рита вылезает из машины в след за ним, и даже находит в себе силы выдавить едва заметную улыбку:

- Томас, я уж думал вы не приедете.

- Простите, что так поздно. Жене пришлось задержаться на работе.

- Так вот она, миссис Бэрримор, - священник подходит к ней ближе, прищуриваясь, пытаясь внимательнее её рассмотреть, - очень рад знакомству, - он протягивает ей свою руку.

- Можно просто Рита, - она нехотя протягивает руку в ответ.

- Я - преподобный Лукас, прошу вас, проходите в мой дом. Мне не терпится познакомить вас с семьёй.

- С семьёй? – удивляется Том, - но вы не говорили, что у вас есть семья.

- О да, жена и двое детей. Ну же, не бойтесь, они вас не укусят, - преподобный разливается в дружелюбной улыбке, зазывая их рукой в дом.

Том и Рита направляются вслед за ним:

- Они – то может и не укусят, а вот я за себя не ручаюсь, - Рита шепчет Тому на ухо.

- Прекрати, это не смешно.

Дом у преподобного Лукаса небольшой, нет и шикарного зелёного газона вокруг, и сада с фонтанами тоже не наблюдается. Зато есть два этажа, крыльцо, крыша и четыре стены – ровно столько, сколько человеку нужно для жизни. Ничего лишнего, только самое необходимое. Возможно, это девиз всех священников, или же бедных людей или же высоко одухотворённых личностей, разделяющих идеи буддизма и проводящих большую часть своей жизни в медитации. Ни Рита, ни Томас никогда не принадлежали ни к одной из выше перечисленных групп, возможно, именно поэтому им не удалось оценить по достоинству их новое скромное жилище.

У самого порога гостей встречает худощавая женщина в белом переднике. Она очень напоминает строгую учительницу, которая мучила в младших классах, наверняка, каждого. Её тёмные с пепельной проседью волосы собраны сзади в пучок, на глаза надвинуты круглые очки, а выражение лица у неё такое, будто она проглотила килограмм недозрелых лимонов:

- А вот и наши гости, - преподобный заводит Тома и Риту в дом и останавливается перед хмурой женщиной, - это моя жена, Элизабет. А это, милая, наши новые соседи, Том и Рита.

Женщина продолжает молча стоять, испепеляя своим яростным взглядом не слишком желанную парочку:

- Они опоздали, придётся ужин разогревать, - бурчит она, внимательно изучая Риту.

- О, нет, не беспокойтесь, мы совершенно не голодны, - отвечает Том.

- Не нужно скромничать. Это лишнее, ребята! Ужин разогреть – всего лишь пара минут, - встревает улыбчивый священник.

Элизабет тут же переводит недовольный взгляд на него, словно упрекая за то, что он всё портит:

- Мы очень плотно поужинали сегодня, так что не стоит утруждаться, - говорит Рита, пытаясь быть максимально вежливой и учтивой, непонятно зачем. Она никогда не славилась особой вежливостью, а при данных обстоятельства это даётся ей и вовсе, с невероятным трудом.

- Дело ваше, - заявляет Элизабет, разворачиваясь в сторону лестницы, - я пойду посмотрю как там дети, а ты, Лукас, покажи этим двоим, где они будут спать.

- Ну, разумеется, - преподобный следует на кухню, увлекая Тома и Риту за собой, после чего открывает дверь, которая, очевидно, представляет собой чёрный вход, и выводит гостей на улицу.

Рита осматривается: зачем он повёл их на улицу, здесь же ничего нет, нет никакой пристройки, ничего, только лишь старый, крошечный, почти разваливающийся сарай на заднем дворе:

- Куда мы идём? – интересуется она.

- О, совсем не далеко, милая. Вот ваш новый дом, - преподобный указывает рукой на сарай.

- Я полагаю, вы нас разыгрываете? – она вопросительно смотрит на Тома, - Томас, это такая шутка, я полагаю?

- Ну, что вы, зачем мне вас разыгрывать?

- Не знаю, зачем, но это совершенно не смешно!

- Рита, прекрати, это не вежливо, - Том толкает её в бок.

- А разве вежливо отправлять нас в прогнивший сарай?

- Послушайте, видимо, произошло недоразумение, - преподобный Лукас растерянно оправдывается, - это же Томас настоял на сарае. Я предлагал ему комнату для гостей на втором этаже, но он сказал, что сарай прекрасно вам подойдёт.

- Ты, правда, такое сказал? – вопит Рита, - да что с тобой?

Том сжимает зубы, пытаясь сохранять самообладание, насколько это возможно:

- Дорогая, ты, верно, забыла о нашем странном заболевании? Плохая переносимость солнца тебе ещё о чём-нибудь говорит? – Том произносит каждое слово медленно и чётко.

- Но…- Рита не успевает закончить предложение, как реальность резко набрасывается на неё. После недолгой паузы она сдаётся, - разумеется, непереносимость солнца. Как же я могла забыть. Полагаю, сарай нам подойдёт как нельзя лучше.

После небольшого конфуза лицо преподобного вновь озаряет всё та же приветливая улыбка:

- Что ж, тогда прошу за мной, - весело командует он.

Внутри сарай выглядит ещё хуже, чем снаружи, если это вообще возможно. Его сырые деревянные стены кое-где покрыты плесенью, полы жутко и протяжно скрипят, пахнет гнилью. Зато нет ни одного окна, а, значит, солнцу будет некуда проникнуть:

- Это, конечно, не пятизвёздочный отель, но жить можно. Здесь даже есть кушетка, старая правда, пружины могут немного выпирать. Если вам будет плохо, только скажите, и я постараюсь что-нибудь придумать. Можно, например, перенести сюда кровать из комнаты для гостей или же…- Преподобный болтает без умолку об интерьере и удобствах, словно дотошная домохозяйка, - душ и туалет в доме. Пользуйтесь в любое время, когда понадобиться.

В эту секунду Том вдруг задумывается о том, что уже несколько дней не пользовался ни тем, ни другим. Без душа, конечно, человек может просуществовать долгое время. Но вот без туалета! А как же биологические потребности? Как же инстинкты? Нужды тела, так сказать? Том уже дано не испытывал подобного желания, и вплоть до этого самого момента даже ничего не замечал.

- Завтракать, обедать и ужинать вы можете с нами, если хотите. Мы встаём обычно рано, примерно в шесть утра. Но вы придерживайтесь своих обычных привычек, чувствуйте себя, как дома, - он продолжает свою ознакомительную речь, похожую на монотонную проповедь.

Почувствовав необходимость во что бы то ни стало остановить пылкого старикашку, Том решает вмешаться в его монолог:

- Мы вам очень признательны, преподобный Лукас, но не нужно так беспокоиться. Обещаю, мы вас не потревожим, вы даже не заметите нашего присутствия.

- Ох, какая ерунда! Чем вы можете нас стариков потревожить? Нам ведь только за радость иметь молодых, интересных соседей. Будет о чём поболтать, - он игриво подмигивает Тому, - я жуть как люблю поболтать.

- Ещё раз спасибо, - грозно произносит Рита. В то время, как в её голосе звучит - «Оставь нас в покое и убирайся отсюда!»

- Ну, что ж, уже поздно. Я, пожалуй, оставлю вас. Располагайтесь, дорогие гости, - Лукас сопровождает каждое свое слово уже привычной улыбкой. Он похож на гнома из сказки, или же на Санта Клауса, только с пузом поменьше, бородой покороче и волосами потемнее, - если что, зовите! Не стесняйтесь, - добавляет он у двери, - спокойной ночи.

- Доброй ночи, - вежливо отвечает Том, пытаясь изобразить на лице некое подобие улыбки, дабы не выглядеть уж слишком неблагодарно и строго. Священник принимает его жест в качестве предоплаты за жилье и со спокойной душой оставляет супругов одних:

- Наконец-то, этот старый придурок отстал от нас, - облегчённо произносит Рита, оглядываясь по сторонам, - а ты видел его жену? Напоминает фашистского диктатора. И вообще, это очень странное место. Как ты нашёл его? Где ты откапал священника?

- Так получилось, - сухо отвечает Том, осторожно приземлившись на кушетку, - сейчас есть проблемы по важнее.

- Да что может быть важнее? Оглянись, мы вынуждены прятаться в грязном, покрытом плесенью и грибком сарае. Ну, уж нет! Я на такое не подписывалась.

- Конечно, не подписывалась! Это ведь была моя идея. Просто хотел сделать тебе сюрприз на годовщину! – он строит кривую гримасу, изображающую наигранную, поддельную радость, - сюрприз! – кричит он, раскинув руки в стороны.

- Ну, прости меня, Том. Прости. Я не хотела тебя обидеть или упрекнуть. Ты делаешь всё возможное, чтобы помочь нам. Я прекрасно это вижу и ценю. Просто…

- Просто ты уже ничего не понимаешь, - перебивает Том, - не понимаешь, как в один момент твоя чудесная, просторная квартира превратилась в тыкву. Твои деньги – в пепел. Дело всей твоей жизни – в прошлое, а сама жизнь – в один день. И ты теперь не знаешь, наступит ли завтра.

- Нет, Том, - Рита бросается на пол возле кушетки, обхватив руками колени мужа, - вспомни, совсем недавно ты был смертельно болен, и вот тогда у тебя не было завтра. А сейчас оно есть. И будет. Игра продолжается, просто изменились правила. И всё, что нам нужно, это выучить их.

Том лишь фыркает в ответ и пренебрежительно усмехается:

- Не знаю, как тебе. Но всё, что мне нужно – это горячая ванна, пара бутылок красного вина и долгий, крепкий сон.

Рита слегка отстраняется от мужа, вглядываясь ему в лицо:

- Странно, но я совершенно не устала. Даже в сон не клонит. Это нормально?

- Для людей или для вампиров, уточни, будь добра.

- Для нас, - уверенно отвечает Рита, после чего робко добавляет, - для вампиров, наверное.

- Откуда мне знать, что нормально, а что не нормально для вампиров. Я никогда не был вампиром и никогда с ними не сталкивался.

- Значит, нам нужно срочно кое-что изучить, - Рита поднимается с пола и подсаживается к мужу на кушетку, - завтра вечером пойдём в интернет кафе или же в библиотеку, будем искать любую информацию о вампирах. Просто представь, что ты решил поменять профессию, и теперь тебе предстоит изучать всё с нуля

- Ну, дела, - Том делает попытку тяжёло вздохнуть, но тут же вспоминает, что и это малое уже не доступно для него, - кто бы мог подумать, что в тридцать шесть лет я стану вампиром.

- Знаешь что, возможно, ты недооцениваешь вампиров.

- Нет, я просто в них не верю. Так что если хочешь, можешь идти в это своё кафе, а я лучше вернусь в реальность.

- И что же ты планируешь делать в реальности?

- Я пойду в больницу к Филиппу, и мы вместе будем искать хоть какое-то решение нашей проблемы.

- А, ты, значит, хочешь вылечиться? – с улыбкой спрашивает Рита, - хочешь, наверное, лекарство нужное подобрать? Что ж, удачи тебе, Томас, - с этими словами она перелетает на другой край кушетки и отворачивается лицом к стене.

Однако, Том настроен теперь весьма решительно. Всю жизнь он служил медицине, возможно, сейчас она сможет послужить ему. Если сдать все необходимые анализы, пройти полное обследование, если Филипп, для начала, согласиться ему помочь, возможно, им удастся разгадать тайны его собственного нового тела, а затем, найти способ запустить процесс обратных изменений. Но всё это станет реальным лишь завтра, а сейчас остаётся только кушетка и длинная, мучительная ночь впереди….точнее, день.

Глава 9

Уже около двух ночи. Рита и Том условились встретиться в парке Форест Хилс ровно в два, и поделиться последними новостями. Рита освободилась немного раньше, и уже пятнадцать минут ждёт Тома, сидя на скамейке в пустынном, тёмном парке. Она оглядывается по сторонам, нервно покусывая свою нижнюю губу:

- Ну, где же он? Неужели, решил бросить меня? Нет, это же Томас, он бы никогда так не поступил со мной….Хотя…- думает она, - кто знает, чего ожидать от этого Томаса.

- Давно ждёшь? – внезапно раздаётся знакомый голос, и темнокожий мужчина в чёрной кожаной куртке усаживается рядом с ней.

Рита испуганно вздрагивает:

- Прости, я напугал тебя?

- Мне как-то не по себе, Томас. Ночью здесь так жутко, что тошнит от страха.

- Но тебе придётся привыкать к темноте, Рита. Возможно, нам ещё долго предстоит быть её пленниками, - с грустью произносит Том.

- Ты сказал «долго», а не «всегда». Значит, есть шанс? Вы с Филиппом что-то узнали? - в её голосе звучит надежда. Несмотря на то, что она немного легче, чем Том воспринимает свою новую сущность, глубоко внутри она каждую секунду ждёт, что этот кошмар вот вот закончится, и она проснётся утром в своей кровати, как ни в чём не бывало.

- Есть кое-что, правда это мелочи. Почти ничего. Лишь предположения.

- Говори же! Говори всё, что знаешь! Это очень важно!

- Филипп изучил мою кровь, мой мозг, мои ткани. И результаты, должен сказать, поразительны. Это похоже на какую-то генетическую аномалию, вызванную инфекцией. Исходя из того, что заражены мы оба, могу предположить, что в той жидкости, которую тебе продали, действительно был какой-то яд, весьма необычный яд.

- Странно, - перебивает Рита, - но зачем Сирене травить нас? Это бессмысленно.

- Прошу, выслушай меня до конца. Боюсь, это не самый страшный вопрос, который ты захочешь задать.

Рита покорно кивает головой:

- Так вот, - продолжает Том, - все наши ткани мутировали под воздействием инфекции, но что интересно, мозг остался нетронутым. Он продолжает работать, отдавая телу команды. Это вполне может быть порфирия. В ходе этого заболевания нарушается воспроизводство некоторых белков гемоглобина. Небелковая часть становится токсичной и начинает разъедать подкожные ткани. Она проявляется в светобоязни, отложении порфирина на зубах, от чего они становятся красно-коричневыми, повышенной активности в темное время суток. У нас в крови недостаточно эритроцитов и железа, это делает нас сверхчувствительными к солнечному свету. В большинстве случаев это генетическое, врождённое заболевание, но иногда может быть вызвано искусственным путём, с помощью яда, например.

Пытаясь переварить полученную информацию, Рита не спускает глаз с Томаса:

- Это излечимо? – спрашивает она, ещё не понимая, радоваться ей или плакать.

- Не всё так просто, нет полной уверенности, что это порфирия. Есть ещё масса странных вещей. К примеру, почему наши ткани так быстро восстанавливаются. Почему сердце не бьётся. А хочешь узнать нечто ещё более странное? Ни один из моих органов не функционирует.

На последнем слове обрушивается жуткая тишина, способная свести с ума или даже заставить биться о стену головой до потери сознания. По выражению лица Риты можно понять, что ей не нравится то, что приходится выслушивать. Она готова подскочить и закричать на всю вселенную, что это бред. Не больше, чем бред:

- Томас, это невозможно. Если бы то, что ты говоришь, было правдой, мы бы не разгуливали по городу как ни в чём не бывало. Мы были бы мертвы. Это просто невозможно.

- Вообще-то, технически, мы действительно мертвы, - Том тут же замокает, опасаясь реакции жены.

- Как это? Как мертвы, Томас? Я же здесь….и ты здесь…- она поворачивается к нему и начинает небрежно трогать руками его лицо, словно слепая.

- Вот он ты, твои глаза, нос, кожа, губы – всё на месте. Ты смотришь на меня, говоришь со мной. Мертвецы так не могут. Я точно знаю. Я видела мертвецов. Они лежат в гробах и молчат. Они не умеют разговаривать, Томас, они ничего не умеют.

- Я знаю, Рита, - он аккуратно убирает её руки от лица и крепко зажимает их между своими руками, - но тебе не зачем так расстраиваться, ведь мы живы, разумеется, мы живы. Просто больны. Нам нужно хорошее лекарство, и тогда всё будет в порядке. Филипп обещал помочь. Завтра он начнёт изучать генный состав моей крови. Возможно, ему удастся выявить причину и источник мутации. Я буду приходить к нему каждый раз, когда будет его смена.

- А что, если лекарства нет? – перебивает Рита, - если это всё-таки не перферия…или как ты там сказал, то… - она замолкает перед тем, как огласить свою суровую догадку, - то это значит, что мы вампиры.

- Это же научная фантастика, не больше…

Однако Рита не позволяет ему закончить предложения, сгорая от нетерпения озвучить свою теорию:

- Послушай теперь меня, речь как раз пойдёт об это научной фантастике. Я просидела несколько часов в интернете, пытаясь что-нибудь раскопать. И знаешь, там просто море информации о вампирах. Практически невозможно определить наверняка, что правда, а что выдумка. Но есть и кое-что общее. Например, утверждение, что вампиры боятся солнечного света, они просто сгорают, превращаются в пепел.

При слове «пепел» Том вспоминает свою недавнюю утреннюю пробежку под восходящим солнцем. И перед его глазами тут же всплывает правая рука, превращающаяся в пепел. Эта мысль заставляет его вздрогнуть:

- Но это ещё не всё, - Рита продолжает, перебирая слова с определённой долей наслаждения, словно пытаясь погрузиться с головой в свою теорию, которая ей кажется наиболее приятной. Разумеется, кому понравится быть больным, когда есть альтернатива оказаться мистическим существом.

- Некоторые источники считают, что вампиры бояться чеснока, серебра и святой воды. Но это лишь незначительные минусы по сравнению с тем, какими преимуществами они обладают: бессмертие, телепатия, обострённое зрение, осязание, обоняние, невероятная физическая сила, способность развивать бешенные скорости и даже летать. В легендах и мифологии вампиры представляются красивыми, могущественными, бесстрашными повелителями ночи.

- Кажется, ты забыла кое-что упомянуть, - Том резко возвращает Риту в реальность, - они питаются человеческой кровью, если я не ошибаюсь.

Слова Тома не просто отрезвляют Риту, а скорее даже причиняют ей боль. Она кривит губы и недовольно раздувает ноздри:

- Нет, ты не ошибаешься. Чтобы выжить, им действительно нужна человеческая кровь. Собственно, как и нам с тобой…

Она резко замолкает, глядя Тома. Он выглядит чересчур задумчивым и серьёзным, как раньше. Раньше он всегда был задумчивым и серьёзным. Отправляясь на работу, в командировку, даже на ужин к родителям, он одевал одну и ту же маску – невозмутимого профессора, отчаянно пытающегося в уме доказать большую теорему Ферма. Потом, превратившись в вампира, или заразившись вирусом, неважно как, но он стал нервным, агрессивным и крайне вспыльчивым. Рита рада, наконец, увидеть хоть какое-то напоминание о прежнем Томе.

Конечно, он задумчив и серьёзен. Он на самом деле пытается доказать в уме теорему, вот только она будет по сложнее, чем у Ферма. И так, её суть в следующем: два человека разгуливают по ночному городу в то время, как все их органы мертвы, при этом они пьют человеческую кровь и горят на солнце. Требуется доказать: кто они такие?

Конечно, теория о вампирах не лишена смысла. С её помощью можно объяснить всё то, что не может объяснить медицина. И Том, возможно, мог бы поверить в неё, если бы ему сказали, что вампиризм – это болезнь, но никак не происки дьявола. Однако, на сегодня этих размышлений вполне достаточно. Даже если они и вампиры, у них всё ещё может поехать крыша. Что непременно случиться, если не дать мозгам небольшую передышку:

- Рассвет близиться, нам пора возвращаться, - командует Том, печально взглянув на светлеющее небо.

- Ты прав, лучше поторопиться. К тому же, я немного устала. Как думаешь, вчера нам удалось поспать?

- Не знаю, ничего не помню. Словно провалился куда-то или был без сознания.

- Ну да, ну да, - соглашается Рита, поднимаясь со скамьи и отряхивая пальто, - вчера, мы, кажется, забыли запереть дверь. Лучше перестраховаться, а то днём к нам могут зайти нежданные гости.

- Я позабочусь об этом, - заявляет Том, направляясь к машине. Рита догоняет его и робко хватает под руку. Оба идут по озябшему от осенней сырости и ночной прохлады тротуару. То ли люди, то ли вампиры, потерянные, испуганные, как знать, кто они теперь?

Глава 10

Трудно сказать, сколько прошло времени. Может, несколько дней, может, всего на всего пара часов, а, может, как раз столько, сколько нужно. Внезапно Рита подскакивает с кушетки и выпучивает глаза в темноту, словно солдат, почуявший приближающуюся атаку противника. Она занимает оборонительную позицию, расставив ноги на уровне плеч и нервно подёргивая верхней губой, под которой медленно набухает выпячивающийся холм:

- Томас, ты слышишь это? – она шепчет спящему мужу, который в ту же секунду, словно и не спал вовсе, подпрыгивает и приземляется на ноги чуть впереди неё:

- Да, я слышу.

- Что это такое?

- Похоже на стук. Что-то стучит.

- Где-то совсем близко, Томас, очень близко.

Он подлетает к стене и начинает тыкаться в неё носом, будто принюхиваясь. Хоть воздух и не поступает в его лёгкие, которым, очевидно, это вовсе и не нужно, однако, некоторые запахи крайне отчётливо врезаются в нос – человеческие запахи.

- Это сердце стучит, - говорит Том.

Рита поднимает голову слегка вверх и, как только запах попадает ей в ноздри, её рот машинально открывается, оголив сверкающие в темноте белые зубы. В ту же секунду она подносит руку ко рту и проводит пальцами по верхнему ряду зубов. Затем смотрит на них и с ужасом замечает кровь:

- У меня, кажется, выросли клыки, - дрожащим голосом шепчет она, наблюдая за тем, как раны на пальцах моментально затягиваются, - острые клыки.

Том внимательно следит за ней, одновременно чувствуя странные изменения, происходящие и у него во рту. Внезапно, будто силой урагана, Риту прибивает к входной двери:

- Кто-то идёт. Я чувствую, - она буквально захлёбывается в истерическом припадке, - мне нужна кровь.

В это время раздаётся неуверенный стук в дверь. Рита издаёт громкий животный рык, готовясь вышибить дверь ногой, но Том резко подлетает к ней и хватает за локоть:

- Не надо. Это преподобный Лукас. Мы не станем его трогать, - он силой отталкивает жену в сторону.

- Томас, я не могу с этим справиться, что-то управляет мной, - Рита жалобно скулит, корчась от физической боли, ломающей её тело. Том злобно скалится на неё:

- Стой и не дёргайся, я сам разберусь, - он прижимает Риту к стене возле двери, сдавив её шею, и слегка приоткрывает дверь:

- Чем могу помочь? – его голос напряжён и глаза яростно выпучены.

- Я просто хотел удостовериться, что у вас с женой всё хорошо, - непринуждённо отвечает улыбающийся священник.

- У нас всё отлично.

- Вы не появлялись целых два дня, мы с Элизабет уже начали беспокоиться…

Том грубо перебивает его:

- Вам не о чем беспокоиться, мы в полом порядке.

- А где Рита? Может, ей что-то нужно, - Лукас пытается осторожно заглянуть внутрь, но, услышав громкий визг, резко отстраняется. Томас переводит взгляд на дёргающуюся, пылающую в агонии Риту, и сильнее сжимаёт свою руку на её шее. Затем вновь встречается взглядом с преподобным, словно ничего страшного и вовсе не происходит:

- Рита сейчас немного занята, но я абсолютно уверен, что ей ничего не нужно, - в то время, как Томас отчаянно борется со своим желанием разорвать преподобного Лукаса, его тело постепенно начинает выходить из под контроля. Одна рука почти что ломает шею Риты, а вторая, мёртвой хваткой вцепившаяся в дверь, готовится раскрошить её на щепки. Его губы дрожат, вот вот порываясь раскрыться и выпустить наружу острые клыки, которые, по всей видимости, уже немного выступают из под натянутой кожи. Он понимает, что каждое слово даётся ему с трудом и болью, что единственное, хоть как-то удерживающее его от зверского расчленения старика, - это тихий, едва различимый, умирающий внутренний голос совести, отчаянно скандирующий: «Ты не убийца! Ты не убийца! Ты не убийца!»:

- Вам лучше уйти, преподобный, - сквозь зубы шипит он.

- Но, я пришёл, чтобы позвать вас на ужин, - не унимается назойливый, глупый, почти что мёртвый священник, - моя жена пожарила овощи со свининой, ммм, пальчики оближешь. Это её фирменное блюдо. Помню, когда мы только…

- Убирайся сейчас же! – вопит Том, чувствуя, что всего через каких-то пару секунд голос внутри него заткнётся, наконец.

Преподобный Лукас замирает в оцепенении. Он будто пешеход, остановившийся посреди шоссе и смотрящий в лобовое стекло летящей на него машины. В такие минуты тело, обычно парализует, а разум отключается. Не спасает даже инстинкт самосохранения, который красной лампочкой полыхает перед глазами священника. Оценив не слишком воодушевляющую реакцию старика, Том с громким стуком захлопывает дверь перед самым его носом, после чего сильно ударяет в неё кулаком, заставив Лукаса вздрогнуть:

- Я сказал, убирайся! Живо! – теперь его голос больше не похож на человеческий. Это скорее вопль разгневанной гиены или же рык потревоженного тигра. Видимо, именно этот рык и был так жизненно необходим преподобному, чтобы, наконец, очнуться и начать спасать свою жизнь. Он резко пятится от двери и быстро шагает к дому, постоянно оглядываясь.

Томас выпускает шею Риты из рук и отстраняется от двери, потряхивая головой:

- Чёрт возьми! Что это творится?

Освободившись, Рита недовольно трёт посиневшую, но тут же заживающую шею, словно пытаясь отдышаться:

- Ты чуть не убил меня. Чуть не убил свою жену из-за какого-то старика! – злобно причитает она, приближаясь к Томасу, рухнувшему на пол возле кушетки:

- Я не хочу никого убивать, не хочу убивать. Я не убийца… - дрожащим голосом повторяет он, в то время, как судороги поражают весь его организм, заставляя его трястись словно под зарядом электрического тока.

- Можешь продолжать страдать и проклинать себя. Можешь запереться в этом гнилом сарае хоть на всю жизнь, а лично я подыхать не собираюсь. Так что, прощай…- с этими словами она пулей вылетает из комнаты, выбив дверь и оставив за собой лишь небольшую пыльную дорожку в воздухе. Том резко приходит в себя, устремив взгляд на дверь. Пару секунд на осознание, и он вылетает из сарая следом за женой.

К счастью, он может чувствовать Риту, слышать её запах, очевидно, даже на далёком расстоянии, словно животное чувствует другое животное из своей стаи. Это очень необычно, но зато именно это позволяет Тому без труда определить, в каком направлении сбежала его непослушная жена. К счастью, запах ведёт его не в дом священника, а к дороге. Потом в лес, потом в самую глубь, а потом…где-то на поляне, окружённой ветвистыми, крупными деревьями он пропадает. Стоя посреди безмолвного леса, Том растерянно оглядывается по сторонам. Затем понимает, что упустил её. Куда идти и что делать? Вот два главных вопроса, разъедающих его мозг. Помимо того, что его тело горит, мышцы слабеют, ноги дрожат, словно листы на ветру, помимо всей той физической боли, которая переворачивает его неработающие внутренности вверх ногами, помимо всего этого ему ещё и некуда идти. В конце концов, ноги подкашиваются, и он обрушивается на землю, будто одна из башен - близнецов во время теракта в Нью-Йорке.

Вокруг нет ничего живого, ничего, даже птицы, даже крысы, кажется, вымерли или разбежались, почуяв опасность. Но Том сейчас не в состоянии даже прихлопнуть комара и слизать вытекшую из него кровь. Кажется, смерть всё-таки отыскала его, и теперь она злиться на него за то, что он пытался играть с ней в прятки. Раньше она готова была забрать его относительно спокойно, мирно, без особых пререканий. Но только не сейчас! Сейчас она уж отыграется на нём по полной программе.

Все те приступы, вся боль, которые ему пришлось испытать во время болезни, кажутся теперь лишь разминкой, царапиной на пальце, воспалившимся прыщём, по сравнению с той агонией, в которой пребывает Том в настоящее время. Что может быть хуже? Что может быть страшнее? Пожалуй, лишь шокирующее осознание того, что ждёт его дальше:

- Но почему я не умер раньше, когда пришло моё время? – Том с трудом выдавливает из себя последние мысли, - выиграл только пару лишних дней, и столько успел натворить. Лучше бы умер раньше, тогда бы не было всех этих смертей на моих руках. Как же мне теперь попасть в рай?

Он никогда не задумывался о рае и аде, о том, куда наши души отправляются после смерти. Честно говоря, он никогда и в души-то не верил. Но на смертном одре, как известно, человека посещают разнообразные мысли, в основном те, которые прежде даже не проскальзывали в голове. Это странная тенденция, вообще-то. С чем она связана, думаю, никому не известно, разве что, только умирающему. Но и он унесёт эту тайну в прямом смысле в могилу. Возможно, это вызвано страхом перед неизвестностью, когда человек отчаянно начинает просчитывать все возможные и даже невозможные варианты. Вероятно, это вызвано сомнением. Заглянув смерти в глаза, можно потерять почву под ногами и начать сомневаться во всём, даже в собственном существовании. А, возможно, это вызвано давним скрытым желанием, вырвавшимся, наконец, наружу. Это желание открыть для себя новые грани жизни могло подавляться годами, десятилетиями, но в самую последнюю минуту, когда бдительность его охранников ослабевает, оно вырывается наружу во всей своей красе. Одним словом, какова бы не была природа происхождения новых мыслей Тома, они прочно застревают в его голове.

И так, он определённо не попадёт в рай, его руки в крови невинных жертв. Звучит страшно и как-то уж слишком жутко, но чертовски правдиво. Никто не обещал, что жизнь будет лёгкой и красивой, никто не утверждал, что правда – это всегда правильно. Но кто-то однажды сказал, что человек сам делает выбор. И Том выбрал. Что он выбрал? Несмотря на то, что последние несколько дней были наполнены ужасом, болью и страхом, это были самые запоминающиеся дни из всей его жизни. Нет, он, разумеется, не станет вспоминать свои школьные годы, потому что они прошли как-то слишком быстро, не успев оставить даже мимолётных воспоминаний о себе. Потом колледж, университет, ординатура. Из того времени вспоминаются, разве что, книги. Ах да, ведь в это самое время он встречает Риту, свою прекрасную жену Риту. Затем они проводят вместе счастливые десять лет, из которых самым запоминающимся был, пожалуй, тот день, когда…Нет, погодите, такой день обязательно должен быть, ведь это просто невозможно, это не правильно – потратить тридцать лет впустую, а потом, на смертном одре вспоминать то, как ты пил кровь из сонной артерии бомжа. Неужели больше нечего вспомнить? Неужели совсем ничего нет?

На этой печальной мысли Томас окончательно проваливается во что-то тёмное и болотистое. Его глаза закрываются, а тело, словно воспаряет над землёй. Несмотря на жар внутри, сжигающий все его органы, это путешествие можно считать довольно приятным: появляется лёгкость, безразличность, даже боль, несмотря на своё настойчивое присутствие, всё-таки уступает место спокойствию. Всё затихает и обволакивается густым, прохладным туманом. Значит, вот как она выглядит, эта смерть? Что ж, совсем даже не плохо…

Вдруг где-то вдалеке начинают раздаваться странные звуки. Как только ему удалось найти в этой тёмной пропасти безопасный уголок и усесться в нём, приняв максимально удобную позицию; как только все тревоги потеряли свою значимость, что-то пытается вновь нарушить его покой. Вскоре звуки становятся почти различимыми. Оказывается, это голос, женский голос, знакомый женский голос. Том отказывается подчиняться голосу, он хочет остаться там, во тьме и в безопасности, но голос не сдаётся. Затем огромный, мощный поток какой-то густоватой жидкости заполняет его убежище, подкрадывается к заветному углу, подхватывает Тома своей волной и уносит в неизвестном направлении. Он спускается вниз по крутой горной реке, только без лодки. Поворот следует за поворотом, жидкость упрямо толкает его, подбрасывает, накрывает с головой. Наконец, где-то неподалёку Том замечает свет. Течение резко выбрасывает его на свет, ослепляющий и, как не странно, охлаждающий. Он открывает глаза и видит перед собой угнетённое лицо Риты. Где он? Что с ним? Умер или нет?

Он всё ещё в лесу, на той же самой опушке, где и отключился, лежит на коленях у своей испуганной жены, которая вливает ему в рот кровь из пластмассовой бутылки из-под кока коллы. Вот она - таинственная жидкость, принёсшая его к свету:

- Ну, вот, кажется, теперь порядок, - облегчённо произносит Рита, убирая банку от его рта. - Ты, видимо, отключился… - её голос дрожит, впрочем, как и руки, - прости, что убежала. Я не должна была оставлять тебя одного. Всё, Том, хватит, больше никаких голодовок. Мы будем есть свою пищу. Мы имеем на это право, мы имеем право жить.

К Тому постепенно возвращаются силы, по мере того, как кровь поступает в организм:

- Откуда кровь? – с трудом шепчет он.

- Разве это важно? – злиться Рита,- да, я убила. И убью ещё. Я буду убивать, когда проголодаюсь.

- Нет, Рита…

- Прекрати, это был опять какой-то бродяга, всего на всего обычный бездомный. Надеюсь, ты доволен.

Том, немного окрепнув, вырывает бутылку у неё из рук и с жадностью выплёскивает всё её содержимое себе в горло, выжимая её до последней капли. Закончив ужин, он выбрасывает ненужную бутылку в сторону, вытирает рот рукой, а затем поворачивается к Рите:

- Ну, что ты смотришь на меня? Презираешь, наверное? – она виновато опускает голову, - не смотри, если тебе так противно.

Вместо того, чтобы подняться и уйти, как она того ожидает, Том нежно касается рукой её холодной щеки:

- Ты всё время спасаешь мне жизнь, как же я могу тебя презирать.

Рита поднимает голову и робко улыбается, словно ребёнок, обнаруживший рождественский подарок под ёлкой:

- Я понимаю, как тебе трудно. Мне тоже трудно, но, наверное, не так сильно, как тебе. Я буду убивать для нас двоих. Ты ничего не увидишь, не испачкаешься, главное, не думай ни о чём.

- И ты пойдёшь на это ради меня? – спрашивает Том.

- Конечно, ты же мой муж. Мы поклялись быть всегда рядом, поддерживать и помогать друг другу, помнишь?

Наверное, Том забыл. Когда-то давно он произносил эту клятву, даже не задумываясь о том, что однажды придётся действительно её выполнять. Этот момент настал, хочешь, не хочешь, а вспоминать придётся:

- Я помню, пожалуй, откажусь от твоего предложения. Если уж нам и придётся убивать, то делать мы это будем вместе.

- Ты уверен, что сможешь?

- Я уже ни в чём не уверен, но другого выхода, как я понимаю, у нас нет. К тому же, ты моя жена. Мы поклялись быть всегда рядом, поддерживать и помогать друг другу, помнишь?

Рите хочется заорать во всё горло: «Помню!», но вместо этого она резко набрасывается на Тома и впивается ему в губы. Или же он набрасывается на неё и впивается ей в губы? Трудно сказать, всё происходит очень быстро, ещё и в полной темноте. Одно лишь понятно: двое целуются.

Рита чувствует во рту Тома солоноватый привкус крови, и это ещё больше возбуждает её. Она разрывает на нём рубашку, после чего сбрасывает с себя пальто. Том грубо хватает её за грудь, проводит рукой по животу, доходит до ягодиц и жадно сжимает их своими сильными пальцами. В лесной темноте видно только белое тело Риты, в то время, как Том сливается с ночью. Давно он не хотел её так сильно, так неистово. Наверное, не просто давно, а вообще, никогда. Желание разливается тёплой, электрической волной по всему телу, напрягая мышцы до такой степени, что они, кажется, вот вот взорвуться. Почему ему хочется сжать Риту, переломать ей все кости, подняться вместе с ней в воздух, затащить её в себя, к себе под кожу, к себе в желудок? Неужели одновременно могут существовать столько агрессии и столько нежности?

Честно говоря, это лучший секс в жизни Тома и Риты, а если уж совсем не чистоту, то и, пожалуй, единственный за последние месяцы. То ли долго томящееся неудовлетворённое желание вызвало такую реакцию, то ли проклятый вирус, попавший в организм, то ли вампиризм, но удовольствие на этот раз несравнимо ни с чем. Эта взрывная, опасная, но такая умопомрачительная смесь лошадиной дозы адреналина, наивысшей степени возбуждения и неконтролируемого порыва страсти вылилась не во что иное, как в долгий, сводящий с ума, парализующий конечности получасовой оргазм. Невозможно? Что ж, для простых смертных, наверное, нет. Но для Тома и Риты теперь возможно всё. Ведь должно же быть хоть что-то приятное в их новой жизни?

Спустя некоторое время счастливая и удовлетворённая пара возвращается назад в своё прогнившее убежище. Близится рассвет, а значит, самое время готовиться к здоровому дневному сну. Однако, сегодня что-то не так, что-то меняется. Том ложиться на кушетку, а Рита, приземлившись рядом с ним, осторожно кладёт голову ему на грудь и, словно, довольный котёнок, готовый замурлыкать, сворачивается клубком у него подмышкой.

Странная эта жизнь, воистину, просто до абсурда странная. Вот, например, жили были мужчина и женщина, долго жили, мирно жили, но ничего существенного друг к другу, оказывается, не испытывали. Но вот однажды они совершили убийство, и сразу после этого между ними вспыхнули настоящие чувства. Это что, какой-то новый приём семейной психиатрии, чтобы разжигать потухшую в браке страсть? Если так, то он, следует признать, очень здорово работает. Но, с другой стороны, если каждая пара будет прибегать к подобным мерам, совсем скоро человечество просто напросто вымрет. Уж не лучше ли подыскать более гуманный способ наладить отношения? Или же, если всё слишком безнадёжно, то почему бы не попробовать новые отношения с новым человеком?

Что это было? Как это случилось? И почему именно сейчас? Рита лежит, словно холодный, безжизненный камень, словно труп, не дыша и не двигаясь, в то время как Том проделывает дыры в потолке своим сосредоточенным взглядом. Он никак не может понять причину столь неожиданного, но удивительно приятного супружеского воссоединения. Он никак не может понять самого себя. Что это, любовь? Он любит Риту? Неужели он и в самом деле любит свою жену? А, может, всегда любил, просто не замечал. Ведь должна же быть причина, по которой он женился на ней, именно не ней, а не на любой другой порядочной, умной, воспитанной, привлекательной женщине. Почему именно она?

Том перебирает в голове года своей жизни, оставшиеся в далёком прошлом, пытаясь вернуть тот день, когда впервые увидел её. Это был весьма необычный день, первый день Тома в Стэнфорде, где он решил пройти курс дополнительных лекций по психиатрии у профессора Патрика Кэмерона, дипломированного специалиста, и в то же время, талантливого, но очень эксцентричного человека. Он был ещё довольно молод, в самом начале четвёртого десятка, однако, уже успел заслужить репутацию настоящего гения. Ему предлагали работу во многих престижных университетах по всему миру, но он остался верен своей родине – Калифорнии, где открыл собственный центр психологической помощи, а так же, время от времени читал курс лекций в Стэнфорде. Студенты из разных городов приезжали в Пало Альто, чтобы послушать его. Томас Бэрримор оказался одним из них. Он приехал из Нью-Йорка, где обучался в медицинском колледже Уэйл Корнелл, и с первых же дней был полностью поглощён атмосферой Стэнфорда, его обитателей и в особенности самим профессором Кэмероном.

Том посещал каждую его лекцию, записывал каждое его слово, буквально, заглядывал ему в рот, проверяя, не осталось ли там чего-то, что профессор не успел рассказать. И вот однажды после лекции к нему подошла молодая девушка. Она вежливо представилась, после чего попросила его одолжить ей свои конспекты лекций. Впоследствии выяснилось, что она обучалась на юридическом факультете и зашла на лекцию профессора совершенно случайно, но оказалась настолько увлечена, что просидела до самого конца. К сожалению, в напряжённом графике её занятий совершенно не было место для лекций по психиатрии, в которой она, как назло, безумно заинтересовалось. Поэтому, не оставалось ничего другого, кроме как раздобыть записи и изучить их самостоятельно. Девушка была очень мила и учтива, чем и привлекла Тома. Первым, что он подумал при знакомстве с ней, было: «Зачем будущему юристу психиатрия?». Чтобы найти ответ на этот вопрос, он пригласил девушку на свидание. Потом было второе, потом третье, потом, после его возвращения в Нью-Йорк, целый год общения по телефону, а уже потом, по окончании колледжа – свадьба. Вот так просто Рита стала его женой.

Самое странное то, что Том ещё долго вспоминал тот год, когда ему довелось познакомиться с профессором Кэмероном, напрочь позабыв, что в этот же самый год он встретил свою жену.

Так что же это, вновь разгоревшееся пламя потухшей любви? Или совсем новое, впервые вспыхнувшее пламя?

Сейчас он отчётливо осознаёт, что его неведомой силой притягивает к Рите, притягивает, как никогда прежде. Она привлекает его, возбуждает. Он часто думает о ней, замечает такие вещи, которым раньше не придавал никакого значения. Например, её запах, длина волос, цвет платья. Но что, если это вовсе не любовь, а один из побочных эффектов вируса? Может, связь между ними обострилась из-за того, что ими обоими движет одно желание – убивать?

Вот оно, то запретное слово, которое Тому не следовало впускать в свою голову. Убивать. Он теперь – хладнокровный убийца. Но настоящий ужас не в том, что он убил двоих людей, а в том, скольких ещё убьёт. Он понимает, что Рита была права, упомянув о плате за выживание. Но способен ли он заплатить такую цену? Сможет ли он выстроить свою жизнь на трупах людей? Захочет ли он, вообще, так жить?

В сарае слишком темно, чтобы разобрать, взошло солнце или нет, однако Том решает рискнуть. Слишком много мыслей в голове, чтобы взять и вот так просто заснуть. Он осторожно приподнимает голову Риты и перекладывает её на кушетку. Рита остаётся при этом совершенно неподвижной. Со стороны можно легко принять её за настоящий труп. Том спрыгивает на пол, подходит к двери и медленно приоткрывает её, прижавшись к соседней стене, чтобы на всякий случай не обжечься. К счастью, на улице всё ещё темно, правда, уже не так сильно. Видимо, приближается утро. Часа четыре-пять ночи. Интересно, куда он может отправиться в такое время? Да и, собственно, зачем? Прогуляться и подышать свежим воздухом, чтобы избавиться от дурных мыслей? Не самая лучшая идея, особенно, если ты больше не дышишь, зато можешь с лёгкостью распрощаться не только с мыслями, но и со своей жизнью, как только солнце выпустит на волю свои первые лучи. Том всё понимает, он ведь не дурак. К тому же, он пока ещё не собирается умирать, просто ему нужно что-то. Возможно, поддержка. Возможно, вера. Возможно, прощение. Прямо сейчас и ни секундной позже.

Взглянув на безмятежно спящую жену, Том покидает сарай. Кажется, есть одно место, где бы ему хотелось оказаться сейчас. Он направляется в старую часовню.

Дверь вновь заперта, но он без особых усилий отворяет её и проникает внутрь. Там так холодно и пусто, словно это место заброшено уже многие десятилетия. Кажется, ему не хватает человеческого присутствия, поэтому оно грустит. Именно, грустит. Грустят блёклые стены, покрывшиеся пылью скамьи, на которых когда-то сидели люди и распевали жизнеутверждающие песни во время воскресной молитвы. Грустят иконы, которые, впрочем, всегда грустят. При взгляде на томимые печалью лица святых, Том каждый раз удивлялся: «А вы-то чего уже? Чего вам не хватает? Лежите там себе в раю, на мягких перинах, пьёте воду из озера вечной молодости, поедаете виноград из сада вечной любви, ведёте светские беседы с ангелами. Это мы здесь, на земле, мучаемся. Это у нас должны быть такие кислые физиономии». Однако, на этот раз он не задаётся этим странным вопросом. Он вглядывается в их лица и понимает, что, наверное, они грустят из-за нас, тех, кто остался на земле и вынужден страдать.

Раньше Том никогда не страдал. Звучит невероятно, но это чистая правда. В отличие от большинства людей ему не пришлось пережить ни одной семейной трагедии, любовных драм тоже не было, как и предательств друзей. Одним словом, у него была просто идеальная жизнь, как у того парня из рекламы Toyota RAV4, который вместе со всей своей счастливой семьёй каждый день и по всем каналам беззаботно рассекает по городу. Его счастье настолько гладкое, отполированное, блестящее, словно лысина, блестящая на солнце, что оно просто не может быть реальным. Значит, счастье Тома тоже никогда не было реальным. Может, он не прыгал с парашютом ради любимой девушки, не отправлялся с друзьями на незапланированный уик-энд в горы, не наряжался Санта Клаусом, но, разве счастье только в этом? Может, его счастье заключалось не в наличие чего-то, а в отсутствии. В отсутствии несчастья.

Смотря на лица святых, Тома вдруг накрывает волна стыда. А ведь он никогда не видел и не знал этих опечаленных людей, изображённых на старых холстах. Почему ему вдруг становится стыдно перед ними? Кажется, что они где-то рядом, наблюдают за каждым его шагом, готовятся к тому, чтобы забросать его камнями:

- Я не виноват! – ни с того ни с сего кричит он, испуганно оглядываясь по сторонам, - слышите меня, я не виноват! – повторяет, получая в ответ тишину. Но где-то там, в стороне стоят они, молчаливые, строгие, умные. Стоят и с презрением смотрят на него:

- Ну, что уставились? Никогда не видели убийцу? Нет! Я не убийца! Я не убийца! – Том продолжает кричать, в то время, как святые постепенно сменяют свою печаль на издевательскую улыбку.

- Не верите, да? Ну и чёрт с вами! Идите к чёрту! Слышите, валите отсюда к чёрту!

И вдруг эти самые святые начинают чернеть, их лица искривляются, конечности гнутся, словно ветви деревьев, и они медленно превращаются в демонов, окружающих Тома со всех сторон. Он в тупике, в ловушке. Ему некуда бежать, негде спрятаться. Остаётся лишь закрыть глаза и позволить им сожрать себя с потрохами.

Через некоторое время он открывает глаза и обнаруживает себя лежащим на полу. В церкви по-прежнему темно и пусто. Лишь сквозь щели в двери просачивается яркий солнечный свет. Том поднимается с пола и приземляется на лавку. Интересно, какая нелёгкая принесла его сюда? Захотелось новых ощущений? Захотелось прощения? Да уж, видимо эти святые-демоны не были настроены отпустить ему грехи.

Дверь церкви внезапно распахивается, и на пороге появляется преподобный Лукас. Он пока ещё не замечает Тома, и стремительно приближается к алтарю. Неожиданно раздавшийся из темноты голос заставляет его вздрогнуть:

- Преподобный, я ждал вас, - Том сам не понимает, почему говорит это. Никого он не ждал, или…всё-таки ждал?

- Кто здесь? – спрашивает Лукас, вглядываясь в темноту.

- Это Томас Бэрримор.

Преподобный остаётся стоять на своём месте:

- Что тебе нужно, Томас?

- Прошу вас, подойдите ближе ко мне. Обещаю, я не причиню вам вреда.

Преподобный Лукас осторожно погружается в темноту, где сразу же встречается с горящими глазами Тома:

- Я не боюсь тебя, Томас, - смело заявляет он, - на всё воля Божья. Я уйду тогда, когда настанет мой черёд. Не раньше, не…

- Да не собираюсь я вас убивать, - Том перебивает его, - только хотел извиниться, за вчерашнее. Должно быть, я вас жутко напугал.

Выражение лица Лукаса становится непривычно серьёзным:

- Мне стало страшно не за себя, а за тебя, - с тоской в голосе произносит он, - не знаю, что происходит с тобой, но это явно нечто страшное.

- Да, вы правы.

- И ты пришёл сюда, потому, что боишься не справиться. Ты пришёл просить помощи.

- Наверное, - робко соглашается Том.

- Расскажи мне, что тебя беспокоит.

- Нет, вы просто не понимаете, мне никто не поможет. То, что внутри меня, сильнее, намного сильнее вас, как и любого другого, как и меня. Это зло. Жестокое и беспощадное. Я чувствую его, но не могу побороть.

- Знаешь, когда-то в юности я безумно любил мармелад, - Лукас переводит тему настолько резко, что лишает Тома дара речи, - я ел его каждый день, килограммами. Но потом у меня обнаружили сахарный диабет, и доктор запретил мне есть сладкое, в том числе и мармелад. Долгие годы я страдал, мучился. У меня душа выворачивалась наизнанку, требуя свою дозу мармелада. Даже тело начало болеть в знак протеста. Я боролся со своей одержимостью очень долго, очень. Пока однажды не обратился к Богу и не попросил его помочь мне полюбить что-нибудь другое так же сильно. Совсем скоро я встретил Элизабет, и теперь, вот уже двадцать лет даже не вспоминаю о мармеладе.

- Впечатляюще, - усмехается Том, - но мне кажется, что мы с вами говорим немного о разных вещах.

- Это только кажется. На самом деле всё одинаково. Мы ведь говорим о Боге.

- О Боге? – наконец, взрывается Том, взбешённый дурацкой историей про мармелад, которая и в сравнение не идёт с теми бедами, которые свалились на его бедную голову.

- О каком Боге идёт речь, святой отец? Уж не о том ли, который отобрал у меня всё, загнал в тупик, подтолкнул к пропасти? Не он ли, случайно, сделал из меня монстра? – Том приближается к преподобному, наклонившись к его лицу, - вчера я мог убить вас.

- Но ведь не убил, - встревает Лукас, - потому, что добро всё ещё побеждает в тебе. Я знаю, ты хороший человек.

- Откуда?

- Плохие люди не просят помощи, они никогда ни о чём не просят, а просто берут всё, что захочется. Ты не такой. Знаешь, в каждом из нас живёт два начала: светлое и тёмное. Каждому приходится выбирать одно и подавлять другое. Разница лишь в том, что в одиночку это делать сложнее.

Томас снова ухмыляется:

- Боюсь, преподобный, мне действительно никто не может помочь, вы просто не понимаете.

- Человек – не самый лучший помощник, Томас, - спокойно отвечает Лукас, - попробуй обратиться к Богу. Он обладает такой силой, какая тебе и не снилась.

- Но я не могу…

- Почему?

Том виновато опускает глаза, сражаясь со своим стыдом:

- Я никогда не обращался к нему прежде, а сейчас уже слишком поздно. Всё изменилось. Сейчас мне вообще нельзя обращаться к нему. Я натворил много ужасных вещей, Бог даже не станет слушать меня.

- Томас, откуда у тебя такие извращённые представления о Боге? – удивляется преподобный, - просто попробуй. Если ничего не получится, по крайней мере, ты будешь знать, что сделал всё возможное.

В глазах Тома на секунду загорается надежда, но тут же потухает, встретившись с очередной мыслью:

- А как же вы, святой отец? Разве вы не осуждаете меня?

- За что?

- За то, что творил зло. Много зла. Из-за меня вы сами чуть не пострадали, из-за меня ещё могут пострадать многие люди.

Преподобный Лукас тяжёло вздыхает, бросая на Тома виноватый взгляд, будто стыдясь чего-то, может быть, собственной беспомощности, может быть, несправедливости жизни, по вине которой хорошие люди часто вынуждены совершать плохие поступки. Но он знает единственный выход – молиться. Молиться и просить о помощи, которая непременно придёт:

- Я вижу в тебе огромную силу, злую силу, Томас, но это не больше, чем крошечная часть тебя, которая, как и все остальные части, подчинена тебе. Выбор всегда есть, и ты должен сделать его, как бы тяжело и больно при этом не было. Никто не говорил, что жить будет легко, никто не обещал тебе долгие годы сплошного счастья и удовольствия. Жизнь - это всегда потери, разочарования, ошибки. Вопрос лишь в том, можешь ли ты принять их и продолжать идти вперёд, несмотря ни на что.

- А что, если за мои ошибки приходится слишком дорого платить, не мне самому, а другим людям.

- Значит, не совершай этих ошибок. Бог поможет тебе найти другой путь, не приносящий столько боли, сколько я вижу сейчас в твоих глазах. Раз уж ты пришёл сюда, значит, не всё ещё пропало. Надежда есть, и главное то, что ты готов хвататься обеими руками за эту надежду. И пусть сейчас тебе кажется, что это всего лишь тоненькая, хрупкая соломинка, но потом, поверь мне, ты и сам не заметишь, как эта соломинка сможет вытянуть тебя к свету.

- К свету? – Томас повторяет про себя, - подумать только, какой парадокс - преподобный говорит о соломинке, способной вытянуть меня к свету. Ах, если бы только это было возможно, я бы вцепился зубами в эту магическую соломинку.

- Не только то, что ты видишь – свет, - перебивает Лукас, продолжая свою мысль, - он есть и внутри тебя. И этот внутренний свет гораздо ярче и сильнее солнечного. Он – это то, к чему должна стремиться твоя душа. И когда день сменится ночью, он будет единственным, что осветит твою дорогу. Многие люди живут под солнцем, видят его каждый день, однако, их жизни гораздо темнее, чем твоя. Запомни, Томас, тебе нужно пробудить свой свет. Бог поможет тебе пробудить свой свет. Прошу, не отвергай его помощь.

Святой отец резко замолкает, разворачивается к Тому спиной и уходит. Через пару секунд он скрывается в дальней внутренней комнате, оставив Тома в полном одиночестве и мраке.

- Ну, и где же мне искать этот свет? – раздражённо размышляет Том, двигаясь в направление к алтарю. Даже в абсолютной тьме его глаза прекрасно ориентируются и различают все предметы: толстые, до середины сгоревшие свечи, под ними – белое покрывало, серебряная чаша с краю, распятый Иисус на деревянном кресте, размером с пятилетнего ребёнка. Значит, здесь обитает тот таинственный Бог, который должен помочь ему обрести свет. Как-то не слишком впечатляюще выглядит его жилище. Однако, отбросив свой врождённый скептицизм на максимально возможное расстояние, Том решает попытаться вступить в контакт со своим единственным потенциальным спасителем. Он подходит к алтарю и направляет взгляд на фигуру Христа:

- Меня зовут Томас, - откашлявшись, начинает он, - я приходил сюда пару недель назад. Не уверен, помнишь ты меня или нет. Скорее всего, нет. Я ведь не так часто обращался к тебе. Точнее, никогда не обращался. И, наверное, сейчас уже слишком поздно. Я и сам не хотел тебя беспокоить, но святой отец сказал, что ты можешь помочь. Понимаю, я, должно быть, последний человек на этой земле, который заслуживает твоей помощи, но попытаться всё-таки стоит. В любом случае, мне больше нечего терять, - Том останавливается, не сводя глаз с распятья, словно ожидая какого-то знака с его стороны.

- Не знаю, зачем я опять пришёл сюда. Всё это глупо и совершенно бесполезно. Неужели, разговор с деревянной фигурой поможет мне? Ты уж извини, но я так не думаю, - он разворачивается, собираясь уходить, после чего вдруг останавливается и вскрикивает:

- Да разве ты можешь понять меня? Откуда тебе! Ты – святой, все восхищаются тобой, почитают, молятся! А я? Узнай люди про меня, стали бы они восхищаться моими творениями? Уверен, что тебе не приходилось убивать только лишь из-за того, чтобы насытить своё брюхо! Ты понятия не имеешь, что значит жить с этим, каждый день с ужасом ждать того момента, когда придёт голод, который ткнёт своим беспощадным пальцем в того, кого тебе придётся убить сегодня. Нет, ты мне ничем не поможешь!

Он стремительно шагает к выходу, однако, спустя секунду, опять возвращается назад:

- Ты думаешь, я хочу этого? Думаешь, убиваю с наслаждением, по собственному желанию? Думаешь, я не мечтаю опять стать прежним, обычным человеком, который вполне наедается омлетом с ветчиной, или же вегетарианской пиццей, не причиняя при этом никому никакого вреда?

Том почти готов разрыдаться в любую секунду. Слова вырываются из его недр, словно раскалённая магма, годами дремавшая в жерле смертоносного вулкана. Он, кажется, уже не в состоянии остановить себя. Боль выходит наружу с каждым звуком, с каждым криком, но от этого её не становится меньше. Она разрастается, как корень двухсотлетнего дуба, продираясь сквозь его органы, выбиваясь наружу через кожу:

- Я не хочу так жить! – яростно вопит Том, падая на пол перед самым алтарём, - умоляю, помоги мне! – он повторяет эту фразу, словно заведённый, с каждым разом произнося её всё тише и тише до тех пор, пока она не становится беззвучной, превратившись в мысль. Потом эта мысль продолжает кружиться в голове, раздваиваться, соединяться вновь, отражаться в себе же самой, подпрыгивать, ударяться о стенки черепа, словно резиновый попрыгунчик. Это раздражает Тома до ужаса, ему хочется оторвать себе голову и выбросить на солнце, чтобы она сгорела и рассеялась в воздухе. Однако, даже у него не хватает сил отделить её от шеи, слишком прочно она там устроилась:

- Помоги мне, прошу тебя, Господь… - вот они и познакомились. Томас впервые называет его по имени, тем самым признав и поверив в его существование. Может, теперь Бог сделает ответный шаг?

Преподобный Лукас осторожно хлопает по плечу сидящего на коленях Тома. Тот открывает глаза и испуганно проводит взглядом по сторонам:

- Что происходит?

- Я собираюсь закрывать церковь, уже поздно, - отвечает добродушный священник.

- Как? Вы же совсем недавно пришли?

- Уже вечер, Томас, ты пробыл здесь почти целый день, всё время просидел здесь, на коленях. Я уже начал беспокоиться.

Том встряхивает голову, пытаясь прийти в себя:

- Не может быть, так долго… - шепчет он.

- Надеюсь, разговор состоялся?

- Что?

- Разговор состоялся?

- С кем?

- С Богом, с кем же ещё!

- Не знаю, - задумчиво отвечает Томас, - я-то говорил, но не уверен, что он слышал.

Преподобный одобрительно проводит рукой по его плечу:

- Ты, молодец, всё сделал правильно, а сейчас – поехали домой. Тебе нужно отдохнуть.

- А что, если всё напрасно? Что, если он не слышал меня?

- Значит, будешь просить ещё. С первого раза даже яблочный пирог не испечёшь, а ты говоришь…Ну, пойдём, пойдём. Уже поздно. Нас с тобой, наверное, заждались.

С этими словами Лукас движется к выходу, Томас покорно следует за ним.

Дом – для каждого свой. Для преподобного – это небольшое, но тёплое и уютное гнёздышко, свитое его преданной женой Элизабет. А для Тома – это холодный, разваливающийся сарай. Но, как ни странно, он возвращается с радостью, как никогда прежде не возвращался в свои шикарные Нью-Йоркские апартаменты.

Солнце уже скрылось, а Рита всё ещё лежит на кушетке без движения, в той же позе, в которой Томас оставил её двенадцать часов назад. С нежностью взглянув на спящую жену, он медленно приближается к кушетке, присаживается на край и осторожно дотрагивается до её головы. Чёрные густые волосы, приятные на ощупь, словно шёлк или атлас, сверкают в темноте. Он, наверное, никогда не замечал, какие у Риты шикарные волосы. По правде говоря, он никогда не замечал и саму Риту. Она была чем-то вроде стола: есть – хорошо, нет – тоже хорошо. Без разницы, в общем-то. А теперь всё по-другому. Теперь она не стол. Она – единственный человек во всей вселенной, который может понять его боль. Она – та, кто превратил его в беспощадного, кровожадного монстра, но Господи, как же она прекрасна, когда спит. Том радостно улыбается, продолжая поглаживать её волосы:

- Если бы не ты, я бы уже гнил в могиле, - думает он, - всё лучше, чем смерть, наверное…

Рита вздрагивает и резко открывает глаза:

- Что случилось? - спрашивает она, удивлённо таращась на Тома.

- Я люблю тебя, - шепчет он в ответ. Рита улыбается, оголяя свои белоснежные зубы.

- Я тоже тебя люблю…

Глава 11

Уже вечер, трудно сказать точно, который час, но по прохладному воздуху и сгущающейся над городом тьме можно предположить, что уже достаточно поздно. Ночной Нью-Йорк – это нечто особенное. Для кого-то в это время суток город открывает свои потайные двери, провожает в мир фантазий и грёз, кого-то топит в шампанском, объятиях и громкой музыке, а кого-то заставляет бежать.

Белый мужчина лет тридцати с небольшим почти целый час носится по городу, озираясь по сторонам, словно полоумный. Это началось, когда он вышел на улицу за китайской едой. Что-то или кто-то увязался за ним. Он определённо чувствует чьё-то странное присутствие, от того и бежит сломя голову вдоль домов, сбивая с ног случайных прохожих. Он знает, что это не хорошее преследование, поскольку сердце уж слишком напряжено и взбудоражено. Можно подумать со стороны, что у этого человека не что иное, как самая обычная мания преследования. Почему самая обычная? Да потому, что для жителей Нью-Йорка всякого рода мании, душевные расстройства и психические аномалии стали чем-то вроде бонусов, которые они получают бесплатно, приобретая работу, кредиты, счета. Наверное, этот измученный, слегка вспотевший бедолага, сжавшийся в нервный комок, отскакивающий от каждого, кто хотя бы бросает на него свой взгляд, бежит всегда вперёд, никуда не сворачивая, избегая тёмных, пустынных переулков. Люди, проходящие мимо, глядят на него с недоумением и страхом, шарахаются от него, отряхивают одежду, если он случайно задевает её своим плечом. Мужчина одет вполне прилично, да и внешность у него далеко не самая устрашающая. Обычный представитель мужского пола среднего возраста, среднего достатка, здоровый, как физически, так и умственно. Ведь прежде с ним ничего подобного не случалось, не было никаких ведений, никаких беспочвенных страхов и маний. Почему именно сегодня? Почему именно сегодня ночью? Хотя, ответ очевиден - самые странные события случаются, обычно, по ночам. Однако, он не боится ночи, он любит её. Так что это не ночь, а что-то другое вселяет в него леденящий ужас. Он оглядывается, но не видит никого, кто следовал бы за ним, никто не высовывается из-за угла, не наблюдает за ним из-за газеты. Кажется, нет абсолютно никаких поводов для беспокойств, но что же тогда с ним происходит?

Он замечает в паре метрах от дороги закусочную «Burger King». Оттуда брызжет яркий свет. Там есть люди. Там должно быть светло, тепло и безопасно. Мужчина заметно ускоряется, приближаясь к двери закусочной, через пару секунд он влетает в неё с такой силой, словно пытается выбить. Посетители и персонал тут же поворачиваются в его сторону и вопросительно пилят его своими недовольными взглядами. Уж слишком странно он выглядит сейчас, окутанный подозрительностью, осматривающийся по сторонам, нервно шныряющий глазами по комнате. Уже через мгновение люди перестают замечать его и возвращаются к своим прежним делам: кто-то запихивает в рот разваливающийся гамбургер, кто-то трещит по телефону, словно испортившаяся стиральная машинка, а кто-то медленно посасывает свой остывший кофе. Это вполне может быть один из них. Один из них может преследовать его. С этой мыслью мужчина пулей несётся в конец зала, в туалет. Резко захлопывает за собой дверь и проносится мимо кабинок, бросаясь на двери, заставляя их с грохотом врезаться в стены кабинок. Наконец, убедившись, что он абсолютно один, мужчина подходит к раковине, упирается в неё руками и измученным взглядом изучает своё дрожащее отражение в зеркале. По-прежнему его не покидает странное беспокойство, привязавшееся к нему около часа назад, возле того злополучного ресторана, где он собирался заказать своих любимых жареных креветок. Но в чём же причина его страха? Неужели любой нормальный человек может выйти на улицу и вот так просто превратится в психа, убегающего от теней, шорохов, гула ветра? Тому должна быть какая-то определённая причина. Возможно, он не просто боится, а прекрасно понимает, чего боится. Возможно, ему есть от кого убегать.

Он открывает кран и обрызгивает лицо холодной водой, чтобы хоть немного освежиться и смыть пот. Ему всё ещё тяжело дышать, но он постепенно приходит в себя. Как вдруг, ни с того ни с сего, раздаётся шум, кажется, из какой-то кабинки. Этот звук напоминает плач. Действительно, кто-то плачет. Ребёнок. Или же девушка. Молодая девушка. Голос очень высокий, очень похожий на писк едва вылупившихся птенцов. Мужчина отдаёт себе отчёт в том, что всего несколько секунд тому назад он проверил все кабинки, никого так и не обнаружив. А значит, наиболее безопасный выход - это как можно скорее уносить отсюда ноги. В фильмах ужасов всё именно с этого и начинается: пустая комната, странные звуки, главный герой решает выяснить, в чём дело, а потом…А потом всё, что мы видим, это кровь, разбросанные по комнате кишки и….одним словом, ничего хорошего. Поэтому он понимает, что нужно убираться, но, приблизившись к двери, натыкается на угрюмого мужчину, стоящего прямо перед ним, словно выросшая из неоткуда скала:

- Простите, я вас не заметил, - бурчит испуганный бедняга, пытаясь обойти незнакомца и прорваться к выходу. Однако, последний, очевидно, не торопится отпускать его. Он стоит на месте, не двигаясь ни на миллиметр, но при этом, странным образом блокируя весь проход.

- Сэр, пропустите меня, - взволновано заявляет пленник, - какого чёрта вы делаете? Слушай, ты, псих ненормальный, прочь с моего пути!

- Разве вы не слышите этот плач? – невозмутимо спрашивает верзила у входа, - здесь кто-то плачет.

- Что? – дрожащий от страха мужчина оглядывается назад, в сторону кабинок, из которых вновь доносится странный звук.

- Неужели вы собираетесь уйти и оставить человека в беде? А вдруг ему нужна ваша помощь? – верзила у входа не такой уж и огромный на самом деле. Скорее, средней комплекции, среднего роста, но с каким-то застывшим ужасом в своих ледяных глазах. Его собеседник, кажется, не слышит его слов, а вместо того внимательно его осматривает, пытаясь не встретиться с ним взглядом. Перед ним чернокожий мужчина лет тридцати-тридцати пяти, явно сильный, мускулистый, ухоженный, даже красивый, если можно так сказать и после этого не прослыть гомосексуалистом. Он очень элегантный и грациозный, словно нереальный человек, а какой-нибудь киногерой. На него трудно не смотреть, но его трудно не бояться. Есть в нём что-то, вселяющее страх, что-то, предвещающее смерть. Но с другой стороны, кажется, этот человек не способен никому навредить. Он может открыть дверцу машины пред тобой, подать тебе руку, поднести бокал шампанского, но никак не причинить боль.

Внезапно плач стихает, раздаётся противный скрип двери и из самой дальней кабинки появляется женщина:

- Вам нужна помощь? - темнокожий мужчина обращается к девушке с леденящим душу равнодушием. Его поведение, его взгляд в пустоту чем-то роднит его с зомби. С тем самым зомби, который не отдаёт себе отчёта в своих поступках, или же попросту находится под влиянием гипноза. Однако, женщина, приближающая к выходу с опущенной головой, кажется ещё более странной. Она не реагирует на его слова, не идёт, а словно парит в воздухе, и вообще, от неё веет непонятным запахом:

- Что с вами? Вам плохо? – подключается пленник, нервно перебрасывая взгляд с неё на невозмутимого негра, загораживающего проход.

- Мне плохо, - наконец, сквозь зубы скрипит женщина, медленно поднимая голову, - я страшно голодна.

Белый мужчина запускает руки в карманы, достаёт оттуда несколько помятых купюр, ключи, мятную жвачку и пару четвертаков. Его тело дрожит, и все предметы тут же выпадают из рук, со звоном ударяясь о пол:

- Это всё, что у меня есть, клянусь. Больше нет ничего. У меня нет денег, нет золотых часов, нет машины. Я клянусь, это всё, что есть, - тараторит он.

Женщина останавливается и удивлённо таращится на разбросанные по полу безделушки. Её мрачное лицо озаряется зловещей улыбкой

- Мне не нужны твои деньги, я просто очень хочу есть.

Казалось бы, подобный расклад вещей должен быть только на руку дрожащему бедняге, ему следует испытать облегчение от того, что никто не собирается его грабить. Однако, ему не только не удаётся испытать облегчение, а скорее даже наоборот, панический, припадочный страх медленно впитывается в него, словно вода в намокшую губку. Внутренний голос подсказывает, что ему бы несказанно, будь это ограблением. Он присаживается на корточки и начинает подбирать рассыпавшиеся деньги в надежде, что ему всё-таки удастся выменять на какие-то несколько долларов свою жизнь. Но женщина тут же подходит к нему вплотную и протягивает руку:

- Оставь эти деньги, мне они не нужны.

Мужчина недоверчиво косится в её сторону, внимательно изучая протянутую руку, после чего, наконец, решается, и подаёт ей свою:

- Тогда позвольте мне уйти, отпустите меня, - жалобно умоляет он.

- О! – радостно восклицает незнакомка, - боюсь, это невозможно. У тебя есть кое-что, что нам сейчас очень нужно.

- Нам?

- Мне и моему мужу, - с улыбкой отвечает женщина, взглянув на стоящего у входа негра. Выражение его лица по-прежнему не меняется, не дёргается, кажется, ни один мускул. Он мало похож на живого человека, скорее на устрашающую каменную статую.

- Что вы хотите от меня? – белый мужчина одним резким движением пытается выдернуть свою руку из руки улыбающейся женщины, однако, она прочно зажата, словно металлическим креплением, - у меня ничего нет, отпустите меня, умоляю.

Очевидно, его никто не слышит: ни посетители закусочной, ни сама женщина, ни уж тем более её, как оказалось, заторможенный муж. Он продолжает сосредоточенно смотреть в одну точку на противоположной стене, в то время как его жена не упускает ни единой секунды этого торжественного события.

- Увы, мы не можем тебя отпустить, Чарли, - ехидно говорит она, - у тебя есть именно то, что нам нужно.

- Откуда вы знаете моё имя?

- Это уже совершенно не важно, скоро оно тебе не понадобиться.

- Ну, давай же, Рита, покончим с этим! – темнокожий гуру, наконец, прерывает свою странную медитацию, возвращаясь-таки к делам насущным. Рита, обиженная его бесцеремонным обращением, недовольно фыркает и выпаливает в ответ:

- Почему ты всегда прерываешь меня на самом интересном? Хоть раз дай по-настоящему насладиться, а ещё лучше, сам присоединяйся.

- Это не вопрос удовольствия, это вопрос выживания, - Том злобно стискивает зубы, будто сопротивляясь с чем-то или кем-то: с неведомой силой, со своей женой, или же с самим собой:

- Для тебя, возможно, но мне не достаточно просто выживать, я хочу жить, понимаешь! – Рита выходит из себя, на глазах превращаясь из человека в бесчувственное существо с чернеющими глазами и выдвигающимися изо рта зубами. Кажется, она вот вот готова вцепиться в дрожащую руку своей несчастной жертвы. С одной стороны от ужаса, а с другой, от безысходности, Чарли зажмуривается, уже не надеясь спастись, но хотя бы пытаясь избавиться от необходимости наблюдать за собственной смертью. Однако, даже спустя несколько секунд с его рукой ничего не происходит. Он медленно приоткрывает сначала один глаз, а потом и второй. Воздух вокруг, кажется, заряжен электричеством. Это электричество тянется от Тома к Рите, проходя сквозь беднягу.

Том держит жену за горло, сжимая своей мощной чёрной кистью ей на вид фарфоровую шею, в то время как она яростно шипит, словно пойманная гадюка:

- Мне не нравятся твои игры, - рычит он.

В это время Чарли пытается освободить свою руку, которая, почему-то, всё так же намертво стиснута Ритой. Он прекрасно понимает, что это, возможно, единственный шанс на спасение, и что действовать надо быстро и крайне осторожно:

- Послушай, парень, ты правильно всё делаешь, не иди у неё на поводу.

Том переводит взгляд на Чарли, внимательно прислушиваясь к каждому его слову:

- Я вижу, ты хороший человек, не такой, как она…

- Она моя жена, и я люблю её.

- Да, да, я знаю, но, видишь ли, иногда мы ошибаемся в людях, даже в самых близких людях. Такое бывает.

- Думаешь, я ошибся?

- Наверное, я так думаю. Она же монстр, посмотри на неё, она не выпускает мою руку. Разве ты такой же, как она?

Том, кажется, вновь погружается в медитацию или нечто подобное, задумчиво опуская взгляд в пол. Весь его вид жалок и печален. Сложно представить, что твориться сейчас в его голове, а может, в сердце, а может, в любом другом хотя бы частично функционирующем органе. Он разрывается на две части, на ту, что любит свою жену, и на ту, что одновременно ненавидит её. Хитрый Чарли оказывается не таким уж жалким и беспомощным, как кажется на первый взгляд, ему с лёгкостью удаётся поймать нужный момент и ловко перехватить контроль над ситуацией в свои руки. Ещё пара минут, и сверх эмоциональный супруг выпустит его на свободу, а потом, вероятно, будет ещё несколько лет оплакивать свой неудавшийся брак в кабинете психолога:

- А теперь, дружище, тебе нужно освободить мою руку, чтобы я смог уйти отсюда.

- Да, разумеется, - Том медленно прикасается к руке жены и одним резким движением отрывает её от руки Чарли. Получив долгожданную свободу, он пулей подскакивает к двери, перед которой, наконец, никто не стоит, и в ту же секунду в ужасе оборачивается, услышав голос Риты:

- Прости, Чарли, мне очень жаль.

Он поворачивает голову обратно в сторону двери и тут же сталкивается взглядом с тем, кто уже не первый раз загораживает ему проход:

- Что здесь происходит? Я думал, ты хочешь мне помочь?

- Мне жаль, Чарли, но это ты ошибся, - Рита пожимает плечами, - добрый полицейский здесь не мой муж, а я.

Чарли вдруг ощущает давление в области шеи, а затем, спустя мгновение, что-то острое врезается в его плечо. Это клыки Томаса проделывают в нём два небольших отверстия, через которые, словно через соломинку, можно будет спокойно высосать кровь. Открыв сосуд, он небрежно швыряет его в руки Риты, которая в ту же секунду впивается в отверстия, к которым приближается поток свежей, тёплой крови.

Это продолжается не долго, каких-то пару минут, вплоть до того момента, когда Чарли начинает испытывать слабость во всём организме, перед глазами появляется туман, просачивающийся в голову и пьянящий его:

- Хватит, он отключается, давай его сюда! – кричит Томас. Рита резко останавливается и покорно передаёт тело Чарли в руки мужа. Он уже не надеется на спасение, поскольку его разум перестаёт контролировать происходящее, что, возможно, только к лучшему. Томас тут же вонзает в него свои клыки и продолжает допивать последние остатки его жизни. Перед тем, как окончательно провалиться в тёмную пустоту, Чарли слышит едва различимый шёпот в ухо:

- Мне очень жаль, - это голос Тома, а может, всего на всего прощальная шутка его воображения. Затем глаза закрываются, воздух перестаёт поступать в нос и, наконец, наступает несколько секунд полного покоя, будто огромный, неконтролируемый поток свободы обрушивается не него, позволяя взлететь в буквальном смысле. И только потом, по прошествии этих нескольких мгновений божественного умиротворения, наступает паника, приходит отчаяние и боль, словно кто-то выталкивает его из собственного тела. Это очень странно и неприятно, однако, слишком сильно. Чарли не сопротивляется, он падает в пропасть, где нет дна. Наверное, это и есть смерть. Ну, или, по крайней мере, та её крошечная часть, которую может себе представить любой ещё живой человек.

Том и Рита возвращаются домой спустя полчаса. Он, как ни в чём небывало, ведёт машину, а она возбуждённо наблюдает за ним, словно ожидая чего-то:

- Ну, давай же, скажи, что это было весело! – не выдерживает она.

- Нет, Рита, это не было весело.

- Да перестань же, я видела тебя, видела, как ты был счастлив. Почему ты так упорно сопротивляешься с этим?

- Потому, что по своей природе я не убийца, и мне не нравится наблюдать за тем, как умирают люди. Это совсем не весело.

- Тогда почему ты продолжаешь это делать?

- Ты знаешь почему.

- Да, но ты мог бы брать кровь в больнице с помощью Филиппа. Почему ты продолжаешь убивать?

- Ты знаешь почему. Мы обо всём договорились. Назад пути нет.

Рита недовольно откидывается на спинку сидения:

- Всё равно не понимаю, зачем так мучить себя? Конечно, я тоже не могу до конца привыкнуть к тому, что мне приходится пить человеческую кровь, чтобы жить, но, по крайней мере, я смогла смириться с тем, что у меня нет выбора. Мы - не такие, как другие люди. Возможно, мы и не люди вовсе. Но ты только задумайся, каждому человеку дана от рождения жизнь, но при этом он постоянно пытается украсить, разнообразить, упростить её. Поэтому путешествует, экспериментирует с едой, с одеждой, с собственным телом, занимается экстремальным сексом, спортом, да чем угодно! Любой живой человек стремиться по - максимуму использовать свои возможности, так почему же ты боишься использовать свои?

- Потому, что эти возможности приносят смерть!

- Ну и что! Такова твоя суть, таков теперь ты. Мы ведь тоже имеем право на жизнь, и пусть наша жизнь отличается от человеческой, но мы не должны стыдиться этого, не должны претворяться людьми. Это несправедливо. Мы с тобой имеем такое же право на счастье, как и все вокруг.

Машина останавливается возле дома преподобного Лукаса. Томас глушит двигатель и поворачивается к жене:

- Скоро рассвет, мне нужно идти. Я закопаю труп в лесу, а тебе лучше…

- Я просто хочу, чтобы ты не мучился, чтобы позволил себе стать счастливым.

- Я знаю, - ласково произносит он, касаясь её щеки, - и у меня есть всё для счастья. У меня есть ты.

С этими словами он открывает дверцу машины и собирается выходить, но Рита бросает ему в спину неожиданный вопрос:

- Ты снова идёшь туда? Зачем? Зачем ты это делаешь?

Томас и сам не раз задавался этим вопросом, но ответ был слишком очевиден, чтобы обнаружить его раньше. В эту самую секунду он выпаливает первое, что приходит ему в голову, и это первое оказывается единственной возможной правдой:

- Чтобы у нас была надежда, - Том выходит из машины, провожая жену светящимся взглядом. Может, ему и самому не до конца понятно, о какой надежде идёт речь, но при одном этом слове что-то пробуждается в нём, что-то светлое, доброе, тёплое. Более того, те же ощущения пробуждаются и в Рите. Ведь где-то в глубине души, она до сих пор хранит остатки своей разбитой человечности. И даже если не может быть никакой надежды на то, чтобы однажды склеить их вновь, всегда должна оставаться надежда…на надежду.

Глава 12

Здесь всегда довольно темно, особенно в последнее время, такое ощущение, будто кто-то специально поддерживает в этом месте темноту, на всякий случай. Вероятно, этот кто-то - преподобный Лукас – он же единственный и неизменный страж одной полу заброшенной церквушки на обочине дороги, ведущей в Квинс. Она не слишком популярна, однако, для таких, как Том, сумела стать настоящим приютом, или же тем секретным местом, которое ищет каждый из нас, чтобы спрятаться от жизни, почувствовать себя в полной безопасности. Возможно, дело вовсе не в церкви. Возможно, Том чувствует уверенность в себе и отсутствие страха из-за того, что превращался в нечто могущественное. Теперь, он, кажется, может примириться со своим бессмертием, со своей силой, мощью, превосходством. Должно быть, именно это осознание подавило страх. Ведь отныне он стал сильным, пожалуй, самым сильным существом. Разве кто-то из людей мог навредить ему? В этом и была его главная проблема: ему приходилось убивать не потому, что на него нападали, не для защиты, не по воле случая. Он делал это преднамеренно, тщательно планируя убийства, выбирая жертв, загоняя их в тупик, играя с ними.

Вот уже на протяжении целого года Томас приходит сюда раз в три дня, точнее, в три ночи. Каждый раз он совершает один и тот же заезженный до мелочей обряд: подходит к алтарю, опускается на колени и в течение часа шепчет себе что-то под нос, потом встаёт и уходит, возвращается домой, в тот же мрачный сарай, ставший его дневной могилой. Честно говоря, он делает это вовсе не из-за внезапно проснувшегося вулкана дремлющей внутри него веры, и не потому, что ему вдруг хочется завести невидимых друзей, чтобы плакаться им в жилетку. Всё гораздо менее прозаично и художественно: Томас так часто приходит в церковь, чтобы замаливать свои грехи, точнее, один и тот же грех - убийство. Несмотря на то, что он до сих пор не слишком доверяет всей церковной чепухе, которой преподобный Лукас сумел за год прополоскать ему мозги, однако, есть кое-что, заставляющее его вновь и вновь обращаться к Богу – это любовь.

Раз в три ночи, словно по расписанию Томас открывает скрипучие двери церкви и начинает свою необычную молитву. Почему именно раз в три ночи? Всё очень просто: раз в три ночи он убивает человека, после чего тут же летит в церковь и молит на коленях о прощении. К сожалению, ему так и не удастся узнать, получает ли он это прощение, до самой смерти, а значит, до никогда. Но он продолжает сюда приходить, продолжает надеяться, каждый раз, когда отбирает очередную жизнь.

Сегодня ночью он снова приходит, снова опускается на колени и устремляет свой полный боли и отчаяния взгляд на фигуру распятого Христа. В первый раз ему было очень сложно говорить, сложнее, чем сейчас. Не то, что бы он привык к исповедям, привык убивать, произносить волшебное слово «Прости», а потом жить, как ни в чём не бывало. Просто за долгое время он так ни разу и не получил ответа, будто его никто и не слышал, а он всего на всего говорил сам с собой. Возможно, думать так было гораздо легче: не приходилось подбирать слова, лукавить, умалчивать. Если тебя никто не слышит, разве есть смысл претворяться?

Томас не крестится, никогда не крестился, не читает молитву, а сразу приступает к делу, с порога вываливает все карты на стол:

- Сегодня я убил человека. Его звали Чарли, Чарли Бёрк. Ты ведь и сам знаешь, кем был этот Чарли, ты знаешь, что он заслужил это. Но… меня это мало успокаивает. Я ведь всё равно – убийца, как не крути. Я не заслуживаю того, о чём прошу. Наверное, всё это вообще не имеет никакого смысла: убивать, а потом каяться. Так ведь нельзя. Так ведь система не работает, правда? Скажи мне? Люди совершают грехи и приходят к тебе, чтобы покаяться. Ты прощаешь их, а они больше никогда не грешат. Вот как это должно работать. Но тут выискался я, такой самоуверенный, такой наглый. По моим слизистым всё ещё стекают остатки крови убитого мной человека, а я уже тут как тут, стою перед тобой во всей своей красе и требую немедленного прощения. Знаешь, да на твоём месте я бы и слушать меня не стал, что, скорее всего, ты и делаешь. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что прошу не просто невозможного, а скорее несуществующего. Для меня не существует прощения, ведь так? – в ответ всё та же тишина.

- Но мне нужна надежда. Без неё не выжить, понимаешь. Я прошу тебя, не говори мне нет, только не сразу, не сейчас. Даже если не простишь, не говори мне об этом. Я должен знать, что надежда всё ещё есть. Ради неё. Ради моей жены.

Том опускает голову вниз, после чего из его рта вылетает странный смешок:

- Знаешь, есть даже что-то забавное в этой ситуации, забавное, или скорее парадоксальное. Год назад у меня было всё: дом, жена, работа, деньги, друзья, солнце, в конце концов. Но при этом я никогда не чувствовал себя по-настоящему счастливым. Мне пришлось умереть и потерять всё, чтобы стать счастливым. Почему только сейчас? Господи, скажи мне, почему я полюбил её только сейчас? Она ведь так долго была рядом со мной. Мы ведь уже давно могли быть счастливы. Но почему только сейчас? Почему мне пришлось стать убийцей, чтобы узнать, что такое любовь? Это моя расплата, не так ли? Скажи, это цена, которую я должен заплатить? Получается, чтобы полюбить жену, мне пришлось превратиться в монстра? Неужели это всё твоих рук дело? Неужели у тебя не было других варрантов? Да что с тобой? У тебя очень, очень нездоровая фантазия, если это так!

- Но, я должен признаться тебе, даже если бы появилась возможность всё вернуть назад, я бы не стал этого делать. Я ведь приобрёл гораздо больше, чем потерял. Я приобрёл её – мой единственный смысл жизни, на сегодняшний день. Всё, что я делаю – только ради неё. Я питаюсь, чтобы жить. Но мне не нужна эта жизнь. Я должен жить ради неё.

Он замолкает. Его рука тянется ко лбу, чтобы вытереть пот, но лоб оказывается совершенно сухим. Должно быть, это один из тех отголосков прошлого, когда твоё тело больше не живёт по его законам, но разум никак не может с этим свыкнуться. Том сильно нервничает и, должно быть, жутко потеет, глубоко внутри:

- Мне, наверное, следует признаться, тебе, Господи, может, просто воздуху вокруг меня, может, самому себе, но это жизненно необходимо. Я больше не могу, не хочу лгать! Мне теперь совсем тяжело, из-за всей этой лжи. Я, Господи, не просто убийца, я – самый настоящий убийца. Все мои раскаяния не стоят ни единого гроша! Это пустой трёп, пропитанные ложью слова, противные, мерзкие звуки, извергающиеся из моего рта. Правда, правда, правда, хочешь знать, в чём она, драгоценная правда? Я не просто убиваю, Господи, я убиваю с удовольствием. Да, слышишь меня? Именно так! Моя жена спросила сегодня, было ли мне весело. И я солгал ей, сказал, что убивать – это не весело. Но на самом деле, мне было весело. Мне было очень весело. Ничто не радует меня так, как ужас в их глазах. Даже кровь становится вкуснее, когда жертва испытывает страх, представляешь?

- Я не могу понять, что со мной происходит, что я такое. И ни человек, и ни вампир, толком никто. Это так больно, быть никем, не понимать, кто ты и чего хочешь на самом деле. Я точно знаю, что есть люди, о которых я беспокоюсь, к которым испытываю чувства: мои родители, Рита, Филипп, преподобный….к ним у меня особое отношение, бережное, трепетное, хочется заботиться о них и защищать…Но другие, других мне хочется разорвать на части. Порой, кажется, что я больше не смогу себя контролировать и наброшусь на кого-нибудь прямо посреди улицы. Видишь, даже сама мысль об этом доставляет мне удовольствие. Я так больше не могу. У меня нет сил бороться с собой каждый день, убивать, проливать кровь. Почему ты заставляешь меня делать то, что мне так нравится, но причиняет такую страшную боль? Хватит! Прекрати издеваться надо мной! Давай сюда прощение и проваливай!

- Вот это да, - внезапно раздаётся тихий голос. И это явно не голос Томаса, потому, что он в этот момент молчит. Голос заставляет растрогавшегося беднягу вздрогнуть. Ему вдруг становится страшно, ну, не то, что бы страшно, просто как-то жутковато. Будто бы он, оказавшись посреди ночи на пустом кладбище, вдруг встречает незнакомца.

- И правда, очень занимательный случай, - голос раздаётся вновь. В нём звучит какая-то ирония или издёвка, словно это малолетний шутник, дурачащийся по телефону. Томас подрывается с пола и оглядывается по сторонам, сжимая кулаки в полной боевой готовности:

- Ну, ладно тебе, не злись, - на этот раз голос раздаётся ещё ближе к Тому, - так уж и быть, раз ты не любишь прятки, я сдаюсь… - из темноты, утопившей в себе первые ряды скамей по правую сторону от Тома, осторожно показывается ухмыляющаяся мужская физиономия.

Недолго думая, Том срывается с места и мчится прямо на незнакомца, однако, оказавшись в полу метре от него, внезапно останавливается, совсем не по своей воле. Странные вещи творятся, будто неведомая хватает сила его за шиворот и ни в какую не хочет отпускать. В это время, таинственный незнакомец продолжает ехидно ухмыляться, олицетворяя собой блаженное спокойствие и тошнотворную невозмутимость:

- Хорошая попытка. Вижу, ты не слишком дружелюбный парень, Томас. А это уже не очень хорошо, потому, что я – люблю заводить новых друзей.

Томас перестаёт атаковать невидимую стену и, наконец, отступает назад:

- Кто ты такой?

- Тот, с кем тебе придётся подружиться. Мне ведь известны все твои секреты, как и полагается настоящему другу. Только не удивляйся. Я здесь уже давно сижу, даже успел на первый акт твоей оперетты. Извини, вот только цветы не захватил. Видимо, не ожидал, что будет так трогательно. Едва не прослезился, - он корчит гримасу, имитируя противный плач.

- Что тебе нужно от меня?

- Что мне нужно? – незнакомец усмехается, - не смеши, что мне может быть нужно от тебя? Ты только взгляни на себя со стороны: сидишь здесь в темноте, ревёшь, как сопливая девчонка. По-моему, в таком состоянии от тебя мало толку.

- Я не собираюсь играться с тобой, у меня нет на это ни времени, ни желания.

С этими словами Томас разворачивается к выходу, однако, его таинственный собеседник, очевидно, пока ещё не готов его отпустить:

- Ну ладно, я больше не буду, обещаю.

Томас заинтересовано поворачивается в его сторону:

- Зачем ты здесь?

- Я пришёл, чтобы тебе помочь.

- Помочь? – на лице Тома появляется задорная ухмылка, - и как же ты собираешься мне помочь?

- Вообще-то, очень просто. Мне прекрасно известны все твои проблемы, от которых вместе мы сможем очень быстро и безболезненно избавиться.

- Например?

- Например, твоё чувство вины. Не пойми меня не правильно, Томас, ты, вроде как, нормальный парень, но слишком уж чувствительный. Самоедство и самобичевание – это не выход в твоей ситуации. От того, что ты будешь продолжать поливать своими горючими слезами этот гнилой пол, твоя жажда крови не пройдёт. Ты и дальше будешь убивать.

- Это что, шутка такая? Да ты хоть знаешь, что я могу с тобой сделать? Я вырву твоё сердце и за минуту осушу его, как бутылку дешёвого вина.

- Ничего ты мне не сделаешь, - незнакомец смело движется вперёд, выбираясь из темноты на свет одинокой свечи у алтаря, - у меня, типа как, нет сердца. И не надо удивляться, ты ведь понимаешь меня, как никто другой.

По мере того, как он движется вперёд, Томас пятится назад. До сих пор он не сошёл с ума только потому, что смог отчасти смириться со своей вампирской сутью. Однако, он был твёрдо убеждён, что этим всё и закончится. Раньше для него существовали только люди, потом только люди и вампиры, а теперь он и сам не понимает, во что верить.

Незнакомец тут же оживляется, будто прочитав его мысли:

- Нет, я не вампир.

- Но откуда ты…

- Я всё знаю, только не удивляйся, пожалуйста. Это меня немного раздражает.

Незнакомец стоит у алтаря, на том сама месте, где несколько минут назад на коленях молился Томас. В тусклом свете свечи Томасу удаётся его немного разглядеть: чёрный костюм, слегка помятый и потрёпанный, белая рубашка, воротник которой чем-то измазан и ещё кое-то странное – перья, часть которых торчит из-за его спины, а другая часть разлетается в стороны.

- Откуда эти перья? – спрашивает Том.

- Ах, перья? Ну, знаешь ли, это долгая история. Я вроде как с неба свалился. А там без крыльев никак, уж поверь.

Томас окончательно теряет нить здравомыслия, которая на протяжении всего этого странного разговора пыталась вывести его к выходу из лабиринта. Но теперь он сбивается с пути, теряется где-то посреди тёмного, пустого, узкого туннеля, стены которого, кажется, вот вот начнут сходиться, после чего лопнут его черепную коробку, словно надувной шар. Это как раз один из тех моментов, когда Томас безумно рад тому, что его сердце больше не работает. Ведь в противном случае ему сейчас пришлось бы пережить пару десятков инфарктов.

Почувствовав замешательство Тома, незнакомец решает сбавить скорость своего электропоезда под названием «Шокотерапия»:

- Эй, только не вздумай грохнуться в обморок, - он в ту же секунду улыбается, - это ведь была шутка, слышишь? Я знаю, что ты не можешь упасть в обморок, у тебя ведь тело вроде как не живое.

В последней попытке выбраться из туннеля сумасшествия, Томас грубо обрывает его, требуя хотя бы каких-то логических объяснений:

- Я что, сплю? Это какой-то дурацкий сон? Что здесь вообще происходит?

- Никакой это не сон! Ты позвал меня, я пришёл. Всё очень просто.

- Но я никого не звал.

- Ну, здравствуйте, а чьи это, по-твоему, были причитания: «Господи, помоги! Господи, спаси!». А?

Томас в недоумении таращится на парня с торчащими перьями, которые при этом продолжают время от времени опадать:

- Не смотри ты так на меня! Сам же хотел правду.

- Ты – Бог?

- Наконец-то, просто чудеса дедукции! А что, не похож?

Том в ужасе бросается бежать в сторону выхода. Возможно, оттого, что он верит словам чудака с перьями, а, возможно, оттого, что нет. Трудно сказать, что страшнее. Незнакомец на этот раз даже не пытается его остановить, а лишь загадочно улыбается ему на прощание:

-Нет, ну вы полюбуйтесь, единственный вампир, которого я встретил, разумеется, оказался размазнёй! Конечно, это могло случиться только со мной. Будь на моём месте Иосиф, всё было бы по-другому. И долго мне придётся подтирать сопли этому хлюпику? А? Меня кто-нибудь вообще слышит? – он поднимает голову и смотрит в потолок.

- Я не собираюсь заниматься с ним психотерапией! Понятно? У меня есть дела и по -интереснее! – с этими словами он разворачивается и движется назад в темноту, продолжая бормотать себе под нос:

- Странно, покойный дядюшка Брайан говорил, что вампиры – страшные. Врать не хорошо, дядюшка! Или это какой-то неправильный вампир. Как думаешь? Отзовись! Поговори со мной! Эта тишина уже сводит с ума. Ну, хоть кто-нибудь?!

Глава 13

Нью-Йорк – тоже вампир, причём, сильный и безжалостный. Он заманивает людей красивыми обещаниями, а потом высасывает из них всё, что можно: энергию, силы, деньги, кровь, жизнь. Вот только у него есть одно весомое преимущество – он не боится солнечного света. Живёт и наслаждается собственным превосходством и всемогуществом. Ночью же он выходит на самую настоящую охоту: зажигает манящие огни, распахивает все свои двери, приглашает окунуться в мир тайн и соблазнов, познать рай на земле, обманчивый рай.

Томас и Рита – тоже вампиры, сильные и временами безжалостные. Им удалось найти своего могущественного покровителя, готового хранить и оберегать их общий секрет. Этот покровитель – его величество Нью-Йорк – город, который либо станет вашим домом, либо вашей могилой, что для Тома и Риты, в принципе, одно и то же. Они постучались в его дверь, и он впустил их в свои надёжные владения. Теперь все трое – одно большое, страшное, непобедимое целое.

Год тому назад это тоже был Нью-Йорк, старый добрый город-мечта, мечта, которая, казалось, была у них в руках. Но одна роковая ночь многое изменила. Прежний Нью-Йорк больше не мог оставаться их домом. Они могли уйти, навсегда отказавшись от него, либо построить на его месте новый, собственный город.

Люди продолжают жить, кажется, не замечая никаких серьёзных изменений. Но это далеко не так. Среди них появилась новая раса, их новые соседи - хищники, которым удалось совершить невозможное – научиться существовать в одной клетке со своими жертвами.

Нью-Йорк – кровавый город, город боли и смерти. Люди умирают каждый день и по разным причинам. И днём он горько оплакивает их, в то время как ночью убивает вновь. Раз в три ночи один человек умирает не случайно, и каждый раз по одной и той же причине – обескровливание. Вы, наверное, спрашиваете себя: связано ли это каким-то образом с Томом и Ритой, а так же с тем, что каждую третью ночь они выходят на охоту? Что ж, не стану скрывать, эти две прямые постоянно пересекаются.

Увы, они не могут не убивать, так же как мы не можем не дышать. Это внутри их, это часть их, это инстинкт, биологическая потребность, хоть и ужасная, но непреодолимая. Однако, вполне поддающаяся контролю, как показало время.

Говорят, человек – самое сильное существо на свете. Но когда ты больше не человек, точнее, человек, но только отчасти. Когда твоя человеческая сущность сталкивается с чем-то ещё более сильным, с тем, что не контролируется разумом, а биологией. Когда в одном теле каждую минут идёт борьба осознанной мысли и неконтролируемого желания, кто же может сказать, чем всё закончится. Кто может назвать конкретную дату заключения перемирия? И возможно ли перемирие вообще?

Том и Рита теперь не люди, но они продолжают жить среди людей, подчиняться их законам, правилам, формальностям. Они могут контролировать свою жажду, обходиться без крови целых три дня, что в свою очередь значительно снижает уровень смертности в Нью-Йорке.

Они по-прежнему живут в старом прогнившем сарае на заднем дворе преподобного Лукаса и его жены. Это единственное место, которое, несмотря на свой не слишком привлекательный внешний вид, стало для них настоящим спасительным приютом. Семья Лукаса приняла Томаса и его жену очень тепло и радушно, перед ними открыли двери, их впустили в дом, им предложили заботу и теплоту. Странно, всё-таки получается в этой жизни: нам кажется, что мы видим тех, кто вокруг нас, но на самом деле, мы видим лишь иллюзорный продукт собственного воображения. Если перед нами муж и жена, держащиеся за руку и приветливо улыбающиеся нам в лицо, значит они, непременно, хорошие люди. А вот если перед нами два вампира – следовательно, они монстры, от которых нужно как можно быстрее уносить ноги. Но будь всё на самом деле так просто, наверное, жизнь была бы скучна и предсказуема.

После продажи своей недавно отремонтированной шикарной квартиры, после увольнений и трогательных прощаний с родными и близкими, семья Бэрриморов благополучно отправилась в Израиль, в одну из самых ведущих онкологических клиник мира, да бы всеми усилиями бороться с болезнью мужа. А после удачного курса лечения счастливые супруги решили остаться и свить новое семейное гнёздышко на святой земле. Разумеется, всё это не больше, чем красивый миф, придуманный для успокоения совести. Том и Рита остались верны своему городу, который в ответ остался верен им. Затеряться в нём оказалось очень просто, особенно, если ты выходишь в свет только по ночам. Новый дом за городом, новая работа в ночном клубе на Лонг Айленде. Новые знакомства. Новые страхи. Новые жизни.

Лонг Айленд не спит, так же как и остальной Нью-Йорк. Он с удовольствием принимает в своих владениях заблудшие души, ищущие дурмана, свободы, удовольствий. Рита и Томас отныне его покорные слуги. Небольшое, но довольно популярное местечко под весьма странным, но очевидно, привлекательным для молодёжи названием «Ворон» удивительным образом подарило Тому и Рите надежду на нормальную жизнь. Их без особых проблем приняли на работу в этот самый «Ворон».

Сперва было не просто, прежняя жизнь слишком сильно отличалась от того котла, в котором им приходилось вариться в настоящее время. Люди, разговоры, проблемы, места – всё было совершенно другим. Но, говорят, другой не значит плохой. Может, так оно и было. Может, именно это «другое» и должно было стать для Тома и Риты выходом, или же, наоборот, входом.

Время шло, и казалось, становилось легче. Рита довольно быстро овладела своей новой профессией официантки, в которой её недавно приобретённые вампирские навыки часто пригождались. Томас в свою очередь неплохо справлялся с ролью охранника: стоять на входе и с угрожающим видом следить за происходящим внутри, казалось, было его истинным предназначением. Он мог простоять в одной позе, скрестив руки за спиной, несколько часов. Его взгляд был пуст и рассредоточен, тело расслабленно, он словно погружался в состояние медитации. Однако, стоило кому-нибудь затеять драку, он мигом подлетал к эпицентру событий и за считанные секунды улаживал проблему, зачастую мирным способом.

«Ворон» - это не ночной клуб, и не бар, и не кафе, а что-то среднее. Всего понемножку. Имеется небольшая танцевальная площадка, барная стойка, столики, разбросанные по всему залу, а так же сцена для выступлений. Днём это нечто вроде паба или бара, а по ночам там проводятся концерты всяких мало известных исполнителей. Иногда владельцы устраивают тематические вечеринки, вроде костюмированных шоу. Что касается посетителей, их никогда не бывает слишком много или слишком мало. Ровно столько, сколько нужно. В основном одни и те же лица, которые иногда приводят новых друзей и знакомых. Если вы однажды побываете в этом месте, то уже вряд ли станете искать что-то лучшее. Бесспорно, это лучшее существует, но зачем оно вам, когда есть «Ворон»: хорошая музыка, не раздражающая обстановка, много выпивки, весёлых людей и всегда приветливый персонал.

Работники «Ворона» действительно, очень милые люди. У каждого их них на плечах целая куча проблем, но при этом они умудряются приходить на работу всегда во время и в добром расположении духа. Например, Диана – барменша. Молодая девушка двадцати пяти лет. Её устроила на работу знакомая, которая попросту сжалилась над бедняжкой. В двадцать лет Диана выскочила замуж по очень большой и чистой любви. Однако уже спустя пару месяцев любовь её мужа приобрела немного странные проявления. Он избивал её. Сначала редко и не сильно, потом всё чаще и всё безжалостней. Наконец, когда она в очередной раз пришла в себя в больнице, медсестра, приглядывающая за ней, пожалела её и взяла к себе пожить на время. Муж долго искал Диану, а она в это время закончила курсы самообороны, переехала в Нью-Йорк, где жила сестра медсестры, которая и помогла ей устроиться в «Ворон». Сейчас Диана выглядит очень сильной и независимой, но в её глазах до сих пор можно прочесть страх. То и дело она поглядывает на вход, словно ожидая, что её муж может объявиться в любой момент. Она симпатичная, стройная девушка, которой пришлось слишком рано повзрослеть. Никто не приглашал её на свидания по одной простой причине: любого мужчину, заговорившего с ней, она тут же хватала за грудки и велела ему держаться от неё как можно дальше. Вот она, расплата. Доверие к людям можно потерять за одно мгновение, но на то, чтобы восстановить, можно потратить годы.

Ещё один интересный персонаж, Энди – забавный юный парнишка, жалкий на вид, с вечно грустными глазами, в которых, кажется, застряли слёзы. Он хромает на левую ногу, точнее, с трудом опирается на неё. Это случилось полгода назад, когда один пьяный громила, вывалившись из клуба через задний вход, случайно натолкнулся на Энди, разгружающего коробки с выпивкой. Громила напал на него, сильно избил, после чего толкнул на разбитые бутылки. Осколок впился ему в ногу. Тогда-то мышцы и отказали. К счастью, Томас почувствовал запах крови и, выбежав наружу, обнаружил Энди, лежащим на земле. Он пулей домчал его до ближайшей больницы, а затем решил разыскать обидчика и совершить над ним свой собственный суд. Негодяя, искалечившего Энди, звали Чарли – наш старый знакомый Чарли с манией преследования.

Что касается несчастного Энди, семьи у него как таковой не было, он вырос в приюте. И после того, как ему пришлось его покинуть, он встретил мистера Харта, владельца «Ворона», который выделил ему небольшую коморку в одном из подсобных помещений и предложил работу. Вскоре Джонатан Харт заменил ему семью, а после случая с избиением, взял бедолагу к себе в дом и долгое время ухаживал за ним, однако его сварливая жена Трейси терпеть не могла Энди и настояла на том, чтобы он вернулся в свою коморку. Мистер Харт не мог позволить Энди работать с его травмой, но тот умолял дать ему шанс, готов был выполнять любую работу, и Джонатан решил для начала устроить его в вечернюю школу, после чего сделать бухгалтером. Как оказалось, парнишка неплохо соображал в математике и с удовольствием выполнял любую бумажную работу. Но в его глазах всегда была и есть какая-то дикая грусть. Несмотря на нелёгкую судьбу, Энди постоянно улыбается, но его глаза хранят в себе невыносимую боль. Бывает, он подковыляет к стойке перед открытием, облокотиться на неё и с таким важным видом, сжимая в руках какие-то бумажки, заявит:

- Только давайте уж сегодня без недостачи. А то мистер Харт будет недоволен, - а взгляд при этом опускает в самый пол, боится.

- Слышишь, Диана, это он тебе говорит! – передразнивает кто-нибудь из официанток, - ты ведь у нас любишь бутылки-то поколотить.

Диана поднимается из-за стойки, упирает руки в боки и злобно оглядывает собравшихся. Всем хорошо известно, что нет ничего, страшнее Дианы в гневе, вот и натравливают её вечно на беднягу Энди:

- У кого-то ко мне претензии? Я не слышу! – она недовольно кричит.

- Да это Энди опять со своей недостачей! – официанты еле сдерживают смех, готовясь стать свидетелями занимательного зрелища – как Диана примется бодать беззащитного парня своими горами. Однако, Диана не спешит кричать на него. Взглянув на сжавшегося в комок храбреца, она тут же успокаивается. Гнев куда-то уходит, а сердце вместо него наполняется жалостью.

- Шёл бы ты отсюда, Энди. Только работать мешаешь. Вот мистер Харт придёт, и будешь совать ему в нос свои бумажки. А мне сейчас не до тебя.

Толпа зевак тут же разочарованно пожимает плечами и разбредается каждый по своим делам, а Энди робко улыбается и испуганно ковыляет назад в свою коморку.

Мало кто по-настоящему жалеет его, разве что, травмированная барменша и запутавшийся вампир.

«Ворон» собрал в себе много интересных историй, пересказывать которые можно бесконечно. Но в центре нашего внимания другая история – Тома и Риты, которым по воле случая тоже отыскалось место в этом странном заведении.

Глава 14

Всё бы ничего: яркие мерцающие огни, мелькающие перед глазами лица, миллионы разнообразных запахов, но вот только эта музыка….Громкая, оглушающая музыка жутко раздражает Тома. Он стоит у выхода с внутренней стороны, смотрит прямо перед собой и при этом старается игнорировать раздражающие звуки, насколько это возможно. Внезапно что-то касается его руки. Он переводит взгляд в сторону и видит перед собой улыбающуюся белую женщину:

- Прошу прощения, где здесь дамская комната?

Том вытягивает руку и показывает ей направление:

- Идите прямо, а потом первая дверь налево.

Получив ответ, девушка недовольно прикусывает губу:

- Извините, вы, наверное, заметили, что я пялилась на вас как дурра целый час.

- Что? – Томас наклоняется к ней, чтобы расслышать о чём она говорит.

- Я сидела вон там, у стойки, и почти час вас разглядывала.

Том отстраняется от девушки, разгадав тайный смысл её сообщения. Ей это явно льстит. Она тут же начинает выкручиваться перед ним, изображать томительный взгляд, кокетливо поправлять свои пышные белые волосы, и даже слегка выпячивает вперёд свою полуоткрытую грудь:

- Я очень польщён, и благодарю вас за внимание, но у меня есть жена, - равнодушно отвечает Том.

Девушку нисколько не смущает его признание, скорее даже наоборот, подстёгивает. Она прислоняется к его плечу и страстным голосом шепчет на ухо:

- Не думаю, что это проблема.

Том резко отстраняется от неё:

- Не стоит вам тратить на меня своё время. Вокруг полным полно других кандидатов. Позвольте мне вернуться к работе.

Он отворачивается и вновь впадает в медитацию, как ни в чём не бывало, а девушка в свою очередь обиженно покидает поле боя, смирившись с неприятным поражением.

Пожалуй, это единственное интересное событие за всю ночь, которая уже близится к своему завершению. Том пожимает руки остальным охранникам и направляется к машине. Вдруг его кто-то одёргивает за локоть. Это Рита:

- Ты разве не едешь домой?

- Мне нужно кое-что закончить, ты поезжай, а я следом за тобой.

Она целует его в щёку и возвращается назад в клуб.

Спустя час Том подъезжает к дому, глушит двигатель, выходит из машины и движется к своему сараю. Во дворе тишина и темнота. Весь дом спит, как и полагается. Том передвигается с какой-то неохотой, как будто боится возвращаться в свой гнилой склеп. Однако, это неизбежно. Он открывает дверь и переступает порог. Но внутри что-то не так. Внутри кто-то есть. Может, это Рита? Да, это определённо она, вот только не одна. Том отчётливо слышит учащённое сердцебиение. Наконец, он улавливает трясущееся дыхание в левом углу: там его жена, а ещё девушка, которую Рита держит своей мёртвой хваткой за горло:

- Что ты делаешь? – вопит Том.

Рита улыбается в ответ. От её улыбки веет чем-то зловещим, противным:

- Я спрашиваю, что ты делаешь? Ты с ума сошла? Какого чёрта притащила её сюда?

- Разве ты её не узнаешь?

- Что?

Том глядит на дрожащую девушку. Кажется, эта та самая блондинка, которая увивалась вокруг него в клубе чуть ранее сегодня ночью:

- Это, кажется, твоя новая подружка.

- О чём ты говоришь?

Он предчувствует что-то нехорошее:

- Что же ты вытворяешь! Мы ели только вчера. У нас есть план, Рита.

- Жаль, а мне казалось, ты будешь рад её видеть. По-моему, вы успели подружиться в клубе. Я видела, как вы мило болтали…

Томас резко перебивает её:

- Она спросила, как пройти в туалет. Я всего лишь ответил ей. Больше ничего. Клянусь.

- Ах, Томас, ты, наверное, думаешь, что я сумасшедшая.

- Нет, родная, я так не думаю, - он медленно подходит к ней, - но тебе нужно отпустить девушку. Она ни в чём не виновата.

Рита сжимает её ещё сильнее:

- Это вряд ли, дорогой. Я бы хотела полакомиться твоей любовницей.

- Она мне не любовница!

- Тогда убей её.

Том пятится назад, сверля жену злобным взглядом:

- Зачем ты это делаешь? Зачем издеваешься надо мной?

- Если ты её не убьёшь, это сделаю я! - с этими словами Рита выпускает клыки и готовится впиться бедной девушке в прямо в оголённую шею, но тут Томас резко выхватывает её из рук и тоже впускает свои клыки.

- Ненавижу тебя.

- И я тебя люблю, - Рита довольно улыбается, наблюдая за тем, как он вгрызается в шею жертвы. Она следит за каждым его движением с наслаждением и удовлетворением. Кажется, ей многим приятнее просто наблюдать со стороны, чем непосредственно участвовать. Наконец, когда тело опустошено, Томас отбрасывает его в сторону. С его рта стекает тёплая кровь, и Рита в тот же миг припадает к нему губами. Она жадно слизывает остатки, а потом переходит на обычный поцелуй. Сперва, Том пытается её оттолкнуть, но потом его руки обвиваются вокруг жены словно растения. Кажется, кровь безалкогольным алкоголем ударяет в голову и выбивает почву из-под ног. Где-то на расплывающемся горизонте встречаются расслабленно пошатывающееся сознание и весело бегущее вприпрыжку безумие. Вот они хватаются за руки и без страха и сомнения срываются с крутой скалы прямиком в пучину неизвестности, опьянённой густым туманом. Эти чувства не доступны обычному человеку, хотя бы в силу того, что его органы менее чувствительны. Мы зачастую воспринимаем лишь ограниченный диапазон реальности, не выпуская своё тело и разум за рамки. Однако, это вовсе не означает, что за этими самыми рамками ничего нет. Чушь! Там есть, и, между прочим, немало всего интересного. Человечество всю свою жизнь стремилось найти способ выбираться из прочной самоклетки, обнаружить хотя бы один возможный вход туда, в эту самую неизвестность, которая, как говорят, должна открыть человеку новый мир, где возможное и невозможное сливаются в одну материю, нежно обволакивающую нашу тонкую внутреннюю сущность. Взять хотя бы йогов, буддийских монахов, до последнего своего издыхания проповедующих идеи волшебной, целительной медитации, способной перенести обычного живого человека в то самое состояние – отделение духовного тела от физического, нирвана. Но, к сожалению, лишь единицам доступен этот метод, в силу разного рода причин, всех и не перечислишь. Одним словом, можно смело утверждать, что люди всегда гнались за тем, что казалось им недосягаемым, за чем-то большим, чем они имели сейчас – за новыми ощущениями. И вот, наконец, был найден простой и оптимальный выход – рабство. Мы добровольно продали свои души Алкоголю, Наркотикам, Сексу. В обмен на лживые удовольствия. И что же, через какое-то время даже этого стало недостаточно. Так что поиски продолжаются и по сей день - поиски неиссякаемого, бесплатного, мощного источника вселенского наслаждения.

Возможно, если рассматривать вампиризм с этой точки зрения, не всё так уж плохо. Для вампира этот источник найден – он внутри. Словно старая заржавевшая бомба: пока все тихо и спокойно она не тревожится, мирно потикивая, но стоит только капле человеческой крови коснуться её поверхности, как механизм внутри неё начинает шевелиться и, взрыв в итоге, не минуем. И знаете что, этот взрыв и есть то самое желанное наслаждение, или, возможно, даже нечто гораздо большее, находящееся далеко за границами человеческого представления.

По сути, тело вампира – это не больше, чем обычный каркас, поддерживающий основную конструкцию – мозг. Думаю, всё дело в мозге. Ведь если разобраться, то тело мертво, оно не функционирует, с биологической точки зрения, органы мертвы, сердце не бьётся, кровь застревает в венах и начинает портиться, словно вода в засорившейся трубе, отчего её структура меняется, превращая её в смертельный яд. Поэтому, попадая в организм человека, эта кровь распределяется по всему телу и отравляет его, вызывая полную остановку всех внутренних органов и систем. Но, почему же тогда не наступает смерть? Как известно, даже после остановки сердца мозг человека продолжает какое-то время функционировать. Так вот, возможно, отравленная кровь, поступая в мозг, обеспечивает его некими веществами, содержащимися в ней и к тому же необходимыми для автономной работы мозга. Другими словами, он как бы переключается в режим автопилота. Но при этом он всё так же подаёт мёртвому телу, болтающемуся на нём, словно якорь, прицепленный к кораблю, разнообразные сигналы. У тела в свою очередь сохраняется вышечная память, и все те движения, которые оно выполняло при жизни, оно же продолжает выполнять после смерти, но с небольшими изменениями. Поскольку мозг констатирует смерть тела, инстинкт самосохранения автоматически сводится к нулю, следовательно, обычные движения теперь можно совершать без всякого контроля, то есть, на полную катушку. Этим вполне можно объяснить, так называемые, сверх способности вампиров.

Теперь, попробую разобраться в ещё одном немаловажном вопросе – почему им нужна именно кровь? Что ж, здесь можно выдвинуть массу предположения, но вот вам моё. Когда заражённая кровь попадает в здоровую, происходит их неизбежное смешение, которое в свою очередь приводит к образованию третьей совершенно новой крови. Возможно, именно в этом третьем виде и содержатся необходимые для работы мозга элементы. Однако, в новом растворе происходит нечто странное – клетки вируса поглощают здоровые клетки крови, выживая и размножаясь за счёт этого. Таким образом, со временем, третий вид прекращает своё существование, превращаясь в одну сплошную заражённую массу, в которой больше нет нужных веществ, именно поэтому мозг прекращает свою работу. Однако, стоит человеческой крови попасть в организм вампира, как её клетки вновь соединяются с клетками вируса и образуют третий вид. Мозг опять возвращается к работе. Так что, скорее всего это не больше, чем обычная биология. Если бы не животная жажда вампира, которую, кстати, тоже можно объяснить. Когда вампир голодает, его мозг предчувствует приближающуюся угрозу и начинает посылать мощные сигналы всем частям тела. Именно поэтому, ощущая поблизости кровь, вампир способен пойти на всё, чтобы только её испить. Им движет не жажда убивать, а простой элементарный голод. Вампиры не беспощадные, хладнокровные убийцы. Они – хищники. Ведь их очень многое роднит с животными. Автоматический режим нарушает работу некоторых отделов мозга, в силу чего, вампир отчасти теряет свою человечность.

Животных нельзя упрекать в безжалостности, хотя бы потому, что это врождённое, а не приобретённое качество. Следовательно, так распорядилась природа. Человек, превратившийся в вампира, способен сохранить свою человечность ещё какое-то время. Это происходит машинально. Память о прошлой жизни сохраняется не только в мышцах, но и в мозге, который после прекращения работы некоторых его отделов всё ещё продолжает отдавать отныне не свойственные ему сигналы, по инерции. К сожалению, я убеждена, что процесс обесчеловечивания вампира необратим. Это лишь вопрос времени. В зависимости от того, насколько сильно были развиты эти качества при жизни, столь долго они смогут просуществовать после смерти. Но, однажды непременно исчезнут навсегда. И тогда претворяться человеком будет невозможно.

Интересно, догадывается ли Томас об этом? Кажется, да. Ну, может, он ещё не совсем понимает истинную природу своих чувств, но в последнее время его не перестаёт покидать странное ощущение – будто у него что-то отняли, но ему, почему-то, на это совершенно наплевать. Что же отняли? Вот в чём вопрос. День? Воздух? Рыбу, запечённую под лимонным соком? Сердцебиение? Работу? Может быть. Но теперь ему не так больно думать об этом, как, например, год назад. К тому же, как не противно и страшно осознавать, но удовольствие от крови увеличивается, растёт и само желание. Иногда его, конечно, не так уж и сложно контролировать, а иногда просто выть хочется и на стенку лезть, или же вырвать себе зубы плоскогубцами, чтобы захлебнуться в этой проклятой крови, в собственной крови. Томас ненавидит себя за свои желание и мысли, искренне ненавидит, и, наверное, не будь у него Риты, он уже давно свёл бы счёты с жизнью. Но, гладя на неё, он понимает, что хочет жить, поэтому продолжает убивать. Звучит немного эгоистично, но ничего с этим не поделаешь. Тридцать пять лет он спасал людей, вытаскивал их с того света. Более того, за все тридцать пять лет своей жизни он ни разу и мухи-то не прибил. Даже дрался всего раза два, и то по молодости, ещё в школе. Да, были времена. Тогда Томаса было не узнать. Мятежник, бунтарь, задира, что ещё скажешь. Как и многие темнокожие он считал себя дитём улицы, и это притом, что у него был большой, уютный дом и милая, даже чересчур милая, до тошноты доброжелательная семья. Его чернокожим друзьям повезло меньше. Некоторых воспитывали одни матери, поэтому им самим приходилось вкалывать после школы и по выходным на всевозможных подработках. У других было по трое-четверо братьев и сестёр, так что за младшими приходилось постоянно присматривать, поскольку не было денег на нянек, а за старшими – донашивать одежду, поскольку не было средств на новую. Иногда у них не было денег даже на обеды в школе, в то время как Томасу постоянно давали по пять – десять долларов и свежий сэндвич с тунцом и зеленью. Однако Томас постоянно выкидывал его и претворялся, что родители тоже не оставили ему ни гроша, чтобы не выделяться. Он знал, что за это его бы ждало страшное наказание. В лучшем случае – он бы лишился друзей, а в худшем и более вероятном – отхватил бы по морде и впоследствии превратился бы в объект всеобщих издевательств. Именно так. Эти глупые подростки считали себя гангстерами, удел которых – оружие, драки и воровство. Возможно, именно это и ждало большинство из них, но только не Тома. Несмотря на то, что он отказывался в это верить. В то время его родителям пришлось не сладко. Они терпели его бесконечные истерики, претензии, недовольства. Он, кажется, упрекал их за то, что они не жили не улице и не зарабатывали гроши, ведь тогда ему бы не пришлось претворяться со своими друзьями, тогда он бы по-настоящему понимал их. К счастью, родители во время увидели проблему и приняли своевременное здравое решение – переезд. Так они оказались в Квинсе. Во-первых, Томасу необходимо было новое окружение, а во-вторых, его отцу предложили неплохую работу в Нью Йорке. Разумеется, Томас был далеко не в восторге от этой идеи и потом ещё долгое время упрекал родителей в том, что они разрушили его жизнь, отняли у него всё, что было ему дорого. Однако, уже спустя пару месяцев он и думать забыл о своих бывших лучших друзьях. Обзавёлся новыми, а вскоре взялся за учёбу и, причём, делал это с удовольствием. Тогда-то он и изменил своё отношение к некоторым вещам, например, к цели своей жизни. Ему больше не хотелось быть гангстером, а, возможно, и никогда не хотелось, просто было какое-то временное помутнение. Теперь он мечтал стать врачом и спасать людям жизни. О своём безрассудном прошлом он не любил вспоминать, вечно начинал нервничать и злиться, когда его мать на очередном семейном мероприятии выдавала какую-нибудь шутку о том, что её сын – драчун или же будущий репер, проклинающий в своих стихах поганую несправедливость его чёрнокожей доли. Остальные всегда смеялись, и только Тому было не до смеха. Он тут же бросал столовые приборы на тарелку и обиженно убегал к себе в комнату. Прошлое было для него глупым ребячеством, а сейчас он сильно повзрослел, но эти проклятые родители продолжали относиться к нему, как к маленькому, передразнивая и подтрунивая. Отныне он расценивал подобное поведение, как вопиющие неуважение. Однако, его злость быстро проходила, как только он брался за учебники. Погружаясь всё глубже и глубже в пучины знаний, он словно становился ещё взрослее, а потому, считал себя немного выше своих собственных родителей и постоянно прощал их в силу своей новоприобретённой мудрости.

Но сейчас Томас переживал, кажется, своё третье перевоплощение. Сперва, это был гангстер, потом заучка, а теперь? А кто же он теперь? Мелкий хулиган, чудовище, наводящее ужас на спящий город, запутавшийся неудачник? Нет, теперь он – муж, любящий и преданный. Эта роль нравится ему больше всех, что приходилось когда-либо играть в своей жизни. Рита – его единственный смысл, единственная надежда, единственный свет, не позволяющий пасть на самое дно. Он убеждает себя, что убивает не ради удовольствия, а ради выживания, однако, глядя на Риту, страстно впивающуюся в глотку какого-нибудь бедолаги, он с ужасом осознаёт, что для неё это, возможно, нечто большее, чем просто вопрос еды. Действительно, Рита всегда ест с наслаждением. Ей нравится запах, цвет, вкус, вид крови, ей нравится ощущение силы и мощи. Безусловно, она не в восторге от того, что ценой этим удовольствиям будет чья-то жизнь, но, это её не слишком угнетает, разве что немного расстраивает, всего лишь на пару секунд. Уже как целый год Томас не позволяет ей убивать. Каждый раз он заставляет её кусать первой, а потом, когда человек уже на грани, заканчивает дело сам. Всегда сам. И, кажется, она разгадала его игру. Он не хочет, чтобы чья-то смерть была на её совести. И это очень мило, романтично, так по-мужски. Конечно, иногда ей хочется вмазать ему как следует и прикончить кого-нибудь собственноручно. Поскольку удовольствие от крови не такое сильное, как в сочетании со смертью. Но тоже ничего. Если её кулаки вдруг сжимаются, когда Томас начинает отнимать у неё тело, тогда она изо всех сил заставляет себя вспомнить о нём, и о том, как сильно его любит и как дорожит его жизнью, намного больше, чем своей. Раньше это было проще делать, но вот последнее время особенно трудно. Порой, накрывает какой-то волной безумия и, кажется, просто невозможно остановиться. Но Томас всегда может сделать это за неё. Он точно рассчитывает тот момент, когда нужно оттолкнуть её в сторону. И честно говоря, это жутко раздражает. Но потом приходит какое-то просветление, что ли, и она понимает, что так правильно, так нужно.

Жизнь Тома и Риты сильно изменилась за последнее время, но не только в плохую сторону. Наверное, всё, что не делается, всё к лучшему. Можно стать вампиром, поменять работу, переехать, вычеркнуть всех своих родных и близких, но при этом найти нечто большее. Том и Рита безумно любили ходить в кино, а после ужинать в каком-нибудь изысканном ресторане. Правда, раньше они делали это хоть и вместе, но как-то по отдельности, понимаете? Вроде сидят за столом вдвоём, друг напротив друга, а каждый думает о своём. Томас смотрит в окно и прокручивает в голове последнюю операцию, будто ему всё равно с кем он и где. А Рита медленно и противно разрезает ужин, скребя вилкой и ножом по тарелке и внимательно разглядывая каждый отдельный кусок, словно ей гораздо интереснее возиться с этими кусками, чем разговаривать с собственным мужем. Лишь иногда они обмениваются холодными улыбками или же банальными фразами, типа «Как дела на работе?» или «Как поживает Мелинда?» или «У них здесь очень недурной стейк, согласись». Но даже в такие моменты, они скорее напоминает двух незнакомцев, случайно встретившихся в приёмной стоматолога, нежели супружескую пару.

Сейчас же всё иначе. Раз в неделю Томас и Рита не идут на работу, и не идут искать себе лакомый ужин, а вместо этого отправляются в кино. Это не обязательно должно быть что-то интересное, что-то особенное. Просто фильм, который длиться два часа, на протяжении которых можно, прижавшись друг к другу, наслаждаться своей человечностью. Они всегда забираются на самый последний ряд, как подростки, которым безумно хочется процеловаться весь фильм. И иногда Том и Рита очень похожи на этих самых подросток. Поцелуи в темноте, в полупустом зале, под звуки громких голосов актёров очень романтичны. Конечно, они любят друг друга каждый день, не только в кино, но в такие моменты – особенно. Поневоле они начинают ценить моменты, когда им не хочется никого убить, а как только жажда уходит за кулисы, на сцене появляется любовь. Но самое ужасное то, что никто не знает, когда жажда вернётся вновь. Именно поэтому дорога бывает каждая минута, которую они могут провести наедине, без этого противного голоса, нашёптывающего им «Ты же хочешь, я знаю, не сдерживай себя, в нём течёт именно то, что тебе нужно».

После кино Рита и Том отправляются в свою любимы ресторан на Манхеттене. Место безопасное. Маловероятно, что кто-то из их общих знакомых решит туда заглянуть. Оно не очень-то популярно, скорее, в узком кругу, но зато там безумно вкусные фаршированные кальмары.

Томас и Рита каждый раз заказывают одно и то же - суп с морепродуктами, фаршированных кальмаров и бутылку белого вина. Красное, их любимое, к сожалению, не приемлемо в обществе, уж слишком сильно оно напоминает кое-что другое, а от этого появляется нежеланное возбуждение. Поэтому в целях безопасности, они предпочитают белое. Белое вино тоже вполне достойное. Жаль только, им больше не почувствовать его вкус.

Они садятся за свой обычный столик, в конце зала, в наиболее затемнённом углу, мило общаются с официантом, делают заказ, а затем, на протяжении часа играют в занимательную игру – опиши, что ты ешь.

Рита подносит к носу ложку супа и делает вид, что принюхивается:

- О да, я чувствую рыбу, резкий запах рыбы. Просто потрясающе.

Томас улыбается, претворяясь, что не понимает, что она тоже претворяется:

- Ммм, скорее попробуй, милый, сегодня суп особенно хорош, - она отправляет ложку себе в рот и с наслаждением зажмуривает глаза, будто пытается нарисовать в своём воображении целую картину вкуса.

- Только, кажется, не хватает немного соли. Ты не передашь мне соль.

Томас передаёт ей соль. Она опрокидывает солонку над тарелкой и держит её в таком состоянии примерно секунд десять, в то время как соль продолжает струиться в суп. Томас улыбается, понимая, что это не больше, чем очередная забава его жены. Наконец, она ставит солонку на стол и вновь пробует суп:

- Ну, вот, теперь совсем другое дело. А ты к своему даже не притронулся.

- Аппетита нет.

Том действительно даже не окунул ложку в тарелку:

- Что случилось, ты не голоден? Точнее, ты голоден? – обеспокоенно спрашивает Рита, - может, нам лучше уйти?

- Нет, я в порядке. Просто глупо всё как-то.

- О чём ты?

- Да всё. Это. То, что мы делаем. Сидим здесь и принюхиваемся к супу, словно гурманы. А ведь это так глупо, и так бессмысленно.

- Зачем ты так говоришь. Это вовсе не бессмысленно. Лично я очень хорошо помню вкус этого супа, и когда его ем, то честное слово, почти даже чувствую его.

- Как ты можешь его чувствовать?

- Не знаю, просто вспоминаю, как ела его раньше, и почти что чувствую. Это очень просто.

- Но для чего это нужно? Зачем играть в эти игры? Я так устал, милая, что словами не опишешь.

Рита бросает суп, протягивает свою руку вперёд и кладёт её сверху на руку Тома:

- В том, что мы делаем, есть определённый смысл. Я знаю. Если бы мы не ходили сюда и не заказывали бы этот проклятый суп, то я бы давно уже забыла его вкус. А я не хочу его забывать. Понимаешь, не хочу. Я хочу помнить запах рыбы, вкус соли, воздух. Это такие мелочи, Том, но иногда кажется, что это важнее всего на свете. Понимаешь?

- Понимаю, - Томас одобрительно качает головой.

- Хорошо, тогда немедленно бери ложку и ешь свой суп, а то остынет, - Рита улыбается, хлопнув его по руке.

Разумеется, ей не удаётся вывести Тома из его депрессивных мыслей, однако удаётся заставить его есть. Он послушно берёт ложку и приступает к первому блюду. Если это сделает счастливой его жену, то и он будет счастлив:

- Ах да, любимый, я уже давно хотела с тобой поговорить.

- О чём?

- О нас с тобой. Думаю, это очень важно, то, что я хочу предложить.

- Давай, предлагай.

- У нас ведь теперь другие отношения, другая жизнь, вот я и подумала, может пришла пора обзавестись собственным домом?

- У нас же есть дом?

- Ты об этом угрюмом сыром сарае? Безусловно, я просто обожаю этот сарай, а ещё то, что прямо у нас под носом обитает целое святое семейство, но всё-таки, ты хотя бы подумай об этом: отдельный дом, никого нет рядом, только мы с тобой. Можно будет обустроиться, купить красивую мебель, удобную кровать, поставить ставни на окна. Ведь дальше так жить невозможно. Мне казалось, сарай лишь временное пристанище. Не собираешься же ты провести в нём целую вечность?

- Нет, конечно, но…

- Томас, мы – семья. И мы должны жить как настоящая семья. Я хочу приходить с работы в свой дом, ложиться в свою кровать и знать, что рядом со мной есть только один человек, единственный, кто мне нужен – ты.

Томас смотрит на жену, которая, вроде бы, говорит дело, но что-то не так. По какой-то причине эта, на первый взгляд, отлична идея, кажется ему не совсем удачной.

- Ну, что скажешь?

- Не знаю, родная.

- Подумай, только ты и я, и никого вокруг. Никто нам не помешает, никто не прервёт, никто не станет докучать.

«И никто не остановит» - думает Том. Вот оно, то самое, что мешает ему поддержать идею Риты – страх. Он боится, что полная свобода развратит их, развяжет руки. Кто знает, что они буду вытворять в своём личном доме за закрытыми ставнями? Живя по соседству со священником, волей неволей приходится соблюдать определённые правила и меры предосторожности, ограничивать себя и свою фантазию. И это хорошо. Каждый раз, когда по вечерам Томас сталкивается с преподобным Лукасом или его женой, ему становится стыдно, как провинившемуся ученику. А перед кем же ему будет стыдно в новом доме? Он словно ребёнок, которому страшно ехать в лагерь без матери: нет контроля, значит, нет ограничений. Нет ограничений, значит, нет страха. Нет страха, значит, нет тормозов. Но что же будет, если их лишить тормозов? Что будет, если мамочка всё-таки отправит их в лагерь? Скорее всего, они там всем поперережут глотки, вот что.

- Почему ты молчишь? – спрашивает Рита, - ну, хоть что-нибудь скажи.

- Просто, я не думаю, что это хорошая идея.

- Но почему?

- Потому, что мы не готовы.

- Томас, милый, мы с тобой взрослые люди, к тому же, мы уже через это проходили. Помнишь семь лет нашего барка?

- Но сейчас всё по-другому. И мне страшно.

- Не бойся, у нас всё обязательно получится.

- А если нет, Рита? Если не получится? Ты хоть представляешь, какие будут последствия.

- Послушай, это преподобный промывает тебе мозги, да? Вы, наверное, уже Библию вместе читаете перед сном. Скоро ты совсем помешаешься на своём Боге! Так нельзя, милый. Не позволяй ему манипулировать тобой.

- Он не манипулирует, он помогает.

- Как? Заставляя тебя страдать? Обвинять самого себя во всех смертных грехах ? Разве это называется помощью?

- Ты не понимаешь…

- Нет, боюсь, это ты не понимаешь. Этот священник, да, впрочем, и любой другой священник, даже сам Папа Римский, не может почувствовать то, что чувствуешь ты, потому, что они люди. Томас, а мы с тобой больше нет. Поэтому единственный, кто может помочь тебе, это я. Я такая же, как ты: моё сердце тоже не бьётся, моя кожа тоже горит на солнце, мой организм тоже требует крови. Я понимаю, каково тебе приходится, ведь прохожу через то же самое каждый день. И я хочу проходить это вместе с тобой, только с тобой.

Томас крепко сжимает руку жены, уставившись в стол. Кажется, его мозг отторгает её слова, а затем засасывает их обратно. Потом какое-то время переваривает и снова выплёвывает. Вот если бы нашёлся кто-нибудь, способный дать ему стоящий совет. Кто-то, кто пришёл, сел бы напротив него, заказал двойной виски, достал бы сигару, поднёс её к носу, изображая истинного знатока, вдохнул её горький аромат, затем опрокинул бы всё содержимое стакана в глотку, отрыгнул, прикрыв рот кулаком, и сказал: «Томас, я точно знаю, что тебе делать». Наверное, это бы очень сильно ему помогло. Но странного незнакомца нет рядом. Никого нет рядом. Есть только крошечный, тонюсенький, игрушечный мост, на котором он балансирует в одиночестве. А по обе стороны от него две пропасти и, упав в одну из них, он погибнет. Осталось только выяснить, в какую.

- Я не могу, прости меня, я не готов уйти от Лукаса, - он резко выпускает руку жены из своей руки, откинувшись на спинку стула и отведя взгляд в сторону. Конечно, он же мужчина. Он должен быть сильным, крепким, решительным. Ему непозволительно бояться. Но он боится. Ему страшно, как никогда в жизни. И одновременно стыдно за свой страх. И ниже, наверное, скатиться просто невозможно.

- Скажи, а твой драгоценный Лукас случайно не в курсе, что его любимый подопечный – вампир?

Томас молчит. Оказывается, ещё есть куда катиться. И он уже не то, что на дне, а настолько ниже, что и дна самого уже давно не видно. Лукас ведь действительно понятия не имеет о том, что за змею пригрел на своей груди. Но ещё хуже то, что Рита это прекрасно понимает и сейчас она начнёт говорить то, что Томас до ужаса боится признать.

- Разумеется, он ничего не знает, - она довольно ухмыляется, - неужели ты надеешься на то, что он одобрительно похлопает тебя по плечу, когда обо всём догадается? Пойми, в его глазах, как и в глазах всех людей, ты всегда будешь выглядеть убийцей, чудовищем, недостойным существования. Он всю жизнь прослужил своему Богу, который явно не одобрил бы того, что на его заднем дворе обитает семейка вампиров. Я больше не хочу жить в страхе, что однажды в наш сарай вломится толпа дикарей, которые привяжут нас к столбам и сожгут на кострах у всех на глазах. Или же в лучшем случае, проткнут нас колами, пока мы будем безмятежно спать. Люди всегда так поступали с вампирами. Сирена рассказывала мне про своего пра пра пра…какого-то деда, который убил друга, когда узнал, что тот вампир.

Эти слова застревают у Томаса в ушах. Об этом, кажется, он ещё не задумывался. Могут ли люди и вампиры дружить? А если нет, значит, вся его теперешняя жизнь всего лишь игра, которая рано или поздно закончится, притом не слишком приятно для одной из сторон. Правда есть Филипп. Томас немного вдохновляется этой мыслью, но тут же вновь погружается в печаль: Филипп ведь знает только половину правды, самую безобидную её половину. Что будет, если ему рассказать про кровь, про то, что его старый добрый друг Томас делает ради выживания? Нет, это слишком страшно даже представить. Возможно, всё вокруг глупо и нереально. Том создал себе иллюзию жизни, в которой он – идеальный герой. Но что, если он на самом деле не идеальный? Значит, вся его иллюзия рухнет в одночасье? Все отвернутся от него?

- Мы с тобой должны держаться вместе и доверять только друг другу, потому, что мы другие. Ты можешь и дальше продолжать претворяться человеком, но это не изменит того факта, что ты уже никогда им не станешь.

Вот он – тот роковой момент, когда хочется наложить на себя руки:

- Перестань, прошу тебя. Я не могу больше это слушать.

Рита замолкает, виновато глядя на мужа. Она понимает, что, наверное, перегнула палку. Она даже не собиралась говорить половины из всего того, что сказала. Это вышло как-то случайно, по глупости. Сейчас, когда она молчит уже несколько секунд, многое из сказанного и вовсе кажется ей неправильным. Она хочет броситься в объятия Томаса и заплакать, доказывая ему до последнего издыхания, что всё это чушь собачья. Что она просто любит его, как ненормальная. Что ей больно сейчас, потому что ему больно. Но Томас, очевидно, глубоко погружён в свои мысли. Меньше всего ему хочется говорить. И так много всего сказано. Достаточно, чтобы вырвать себе сердце, выпотрошить его, а затем набить ватой и выставить в каком-нибудь музее уродств.

На продолжение вечера можно и не рассчитывать, лучше всего будет отправиться домой и как можно скорее заснуть.

Всю дорогу Томас молчит. Рита боится заговорить. Точнее, не может. Она сказала, что понимает его. Но разве это так? Разве она действительно его понимает? Он изо всех сил цепляется за свою человечность, пытается сопротивляться, бороться с природой. И это достойно восхищения. Рита действительно восхищается им, с одной стороны. Но с другой, она бы, наверное, предпочла, чтобы её муж гордился своей силой, не просто смирился с новой сущностью, а именно наслаждался бы ею. Но тогда это уже будет не Томас. Страшно подумать, насколько они далеки друг от друга. Но Рита не хочет этой пропасти между ними, она хочет быть с ним, рядом, не только телом, но и разумом, и душой. Эта проклятая кровь однажды подарила ей Тома, и больше она его не отдаст.

Они подъезжают к дому. Том останавливает машину и молча выходит из неё. Он направляется к сараю. Рита следует за ним, но вдруг тормозит. Она на мгновение представляет, что будет дальше: темнота, холодная постель, молчание Томаса и долгое, бессонное одиночество. Раньше она не боялась бессонницы, ведь всегда можно было прижаться к мужу, а в таком состоянии не страшно и сто лет провести, не смыкая глаз. Но сейчас всё по-другому. Сейчас она сама всё испортила.

Дом преподобного Лукаса всего в паре шагов от Риты. Она смотрит на него, затем на сарай, затем снова на него и решает зайти внутрь. Задняя дверь открыта. Лукас всегда оставляет её открытой на случай, если Томасу или Рите понадобиться что-то в доме. Например, холодильник, или плита, или столовые приборы, или лекарства. Но, как ни странно, за целый год они ни разу так и не обращались ни за чем из вышеперечисленного. Лишь пробирались по ночам в дом, чтобы принять душ. Мёртвое тело, оказывается, тоже нужно мыть. Но никто из семьи Лукаса не задавал лишних вопросов. Они вообще редко встречались. В основном только с ним, реже с его женой и ни разу с их детьми. Иногда по вечерам, когда Томас и Рита просыпались и незаметно проскальзывали через задний двор к машине, они видели свет в столовой и четыре тени. Семья, вероятно, ужинала. Первое время Лукас постоянно звал их к столу, но после того, как однажды Рита очень чётко, даже слишком чётко дала ему понять, что, если он сделает это ещё хотя бы один раз, то сильно об этом пожалеет, Лукас сдался.

Сейчас Рита была бы рада его приглашению. Ей так не хватает семьи, поэтому она осторожно приоткрывает дверь и на цыпочках входит внутрь. Света нигде нет, но это даже хорошо. В темноте она лучше ориентируется. Главное – не наделать шума и никого не разбудить. Словно вор, Рита прокрадывается в гостиную, осматривается по сторонам и принюхивается: в доме как-то странно пахнет. Людьми. Всё насквозь пропитано людьми. Она садится на диван и берёт в руки подушку. От неё просто за километр разит людьми. Сейчас это кажется так дико, так по - животному, а ведь совсем недавно Рита тоже была человеком. Вчера была человеком, а сегодня ест человека. Парадокс, только какой-то чудовищный и нездоровый.

Во всем доме тишина, слышно только, как тикают настенные часы. Рита закрывает глаза и прижимает подушку к груди. Она пытается представить, точнее, вспомнить, каково это – иметь дом, иметь свою собственную подушку, которую можно вот так просто прижать, сидя на диване перед телевизором в окружении своей семьи. Но потом открывает глаза и понимает, что она одна. Есть подушка, есть диван, есть телевизор, даже семья есть, но это всё чужое. Не её. И честное слово, становится так противно и больно, что хочется расколотить всё вокруг.

Ни с того ни с сего, лестница издаёт противный скрип, не очень-то громкий, но в гробовой тишине довольно заметный. Рита оборачивается и видит спускающегося Лукаса, сонно протирающего глаза. Она подскакивает с дивана и отчаянно мечется взглядом по комнате, пытаясь сообразить, как бы незаметно испариться, но Лукас замечает её:

- Рита, что ты здесь делаешь?

Она бы с удовольствием провалилась на месте, только бы избежать предстоящего разговора, но, увы, об этом не может быть и речи:

- Простите, я не хотела вламываться вот так, без разрешения, да ещё и будить вас. Мне очень стыдно, простите меня.

- Ну, будет тебе извиняться. Наш дом – твой дом, - он подходит к дивану, - у тебя что-то случилось?

- Нет, вовсе нет, я, пожалуй, пойду. Уже поздно.

- Постой, куда спешить. Присядь, отдышись, а то ишь как испугалась, ещё больше меня, - Лукас улыбается своей доброй старческой улыбкой, - садись, садись, что ж ты, как чужая.

Рита садится обратно на диван, только на этот раз, боясь даже пошевелиться. Лукас присаживается рядом с ней и расслабленно откидывается на спинку:

- Было время, и я любил посидеть вот так, в темноте, совсем один. Мне казалось, так легче думать. А потом, однажды, мне надоело думать, а захотелось поговорить, да так захотелось, что хоть на стенку лезь. Но мои родители уже спали, и будить их я как-то не смел. Вот и пришлось говорить с самим собой. Говорил, наверное, часов пять, пока светать не начало. Моя мать проснулась и спустилась на кухню, чтобы отцу завтрак приготовить, а я как раз сижу в гостиной на полу и так увлечённо что-то рассказываю себе под нос. Только представь себе, как мать испугалась. Я ей тогда наплёл с три короба, сказал, что стихотворение в школе задали, вот я его и повторял. Сам не понимаю, зачем наврал. Вот только с тех пор мы с ней никогда не разговаривали по душам. Я боялся, что если попрошу её со мной поговорить, то она догадается, что я её той ночью обманул, и разозлиться. Так вот мы с ней и не разговаривали. Никогда. Глупо вышло, согласись.

- Да уж, не умно, - Рите становится ещё более неловко.

- Я тут посижу с тобой немного, ладно? А ты не обращай на меня внимания, будто я невидимка.

- Неужели он и вправду останется, - думает Рита, - что это он затеял?

И вроде бы ей уходить надо, да как-то не хочется. Уже давно с ней никто не заговаривал так просто, без всякого повода, никто, кроме Томаса. Люди, оказывается, не всегда бывают такими уж чёрствыми, противными снобами. И не всегда от них пахнет кровью. Вот сейчас, например, сидит этот милый дедок прямо рядом с ней, а от него совершенно не пахнет кровью, ну, разве что, чуть-чуть. И убивать его нисколько не хочется. То ли атмосфера не та, то ли просто она не голодная. Странно, обычно она всегда голодная, а сейчас, вроде как не очень. Сейчас хочется немного расслабиться и побыть человеком. А, может, она всегда была человеком, даже когда стала вампиром? Может, изменилось не всё?

- Я скучаю по дому, - слова сами вырываются из неё. Прейдя сюда, она не рассчитывала на откровенный разговор, только лишь хотела вернуть немного приятных воспоминаний, однако, её разум, очевидно, придерживается иного мнения. Ему, видите ли, подавай драму, тем более, раз уж и публика в сборе.

- Когда-то у меня тоже был дом, красивый. Я лично обставляла его, подбирала мебель, шторы, люстры. Всё по индивидуальным проектам. Я так любила этот дом, душу в него вложила. И диван у меня был свой, и телевизор. И я могла вот так сидеть хоть каждую ночь, вот только ни разу не сидела. Можете себе представить, ни разу. А сейчас вдруг мне приспичило. Только дома-то уже нет. Приходится забираться в чужие, словно я преступник.

- Никакой ты не преступник. Двери моего дома всегда открыты для тебя.

- Нет, вы не понимаете, я хочу свой дом, свой собственный.

Лукас тяжело выдыхает, скрестив руки на животе:

- Дом – это не только коробка с мебелью внутри. Дом – это в первую очередь семья. А у тебя уже есть прекрасная семья – твой муж, который души в тебе не чает. Разве это не самое важное?

- Да, это самое важное, - Рита не хочет спорить со священником посреди ночи, хотя она уверена, что он совершенно не понимает, что она чувствует.

- Я вот, например, не всегда любил свой дом, зато всегда любил свою жену и своих племянников.

- Как же можно не любить дом? Вот сарай, в котором мы живём, ещё как можно. А дом? Простите, конечно, но мне этого не понять.

- Всякое бывает, всякое бывает, - Лукас взволнованно крутит большими пальцами, скрестив остальные восемь между собой, - конечно, когда я возвращаюсь домой и ещё на пороге чувствую запах свежеиспечённых пирогов с капустой, тогда я люблю свой дом. Когда слышу, как Эллисон и Зак бегут по лестнице, чтобы прыгнуть мне шею, тогда я люблю свой дом. Но иногда случается так, что я его терпеть не могу, поджечь даже хочется. И это не от дома самого зависит, а скорее от того, что в нём происходит.

- А можно спросить? – вдруг Рите в голову приходит странная мысль, о которой раньше она как-то не задумывалась, - вы никогда не рассказывали про своих детей…

- Да вы ведь никогда и не спрашивали, - перебивает Лукас, - ладно, не хотел я грубить, просто эта тема сложная для меня. Я как-то вот привык других людей выслушивать, а сам выговариваться разучился.

- Вы, уж извините…

- Да нечего тут извиняться, обычный вопрос, это я уже выпендриваюсь. Эллисон и Зак – мои внуки. Их родители погибли три года назад, отправились на Кубу в отпуск. Так долго ждали его, планировали, - он улыбается, возвращаясь в прошлое, - никто не думал, что они уже не вернутся. В море утонули, можешь себе представить? Катались на катере и в шторм попали. Так до берега и не доплыли. Потом нам сказали, что катер перевернулся, и они под ним уже утонули. Страшная смерть. Страшная смерть. Врагу не пожелаешь такой смерти, а тут собственные дети. Сын у меня погиб…и жена его. Молодые совсем. Эх, жалко так… - он проводит рукой по глазу, небрежно, будто смахивая что-то.

- Мне очень жаль, - Рите и вправду очень жаль. Она последнее время только и делала, что жалела себя и свою нелёгкую участь, напрочь позабыв о том, что, порой, быть человеком гораздо страшнее. Будучи вампиром, ей не придётся, к примеру, потерять своего ребёнка. У неё-то и прежде не было детей, а теперь уже точно не будет. Но она – женщина, а значит, может хотя бы отчасти представить, насколько это больно.

Неожиданное откровение Лукаса заставляет Риту устыдиться. Она пытается разгадать природу неожиданно возникшего стыда, и в итоге сталкивается лицом к лицу со своим злейшим врагом – с реальностью. Нет ничего хуже реальности, она разоблачает, снимает все маски, выставляя тебя именно в том свете, в котором ты есть, а не в том, в котором хочешь себя видеть. Это крайне неприятно. Наверное, проще не думать об этом, не зацикливаться, продолжать жить, как ни в чём не бывало. Но уже, к сожалению, слишком поздно. Сегодня она заглянула одним глазком за занавес реальности, и та заметила её. Теперь назад дороги нет, она будет преследовать Риту до самого конца, пока та не смириться с нею. А смириться с реальностью, значит, смириться с тем, что она и её муж –убийцы, которым не придумано ещё достойное оправдание. Они убивали людей, отнимали родителей у детей и детей у родителей. Кого-то из их жертв ждали, возможно, до сих пор ждут. Кто-то не вернулся с работы к мужу, кто-то навсегда исчез, отправившись вечером в магазин, оставив с соседкой своего грудного ребёнка. Рита никогда не задумывалась о последствиях своих действий. Убить одного человека значит для неё не больше, чем поужинать. Но на самом деле каждое событие – это всего лишь звено в цепочке последующих. Так за смертью следует боль близких, годы страданий и слёз, долгое, безрезультатное разбирательство уголовного дела об исчезновении. И, в конце концов, родные и близкие опускают руки, до последнего дня сохраняя надежду на то, что однажды пропавший без вести постучит в их дверь, будто и не было всего этого ужаса. Но разве они могут хотя бы предположить, что этого никогда не произойдёт, потому, что его сгнившее тело уже давно предано земле без каких-либо почестей и прощальных слов, а грубо, бесцеремонно и безразлично.

Лукас становится отражением Риты, её животной природы. У него на лице кровью нарисованы страшные последствия её бесчеловечного поведения. Сил больше нет сидеть и смотреть на него. Он, может, ни о чём и не подозревает, не догадывается, что изливает душу перед убийцей, но она-то прекрасно об этом осведомлена. Этот разговор сравним разве что с пытками, будто Рита лично уселась на электрический стул и собственной рукой дёргает рычаги, посылая своему телу короткие разряды тока. Ей больно сейчас, как никогда. И больно и противно. В голове что-то шумит, шум едва различимый, похожий на чей-то вырывающийся из глубин голос. Он кричит что-то вроде «Эй, не позволяй этому жалкому старикашке манипулировать тобой! Убей его! Убей его! Убей!», но тут же его перекрывает другой голос «Ты не имеешь права! Ты – чудовищная ошибка природы! Убирайся! Тебе нет места среди людей!»

Голова внезапно начинает раскалываться, прямо, как у настоящего живого человека. Кто бы мог подумать, что у вампиров тоже бывает мигрень. Рита подхватывается с дивана и вылетает из гостиной на кухню, а оттуда через чёрный вход обратно в свой тёмный, прогнивший сарай. Там ей и место. Не мешало бы почувствовать себя, как все те жертвы, которых они с Томасом успешно зарывают в разных частях города. Она осторожно ложится рядом с мужем и впивается взглядом в деревянный потолок – вот она, её личная могила. Тем несчастным ещё сильно повезло, они, по крайней мере, мертвы, в то время, как она погребена заживо, и никто и никогда не освободит её из могилы, ведь никто даже не знает, что она там. Можно кричать и барахтаться сколь угодно долго, но тебя не услышат, а если и услышат, то тут же прибьют. А, может, это и не такой уж плохой вариант?

Глава 15

Сегодня обычная ночь, ничем не приметная, никакая не особенная. Обычная. Веселье в «Вороне» в самом разгаре. Но даже это веселье какое-то обычное, ничем не приметное, никакое не особенное. Там каждую ночь одинаковое веселье. Люди приходят, чтобы выпить и немного расслабиться, послушать пусть и не профессиональную, но весьма сносную музыку, опрокинуть рюмку другую в знакомой компании, если хватит сил, подрыгать своими запрелыми конечностями, а в лучшем случае, если алкоголь окончательно не сломит сознание, можно даже завести несколько сомнительных знакомств. Обычно молодые девушки сюда не приходят, разве что иногда, чаще по выходным, когда это заведение выжимает из себя максимально возможное радушие. По будним дням здесь обитают в основном старики. Ну, не то, чтобы совсем старики, но те, кому уже далеко далеко за тридцать, а то и за все сорок. Мужчины в возрасте надираются с друзьями после работы либо потому, что дома их никто не ждёт и спешить собственно некуда, либо потому, что дома их ждут, противные, сварливые жёны, оттого и хочется оттянуть приятный момент возвращения как можно дольше. Что касается женщин, они здесь всегда желанные гости. Одиночки приходят и садятся у барной стойки, заказывая какой-нибудь простенький коктейль и пытаясь завести разговор с барменшей, ожидая, пока какой-нибудь расхрабрившийся нетрезвый самец, наконец, не присоединится к ним. Их почему-то радует тот факт, что бармен – женщина. Это располагает на откровенность, предвещает приятную, непринуждённую беседу. Однако, каково же их разочарование, когда вместо ожидаемого они получают холодное молчание, раздражённый взгляд и только лишь свой дурацкий коктейль. Диана никогда и ни с кем не откровенничает. Она всегда чересчур подозрительна. Так и ждёт, что каждый из посетителей может оказаться шпионом, подосланным её бывшим мужем. Поэтому она всегда наготове, вечно сжимает кулаки и стискивает зубы, осматриваясь по сторонам. Ей хочется верить в то, что она больше не боится, но отчего-то вздрагивает всякий раз, как видит кого-нибудь похожего на него.

Время летит незаметно, уже далеко за полночь. Музыка постепенно стихает, посетители разбредаются, кто на своих двоих, кто на плечах у друга, кто под ручку с дамой не первой свежести, а кто печально и разочарованно в полном одиночестве. Такова жизнь – никогда не знаешь, как и с кем ты уйдёшь сегодня из бара.

Теперь зал кажется таким большим и пустым. Три официантки медленно скользят между столов, собирая с них посуду и протирая грязной тряпкой, которую, должно быть, ни разу за весь вечер даже не прополоскали в воде. Диана закуривает сигарету прямо за стойкой, расставляя по полкам бутылки с выпивкой. Второй охранник Бил – здоровый, толстопузый зануда, который не может и дня прожить без пошлого анекдота, а когда смеётся, его второй подбородок так противно трясётся, что тошнота подступает к горлу. Каждую ночь после закрытия он усаживается за стойку и жадно запихивает себе в рот остатки солёных орешков в чашке. А когда проглатывает их, начинает рассказывать очередную пошлятину. Ему, наверное, кажется, что это настраивает остальных на рабочий лад, бодрит что ли. Но, по правде говоря, всех до ужаса раздражают его рассказы:

- Приходит ко мне жена однажды и говорит «У меня для тебя две новости, хорошая и плохая. С какой начать?», - Бил загадочно улыбается, будто сейчас собирается раскрыть всем присутствующим какую-то страшную политическую тайну, - ну, я ей «Начинай с плохой». Она мне и говорит «Я тебе изменила». А хорошая? - спрашиваю я. «Из всех твоих друзей у тебя самый большой член!» - он заливается диких хохотом, каким, наверное, слоны гогочут. И его подбородок при этом снова начинает трястись.

- Какая мерзость, Бил, откуда Вы только берёте все эти гадости? – молоденькая официантка, Люси, недовольно сквашивает физиономию. Ей совсем недавно исполнился двадцать один год, и поэтому она ко всем старшим уважительно обращается на Вы. Но это не столько проявление уважение, сколько знак подхалимиста. С пятнадцати лет она уже успела сменить около десятка работ, каждая из которых не сильно отличалась от предыдущей. Закончив школу, ей пришлось съехать от матери и отчима, которых её будущее заботило на порядок меньше, чем очередная пьянка. Когда Люси жила с ними, они часто воровали её заработанные деньги и пропивали их с друзьями. К счастью, бедняжке удалось кое-что скопить, и год назад она вместе со своей подругой со школы перебрались в Нью-Йорк. Они снимают захудалую студию поблизости с «Вороном», вкалывают на двух работах, экономят каждый цент, чтобы покупать себе красивые наряды и косметику. По выходным они наряжаются и отправляются в какой-нибудь презентабельный бар в поисках богатых женихов. Люси можно было бы и пожалеть, если б она не превратилась настоящую стерву. Поверьте, такие, как она, меньше всего нуждаются в чьей-либо жалости. Вместо того, чтобы откладывать деньги на колледж, эта молодая профурсетка решила охмурить какого-нибудь старого толстосума и жить, как сыр в масле, за его счёт. Тут вы, наверное, подумаете, что её мечты наивны и прозрачны, и что таких, как она, тысячи, и большинство из них возвращаются обратно в свои крошечные городишки ни с чем, коротая свои дни официанткой в местной закусочной. Но Люси не принадлежит к этому большинству, уж поверьте. Эта девочка добьётся своего, во что бы то ни стало. Каждый, кто видел её в первый раз, мог подумать, что она сущий ангел: скромная, опрятная, робкая, эдакая несчастная золушка из Алабамы. Но на самом деле, золушка была далеко не такая несчастная, как казалась. Её взгляд постоянно бегал по сторонам, куда бы она не ходила, везде подыскивала себе в толпе потенциального мужа. Такие, как она, готовы на всё, чтобы добиться своего. Они будут лгать, предавать, подставлять, вставлять палки в колёса, но тебе, почему-то, всегда будит их жалко. О таких обычно говорят: «У девочки было тяжелое детство. Так что бедняжку можно понять». Но разве тяжёлое детство, неудачный брак, сложные жизненные обстоятельства, разве что-нибудь вообще может оправдать подобное поведение? Люди должны оставаться людьми, несмотря ни на что.

Так вот, эта самая Люси каждый раз морщится, когда слышит пошлую историю Била, но глубоко в душе ей это даже нравится. Это и есть её уровень. Зато, иногда, она страсть как любит посплетничать. Вроде начинает всегда так невинно, издалека, а в итоге из всего получается бодрая, огромная сплетня. Особенно она расходится, когда дежурит в одну смену с Джинджер – сорокалетней официанткой, работающей в «Вороне» уже Бог знает сколько лет. Люси прекрасно знает, что ту мёдом не корми, а дай языком почесать, так что ей стоит только словом обмолвиться, как Джинджер тут же подхватывает тему и за считанные секунды превращает её в опасный, уничтожающий всё на своём пути снежный ком. Люси просто с ума сходит от удовольствия, вроде как и она не при чём и сплетня вышла отменная. Джинджер никто и никогда не упрекает и не спорит с ней. Всем известно, что она до ужаса пошлая, беспринципная и нахальная. Ей никогда не стыдно за то, что она говорит или делает. Может без всякого страха сказать человеку прямо в лицо, что он дерьмо, а потом рассмеяться и заставить его купить ей выпить. Она не просто любит посплетничать, а нисколько этого не скрывает. Вот только по поводу собственной жизни распространяться не любит. Но ведь вся наша жизнь – это ничто иное, как огромное поле для сплетем, поэтому всем и так давно известно, что она раньше была любовницей мистера Харта, а потом забеременела от него. Он, разумеется, настоял на аборте, а взамен на молчание, пообещал, что никогда её не уволит. Не думаю, что это стало единственным условием, но, по официальной версии, так и есть. Официантка выменяла своё молчание на пожизненную работу официанткой. Именно поэтому ей всегда и всё сходит с рук. Одних отчитывают, как школьниц, а ей хоть бы хны. Правда, Риту тоже никто не отчитывает, но по другим причинам. Боятся, наверное. Есть в её взгляде что-то зловещее, неприятное. Поэтому с ней мало кто общается из персонала, так разве что, на поверхностные темы.

Завершение сегодняшнего вечера по обыкновению не может обойтись без свежей сплетни, но на этот раз выбрана необычная тема для обсуждений. В то время, пока Рита выносила мусор, а Томас запихивал последнего в хлам пьяного клиента в такси, Люси решила нанести свой очередной удар исподтишка:

- Что с вами не так, ей Богу не пойму. Вечно так и норовите что-нибудь грязное, противное взболтнуть. Брали бы лучше пример с Томаса. Вот он – настоящий джентльмен, это сразу видно.

Люси замолкает и лукаво косится на Джинджер. Удочка заброшена. И та, словно безмозглая рыба, мгновенно попадается на крючок:

- Люси, детка, - она как обычно выражается в своей похабной манере, считая, что все, кто младше её, либо детки, либо красавчики, а все, кто старше, либо дамочки, либо дорогие - уж не положила ли ты глаз на нашего красавчика Тома?

- Вовсе нет, - Люси скромно отводит взгляд в сторону, - просто говорю, что хорошего мужчину сразу видно.

- Это уж точно, - вздыхает Джинджер, - и почему только рядом с такими мужчинами обязательно должны быть какие-нибудь дуры, или мигеры, или уродины настоящие. Вот уж чего не пойму, того не пойму.

Ну, вот, понеслось. Люси довольно умывает руки, её работа на сегодня завершена. Дальше снежный ком будет расти без всякого её участия:

- Томас такой милый, настоящий очаровашка.

- Точно точно, - вступает третья официантка, Фиби – в общем-то, безобидное юное создание, романтичное и доверчивое. По своей природе она не плохая, скорее пустая, чистая, как белый лист. В чьи руки попадёт, то и будет на ней написано, - на днях, когда я полы мыла, он мне так любезно помог. Сказал, что всё сам домоет и отправил домой.

- Интересно, Бил, ты бы тоже так поступил? – Джинджер с издёвкой обращается к пережовывающиму орехи Билу, и тут же заливается противным, скрипучим смехом, - ты же у нас джентльмен?

Бил недовольно отворачивается, делая вид, что ничего не слышит, в то время, как сам не пропускает мимо ушей ни единого слова:

- Ну почему красавчики всегда достаются таким, как Рита? - продолжает Джинджер, - в ней же ничего особенного, так, замухрыжка сельская. Ни груди толком нет, ни задницы. Не то, что у меня, - она гордо выставляет вперёд свои огромные груди.

- Ты бы рот закрыла, Джинджер! – Диана моментально привлекает к себе всеобщее внимание. Ей тоже не страшно говорить то, что она на самом деле думает о людях. У неё ведь за плечами месяцы тренировок по самообороне. Она может с лёгкостью уложить на лопатки любого, по крайней мере, в этой комнате.

- А ты мне рот не затыкай, дорогуша, я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь!

- Это не твои дела.

- А, может, мои, откуда ты знаешь? Может я решила замуж за Томаса красавчика выскочить? А? Как думаете, возьмёт он меня в жёны? – она обращается к хихикающим Люси и Фиби, снова выставляя груди.

- Да куда ему такое богатство? Разве ж он с ним справиться? – ехидничает Люси.

- Что правда, то правда, - Джинджер плюхается на стул, швыряет тряпку на мокрый стол и закуривает, - и всё равно, никак в толк не возьму, что он в ней нашёл. Я вот порой смотрю на неё, и, кажется, что она маньячка какая-нибудь, или психопатка.

- Точно точно – включается Фиби, - я на днях полы с ней вдвоем мыла и говорю ей: «сходи, Рита, воду смени», а она так злобно на меня посмотрела, ей Богу, я думала, что прибьёт.

- Прибьёт и правильно сделает. Я бы на её месте тоже прибила, - Диана облокачивается на стойку локтями и вырывает у Била из рук чашку, в которой ещё осталась пара орешков. Он недовольно кряхтит.

- Это мы ещё посмотрим, кто кого убьёт. Белоснежка пади-то думает, что драться, это за косички дёргать. Вот мы с ней силами-то померяемся, и кто победит, тому её красавчик муж и достанется.

По залу проносится волна хохота, как вдруг затихает сначала Люси, затем Фиби, а Бил чуть было не давится последним застрявшим в горле орешком. Все взгляды прикованы к входу: на пороге стоит Рита. Её взгляд полон ярости и обиды. Она медленно проходит вперёд, упрямо глядя на Джинджер. Та в свою очередь смотрит ей прямо в глаза и ухмыляется, пытаясь держаться смело и достойно. Рита подходит к ней всё ближе и ближе и, наконец, останавливается напротив неё:

- Ну, что ты на меня пялишься, дорогуша? - Джинджер в своём репертуаре, - ударить хочешь, так бей, не тяни, а то ишь как разошлась, того и гляди пар носом пойдёт. Только ты смотри не промахнись. По морде бить – это тебе не крестиком вышивать. Тут сила нужна.

Остальные наблюдают за происходящим в оцепенении, боясь даже вздохнуть чересчур громко. Никому и в голову прийти не может, чем дело закончится. Вроде, никто не думает, что Рита станет в драку лезть. Это на неё не похоже, а с другой стороны, кто его знает. И только Диана предчувствует опасность:

- Да брось ты, Рита, оставь её. Она же дура старая, сама не понимает, что несёт.

- Не лезь, милочка. Хочет бить, пусть бьёт. Мне интересно на это посмотреть.

Вдруг происходит нечто очень странное. Это длиться не больше секунды, так быстро, что и разобрать толком ничего нельзя. Лишь спустя пару мгновений ситуация проясняется: Рита сдавливает Джинджер шею, прижимая её к стене. В этот момент толстый охранник Бил чуть не валится со стула от неожиданности, однако совершенно не спешит влезать в драку. Филби и Люси бросаются в разные стороны, спрятавшись за дальними столиками, и только Диана тут же бросается в эпицентр. Она хватает Риту за руку, пытаясь её отцепить, но ей не удаётся сдвинуть её даже на миллиметр:

- Боже мой, Рита, ты же её задушишь.

Рита поворачивается к ней, и по её взгляду можно с лёгкостью прочитать, что именно это она и намеревается сделать с Джинджер, и с любым, кто станет на её пути. Тогда Диана пятится назад, к самому выходу, и пулей выбегает наружу.

- Где же вся твоя храбрость, Джинджер? –невозмутимо спрашивает Рита, - я её что-то не вижу. Зато чувствую, что у тебя вот вот моча потечёт по ногам от страха.

Она приближается впритык к её лицу:

- Я вырву тебе позвоночник через живот, всего за пару секунд.

В этот момент в комнату с криками залетает Томас:

- Нет, Рита! – он резко хватает жену и буквально отрывает её от Джинджер.

- Отпусти меня, немедленно отпусти! – она вырывается из его смертельно-крепких объятий, но он и не думает их размыкать. У входа появляется запыхавшаяся Диана. Именно она позвала Томаса на помощь. Он с трудом вытаскивает из кармана ключи и бросает ей в руки:

- Скорее, пригони мою машину!

Диана тут же несётся обратно на улицу, а Томас, заломив жене руки, выводит её из помещения.

Джип уже стоит у входа. Диана выходит из машины и шарахается в сторону.

- Что за хрень с твоей женой?

- Вы сами виноваты – грубо отвечает Том, - ты ничего не понимаешь. Ты никогда не поймёшь!

Он подводит Риту к машине, хватает за волосы и резко бьёт головой о капот, затем запихивает на переднее сидение и сам садится в машину. Спустя мгновение ни его, ни машины, ни следа о том, что произошло, не видно.

Диана теряет равновесие от удивления, качаясь из стороны в сторону, словно пьяная. Всё происходит так быстро и неожиданно, что можно подумать, будто это и вовсе игра воображения. Ведь не может же муж и вправду шандарахнуть жену о капот вот так просто, а потом взять и смыться.

Томас выжимает полную скорость. Так быстро, кажется, даже от смерти не убегают. Двери машины закрыты, стёкла подняты, снаружи мельком проносятся деревья. Они уже выехали на загородную дорогу, когда Рита начинает приходить в себя. Не то, чтобы она отключилась, просто ослабла немного от удара. Она поднимает голову и прижимает руку ко лбу:

- Какого чёрта, Томас? – на руке остаётся красное пятно, её лоб кровоточит, но рана затягивается прямо на глазах, и постепенно шум в голове проходит. Тогда, не дождавшись ответа, Рита дёргает за ручку двери, пытаясь выбраться наружу.

- Открой дверь, иначе я вышибу её, клянусь.

- Прекрати, Рита, тебе нужно успокоиться.

- Успокоиться? Если бы ты только слышал, какие гадости про меня болтали эти сволочи, ты бы вряд ли пытался меня успокоить. Открой сейчас же дверь. Я не хочу портить твою машину.

Томас ещё сильнее давит на газ:

- Ты же знаешь, я не позволю тебе вернуться. Я не могу.

- Думаешь, мне нужно твоё разрешение?

- Умоляю тебя, остынь. В тебе говорит гнев, не позволяй ему управлять собой.

- Заткнись, Томас! – только она собирается выбить дверь ногой, как вдруг что-то тяжёлое падает сверху на крышу машины.

- Что за…? – Том удивлённо смотрит в потолок, постепенно замедляясь. Наконец, он останавливается, позабыв о том, что всего минуту назад гнал, как сумасшедший, чтобы не позволить Рите выпрыгнуть из машины, да и она сама, кажется, забыла о том, что собиралась выпрыгнуть. Неожиданно свалившееся им на голову происшествие заставляет обоих немного отклониться от задуманных планов:

- Останься пока здесь, - Том заявляет приказным тоном, осторожно приоткрывая дверцу.

Но Рита лишь усмехается и выскакивает наружу следом за ним. Оба отходят немного в сторону от машины и только тогда смотрят, наконец, на крышу:

- Какого чёрта? – выпаливает Том.

- И я тоже безумно рад встречи, - таинственный незнакомец с торчащими из-за спины перьями игриво улыбается, сидя прямо в центре крыши, скрестив ноги.

- Что происходит, Томас, ты его знаешь?

- Не уверен.

- Ах да, мы ведь так и не успели познакомиться. Меня зовут Леон, - он спрыгивает с крыши и плавно вышагивает в сторону Риты, которая, приняв оборонительную позу, в недоумении сверкает взглядом на Томаса, будто ожидая от него какой-то команды.

- Не люблю я агрессивных женщин, честное слово. Женщинам вообще не к лицу злость, - Рита ещё сильнее напрягается по мере его приближения, и как только он оказывается в нескольких сантиметрах от неё, она резко оголяет оскалившиеся зубы.

- Именно так я и представлял наше знакомство. И, тем не менее, очень рад, - он спокойно протягивает ей руку.

- Тебе что, жить надоело? – кричит Том, - она сейчас разорвёт тебя.

- Томас, Томас, очень не внимательно слушаешь! Я же говорил, кажется, что не боюсь вампиров. Никого не боюсь.

Рита выпрямляется, выпучив глаза:

- Ты рассказал ему про нас? - она яростно глядит на мужа.

- Я, кажется, не вовремя. У вас здесь что-то вроде семейной драмы?

- Да ничего я ему не говорил, клянусь! Он сам знал. Я ещё тогда удивился, но подумал, что мне причудилось.

- Когда тогда?

- Пару дней назад, в церкви. Он ещё назвался Богом.

- Ну, подумаешь, слегка приукрасил, - Леон виновато потупил взгляд, но тут же поднял голов,у как ни в чём не бывало и снова протянул руку, - я, может быть, и не Бог, но от него, вообще-то, не далёк. Позвольте поцеловать вашу руку, мадам.

Рита осторожно подаёт ему руку, к которой он тут же припадает губами, издавая такой странный стон:

- Ох уж эти женские ручки, как давно я их не целовал.

- Ну, всё, хватит, - Томас подлетает к жене и ревниво отдергивает её руку назад, - ближе к делу. Что тебе нужно от нас?

Леон игриво запрыгивает на капот, отряхивая рукава своего чёрного пиджака:

- Эти дурацкие перья летят во все стороны. Постоянно прилипают к одежде. Если бы вы знали, как меня это раздражает.

- Причём здесь перья! – Рита не выдерживает глупого ребячества, - пять минут назад ты свалился на крышу нашей машины, а сейчас выкручиваешься здесь, словно дитя малое. Я вообще ничего не понимаю, разве такое возможно?

- Всё возможно, дорогуша, абсолютно всё. Стоит только захотеть. Вот ты бы, например, с лёгкостью наказала своих обидчиков, если бы не занудный Томас со своими вечными правилами.

- Откуда тебе это известно?

- Оттуда, от верблюда! – Леон раздражённо спрыгивает с капота, - не те вопросы задаёте, придурки! Какая разница, откуда я это знаю? Да я много чего знаю! Знаю, что ты в детстве с лошади упала лицом прямо в кучу ещё горячего дерьма. Ещё знаю, что у тебя на лобке родинка в виде цветка. Очень сексуально, скажу тебе.

- Немедленно прекрати свои игры! – Томас выходит вперёд, загородив своим телом Риту, - думаешь, я позволю тебе оскорблять мою жену?

- Да брось ты, зануда. Никто не собирался оскорблять твою жену. Просто хотел добавить немного убедительности. Но раз ты настаиваешь…больше ни слова о её родинках. Обещаю.

- Томас, кто этот клоун?

- Во-первых, никакой я не клоун, мадам, а во-вторых, я уже сказал, меня зовут Леон.

- А теперь отвечай, кто ты такой, Леон?

- Главное – не кто я, а зачем я здесь. Я пришёл, чтобы помочь. Помнишь, Томас, я тебе уже говорил об этом, в церкви?

- Нам не нужна твоя помощь, - грубо заявляет Рита, ухватив мужа за руку.

- Ой, да перестань ради Бога. Каждому нужна помощь. Ты просто боишься признаться.

- Ничего я не боюсь.

- Ещё как боишься. Боишься даже своей собственной тени. Разве я не прав. Вы - просто парочка жалких неудачников, которые дёргаются от малейшего шороха. Но, ответ на ваши молитвы перед вами – я готов сделать из вас настоящих вампиров.

- Да кто тебе сказал, что из нас нужно что-то делать? – Томас злится, - думаешь, ты самый умный? Да ты наглый, похабный мальчишка! Катись отсюда, куда по дальше! – он собирается двигаться к машине, потянув за собой Риту, но Леон кричит ему в спину:

- Однажды вам надоест жить в вечном страхе! Я-то знаю, о чём говорю! Ещё приползёте! Трусы! Трусы!

Томас и Рита садятся в машину, игнорируя Леона. А кому же понравится выслушивать в свой адрес всяческие оскорбления, особенно, если некоторые из них ещё и правда. Том давит на газ и уверенно проносится мимо стоящего у обочины Леона, оставляя его с каждой секундой всё дальше и дальше.

Он провожает их разочарованным взглядом:

- Опять я вспылил. Клянусь, ну весь характером в деда. Нет бы что хорошее от него досталось, так ничего же! Ничего, кроме вспыльчивости. Ну, дед, доберусь я до тебя, - вдруг его обдаёт волной прохладного ветра, подхватившей вываливающиеся из его спины перья и устроившей из них самый настоящий дождь над головой Леона:

- Да что же это такое! – он раздражённо осматривает свой пиджак, весь облепленный перьями, - ну, вы поглядите, наказание какое-то, честное слово! Всё липнут и липнут! – он отдирает их от ткани так злобно, будто пытается кожу содрать, - ненавижу проклятые перья!

Глава 16

Кажется, на улице осень. Нет, ну, точно осень. Просто как-то не до этого было, время сочилось сквозь пальцы, как безумное, невозможно остановить. Да и ночью не сразу порой разберёшь, что листва вокруг желтеет и опадает, что деревья уже почти голые, а облака такие злые, тяжёлые, словно обиду затаили. Разве такое заметишь ночью? Вообще-то, Рита обожает осень. Для неё она символизирует начало жизни, как ни странно. Летом ведь все обычно разъезжаются, отдыхают кто где, атмосфера в целом какая-то нерабочая. А вот осенью, хочешь не хочешь, а приходится возвращаться в привычную колею. Рита всегда возвращалась к работе с удовольствием. Ей не особенно-то нравилось проводить время в отпуске. Заняться обычно нечем. Муж постоянно сидит на телефоне или же за своим компьютером, даже в поездки их берёт. А ей приходится пролистывать новые дела, чтобы было не так скучно. Ну, и какой же это отпуск, когда, вроде и не отдыхаешь толком, но и не работаешь. Рита не любит ничего между. Уж если работать, так на полную мощность, не жалея сил. Вот только последнее время этот девиз теряет свою актуальность. Уже как неделю Рита и Томас не появляются на работе. Да и как же они могут заявиться туда после всего, что случилось? Очевидно, с этой частью их жизни тоже придётся покончить. К счастью, это не так неприятно, как было в первый раз. Первый раз было больно. А сейчас, вроде как привычно. Пожалуй, с этим нужно смириться, смириться с тем, что жить, как прежде, одной единственной жизнью больше не получиться. Рано или поздно придётся переезжать, менять место работы, оставлять привычное место и знакомых людей. Даже думать об этом не очень приятно, а что уж говорить, когда до дела дойдёт? Рита и Томас всего лишь год существуют в своём новом воплощении. А если верить достаточно сомнительным источникам в виде многочисленной бредово - фантастической литературы, то впереди их ждала целая вечность. А что такое год для вечности? Всего лишь мгновение. Странно, но за это мгновение кое-что всё-таки успело существенно измениться: новый дом, новые соседи, новые люди, новые занятия, новые привычки. Начинать с нуля было страшно, сложно, рискованно, но не невозможно. Проходит время, и старые раны действительно затягиваются. Как бы ни было сильно их прошлое, будущее сумело его вытеснить. Вот только остаётся один вопрос: сколько ещё раз им придётся пройти через это? Если хотя бы на миг представить, что вечность – это год, умноженный на миллиард в квадрате. И если предположить, что такие перемены будут происходить раз в год, ну, или хотя бы в пару лет, то выводы из этого можно сделать довольно печальные. И математика не нужна. Наверное, не просто жить с этим. Но, и без этого ведь тоже не просто жить? Вампир ты, или человек, не важно, жизнь не будет обращаться с тобой всегда, как любящая мать. Однажды она приласкает тебя, а однажды – ударит. Особенно сложно, если ты сам не знаешь толком, кто ты.

Мне кажется, самое важное – это найти себя. Человек, находящийся в поиске себя, никогда не сможет прочно стоять на земле, будет постоянно балансировать на грани сомнений, тревог, страхов. Рита пребывает в странном состоянии перехода, от чего-то к чему-то. Некоторые ощущения, мысли, воспоминания, даже желания меняются или вовсе исчезают. Зато появляется что-то новое им на замену. Постепенно одна личность превращается в другую, прежде не знакомую. И на сегодняшний день Рита не уверена в том, что ей нравится эта личность. Но с другой стороны, возвращаться к старой не хочется. Она была не такой уж и идеальной, как может показаться издалека. Если призадуматься, Рита никогда не знала, кто она есть на самом деле, ни тогда, ни сейчас. Прежняя Рита была слишком сложной, слишком закрытой, подавленной. Она, кажется, не испытывала ничего в своей жизни, кроме спокойствия, удовлетворения, уверенности и безразличия. Никакого счастья, радости или любви…Да, она никогда и никого не любила. Это чистая правда. Даже свою семью. В глубине души она ненавидела их, и Тома, возможно, тоже ненавидела, за весь тот порядок, в который они поочерёдно превращали её жизнь. Но, с другой стороны, её устраивал этот порядок. Она ведь сама ничего не делала, чтобы разбавить его небольшим безвредным хаосом. Такая жизнь напоминает участь кильки, законсервированной в томатном соусе в жестяной банке - там уютно и безопасно, но так уныло, и выход только один – в чьей-то голодный желудок.

А что сейчас? Вы хотите сказать, что сейчас она счастлива? Рита не любит убивать. По крайней мере, тот остаток Риты, который всё ещё сидит в ней. Возможно, она никогда не спасала людей, в отличие от Томаса, но и никогда уж точно не убивала их. За это она ненавидит себя новую – за необходимость убивать. А ещё сильнее за то, что эта необходимость доставляет чертовски сладостное удовольствие.

Иногда ей кажется, что она могла бы убивать всех подряд, каждую секунду. Иногда ей хочется убивать сразу по пять, по десять человек, кромсать их, как вздумается, пускать кровавые фонтаны из их разорванных артерий, набирать бассейны тёплой свежей крови и нырять в них с головой, проплывать стометровку вольным стилем, если хотите. Иногда ей верится в то, что это и есть счастье. Но потом обычно приходит Томас, и всё встаёт на свои места. Точнее, эта бешеная звериная жажда убегает, словно подбитый койот, и прячется где-то в тёмных глубинах. Но не уходит. Она не уходит. Томас, милый Томас, единственный Томас – спасение и надежда.

Последнее время он одновременно приближается и отдаляется, будто кто-то пытается забрать его. Но это невозможно. Не будет его, не будет и её. Одна она ни за что не справится. Тогда уже точно станет зверем, тогда уже точно пропадёт. Понятное дело, Тому тяжелее приходится. Она и сама это понимает. Он добровольно берёт на себя всю тяжесть их новой жизни, в то время, как ей остаётся лишь бороться со своими хищными инстинктами. На самом деле, это не так уж и сложно, как в фильмах показывают. На практике это выходит иногда почти что естественно. По началу, конечно, тяжело: непонятные ощущения, сильные желания, которые превращают тебя в пьяного наркомана – ничего не видно и не слышно вокруг, кроме пульсации крови в венах. Словно зомбирование. Да, точно зомбирование, гипноз. Но потом, постепенно эти позывы можно научиться заглушать. Знаете, такое бывает, когда очень хочется похудеть. Садишься тут же на диету, подписываешься под чудовищные ограничения. Чувство голода начинает медленно атаковать, и вот, вскоре, оно вообще превращается в нечто постоянно присутствующее в организме. От него, кажется, просто невозможно избавиться насовсем. И тогда повсюду начинают мерещиться вкусности, мясо, пицца, торты, шоколад, зефир, сыр…Куда не глянь – всюду они. Просто невыносимо. Но ты всё ещё держишься, с трудом, но держишься. Так вот, если этот самый кульминационный момент изнеможения перетерпеть, всё будет нормально. Время от времени, конечно, будешь срываться и давать слабину, позволяя себе немного напроказничать. Но в целом, привыкнешь к новому образу жизни, и голод, хоть и будет твоим вечным спутником, как и прежде, но отныне потеряет контроль над тобой. Аналогичные процессы происходят с Ритой и Томом. Как и все мы, они могут спокойно находиться в «кондитерской», не пригубив при этом ничего. Однако, это вовсе не означает, что им не хочется. Просто нельзя. Хотя и хочется. Но нельзя. Это одно из главных отличительных качеств человека, как высшего разумного существа – способность к самоконтролю. У животных это качество, зачастую, отсутствует. Поэтому Рите совсем не хочется превращаться в животное.

Очередная ночь восходит на свой временный престол и первым своим королевским приказом освобождает Риту и Тома из их дневного заключения. Интересно, чем же они занимаются по ночам теперь, когда работы больше нет? Томас, наверняка, отправится в церковь, помолиться или ещё что-нибудь. Иногда он ходит в церковь просто так, правда сейчас не очень часто, но всё равно, несколько раз в неделю. Он старается не встречаться с Лукасом, чтобы не заводить лишних разговоров. Ему нравится одиночество и иконы, которые смотрят на него, вроде слушают, а ответить ничего не могут. С одной стороны это дико раздражает, но с другой, некоторые ответы Том просто напросто не хочет знать. Возможно, он даже говорит с пустотой. Ну, и пусть так, зато это помогает ему не сойти с ума. А с кем же ещё поговоришь о том, что ты вампир, который убивает невинных людей, кроме как с Богом?

Что касается Риты, её времяпрепровождение гораздо более разнообразное, хоть и от этого не менее банальное. Иногда она гуляет по лесу, иногда выбирается в город, сидит в парке. Может, даже целую ночь, просто сидит и смотрит на озеро. Сейчас осень, а ей совсем не холодно. Она же вампир, как никак. Порой она бродит по улицам, встречаясь с незнакомцами и играя с самой собой в ужасную игру «Убью – не убью». От нечего делать она проверяет себя на прочность, сможет ли устоять перед искушением, сможет ли не убить человека не потому, что это плохо, жесткого, неправильно, не потому, что нет рядом Тома, который обязательно скажет, что это не игра, а выживание. А потому, что эта мысль попросту не придёт ей в голову. Бывает, она проходит мимо людей специально, максимально близко, даже задевает их плечом, но при этом каждый раз её зубы начинает непроизвольно выдвигаться вперёд, в готовности атаковать. Она старается не думать об этом, но, вы же знаете, как это бывает…Стараешься о чём-то не думать, а мысли, как назло, лезут в голову без остановки.

Однако, сегодня необычная ночь. Сегодня Рита решается сделать кое-что важное, ради неё и Тома. Она отправляется в больницу, чтобы Филипп взял у неё очередные пробы для своих исследований. Вот уже целый год он тщетно пытается разгадать необыкновенную загадку природы, превратившую его друзей в живых трупов. Как для врача, эта ситуация представляет для него невероятный интерес, а как для друга, эта лишь непредсказуемая опасность, нависшая над близкими ему людьми. Поэтому, как ни крути, он должен приложить максимум своих докторско - дружеских усилий, чтобы помочь им.

Рита осторожно приоткрывает дверцу кабинета Филиппа и заглядывает внутрь:

- Привет, не помешала?

- Рита, проходи, проходи! Я как раз ждал тебя, - он радостно подхватывается со стула, - садись. У меня уже всё готово, - достаёт из ящика какой-то набор непонятных, очевидно, медицинских вещиц. Убирает свои бумаги в сторону и раскладывает на столе настоящую мини больницу, похожие инструменты продаются в отделах детских игрушек, в белых чемоданчиках с красным крестом. Только у Филиппа в мини больнице есть жгут, несколько запакованных шприцов, пара пустых ампул и пара заполненных, ещё, кажется, спирт и ватные тампоны.

Рита подходит к столу, без особого интереса наблюдая за приготовлениями, которые совершает Филипп, и садится на стул напротив него:

- Как продвигается твоя работа?

- О, спасибо, довольно не плохо. Пока, правда, не могу обрадовать тебя, но и огорчать тоже не стану. Определённые результаты уже есть. Только вот образцы вашей крови закончились. Я все прошлые истратил на пробы. Запускал в них разные смеси лекарств, кое-что уже есть, - одновременно со своим объяснением Филипп успешно надевает перчатки и расправляется со шприцом, - пожалуйста, закатай рукав.

Рита никак не реагирует на его просьбу, а он продолжает колдовать над своим докторским набором, не поднимая на неё взгляд:

- На самом деле я думаю, что напал на верный след. Пару недель назад я кое-что смешал, там много всего, но главный компонент – одно лекарство, для восстановления иммунитета, его иногда применяют при борьбе со СПИДом. Очень сильная вещь. Я подумал, оно сможет как-то подействовать на вашу кровь, и, честно говоря, оказался от части прав. Нужно только ещё провести пару опытов, изменить пропорции, возможно, некоторые условия. Я хочу провести реакцию на свету. Пожалуйста, закатай рукав.

- Филипп, выслушай меня.

Он отрывается от своего занятия и, с застрявшим в воздухе шприцом, внимательно смотрит на Риту:

- Я очень благодарна тебе за всё, что ты для нас делаешь, но это нам больше не нужно. Мы с Томасом решили уехать из города.

- Ничего не понимаю, что ты такое говоришь?

- Я говорю, что нам больше не нужна твоя помощь. Не нужно больше никаких опытов, поисков, лекарства больше не нужно.

- Это бред, Рита. Ты же сама прекрасно понимаешь, что отказываться от поисков лекарства опасно и просто напросто глупо. Вы с Томасом больны. И, к сожалению, эта болезнь не известна медицине. Лекарство жизненно необходимо. Что, если однажды болезнь начнёт прогрессировать и проявляться по-новому?

- Не начнёт. У нас всё под контролем, - сухо отвечает Рита.

Филипп опускает шприц и потирает лоб рукой в перчатке:

- Прости, но я не могу с тобой согласиться. Мне сначала нужно поговорить с Томом.

- Зачем тебе говорить с ним? Я сейчас здесь, и я доношу до твоего сведения наше общее с ним решение. Мы больше не хотим быть подопытными кроликами. Мы хотим жить, как и прежде. Хотим свой дом, свою семью. Поэтому мы уезжаем, и никто нас не остановит.

Филипп напуган и взволнован странным, агрессивным поведением Риты. Она не похожа сама на себя: груба, резка, озлоблена:

- Пожалуйста, успокойся, я всё прекрасно понимаю, но и ты пойми, речь идёт о ваших жизнях. Так что я не могу просто взять и удалиться, как ни в чём не бывало. Вы - мои друзья, я не могу так рисковать.

В это самое мгновение прямо перед его лицом нависает разгневанное лицо Риты. Она разворачивает его стул в свою сторону и, опираясь руками на обе ручки, загоняет Филиппа в самую настоящую ловушку:

- Ты ничего не понимаешь, идиот, наши с Томасом жизни вне всякой опасности, чего нельзя сказать о твоей. Я никому, слышишь, никому не позволю отобрать его у меня. Он мой, только мой! – она оскаливает свои белоснежные клыки, доводя Филиппа до оцепенения, после чего вылетает из комнаты, оставив его намертво прилипшим к стулу.

Глава 17

Только что произошло нечто важное. Риту всю трясёт, будто в лихорадке. Она угрожала своему другу, человеку, который был бесконечно добр к ней и Томасу, который согласился помочь им, несмотря на всю странность и противоречивость их положения. Они доверили ему свою тайну, и он преданно хранил её. Разве такой человек заслужил запугивание и угрозы? Но она защищала свою семью. Она не сделала ничего плохого. Она не собиралась причинять ему вред, ей нужно только одно – чтобы её и мужа оставили в покое.

По мере приближения к дому её страх усиливается. Теперь она боится, что Томас обо всём узнает и разозлится на неё. В свете последних событий её и так нельзя назвать примерной женой, а после сегодняшнего он и вовсе может вспылить и натворить глупостей. Нет, это невозможно. Том ничего не сделает. Он простит её, как всегда, позлится, отчитает, но потом обязательно простит. А может, он и вовсе ни о чём не узнает. Может, они просто уберутся из города и обо всём забудут, всё оставят в прошлом. Может быть, а может и не быть.

Рита подъезжает к дому Лукаса и только собирается повернуть на задний двор, где они обычно оставляют машины, неподалёку от сарая, как замечает чей-то автомобиль напротив входа. Она останавливается и выходит наружу. В этот самый момент из тёмной гущи леса, обнимающей дом священника с трёх сторон, появляется Томас, возвращающийся, очевидно, из церкви. Он видит Риту, затем незнакомую машину и тут останавливается:

- Ты знаешь, кто это здесь объявился? – спрашивает он.

- Понятия не имею, первый раз вижу эту машину. Может, какие-нибудь родственники, или знакомые, или кто-то из прихожан.

Томас смотрит на окно:

- Взгляни-ка, в гостиной горит свет. А ведь уже поздно, почти пять утра. Кто мог заявиться к священнику в такое время?

- Я не знаю, может, кому-то срочно нужна помощь. Давай завтра разберёмся. Пойдём лучше спать.

- Погоди, тебя ничего не настораживает?

Рита корчит недовольную гримасу:

- Я страшно устала, пожалуйста, пойдём спать.

- Здесь что-то не так. Я чувствую, - он направляется к входной двери.

- Что ты делаешь?

- Хочу проверить, всё ли в порядке.

Рита недовольно плетётся за ним. Они стучат в дверь, но после первого стука ничего не происходит, тогда они стучат во второй раз. Дверь тихонько приоткрывается и оттуда всего лишь на половину высовывается Лукас:

- Доброй ночи, простите за беспокойство, - Томас нервничает, пытаясь оправдать своё столь позднее неожиданное вторжение, - мы лишь хотели убедиться, что у вас всё хорошо.

- Всё хорошо, спасибо, - грубо отвечает Лукас, сразу же пытаясь закрыть дверь, однако Томас останавливает её рукой.

- Вы уверены, что всё хорошо? Может, нужна помощь?

- Ничего не нужно. Лучше уходите отсюда. Уезжайте. Просто езжайте к себе домой, в город.

С этими словами он захлопывает злополучную дверь. Том подозрительно смотрит на Риту, и оба, молча, срываются с места и несутся к заднему входу. К счастью, им удаётся бесшумно проникнуть в дом. Они пробираются на кухню и оттуда выглядывают в гостиную. В комнате горит яркий свет, на диване сидит Лукас со свой женой и двумя детьми, которых они изо всех сил прижимают к себе. Напротив стоит незнакомый мужчина средних лет с пистолетом в руках. Господи, это похоже, ограбление или нечто в этом роде. Но что может понадобиться грабителям в доме священника? Хотя, на нём же не написано, что здесь живёт священник. Но дом-то находится в самой настоящей глуши. Это место не так-то просто найти. К тому же, вполне можно догадаться, что здесь вовсе не богачи живу. Но кто знает этих психов с пистолетами? Кто знает, что творится в их головах?

Из гостиной раздаётся крик:

- Эй, Кайл, что ты так долго? Как твоя рука? Чего молчишь?

Очевидно, грабитель не один. Его напарник, скорее всего, в ванной и, судя по вопросу, с ним что-то не в порядке.

- Не могу остановить кровь, у меня рука вся горит, Джерри, она в огне. Какого хрена происходит? Мне отрежут руку? Серьёзно? Я не хочу без руки жить, не хочу становиться уродом!

- Ни хрена тебе не отрежут, не бойся. Я обо всём позабочусь! Где тут у вас аптечка? – он тычёт пистолетом в Лукаса.

- На кухне.

- Сейчас мы с тобой пойдём на кухню, и ты достанешь мне аптечку. А вы – он обращается к его жене и двум плачущим детям, - сидите и не рыпайтесь. Без глупостей, иначе я вас всех перестреляю.

Он хватает Лукаса за шиворот и движется с ним на кухню. Томас и Рита прячутся под столом. Звучит какой-то грохот, падает посуда, хлопают дверцы шкафов, наконец, оба покидают кухню и возвращаются в гостиную:

- Кайл, иди быстрее сюда. Я не могу оставить их одних.

В этот момент в гостиной появляется ещё один персонаж: темноволосый мужчина в залитой кровью голубой рубашке. Он зажимает левое плечо рукой, но видно, как из него струится кровь:

- Джерри, брат, я, кажется, скоро отключусь.

- Да не ной ты, всего лишь царапина, подумаешь. Сейчас нам преподобный обработает рану и всё будет в порядке.

Тот, который раненый, Кайл, падает в кресло, а Джерри резко хватает Лукаса за руку и бросает его к Кайлу:

- Давай, лечи его. Сейчас же.

При этом он продолжает бездумно размахивать своим пистолетом в разные стороны. Почувствовав запах крови, Рита напрягается, резко приподнявшись на дыбы. Даже Томас едва контролирует себя, назойливый гипнотизирующий запах буквально въедается в слизистые, просачиваясь в организм и приводя его в состояние возбуждения. Он хватает Риту за руку и подносит к губам указательный палец, якобы «Тссс. Ещё не время». А кто знает, когда будет время? И время для чего? Ни один из них прежде не сталкивался ни с чем подобным. Возможно, именно поэтому, несмотря на определённую долю азарта и возбуждения, разыгравшихся в них, им страшно. Пусть немного, но иногда и этого вполне достаточно, чтобы вновь почувствовать себя человеком. И почему же это чувство появляется так не вовремя, когда, наконец, им нужно действовать быстро, расчетливо и жестко, когда, наконец, им не просто можно, им нужно быть животными? Почему именно сейчас они чувствуют себя, как никогда, людьми? В эту минуту всплывают совершенно ненужные воспоминания о неуплаченных счетах из прошлой жизни, будто крича «Эй, не спешите расслабляться, вы пока ещё люди!». Но, с другой стороны, может быть, это и хорошо. Именно человечность не позволяет им пройти мимо беды. Вампиры ведь не станут помогать людям, не так ли?

В то время, пока я предаюсь философским рассуждениям, Лукас ковыряется в плече этого, как его там, Кайла, кажется. Но что может поделать с огнестрельным ранением обычный престарелый священник, да ещё и при помощи примитивной домашней аптечки? Разве что, попытаться остановить кровь, обработать, обеззаразить, перебинтовать.

Этот Кайл вдруг заливается дичайшим воплем, как только Лукас пытается нанести на рану антисептик. Его приятель впадает в самую настоящую панику: его пистолет теперь яростно носится из стороны в сторону, то угрожая Лукасу, то целясь в его жену и детей, а то и в самого Кайла. Наконец, Джерри вырывает из рук его жены девочку и грубо притягивает её к себе, плотно прижав дуло к её виску. Девочка издаёт короткий стон, но затем резко замолкает, как только Джерри пережимает ей горло левой рукой:

- Если с моим братом что-нибудь случится, я замочу девчонку! – кричит он. В его словах нет уверенности, хотя, бесспорно, он сделает это. Но только причиной этому вовсе не его жестокость, а скорее страх. Такой тип преступников, к счастью, ещё не самый безнадёжный, но, в то же время, и очень опасный. Ими движет мимолетное желание, они не помешаны на своих идеях, за их преступлениями обычно не кроется никакого глубокого смысла, однако, в самый ответственный момент они, зачастую, трусят, хотя и понимают, что назад дороги нет. Поэтому, с одной стороны, есть шанс их успокоить и заставить сдаться, но, с другой, не может быть никаких гарантий того, что страх не доведёт их до отчаяния. А ведь нет ничего, страшнее отчаяния, можете спросить у Риты.

Страх толкает людей на разные поступки: на хорошие, на плохие, на эгоистичные, на безрассудные, на глупые, на забавные, и даже на смелые. Страх наказания заставляет Джерри и Кайла захватить в заложники семью Лукаса. Страх смерти заставляет Джерри держать дуло своего пистолета у виска невинной девочки. Страх за родных заставляет Лукаса подчиняться каждому велению преступником. И, наконец, есть ещё один страх, заставивший Риту вырваться из-под стола и, влетев в гостиную, наброситься с разбегу на Джерри. Они вдвоём падают на диван, а в это время, в след за ней на сцене неожиданно появляется Том. Его глаза яростно горят при виде окровавленного Кайла. Искушение становится слишком велико, однако, отведя взгляд в сторону всего лишь на секунду, он понимает, что несчастная, до смерти перепуганная девочка всё ещё стоит, как парализованная, и мокрыми глазами смотрит на него. Возможно, кому-то и можно объяснить, почему и зачем Тому и Рите приходится убивать, но только не этой девочке. Она не должна думать, что смерть – это иногда хорошо. Поэтому Том смотрит на Кайла и тут же нападает на него, повалив его на пол и зажав руки за спиной. Тот начинает судорожно визжать от боли, когда Том задевает рану. Во всём этом мимолётном ужасе, кажется, просто нереально различить отдельные голоса, всё сливается в один чудовищный, безликий крик. Возможно, это кричит Лукас, или его дети, или же Кайл, или сам Томас. Но, постойте, есть ещё один крик, это Джерри. Томас напрочь забыл про Джерри. Почему он кричит?

Он поднимает голову и изумлённо глядит на диван: Рита всё ещё накрывает собой почти половину туловища Джерри, который, почему-то, трясётся и стонет под ней. Наконец, Томас замечает, как на светло молочном диване появляется ярко красное пятно:

- Рита, нет! – он с криком набрасывается на неё и оттаскивает в сторону. Теперь они неминуемо в самом эпицентре событий. Джерри, правда, перестаёт кричать, он просто лежит, смирно и без движений. Сейчас особенно хорошо видно, что его куртка и шея залиты кровью. К тому же, кровью измазана и одежда Риты, которую Томас крепко прижимает к себе в стороне, измазан даже её рот. Она вырывается из его рук, дёргает ногами, барахтается, продолжая оскаливать зубы и злобно рычать, уже непонятно на кого.

Лукас, так же, как и его родные, как и перепуганный Кайл не просто ничего не понимает, а, возможно, больше всего на свете не хочет ничего сейчас ничего понимать. Неизвестно, что на самом деле страшно: обычное нападение преступников, или же необычная защита соседей?

Тело Тома нервно содрогается, оно напрягается, превращаясь в камень, а нижняя челюсть при этом немного выдаётся вперёд. В зубах раздаётся резкая боль, словно они прорезаются, как у ребёнка. Он понимает, что дальше сопротивляться не в силах. Это его природа. Это то, что будет всегда рано или поздно побеждать:

- Немедленно поднимайтесь наверх! В одну комнату! Забаррикадируйте дверь! – кричит он, обращаясь к Лукасу. Но Лукас продолжает стоять на одном месте, как вкопанный, - Быстрей, Лукас! Убирайтесь отсюда! Сейчас же!

Наконец, у Томаса вылезают клыки, и его лицо словно облачается в маску монстра из детских ночных кошмаров. Он издаёт леденящий душу рык, который, к счастью, приводит в себя Лукаса и его жену. Они сию же секунду хватают под мышки превратившихся в живые статуи детей и несутся вместе с ними наверх. Как раз в этот момент руки Томаса разжимаются, и он выпускает Риту на свободу. Она мгновенно подлетает к лежащему на полу Кайлу и без всяких промедлений вгрызается в его рану. Следом за ней вступает Томас, только с другой стороны.

Через пару минут всё утихает. В гостиной никого нет, кроме двух окровавленных трупов и двух вампиров, довольно облизывающихся над ними. Всё вокруг залито кровью: диван, пол, журнальный столик, словно в комнате была самая настоящая резня. Но, если подумать, то так ведь и было.

Томас падает на пол и осторожно движется назад пока, наконец, не упирается спиной в диван. Его взгляд безумен. Кажется, что он дышит, словно бегун, только что преодолевший стокилометровую дистанцию. Ощущения вроде и странные, но приятные. Рита вытирает рот рукавом своей рубашки. Она не смотрит на Томаса. Что-то мешает.

- Нам нужно убрать отсюда трупы, - говорит он, начиная приподниматься.

- Томас, мне очень жаль, - Рита поднимает голову и с сожалением смотрит на мужа.

- Мне тоже, - с этими словами Томас разворачивается к ней спиной, подхватывает с дивана тело Джерри, запрокидывает его к себе на плечо и отправляется к выходу. Рита неохотно проделывает то же самое с телом Кайла. Оказавшись на улице, она вновь обращается к Тому:

- Что будем делать с машиной?

- Я отгоню её подальше отсюда и сброшу в какое-нибудь озеро, - он по-прежнему не смотрит на неё.

- Томас, я сказала, что мне очень жаль.

- Я знаю, тебе не нужно оправдываться. Я ни в чём тебя не виню.

- Почему же тогда не смотришь на меня?

- Потому, что ты – это то, что я есть. Каждый раз, когда я пытаюсь бороться, мне кажется, что есть надежда. Но потом я смотрю на тебя и понимаю, кто мы такие – мы чудовища. Мы больше не люди. И назад дороги нет.

Том замолкает и ступает вперёд. Рита плетется вслед за ним, отставая на несколько шагов. Теперь ей почему-то больно от того, что он говорит. Ведь если даже он говорит, что надежды нет, значит, её действительно нет. Неужели это она уничтожила последнюю надежду. А если так, то стоит ли вообще жить теперь, без надежды?

Остановившись посреди чащи, Рита грубо швыряет тело на землю, тем самым привлекая внимание Тома:

- Что ты делаешь? Нужно отойти ещё дальше, здесь не безопасно.

- Я больше не хочу никуда идти, я устала, - она падает на колени. Том при этом остаётся на расстоянии от неё:

- Прекрати, сейчас не время, - грубо произносит он, кажется, совершенно не обращая внимания на раздавленное состояние жены.

- Томас, прошу тебя, окажи мне одну услугу, привяжи меня к дереву возле дороги.

Том вопросительно глядит на неё:

- Я хочу сгореть, когда утром взойдёт солнце.

Этого он не ожидал. Уж точно никак не ожидал. Его руки самопроизвольно выпускают тело Джерри, и он бросается к ней, ухватившись за её плечи:

- Эй, я никогда этого не сделаю, послушай, мне, правда, очень жаль, я ни в чём тебя не обвиняю, правда, ни в чём. Тебе не нужно умирать, слышишь? Я же…Я же не смогу жить, если тебя не будет рядом.

- А если я буду рядом, ты сможешь жить?

Том задумывается над её словами:

- Ты сможешь жить с убийцей? - продолжает она.

- Рита, а кто я, по-твоему? Я и сам убийца, ничем не лучше тебя. Но, уж если нам суждено убивать, мы будем делать это вместе. Всегда вместе. Слышишь?

- Но я больше не могу. Пожалуйста, сделай, как я прошу. Я не хочу так жить.

Том приближается к её лицу и обхватывает его дрожащими от страха руками:

- Прости, милая, я не могу тебя отпустить. Не могу.

Глава 18

С того страшного происшествия, кажется, прошло каких-то несколько минут, хотя, на самом деле, уже целые сутки. Очередная ночь вступила в свои права. Но этой ночью в доме Лукаса тихо и спокойно: он отправил своих родных в Нью-Йорк, к одному из знакомых, чтобы они могли прийти в себя и забыть о случившемся, насколько это возможно. Отныне с этим домом всегда будут связаны ужасные воспоминания. И хотя, хорошие моменты здесь тоже случались, но всего одна ночь сумела разом перечеркнуть их, превратив этот дом в окровавленное поле битвы.

Лукас сегодня один. Он не уехал с остальными. Ему нужно немного уединения. Разумеется, оставаться в доме, да ещё и в полном одиночестве, не слишком приятно, и не безопасно, к тому же, но, почему-то, он совершенно спокоен, он точно знает, что с ним ничего не случится. Он задумчиво бродит в гостиной, погасив свет во всех комнатах. Честно говоря, в темноте, эта гостиная снова приобретает знакомые очертания той прежней гостиной, в которой никто никогда не умирал, в которой не было залитой кровью мебели и никогда ни к чьей голове не прижималось холодное, беспощадное дуло.

Лукас думает о многом, даже о слишком многом, для одного человека. Он думает о будущем, о том, сможет ли они забыть, вернуться в этот дом, о том, как помочь его семье пережить шок, о том, как не сломаться самому от чувства вины за то, что ему не удалось защитить родных. Но это вовсе не главные его размышления. Главные, как ни странно, касаются вовсе не его семьи, а соседей. Что вечера произошло? Куда подевались преступники? Их машина? Как всё это связано с Томом и Ритой? Умер ли вчера кто-нибудь?

Конечно, об этом преподобный вполне мог бы подумать и в другом месте. Значит, в доме его удерживает нечто другое. Возможно, ожидание.

Внезапно с улицы доносится резкий, непродолжительный скрип. Он вообще-то не очень громкий, но в гробовой тишине даже писк комара напоминает сирену скорой помощи. Этот скрип доносится с заднего двора. Так скрипит дверь старого сарая. Лукас испуганно вздрагивает. Если это и есть то, чего он добивался, то откуда внезапно появился страх?

Переведя дыхание, он медленно направляется к задней двери, стараясь передвигаться бесшумно, словно пролетая над полами. Добравшись до цели, он неуверенно приоткрывает дверь и выглядывает в образовавшуюся узкую щель. На заднем дворе темно и пусто. Нет ни души, ни единого признака жизни. Возможно, ему показалось. Однако, едва он собирается закрыть дверь, опять слышится знакомый шум. Он снова заглядывает в щель и к своему дикому ужасу обнаруживает Тома, стоящего возле сарая в метрах семи от дома и смотрящему прямо на дверь, к которой прижимается преподобный. Его сердце колотится, словно обезумевшее. Кажется, идея остаться дома уже не выглядит такой уж безобидной. Ему хочется захлопнуть дверь, но почему-то он этого не делает, продолжая тупо стоять и глядеть на неподвижного Томаса, который совершенно неожиданно начинает разговор:

- Мы уходим. Не бойся, Лукас.

Как будто бы от этой фразы должно стать легче. Однако, как не парадоксально, действительно становится.

- Нам очень жаль, - продолжает он, - мы никому не хотели зла. Сейчас мы просто уйдём и больше никогда не потревожим ни тебя, ни твою семью

- Я не боюсь вас,- преподобный внезапно распахивает дверь и слегка выступает вперёд, лишив себя последней, пусть и бесполезной, но всё-таки защиты, - скорее, я должен поблагодарить тебя и твою жену. Вы спасли моих родных.

Томас опускает голову. Упоминание о вчерашнем спасении – это ещё и упоминание о вчерашнем убийстве:

- Мы не достойны твоей благодарности. И твоей доброты. Ты сам не знаешь, кого благодаришь.

- Ты прав, Томас, не знаю. Но мне и ненужно знать. Кем бы вы ни были, вы не такие плохие, как ты думаешь.

- О, спасибо за комплемент, это всё меняет, - Том усмехается, и в этот же момент его лицо передёргивает боль.

- Я никого ни в чём не обвиняю. На всё воля Божья, и вы не случайно оказались в моём доме. То был его промысел, - перебивает Лукас.

- Боюсь, это слишком просто, и даже смешно. Ты сам не понимаешь, что говоришь. Бог здесь не причём.

- Ошибаешься, Бог всегда причём.

- Твой Бог отвернулся от меня и от Риты. Он больше не оправдывает нас.

- Нет, нет, это не так. Бог любит каждого человека, несмотря ни на что. Он любит и прощает…

Томас грубо прерывает его воскресную проповедь:

- А что делать, если ты больше не человек? Лукас? Скажи, будет ли Бог любить меня, если узнает, что я больше не человек?

Лукас молчит. На его лице можно прочесть недоумение, сменяющееся неожиданно надвигающимся страхом. Из-за спины Томаса осторожно появляется Рита. Теперь она спокойна и смирена, как никогда. Странно получается, два вампира охвачены стыдом перед человеком до такой степени, что им хочется провалиться сквозь землю. Увидев Риту, Лукас напрягается сильнее, однако, по-прежнему не хочет признавать свой страх, убеждая себя в том, что ему нечего бояться:

- Кем бы вы ни были, Бог принимает вас. Я знаю, он справедлив и милосерден, он видит, что вы нуждаетесь в помощи, поэтому вы здесь.

- Нам не нужна помощь, уже слишком поздно – перебивает Томас, - лучше возвращайтесь в дом, святой отец.

- Ты просишь о невозможном, я не могу отвернуться от вас, - он замолкает, его страх испаряется, так и не успев толком появиться на свет. Лукас говорит правду, он не может и не хочется отворачиваться от них, только не сейчас, - Прошу вас, останьтесь, всего на один день. Приходите завтра на вечерню. Как только солнце сядет.

- Ни к чему это, - Томас собирается уходить.

- Погоди, - Рита хватает его за локоть и останавливает, - мы можем остаться до завтра.

- Для чего?

- Возможно, второго шанса уже никогда не будет.

Томас может отказать кому угодно, кроме неё. Если она просит остаться, значит, они останутся. Даже если она попросит его разорвать в клочья эту идиотскую планету, где всё кувырком, он сделает это, даже не задумываясь. Просто потому, что она просит.

- Увидимся завтра, на вечерне, - с этими словами Лукас возвращается назад в дом и захлопывает за собой дверь.

Ему больше не страшно, он не закрывается на засов. Это ему не нужно. Зная, что Том и Рита неподалёку, он чувствует себя даже как-то спокойнее. Так было всегда, с того самого момента, как они провели в его сарае свою первую ночь. Лукас ведь и раньше знал, что они – необычная пара, вот только необычные бывают разными. Кто мог подумать, что именно эти необычные устроят кровавую резню у него в гостиной. Картины из прошлой ночи вновь врываются в его мозг, заставляя лицо страдальчески корчиться. Боль уже никогда не пройдёт, она может лишь сделаться менее заметной. Лукасу теперь предстоит провести ночь, прощая. Нужно стольких простить: преступников, ворвавшихся в его дом и угрожавших его семье, себя, за то, что не защитил родных, Бога, за то, что допустил подобное, снова себя, за то, что усомнился в Боге, своих странных соседей за то, что…ему не хочется заканчивать мысль. Ведь каждый нуждается в прощении. Даже вампир, даже человек…

Глава 19

В последнее время «ночь» изменила своё первоначальное значение: время абсолютной темноты, время сна, время, когда с одной стороны, пора успокоиться и сдаться, а с другой, есть возможность погрузиться в настоящее веселье. Ничего этого больше нет: ни сна, ни спокойствия, ни веселья. Есть, правда, темнота, но и она превратилась уже во что-то обычное и совершенно не страшное. Превратившись в вампиров, Том и Рита перестали бояться окружающего мира, однако в то мгновение зародился новый, ещё более могущественный, необузданный страх - внутренний страх. Если человек боится высоты, он будет избегать её, если боится змей, то никогда не вступит в контакт с ними, если боится крови, то будет закрывать глаза. Но если человек боится самого себя, где ему можно укрыться от этого страха?

Рита, как выяснилось, больше всего на свете боялась дать волю своим желаниям. Да что там, она боялась даже подумать о том, что у неё есть желания, которые не вписываются в общепринятые понятия о приличном счастье. Зато теперь она свободна. Никто не станет диктовать ей правила, никто не осудит её. Ведь если уж в жизни человека есть определённый набор норм и правил, проверенных временем, то у вампиров ничего подобного нет. Хотя, возможно, и есть, точнее, было. Поскольку вампиры вымерли довольно давно, любой, даже реально существующий кодекс вампирской чести, должно быть, уже покрылся пылью и зарос паутиной. К тому же, в двадцать первом веке ему определённо понадобится современная адаптация. Значит ли это, что Рита и Томас могут сами писать свою историю? Заново? Значит ли это, что они – единственные представители уникального рода, которые не подчиняются никаким ныне существующим правилам в силу своей уникальности? И, наконец, значит ли это, что они должны стать вожаками новой стаи, создателями собственной расы, живущей по новым уставам и законам? Но разве это будет так же весело и интересно, как жить вдвоём, не подчиняясь и не принадлежа никому?

Знаете, одна из самых серьёзных проблем каждого из нас – это потерянность. Для полной уверенности в том, что мы делаем и как мы это делаем, нам необходимо точно знать, где мы принадлежим, будь то определённый город, национальность, семья, работа, религия, что угодно. Согласитесь, чувствовать себя между, посредине, на перепутье – это просто унизительно и сокрушительно. Когда ты родился в межнациональной семье, где столько разнообразных корней, что им можно смело участвовать в конкурсе «Все страны мира, объединяйтесь», тебя не покидает ощущение, что ты понятия не имеешь, какая же из этих стран твоя. Мать родилась в Португалии. Отец – немец. Отец отца – чех. А прабабка матери – мексиканка. Всё очень не просто, но при этом, каждый из них чётко понимает, кто он по национальности. В то время, как ты – нет. Кто же ты, мексиканская немка португальского происхождения? Кому же хочется быть мексиканской немкой португальского происхождения? С одной стороны, ты понимаешь, насколько уникальна и неповторима. Но с другой, все люди уникальны и неповторимы, вот только большинство из них имеет ещё и определённую национальную принадлежность. А ты? Немного обескураживает, не так ли?

Пришло время поднять один очень важный вопрос: легко ли быть вампиром, чем-то средним между животным и человеком? Но кем же, в конце концов, животным или человеком? Вампиры – в прошлом люди, затем перенявшие многие инстинкты, повадки и частичное поведение животных. Однако, они продолжают разговаривать, смеяться, общаться, работать, водить машину. Но при этом, они убивают, чтобы питаться, у них острые выдающиеся клыки, их тела удивительно сильные и подвижные, они прекрасно ориентируются в темноте, и, к тому же, со временем утрачивают многие человеческие качества и особенности. Так кто же они такие и где они принадлежат?

Будучи человеком, Рита не могла найти ответ на этот вопрос. Став вампиром, ей казалось, что он почти у неё в руках. Но это не так. Спустя некоторое время, она вновь приходит к своему отправному пункту – потерянность. Если бы её спросили, каким одним словом она могла бы себя охарактеризовать, это слово, наверное, было бы «Том». Но Том, это то, что у неё есть, а не то, что она есть. Может, главная проблема в том, что она не видит своей жизни без него. И может, это даже правильно, ведь такова и должна быть концепция настоящей любви, правда? А вдруг, не правда? Вдруг, концепция настоящей любви в том, чтобы оставаться собой рядом с другим?

Сейчас довольно тяжёлый период для Риты. Слишком много событий, много смертей, много крови. Да, крови слишком много даже для неё. Но ещё тяжелее наблюдать за тем, как мучается Том. Все страдания и переживания, которые испытывает она, увеличиваются в нём раз в тысячу. Неужели всё дело в том, что она просто напросто бесчувственная, безжалостная, беспощадная тварь? Думаю, всё не настолько примитивно. Рита впервые дала себе свободу, неправильную, но всё-таки свободу. Начать страдать, значит, вернуться к прошлой Рите, зажатой в тиски. Поэтому среди её приоритетов на первом месте стоит её собственная свобода, какой бы ужасной ценой она ей не доставалась.

Лукас просил о последней вечере, и это очень странно. Другой бы на его месте раз и навсегда убрался из того дома, спалил бы проклятый сарай, в котором жили монстры и для пущей уверенности даже покинул страну. Но почему Лукас поступил иначе? Потому, что священник? Вряд ли, хотя, отчасти может быть и так.

Для Томаса встретиться с Лукасом лицом к лицу, да ещё и в церкви – значит предстать перед самым настоящим страшным судом. Но ведь никто не собирается судить его, не так ли?

Ночь снова приходит, на этот раз так быстро, будто специально. Том резко открывает глаза, понимая, что пришло время. Они с Ритой провели эту ночь в своём сарае, будто ничего и не было. И как ни странно, Лукас не спалил его, пока они спали. Значит ли это, что он простил их, что доверяет им? Трудно сказать. Возможно, он не сделал этого днём, потому, что решил покончить с ними ночью. Может, он заманит их в церковь, где вместе с остальными приглашёнными охотниками на ведьм и вурдалаков придаст их свирепым пыткам, после чего распнёт на кресте или же сожжёт на костре, выкрикивая при этом псевдо христианские цитаты из библии. Что ж, этот вариант тоже нельзя совсем игнорировать. Но, по какой-то причине, Том спокоен, не то, чтобы совсем спокоен, просто не боится умереть. Если бы он знал, что ему придётся умереть, спасая отца Лукаса, он бы без сомнений пошёл на это ещё раз, ещё тысячу раз. Но что его связывает со священником, почему он готов рисковать собственной жизнью ради него? Слишком много вопросов. Иногда кажется, что жизнь – это вообще один сплошной вопрос, на который просто нельзя, просто невозможно найти ответ, как ни старайся.

Пора идти на вечерню, и Рита решает отправиться вместе с Томом, то ли для того, чтобы поддержать его, то ли потому, что это нужно ей самой. И так, двое направляются в часовню, полные страха, полные сожаления.

Лукас заканчивает вечерню молитвой «Отче Наш». В тускло освещённой церквушке на этот раз многолюдно: две пожилые дамы сидят на самой ближней к алтарю скамье, ещё одна пожилая чернокожая пара сидит чуть подальше их, с другой стороны, на самой дальней скамье прячется женщина лет шестидесяти. Она сжимает в руках свою крошечную сумочку и при этом рыдает с застывшим, каменным лицом, будто боль скривила его однажды, и так и замёрзла на нём. Оно не меняется, просто становится мокрым от слёз, но нисколько не меняется. Это так необычно.

Церемония подходит к концу, и люди начинают расходиться. Две пары по очереди проходят мимо Тома и Рита, бросая на них такие умиротворённые взгляды, будто говоря им «Мы знаем, зачем вы здесь, и мы верим, что Бог поможет Вам». Но эти взгляд как-то уж слишком наиграны. В них нет настоящей веры, зато в них есть вера в то, что всех остальных нужно непременно заставить поверить в то, что у них есть настоящая вера. Отец Лукас подзывает Риту и Тома к алтарю. Рита оглядывается назад, на всё ещё сидящую на дальней скамье женщину с каменным лицом. Выражение лица Риты как бы говорит: «Эй, почему она всё ещё здесь, я не собираюсь исповедоваться при свидетелях». Однако она продолжает приближаться к преподобному. Томас нервно сжимает её руку. Они идут в кабинет директора за своим первым серьёзным наказанием.

Преподобный Лукас очень необычный священнослужитель. Он, конечно, без сомнений придерживается всяких там обрядов, знает Библию наизусть и молиться до беспамятства, но при этом он остаётся человеком. Находясь рядом с ним, ты не видишь в нём священника, ты видишь очень мудрого и доброго человека. И честно говоря, это настраивает на такой странный лад, когда, кажется, что ты как никогда готов открыть свою душу:

- Я рад, что вы всё-таки пришли, - говорит он. Ему, возможно, неловко, ведь подобные разговоры не часто случались в его практике. Да и вообще, кто знает, о чём тут можно говорить, - жаль, вы не попали на саму проповедь. Было очень интересно. Иногда я стараюсь немного приукрасить свои проповеди, чтобы не было уж слишком занудно.

Именно, ключевое слово – занудно. Для Риты и Тома проповеди, молитвы, исповеди всегда были чем-то занудным и бесполезным:

- О чём говорили сегодня? - спрашивает Том. Ему уже приходилось несколько раз бывать на проповедях Лукаса, и действительно, это не было так занудно, как он себе представлял.

Преподобный улыбается, хотя, на самом деле, довольно трудно определить улыбка ли это, или просто мышечный спазм:

- О смирении. Эти люди пришли сюда сегодня вечером, чтобы узнать, что такое смирение. Каждому из них есть с чём смириться, уж поверьте.

- И как, смею предположить, вы им всем помогли?

- Как знать. Помочь можно только тем, кто готов принять помощь. Вот, например, та женщина, позади вас.

Рита и Том понимают, о ком идёт речь, но по какой-то причине всё-таки оборачиваются, чтобы ещё раз на неё взглянуть:

- Она часто приходит сюда, всегда садится на самую последнюю скамью и плачет. Несколько раз я пытался заговорить с ней, но она будто игнорирует меня, будто не слышит вовсе. Она просто сидит. Сомневаюсь, что ей действительно нужны мои проповеди, скорее, она ищет спокойное место, где её больше не будут одолевать дурные мысли.

- Мы все ищем это место, - неожиданно признаётся Томас. Его слова привлекают Лукаса:

- Хочешь знать, что самое забавное, Том? Мы ищем всегда не там. Мы ищем снаружи, место в буквальном смысле слова. В то время, как это место внутри нас. Разве кто-то заставляет тебя думать о плохом? Только ты сам. И только ты сам можешь положить конец этим мыслям.

- Может быть, она не настолько сильна, чтобы справиться с этим? Может, в её жизни произошло нечто ужасное.

- Справиться можно с чем угодно, поверь мне, Томас. Но только если захотеть.

- А если одного желания мало? Если ты хочешь справиться с этим, но у тебя ничего не получается? Что, если ты и сам толком не знаешь, с чем пытаешься справиться.

Рита крепче сжимает Томасу руку. Разговор больше не о женщине, разговор теперь о ём. Она в это время молчит. Ей нечего сказать. Она не настолько откровенна, как он. Возможно, ему с лёгкостью удаётся капаться в себе, выставляя свои результаты на всеобщее обозрение. Но она не такая. Она никому не позволит залезть к ней в душу. Это не столько вопрос доверия, сколько вопрос выживания.

В тускло освещённом замкнутом пространстве церквушки довольно не уютно. Она не производит впечатления обычной церкви, где всё пропитано ладаном, святым духом и пронизано мощнейшими взглядами, бросаемыми с икон. Здесь ты чувствуешь себя, как дома. Только дома у тебя не очень-то уютно. Хочется выйти на улицу, на свежий воздух, на свет. Немного начинает болеть голова. Но зато только здесь ты чувствуешь себя в полной безопасности, словно со всех сторон вокруг тебя стоят невидимые стражи, каждую секунду охраняющие твой покой.

- Мне бы хотелось задавать вас вопрос. Я понимаю, что задавать его, скорее всего, не следует, но просто не могу этого не сделать.

Том напрягается, понимая, о чём идёт речь, и всё равно утвердительно качает головой:

- Той ночью, когда на мою семью напали, вы с Ритой появились так внезапно и стали на нашу защиту. И я не знаю, что было бы с моими родными, если бы не вы. Поэтому ,прежде всего, я хочу от всей души поблагодарить вас. Но ещё хочу знать, что вы сделали с грабителями? Вы убили их?

Ну, и как же, по-вашему, нужно ответить на этот вопрос? Когда священник в церкви спрашивает вас, глядя вам в глаза, убили ли вы кого-то, что нужно ему ответить? Наверное, правду. Так что, выходит, прям, так и нужно сказать: да, убили? Прям, взять и залепить ему в лоб?

- Да, убили, - отвечает Рита. Ей не хочется, чтобы Томас произносил эти слова, потому, что он не тот, кто должен сознаваться в убийстве. Но в ту же секунду, когда слова покидают её рот, она начинает дико раскаиваться. Ей казалось, что она справится с этим, просто возьмёт и скажет, что она сильнее, и поэтому должна сама во всём признаться. Она думала, что это Тому будет сложно, а ей нет. Но на самом деле всё вышло немного иначе. Ей, оказывается, очень сложно. Даже почему-то хочется упасть на колени и заплакать. Никогда ещё слово «убили» не звучало для неё так ужасно, как в этот момент.

Реакция Лукаса весьма противоречива. С одной стороны, он, очевидно, не слишком удивлён, но с другой, кажется, ему этого мало. Теперь, узнав правду, которую, вероятно, он и до этого знал, ему хочется большего, подробностей. Разумеется, не кровавых подробностей, а других, ещё более ужасных.

Он вздрагивает, услышав столь прямой и резкий ответ, но затем напряжённо сглатывает слюну и поднимает взгляд на Риту:

- Могу я теперь узнать, кто вы? - спрашивает он.

Рита испуганно смотрит на Тома, который не сводит глаз с Лукаса. Его ноздри раздуваются, он становится похож на одного из представителей диких африканских племён, чьи чёрные огромные лица обычно выражают напряжение и готовность к атаке. Том действительно хочет атаковать старика за его дерзость, за то, как нагло и бесстрашно он держится с ним. Однако, он ничего не предпринимает, и уж точно не собирается отвечать на его дурацкий вопрос. Тогда Лукас снова обращается к Рите:

- Вы убиваете людей?

- Да, - он опять получает в ответ, опять от Риты. Это «да» произнесено с ещё большей болью, чем первое.

- Вы – преступники?

- Зачем ты мучаешь нас? Думаешь, мы и сами не понимаем, что этому нет оправдания? Думаешь, мы настолько глупы, что нас непременно нужно выставлять на посмешище? Да что бы мы не сказали тебе, на всё, абсолютно на всё ты найдёшь какое-нибудь псевдо мудрое высказывание, от которого меня затошнит.

Лукас молчит, переводя взгляд на Томаса:

- Простите, я здесь вовсе не для того, чтобы судить и упрекать. И ты это прекрасно понимаешь, оттого и злишься. Ты злишься на себя, потому что тебе стыдно. И вовсе не из-за меня. Тебе стыдно, даже когда меня нет рядом. Тебе всегда стыдно. Ведь ты – хороший человек.

- Хорошие люди не убивают, - усмехается Том.

- Хорошим людям всегда стыдно за свои поступки, что бы они не делали. Плохой, по-настоящему плохой человек никогда не раскается в содеянном. А ты раскаиваешься, ты очень сильно сожалеешь, это на твоём лице написано. Но послушай меня, ты не должен ни о чём сожалеть. Если ты вступил на этот путь, значит, на то были причины. Не оправдания, а причины. Оправданий здесь нет никаких, но вот причин, я уверен, предостаточно.

Рита удивляется. Священник либо издевается над ними, либо разыгрывает. И вообще, похоже, что они попали на очередное телевизионное шоу с громким, противным названием, типа «как разыграть вампира».

- Боритесь с этим.

- Невозможно, - перебивает Рита, - вы не понимаете.

- Тогда простите себя. Как только вы простите себя, Бог сможет вас простить.

- Боюсь, вы сильно заблуждаетесь, святой отец, мне не нужно прощение какого-то Бога – Томас искоса бросает взгляд на хорошо ему знакомую фигуру распятого Христа, который, кажется, улыбается ему или же подмигивает, как в бредовых фильмах с дешёвыми спецэффектами, - мне только нужна надежда, что однажды утром я смогу проснуться рядом со своей женой и снова почувствовать солнце. Наверное, само по себе солнце мне и не очень-то нужно, но, если бы вы знали, как сильно можно скучать по тому, что когда-то не замечал.

- У каждого из нас есть свои шрамы, Томас, тот, кто не ошибается, не набивает синяков – и не живёт вовсе.

- Я больше не могу это слушать, простите, Лукас, - Том раздражённо отворачивается, словно пытаясь спрятать слёзы, которых нет, - нам пора уходить. Спасибо за то, что…В общем, за разговор этот и за все слова…

Лукас внезапно одёргивает его за рукав пиджака:

- Я не для того позвал вас сюда, чтобы басни рассказывать или прочищать вам мозги. Всё гораздо серьезнее, как же ты сам этого не видишь? Он, тот, кто всегда был на противоположной стороне, он борется за таких, как ты и твоя жена. В вас нет Бога, и, значит, это место пусто. Сейчас онпытается занять это место, ты же чувствуешь его, Томас, я знаю, ты чувствуешь его.

Томас не может открыть рот и возразить Лукасу, хотя ему страшно хочется это сделать, хочется разорвать его на куски и приготовить из них рагу. Но в то же время всё его тело погружается в огромную бездонную ванну, наполненную до самых краёв страхом. Чего он боится на самом деле А может, это вовсе и не он. Столько времени ему казалось, что это он, он убивает, он жаждет крови, он – монстр. Но ведь на самом деле Томас не такой. Томас любит жизнь и людей. Томас – хороший. Томас хороший?

Безмолвный ответ загорается в глазах Лукаса:

- Да.

Звучит как приговор. Выходит, всеми грязными делами, на самом деле заправляет его величество «он», тот, кто по другую сторону? Разумеется, нет ничего проще, чем свалить ответственность за собственные деяния на чужие плечи. Таким образом жить становится просто и приятно. Но даже если бы целая комиссия из ста экспертов доказала Томасу, что за его преступления действительно ответственен не он сам, а какая-то там неведомая тёмная сила, он всё равно никогда бы не смог простить себя. Врачам свойственно испытывать постоянное чувство вины. А ведь Томас всё ещё врач, точнее, он всегда был и будет врачом. Он навсегда останется тем Томасом, который совсем недавно, чуть больше года назад умирал от саркомы. Должно быть, это саркома теперь мстит ему, за то, что он обвёл её вокруг пальца. Но самый грандиозный и мастерский обман Томас провернул с кем-то другим - с самим собой. Став вампиром, или Бог его знает кем, он убеждал себя в том, что отныне всё изменится. Он заставил самого себя поверить в то, что Томаса больше нет. Всё это время он лишь прикрывался образом, который создал в своём воображении, полагая, что так и должно быть. Но в результате, воздушный образ негодяя Томаса рухнул, как только ему сказали, что он хороший. Он ведь и вправду хороший, настоящий Томас очень хороший. Может, не идеальный, может не самый забавный, не спонтанный, не рисковый, не талантливый, не дружелюбный, не мудрый, но хороший. Томас очень хороший. И даже убивая, он остаётся хорошим, остаётся собой.

- Спасибо, - говорит он, выныривая из своего глубокого погружения в мысли, - спасибо вам, Лукас. Я всё понял. Слово даю, я всё прекрасно понял.

Лукас в недоумении смотрит на него, как и Рита:

- Правда, я всё понял, честное слово. Я знаю, что нужно делать. Спасибо вам, - он поворачивается к Рите, - нам пора, у нас очень много дел.

В его голосе звучит какое-то странное, нездоровое приободрение. Он напоминает одного из тех психов, которые подсаживаются на антидепрессанты, чтобы выйти из сверх затяжной депрессии, после чего в них просыпается безумное желание радоваться даже малейшему дуновению ветра. Почему это всё кажется ненормальным? Да потому, что подобное поведение не естественно. Его стимулируют лекарства, а вовсе не сам человек. Именно поэтому можно понять опасения Риты. Ей как раз только не хватает того, чтобы её муж окончательно съехал с рельс здравомыслия. Однако, поскольку философские проповеди Лукаса успели ей уже порядком надоесть, она решает покинуть это тёмное унылое место и его главного занудного председателя как можно скорее. И уже потом, где-нибудь вдалеке от этой дыры попытаться разобраться в том, что происходит с Томасом:

- Конечно, нам пора, - она хватает мужа за руку, тем самым как бы говоря «Пошли, пошли же скорее» и демонстративно отворачивается от Лукаса. Ей не терпится поскорее уйти, вырваться наружу, в тот мир, где никто не посмеет больше отчитывать её, как провинившуюся школьницу. У неё ведь слишком острые зубы для школьницы.

Они быстро шагают по коридору, взявшись за руки, символизируя любовь и единство. Их руки говорят о том, что они вместе, кем бы ни были. Они проходят мимо той загадочной женщины, продолжающей изображать статую. А может, она уже ничего не изображает, может, со временем, горе действительно превратило её в статую. Том и Рита не могут сдержаться и, словно зачарованные, бросают свои вопросительные взгляды в её сторону. Но она не реагирует. Она не отвечает им. Она не замечает их. Должно быть, на то есть причина, какая-то страшная причина, покрытая пылью времени. Но разве она не прекрасна в своём горе? Прекрасна и ужасна одновременно. Как, впрочем, и всё, что касается человека.

Они покидают церковь с чувством облегчения. На улице уже ночь, но, как ни странно, снаружи гораздо светлее, нежели внутри, да и атмосфера легче, приятнее. Внутри как-то грустно, и такое ощущение, будто потрёпанный распятый Христос вот вот рассмеётся в лицо твоим мольбам.

Рита садится в машину:

- Я поведу, если ты не против.

- Да, - отвечает Томас.

- Куда поедем?

- В центр, у меня есть одна безумная идея.

Глава 20

В машине играет раздражающая музыка. Хотя, на самом деле, не такая уж она и раздражающая. Обычная музыка, может, даже приятная. Скорее всего, новая, но всё равно, противная. Противная для Риты. Сейчас для неё противно всё, потому, что муж не разговаривает с ней. Они едут уже полчаса, а он так ничего и не рассказал ей о своей идее:

- Я выключу это! – Рита вскрикивает и тянется рукой к радио. Музыка затихает. Однако, раздражение не уходит. Теперь раздражает тишина.

- Что с тобой? Чем тебе музыка не угодила? – спрашивает Том.

- Да, не угодила. Зачем нам слушать музыку? Вот скажи, зачем? Когда можно просто поговорить. Например, о том, что творится в твоей голове, что ты там понял, в церкви, куда и зачем мы сейчас едем? Почему ты мне ничего не рассказываешь? Я уже почти перестаю понимать тебя, как раньше. И мне это не нравится.

- Прости, - Том откидывается на спинку сидения, запрокинув голову назад, - наверное, я и сам перестаю себя понимать. Сам не знаю, что на меня нашло. Просто ляпнул, что всё понял. А что понял? И сам не понимаю. Просто Лукас…этот засранец, - непривычно слышать подобные ругательства от Томаса, - он так много говорил, что мне вдруг захотелось заставить его замолчать.

Рита поглядывает на него, недоверчиво хмуря бровь:

- Значит, ты ничего не понял? Просто обманул его?

- Нет, не совсем так. Я кое-что понял, например то, что нам действительно пора сваливать из этого города. Мы здесь выжали всё, что могли. Да и эти люди…

- О да, люди. Главная проблема – люди.

- Знаешь, раньше мне казалось, что не всё так уж плохо. А сейчас я словно смотрю со стороны на весь этот цирк и понимаю, что это вовсе и не цирк то, а шоу уродов.

- Куда мы едем, Том?

- Что?

- Куда мы едем?

- Ах, я подумал, нам стоит попрощаться с Филипп перед отъездом.

Рита напряжённо впивается пальцами в руль:

- Что с тобой?

- Нет, ничего. Просто я не думала, что нам обязательно это делать. Филипп не такой уж и близкий друг нам с тобой.

- Не говори так, он помогал нам всё это время. Рита, он же работает над лекарством для нас… - его голос внезапно затихает, остаётся лишь эхо.

- Ну да, точно, лекарство. Целый год он работает над каким-то волшебным лекарством, которое, якобы, должно исцелить нас. Вот только я что-то не вижу результатов. Конечно, нужно отдать ему должное, он ведь отличный врач и всё такое, но, боюсь, эту проблему ему не решить.

- Откуда ты знаешь? – Томас идёт наперекор.

- Да оттуда! Как же ты сам не поймёшь? Ну, нельзя просто выпить какую-нибудь микстурку или пососать таблетку, чтобы превратиться в человека. Так просто не может быть!

- А как же, по-твоему, мы стали вампирами? Если всё то, что ты рассказала мне, правда, значит, всё на самом деле гораздо проще, чем мы думаем.

Рита обиженно замолкает. С одной стороны, её задевает тот факт, что Томас чуть было не обвинил её во лжи, но с другой, его слова, кажется, вовсе не лишены смысла. Возможно, они даже проливают небольшой лучик надежды на осевшие где-то на дне её души недоверчивость и обречённость. В результате, Рита предпочитает смолчать, как о своей едва зарождающейся обиде, так и о сомнительном проблеске надежды.

Внезапно в машине раздаётся голос. Это очень знакомый голос, однако, он не принадлежит ни одному из двух её владельцев. Он, кажется, доносится откуда-то сзади, и веет от него чем-то мертвецки обречённым. Томас и Рита испуганно оглядываются на заднее сидение, после чего резко дёргаются и подаются телами назад, в сторону лобового стекла. Там, на заднем сидении, конечно, темно, и всё равно просто не возможно не разглядеть сидящего с опущенной головой мужчину, облаченного в чёрное. Рита пытается не потерять контроль и не выпустить руль из рук, однако, ей с трудом удаётся сдерживать панику, стреляя одним глазом на ночную дорогу, а другим на таинственного фокусника. Наконец, незнакомец заговаривает вновь:

- Она там была, не так ли? Она снова была там, - он поднимает голову и жалобно обращается к Рите и Тому, - вы же видели её? Скажите, видели или нет?

К счастью, незнакомец оказывается не таким уж и незнакомым. Это он – любитель эффектных появлений и мастер трюков – Леон. Сколько бы раз он не появлялся в этой истории, всякий раз делал он это с определённой долей шарма, с намёком на искусство, так сказать. Возможно, все эти шоу возникли лишь по одной простой причине – после смерти у него оказалось слишком много времени и слишком мало возможных занятий, поэтому, в качестве развлечения, он выбрал для себя эту небольшую игру. Однако, на этот раз что-то не так. Он не выглядит сильным и уверенным в себе. И кажется, ему совершенно не хочется вкушать сладостные аплодисменты после своего выхода на сцену. Сегодня он выглядит разбитым, в буквальном смысле, будто его скинули с крыши небоскрёба, разбили на мелкие кусочки, а потом склеили вновь. В результате получилось нечто очень странное, странно-печальное:

- Ну, что вы молчите? Вы её видели? – тон его голоса значительно повышается, заставляя Риту содрогнуться.

- Я не понимаю, о ком ты говоришь, - вступает Том, всеми силами показывая свою невозмутимость и сдержанность.

- Всё ты понимаешь, вы же видели её, вы видели ту девушку, в церкви…

- Какую ещё девушку? – Том начинает злиться.

- Она постоянно туда приходит и всё время плачет. Я никогда на неё не смотрел, только издалека. Со спины видел пару раз. Она постоянно приходит туда и плачет.

- Ты говоришь о той женщине, с каменным лицом? – спрашивает Рита.

- Нет, у неё очень красивое лицо!

- Но мы видели только одну женщину, она сидела на заднем ряду и плакала.

- У неё самое красивое лицо на свете.

- Кто она? Ты её знаешь?

- Я точно не помню, помню только, что мы с ней много играли и смеялись. Я помню её смех. Она очень красивая. Я помню её нежную, бледноватую кожу, её розовые щёки. Они всегда такие розовые, хотя всё остальное лицо белое. У неё ещё такие большие глаза.

- Это не она, той на вид лет под шестьдесят было, да Томас?

Томас прищуривает глаза, словно о чём-то упорно размышляет, игнорируя вопрос жены:

- А когда ты видел её в последний раз? – он обращается к Леону.

- Не знаю, вчера, наверное. Хотя, вообще-то я не помню.

- Сколько тебе лет?

- Не знаю.

- Кто ты такой? Откуда ты?

- Я не помню.

- Ты вообще хоть что-нибудь помнишь?

Леон запускает стрелу своего измученного взгляда прямо в Томаса, который выглядит таким взволнованным, будто находится в паре шагов от важного научного открытия:

- Трудно сказать. Я понятие не имею, сколько уже блуждаю здесь. Время сейчас просто остановилось. Его нет. Я где-то застрял, не могу двигаться, только лишь на одном месте топчусь.

- Получается, ты – призрак? Ну, если ты умер, значит, теперь ты – призрак, - говорит Том.

- Получается, так.

- А почему у тебя перья сыплются из-за спины? – Рита с любопытством поворачивается в его сторону.

Он оглядывается назад, тянется рукой к спине и захватывает целую охапку выпадающих перьев, подносит их на свет и внимательно разглядывает, пытаясь прочитать хоть какой-нибудь ответ:

- Может, у всех призраков торчат перья?

- Сомневаюсь, - бурчит Том, кажется, его научное открытие придётся отложить. Однако Рита внезапно даёт ему небольшую подсказку, сама того не осознавая:

- Перья ведь есть у ангелов, насколько мне известно.

- Но я не стал ангелом, - Леон приободряется, услышав это слово, - меня, кажется, не приняли.

- Это как не приняли? – удивляется Рита, - там что, университет, или фирма какая, куда могут принять, а могут не принять.

- Я помню, как поднялся высоко, там было очень светло и тепло. Кажется, я даже летел. Но потом, всё резко оборвалось, и я упал обратно, на землю. С тех пор я здесь, и перья у меня эти торчат тоже с тех пор.

- Падший ангел, - торжественно шепчет Том, глубоко в душе ликуя, празднуя своё всё-таки состоявшееся открытие, - наверное, ты – падший ангел, - он говорит уже чуть громче.

- Почему?

- Потому, что ты должен был попасть на небеса и стать ангелом, но что-то тебе помешало, ты упал и опалил свои крылья, вот откуда летят эти перья.

Рита сердито смотрит на него:

- Не знала, что у тебя такие глубокие познания об ангелах. С каких это пор, позволь узнать?

- Понятия не имею, просто предположил.

- Да, скорее всего, всё именно так и было, - Леон просыпается, постепенно возвращаясь к своей сути, - я должен был стать ангелом. Но почему не стал?

Томас пожимает плечами:

- Ты, уж, не обижайся, Гудинни, но глядя на тебя, трудно представить, что тебе уготовлено место ангела. Ты ведь весь в чёрном, и постоянно злой такой…

Томас пихает Риту в плечо, давая ей знак, что она заходит слишком далеко:

- А что я такого сказала? Ты ведь не думаешь, что парнишка мог стать ангелом. Смешно даже.

- Да перестань, что с тобой такое! – он снова пихает её в плечо.

- Нет, погоди, она, кажется, права. Я сделал что-то очень плохое.

- Кто бы сомневался, - Рита бурчит в полголоса себе под нос.

- Вот только я не помню что именно.

- А может, много всего, поэтому и не помнишь.

- Нет, не может быть, я не был плохим человеком. Это точно. Я помню, как много смеялся, помню, мне было очень хорошо. Я был счастлив.

- С этой девушкой? – перебивает Томас.

- Наверное…

- Ты ведь понимаешь, что со дня твоей смерти прошло какое-то время?

- Я не знаю, говорю же, здесь времени больше нет. А сколько прошло?

- Много, очевидно. Твоя девушка, видимо, уже на пенсии.

- Неужели все эти годы она оплакивает твою смерть? – Рита вопросительно таращится на Леона.

- Но я не хотел этого, клянусь, я не хотел, чтобы она плакала.

- Должно быть, ты был ей очень дорог.

- Да, наверное.

Рита опять вставляет своё слово:

- А почему ты не явишься к ней? Может, увидев тебя, ей станет легче, и она больше не будет плакать?

- Нет, я не могу…не могу её увидеть. Я не должен. Я же умер. Мне нельзя её видеть, - Леон нервничает. Сейчас он напоминает маленького, напуганного до смерти мальчишку, сжавшегося в комочек в самом отдалённом углу комнаты.

- Я сделал кое-что плохое. Я убил его.

- Кого? – у Тома загораются глаза, он впервые слышит от кого-то другого подобное признание. В мгновение это роднит его со странным падшим ангелом.

- Не помню, парня какого-то. Он ехал на машине, прямо на меня. А я прямо на него. Мне бы надо свернуть, дать ему проехать, но я не могу…или, не хочу. Я еду на него. Его фары светят мне прямо в глаза, я почти что ничего не вижу. Он приближается. Почему я не сворачиваю? Я должен это сделать, ради неё. Потом БАХ! – он вздрагивает, - потом я умер.

- А он?

- Не знаю. Я больше его никогда не видел.

- Ты сказал, ты должен ради неё. Что это значит? – Тому во что бы то ни стало необходимо докопаться до сути.

- Не знаю, ей, кажется, нельзя быть с ним. Он должен умереть. Она не любит его, не хочет быть с ним. Она любит меня.

- Вот это да, - Рита возбуждённо раздувает ноздри, - не ожидала от тебя такого. Выходит, ты убил какого-то парня ради девушки, которую любил. Вот это я понимаю, романтика. Романтика без крови, это, знаешь, сказка для грудных детей, - она переводит взгляд на Томаса, - только как ты так не подумал о том, что сам можешь погибнуть? Это глупо, честное слово.

- Не знаю. Я не думал об этом. Я только о ней думал. Всегда.

- Господи, Рита, откуда в тебе столько цинизма?

- А откуда в тебе столько «Господи»?

Все трое замолкают:

- Я всегда знал, что на мне какая-то тяжесть лежит, она меня душила всё это время, из-за неё мне постоянно хотелось злиться.

- Но как ты нашёл нас? Зачем мы тебе? – спрашивает Том.

- Мне просто было очень скучно. Я постоянно брожу возле этой церкви. Где-то там, на дороге, недалеко от неё я, должно быть, погиб. Меня сильно тянет туда, не могу сопротивляться. И однажды я увидел тебя, Томас, ты так сильно мучился, я это сразу почувствовал. Мне это чувство было знакомо, вот я и подумал, что у нас с тобой может быть что-то общее, понимаешь, я больше не мог оставаться один. Это просто убивает, даже когда ты мёртв.

Леон в образе промокшего до нитки бездомного котёнка смотрится довольно нелепо и неожиданно. Его глаза, кажется, наполнены слезами, а, может, просто такое ощущение. В темноте вообще плохо видно. Рита обращается к нему после недолгого обиженного молчания:

- Значит, ты так и будешь преследовать нас, потому, что тебе скучно?

- Рита, зачем ты так? Он же совсем ещё ребёнок!

И, правда, на вид Леону, оказывается, не больше восемнадцати. Теперь он становится похож на человека, на красивого, привлекательного юношу:

- И что, я должна с ним нянчиться?

- Нет, я вовсе не собираюсь вас преследовать, если хотите, я сейчас же исчезну.

- Сделай милость. Мне, конечно, безумно жаль тебя, и твоя история была очень даже милой, но видишь ли, нам с Томасом хватает проблем и с живыми друзьями, не хватало ещё обзавестись ручным призраком, повсюду разбрасывающим свои перья. Нет, ну ты посмотри только, весь салон в перьях. Кто их, по-твоему, будет чистить?

- Простите, вы, должно быть, я совсем не хотел вас отвлекать.

- Ты нас не отвлекаешь. Мы лишь собираемся навестить одного приятеля, Филипп, он врач…

Леон перебивает его:

- Филиппа врача?

- Ну да.

- Ох, боюсь, вы не успеете.

- Это почему же?

- Прекрати играть в свои игры! – кричит Рита, - ты посмотри на него, этот идиот не исправим!

- Ваш друг, кажется, пострадал сильно, - Леон раненым взглядом косится на Риту, - Я вижу пожар, скорее всего был какой-то пожар.

- Почему ты раньше не сказал?

- Да я не думал раньше об этом, только сейчас подумал, когда вы о нём упомянули. Я ведь если бы знал, я бы вам сразу всё сказал, честное слово.

- Ты видишь, где он сейчас? – Томас готов схватить парнишку и сломать его неощутимую шею, - говори, где он сейчас!

- Кажется, в больнице, но я не могу сказать в какой.

- Он в своём госпитале, я уверен. Поворачивай туда. Скорее Рита, умоляю, скорее!

Глава 21

Томасу ещё никогда не было так страшно, как сегодня. Ему страшно не за себя. Странно получается, человек имеет множество крошечных, несколько огромных, кучу до ужаса нелепых страхов, но при этом самый сильный страх он переживает лишь в тот момент, когда под угрозой оказывается его близкий. Тогда нам кажется, что мы с легкостью пережили бы на себе любое наказание, любой возможный ужас, только бы любимый человек не мучился.

Для Томаса вообще не слишком характерно чего-то бояться. Он даже в детстве не боялся темноты, как все нормальные малыши, потом он не боялся приведений, потому, что не верил в них, потом не боялся родителей, потому, что их отношения всегда строились на любви и уважении, потом он не боялся крови, поэтому и стал врачом. Но сегодня, кажется, даже небольшая кровавая капля могла бы до смерти его напугать. Почему это происходит с ним? Несомненно, они с Филиппом сблизились за последнее время, стали больше общаться, но это было какое-то странное общение – постоянно в стенах больничной палаты, постоянно со шприцом в роли третьего лишнего, постоянно с серьёзными разговорами о науке и медицине. Но ведь, несмотря на всю нелепость их слегка неуместного общения, Филипп был самым первым человеком, который не рассмеялся Тому в лицо, узнав о его необычных проблемах. Конечно, он не был в курсе всей правды, но даже той малой доли, что он знал, было вполне достаточно. К тому же, Томас доверил ему самое важное - свою кровь. Он позволили ему выкачивать из себя ровно столько, сколько нужно было для анализов, позволил извращаться над ней, проделывать различные эксперименты, и всё лишь потому, что он, безусловно, доверял ему. Да что там, Филипп был единственным…чуть ли ни единственным из людей, кому Том мог доверять. Почему всё-таки не единственным? Том вспоминает преподобного Лукаса. Даже невзирая на его занудства и чересчур вычурные, помпезные проповеди, он ведь кажется, да, пожалуй, он и есть один из самых честных, милосердных, умных людей, которых Томасу когда либо приходилось встречать на своём пути. Но вот что удивительно, совсем недавно этот человек тоже попал в беду. И если бы Рита и Томас не оказались рядом, кто знает, чем бы обернулась та страшная ночь. Ах да, той ночью Тому тоже было страшно, примерно так же сильно, как и сейчас. Ему страшно от того, что он ничего не может изменить. Не всё, к сожалению, в его власти.

Уже довольно поздно, близится рассвет. Машина приближается к больнице. Томас и Рита останавливаются, вырываются наружу и на всей своей вампирской скорости несутся наверх, в отделение скорой помощи, не обращая никакого внимания на то, что их небольшая ночная пробежка кажется странной со стороны. Милая женщина, она же дежурная медсестра, она же, очевидно, не слишком счастливая в браке супруга или же и вовсе, одинокая, она же, скорее всего, ещё и мать троих детей, она же – сама себе прислуга, в приподнятом настроении приветствует двух встревоженных посетителей в четыре часа утра:

- Мэм, к вам должен был поступить Филипп Гаррисон, доктор Гаррисон- вопит Томас. Женщина весьма дружелюбно, но слегка в недоумении таращится на него:

- Филипп Гаррисон. Он работает здесь, в этой больнице, в хирургическом отделении. Я прошу вас, проверьте, Филипп Гаррисон.

Женщина без особого энтузиазма, но по-прежнему довольно приветливо откликается на его просьбу и заглядывает в свой компьютер:

- Филипп Гаррисон поступил в 12.34 с многочисленными ожогами и травмой позвоночника. Сейчас в реанимации.

- В реанимацию? – Томас наклоняется вперёд, что, очевидно, не сильно радует милую дежурную медсестру.

- Что? Что такое, милый?

- Я не знаю, мне нужно его увидеть.

- Молодой человек, во-первых, это не возможно, а во-вторых, уже 4 часа ночи, вы в своём уме.

- Я всё понимаю, - он нервно похлопывает себя по макушке, - но, видите ли, я тоже врач. Нейрохирург.

- Ну, разумеется, - усмехается женщина, - а я – Топ-модель по-американски.

- Послушайте, меня зовут Томас Бэрримор. Я его лечащий врач. Мне срочно необходимо увидеть его.

- Если вы врач, то должны бы знать, что в реанимацию вход запрещён, тем более в 4 утра!

- Тогда я хотел бы переговорить с дежурным врачом.

- Конечно конечно, я уверена, он будет рад этому разговору. Вот только сейчас пойду и разбужу его. После 49 часовой смены единственное, что ему нужно – это разговор с вами, - она ехидно улыбается, будто играет в какую-то злую, безжалостную игру. Она очень похожа на противного клоуна со свисающим двойным подбородком и такой уж подозрительно широкой улыбкой, с которой он может произнести что угодно, начиная от «Какой чудесный день!» и заканчивая «Сейчас я вот этим ножом вспорю вам брюхо и выпущу наружу все кишки». Вот такой забавный клоун.

- Тогда мы, пожалуй, подождём, пока вы его разбудите, - Томас бесстрашно отвечает на её суровый вызов. Медсестре это явно не по вкусу. Она недовольно прищуривает глаза, напрягает нижнюю челюсть, так что её кости выступают, зрительно делая её на порядок более огромной, и всё лицо так жутко передёргивается, будто эта дама пережёвывает в данный момент сразу целый килограмм недозрелых лимонов. Однако, ей приходится принять поражение в этом раунде и покорно удалиться с гордо поднятой головой и трясущимся подбородком:

- Томас, что ты делаешь? Мы не можем встречаться с его доктором! – Рита начинает паниковать.

- Я только лишь хочу узнать, что с ним произошло и в каком он сейчас состоянии.

- Но нам пора уходить, скоро рассвет, нам нельзя здесь оставаться.

- Да знаю я, всего пару минут. Я хочу поговорить с врачом.

К счастью, появление врача не заставляет себя долго ждать. Очевидно, этот бедолага только лишь успел коснуться подушки, или же только начал дремать, поскольку его слишком быстро удалось привести в чувства. Вместе с медсестрой он подходит к Тому и Рите:

- Вот он, Томас Бэрримор …., лечащий врач того, из реанимации, - она с ухмылкой поглядывает на Тома и тут же удаляется, как бы давая понять, что только что нанесла свой очередной удар и теперь спешит занять место в первом ряду, чтобы понаблюдать за тем, как он будет изображать из себя врача.

- Доброй ночи, меня зовут Маршал Купер, я оперировал Филиппа Гаррисона…. Мне сказали, вы его лечащий врач. Это так?

- Ну, не совсем так, - Том протягивает ему свою руку, - я его близкий друг и по совместительству бывший лечащий врач. Я уже год как оставил медицину, - в его голосе внезапно проскальзывает тяжёлый аккорд ностальгии, - это моя жена, Рита Бэрримор.

Она тоже протягивает свою руку. После небольшого приветственного аперитива можно, наконец, приступать к основному блюду.

- Что ж, мистер Бэрримор, я вам очень сочувствую.

- Спасибо, но я не понимаю, что произошло.

- Вам, видимо, не сообщили. Дело в том, что в доме мистер Гаррисона произошёл взрыв.

- Как?

- Очевидно, у кого-то из соседей духовка взорвалась. Весь этаж взлетел на воздух, страшная трагедия. К нам привезли ещё десять пострадавших.

- Какой ужас, - Томас пятится назад, готовый рухнуть на пол, но Рита вовремя подставляет свою руку под его спину.

- Доктор, как Филипп, - спрашивает она.

- Его состояние пока стабильно, но я не могу дать вам никаких гарантий. Ожоги достигают 60%, сильно повреждён позвоночник, внутренние переломы рёбер вызвали кровотечения. Мы сделали всё, что могли. Сейчас он находится в коме. Вы можете поговорить с его родными, если хотите, они сейчас в комнате ожидания.

Рита пихает Томаса локтём:

- Нет, это, наверное, сейчас…не удобно. Думаю, нам лучше прийти завтра, уже очень поздно, - Том опять пятится назад, схватив Риту за руку, будто кто-то только что разоблачил их и сейчас собирается схватить и предать суду, - спасибо, доктор, мы пойдём.

Они стремительно направляются к лифту, пытаясь сохранять внешнюю невозмутимость, в то время, как сердце готово выпрыгнуть изнутри, даже не стуча при этом, просто взять и выпрыгнуть прямо с места:

- Постойте, мистер Бэрримор, - кричит доктор Купер, - у меня есть кое-что для вас. Томас останавливается и поворачивает назад, не выпуская руку жены, - Мистер Гаррисон был в сознании, когда его привезли к нам. Он едва мог говорить, но всё-таки мне удалось что-то разобрать. Он просил разыскать вас и отдать вам какую-то ампулу. Она, кажется, должна быть в его кабинете.

Глаза Томаса загораются в ту же секунду. Ещё мгновение – и возможен новый взрыв. Его кисть сжимается, сдавливая кисть Риты. Но она, очевидно, не чувствует боли. В её мозге происходит что-то непонятное, напоминающее надвигающуюся волну восторга. Конечно, неприлично кричать от радости в больнице, где при смерти лежит один из твоих друзей, но если бы все остальные только знали, по какому поводу тебе так хочется закричать, они наверняка простили бы тебе этот крошечный порыв:

- В этой ампуле, должно быть, нечто важное, - продолжает доктор, - обычно, люди в такой ситуации говорят о самом важном.

Видимо, доктор пребывает в небольшом замешательстве: по его мнению, последними словами человека должно быть что-то вроде «Скажите моей жене, что я её люблю», или «Передайте моим детям код от моего сейфа», или «Пусть мне в гроб положат свежую утреннюю газету». А может, так и должно быть на самом деле, и это вовсе не плод больных фантазий слишком чувствительного врача. Может, об этом и нужно вспоминать в последнюю минуту. Томасу трудно поверить в то, что Филипп думал о них с Ритой. Это так…удивительно, так…искренне, так…трогательно, так… по-человечески. Томасу вдруг дико хочется плакать, причём ему совсем не стыдно. Он потрясён до самой глубины своей тёмной вампирской души. Кто мог знать, что в мире существуют настоящие друзья, по-настоящему хорошие люди? Шанс ведь был ничтожно мал. А выясняется, что они действительно существуют. И это просто поразительно. Просто поразительно. Томас немеет, погружается в свои мысли, обливает слезами внутренние стенки своих щёк. В то время, как доктор продолжает ждать от него и Риты хоть какой-нибудь адекватной реакции:

- Нам стоит подняться в его кабинет, - Рита специально понижает свой голос, чтобы ненароком не сорваться и не закричать.

- Да, конечно. У дежурной медсестры на этаже должен быть ключ.

- Спасибо, доктор, - говорит Рита. В этом «спасибо» столько боли и радости, что не собирается даже за годы в целом городе. В этом «спасибо» столько воспоминаний, что невозможно не потерять сознание. В этом «спасибо» столько надежды, что ей можно было бы накормить всех пассажиров Титаника.

Рита и Том бросаются к лифту. Кабинет Роберта на 8 этаже. Всю дорогу они молчат. То ли боятся лишним словом спугнуть надежду, то ли просто не могут пошевелить языками. Но, кажется, их мысли сейчас находятся приблизительно на одном необитаемом острове. Двери лифта открываются, они устремляются к стойке регистрации. Ещё одна милая женщина весело приветствует их:

- Чем могу помочь?

- Нам необходимо попасть в кабинет доктора Гаррисона - тараторит Рита.

- А мне необходимо сбросить пару десятков килограмм, - она начинает противно хихикать, но заметив недоумевающую реакцию посетителей, возвращается к разговору- в любом случае, я, к сожалению, не могу вам помочь.

- Это очень важно, прошу вас.

- Послушайте, с доктором Гаррисоном произошёл несчастный случай, он сейчас находится в крайне тяжёлом состоянии, я не имею никакого права пускать посторонних людей в его кабинет без его же разрешения.

- Но он разрешает! – выкрикивает Рита, - точнее, он оставил там нечто очень важное специально для нас.

- Точно, а специально для меня он оставил миллион долларов.

- Прекратите издеваться! – Томас, наконец, приходит в себя, - это плохая тема для шуток. Вам лучше немедленно проводить нас в его кабинет.

- Я не стану этого делать! – женщина раздражается.

- Меня зовут Томас Бэрримор, я – врач. Вместе с доктором Гаррисоном мы работали над одним лекарством, которое сейчас находится в его кабинете, и которое, вероятно, может спасти ему жизнь. Поэтому я прошу вас сейчас же отвести нас в кабинет.

Милая, но внезапно перепугавшаяся медсестра выпучивает свои узкие, заплывшие лицевым жиром поросячие глаза. Скорее всего, этих дежурных медсестер печатают на одном конвейере, откуда они все выходят одинаково толстыми, противными и с одинаковыми подбородками. Однако, и этой милой даме пришлось потерпеть поражение в негласной битве с Томасом. Она поворачивается спиной к своим посетителям, достаёт из шкафчика на задней стенке ключ и надуто вышагивает из-за стойки:

- Следуйте за мной, - она грозно командует и начинает маршировать по коридору. Разумеется, данная затея её не радует, но, стоит признать, в ней просто напросто поселился страх. На первый взгляд может показаться, что это страх за жизнь бедного доктора Филиппа. И, возможно, она пытается сделать всё, чтобы так оно и выглядело. Но на самом деле, это обычный страх за себя и свою участь. У этой женщины проносится перед глазами, пожалуй, целая жизнь. Что станет с ней, если в результате выясниться, что доктор погиб из-за её упрямого следования правилам. Её попросту уволят, а, к сожалению, позволить себе такую роскошь она не в состоянии. Вот и приходится идти на риск, сопряжённый со спасением собственной шкуры.

Она останавливается возле двери, подозрительно оглядывается по сторонам и, наконец, поворачивает ключ:

- Давайте, заходите скорее. Если кто-нибудь вас увидит здесь, у меня буду крупные неприятности. Так что скорее берите своё…это…лекарство, и уходите!

Томас и Рита заходят в кабинет:

- И где же, по-твоему, ампула? - в нетерпении спрашивает Рита. Когда цель настолько близка, последние секунды, отделяющие от неё, кажутся самой настоящей вечностью.

- Понятия не имею, не станем же мы переворачивать весь кабинет.

- Эй, вы, чего там возитесь? Скорее давайте! – торопит медсестра.

Рита начинает проверять все ящики его стола, а Томас внимательно осматривает комнату:

- Здесь ничего нет, - кричит Рита, покончив с ящиками, - Томас, что нам делать?

- Погоди, - его взгляд останавливается на холодильнике, - ампула должна быть здесь.

Он набрасывается на бедный холодильник и с трепетным благоговением распахивает дверцу. Глаза за считанные секунды пробегают все полки, начиная от самой верхней, но почему-то задерживаются где-то на середине. Вытягивается дрожащая рука, хватает нечто, стоящее на полке, после чего захлопывает холодильник:

- Пойдём, - командует Том.

Вместе с Ритой они выходят из кабинета. Взволнованная медсестра спешит закрыть за ними дверь и незаметно выпроводить их. Однако, дабы не показаться слишком чёрствой и бесчеловечной, эта милая женщина задаёт на последок обязательный вопрос:

- Теперь с доктором Гаррисоном всё будет в порядке?

Томас дарит ей утвердительный кивок для успокоения её совести:

- Да, теперь всё будет хорошо. Спасибо за помощь.

С этими словами он заходит в лифт вместе с женой и с крошечной ампулой надежды.

Возможно, ни медсестра, ни его жена даже не подозревают о том, что только что ему пришлось произнести свою самую страшную ложь. Лишь он один понимает, что Филипп уже никогда не будет в порядке. Даже если он выживет, что, к сожалению, маловероятно, то на всю жизнь останется инвалидом. Это просто ужасная ложь. Он поступил ужасно. Неужели ради этой проклятой ампулы он готов вот так просто отпустить друга, заткнуть голос собственной совести? Неужели он настолько бесчеловечен? А может, наоборот, человечен? Эгоизм - человеческая черта. Томас даже больше человек, чем он только может представить.

Глава 22

- Зачем мы сюда вернулись? – Рита раздражённо передвигается из угла в угол, - кажется, мы собирались навсегда покинуть это место!

- Успокойся, завтра мы непременно уедем из города. Но куда же мы пойдём сейчас, на улице светает!

- Я ненавижу этот проклятый сарай! Целый год я гнила здесь, словно заживо похороненная! Как думаешь, - она подсаживается к Томасу на кушетку, - если это поможет, нам, наверное, не придётся уезжать. Мы сможем вернуться на своё прежнее место, на работу, к друзьям. Всё станет как раньше, правда?

- Нет, Рита, я больше не хочу, как раньше.

- Ты прав, я тоже не хочу, - она опять подрывается с места, - в таком случае мы можем уехать в Калифорнию. Помнишь, как-то давно мы хотели купить домик где-нибудь на побережье? Наконец-то я смогу загорать. Наверное, первое время я не буду работать. И ты тоже не будешь. Мы должны немного отдохнуть. Поваляемся на пляже, наедимся креветок, вкуснятины всякой, я тебе снова пожарю свинину. Может быть, я подрежу волосы, как думаешь, мне пойдёт короткая стрижка? А в прочем, это не важно. Я вообще-то подумываю сменить карьеру. Что-нибудь более творческое, более интересное. Я должна попробовать написать свою книгу, обо всём, что с нами произошло, точно! Напишу и забуду, словно всё взялось из моей головы. Что скажешь, милый?

- Отличная идея, - Томас улыбается, - только, мне кажется, тебе не стоит слишком рассчитывать на это лекарство. Наверняка Филипп не был в нём уверен, иначе он бы уже давно сообщил нам о нём.

- Да, разумеется, я вообще не рассчитываю. Даже если не сработает, я сильно не расстроюсь. Ведь у меня есть ты, и это делает меня счастливой. Не важно кто я – человек или вампир, или будь я даже гусеницей, всё равно буду счастливой гусеницей!

Она запрыгивает к Тому на колени и обвивается вокруг его шеи:

- Я люблю тебя, - шепчет она, приближаясь к его губам.

- Я тоже тебя люблю, - он шепчет в ответ.

Поцелуй выходит каким-то уж слишком напряжённым, скорее молчащим, нежели говорящим «Я тебя люблю». Рита отстраняется от его лица:

- Что с тобой?

- Я не могу перестать думать о Филиппе.

- О, Филипп, ну, конечно, то, что с ним случилось, просто ужасно. Мне сложно в это поверить. Но мы должны надеяться, понимаешь…

- Да нет никакой надежды, Рита! Он серьёзно пострадал. Он только чудом выживет, а меня в это время не будет рядом. Что я за друг такой, вот скажи? Как я могу думать о себе, когда он, возможно, сейчас умирает?

- Ох, милый, - она лихорадочно гладит его по голове, - ты ведь ни в чём не виноват, не терзай себя. Ты слишком сильно себя изводишь по всякому поводу. К тому же, ты ведь можешь спасти его.

- О чём ты говоришь?

- О том, как я спасла тебя в своё время. Дай ему своей крови, обрати его. И тогда он точно выживет.

Томас подскакивает на ноги, резко сбросив с себя жену:

- Нет, этого не будет! Я не смогу этого сделать.

- Если хочешь, я могу…

- Да нет же! Прекрати! Я не имею права так с ним поступать. Этот человек искал для нас с тобой спасение, и что же, в качестве благодарности я должен наградить его своей же заразой?

- Да брось, быть вампиром не так уж и плохо. Почти то же самое, что и человеком.

- Почти то же самое? – Томас изумляется, - как же так? Ты хочешь сказать, что пить человеческую кровь, убивать, жить ночью, охотиться, словно дикое животное, покинуть навсегда своих родных – значит почти что быть человеком?

- Всё не так! Ты же прекрасно понимаешь, что я имела ввиду. Ты ведь сейчас был бы уже мёртв, если бы не эта альтернатива. Всё лучше, чем в гробу лежать.

- Не уверен.

Именно эту фразу Томас боялся произнести больше всего на свете, и как раз именно эту фразу боялась услышать Рита:

- Я не уверен, что такая жизнь лучше смерти. Возможно, год назад мне не пришлось выбирать, но сейчас у меня появилось такое право. И я просто не могу поступить так с Филиппом, впрочем, как и с любым другим человеком. Каждый получает свою возможность жить и свою возможность умереть. Я не стану распоряжаться тем, что мне не принадлежит. Никто, особенно Филипп, не заслуживает такого кошмара.

- Значит, ты считаешь свою жизнь кошмаром?

- А разве ты сама не считаешь нашу жизнь кошмаром?

- Вот и нет! Несмотря ни на что, это был лучший год в моей жизни. Я впервые узнала тебя, впервые по-настоящему полюбила. И теперь у меня есть ты. И если мне придётся убивать каждый день, чтобы сохранить тебя, я согласна. И если можно было бы вернуть всё назад, я бы поступила точно так же. И, к твоему сведению, я добровольно подписала свой приговор вместе с твоим. Ведь это ты умирал, это тебя нужно было спасать. Но я выпила эту кровь, разделила её с тобой, потому, что не представляла жизни без тебя. А теперь, значит, ты упрекаешь меня за это? Скажи ещё, что ненавидишь меня!

Ну, как он может сказать такое? Как он может хотя бы подумать такое? Ведь Рита права, несмотря ни на что, это был лучший год и в его жизни, между прочим. В такие моменты начинаешь, как никогда отчётливо понимать значение идиотской фразы: за всё хорошее надо платить. А почему так? Почему за хорошее надо платить? Кто это придумал? Это что где-то прописано? Может в Конституции, или в Библии? Или, может быть, у Господа Бога есть своя торговая палатка, где он выставляет на продажу всякое там счастье, удачу, «всё хорошее». А вместо ценников таблички суёт под нос: смерть, боль, расставание, увольнение…Да не реально всё это! Бог не мог выдумать такой бред. Он создал человека, чтобы тот был счастливым…Хотя, вот же он – ответ: он действительно создал человека, чтобы тот был счастливым. Но разве Томас – человек? И вообще, кто создал его? К кому стоит предъявлять претензии по поводу несправедливого закона жизни? Наверное, об этом он сможет узнать лишь встретившись со своим таинственным создателем лицом к лицу. Но сейчас Томас смотрит прямо на Риту, так внимательно и вдумчиво, будто силой мысли пытается погладить её по холодной щеке:

- Я люблю тебя, и всегда буду любить, та Рита, которая спасла мне жизнь, превратив в вампира, та Рита – и есть настоящая Рита. Пообещай мне, что ты останешься такой навсегда, чтобы не случилось. Что ради любви ты сможешь проглотить любую гадость, стать любым чудовищем…

- Не ради любви, Томас, это всё ради тебя! – Рита обрывает его, - я могу быть кем угодно ради тебя. Меня словно без тебя не существует, понимаешь, - она подходит к Тому и бережно кладёт свою руку на его макушку, слегка потирая ладонью шершавые волосы, - моё сердце, может быть, и не бьётся на всех этих мониторах и в стетоскопах, но я чувствую, как на самом деле во всём моём теле стучат два гигантских сердца – твоё и моё. Их там два. Я точно знаю.

Том прижимает жену к себе изо всех сил, словно пытаясь втиснуть её в свою грудную клетку. Но ей совсем не больно:

- Ты, наверное, страшно устала, родная. Нам бы не мешало немного поспать.

- Да, устала, и ещё проголодалась. Пожалуйста, давай не будем принимать это лекарство, пока не…ну, ты понимаешь…в самый последний раз?

- Зачем всё это нужно, одной жертвой больше. И на этот раз просто из прихоти. Не от безысходности, а из обычной жестокой прихоти. Я не могу так поступить.

- Ну, пожалуйста, я тебя очень прошу. Мы ведь больше никогда не будем этого делать. Последний раз, неужели тебе самому не хочется запомнить эти ощущения, этот вкус…

- Нет, - Том отступает в сторону, - мне хочется раз и навсегда забыть эти ощущения и этот вкус.

- Ну, это просто невыносимо! – Рита раздражённо взмахивает руками, словно орёл, расправивший свои крылья перед полётом, - я больше не хочу с тобой спорить. Поступай, как знаешь. А я лично собираюсь спать, - она плюхается на кровать, - кстати, лекарство тебе и не понадобится. С возвращением, Томас – человек – зануда.

Глава 23

Сегодня полнолуние. Невероятная красота. Луна такая круглая, такая огромная, будто до неё идти то каких-нибудь пару километров, да ещё и по лунной дорожке, усыпанной звёздами. Зрелище такое красочное, можно было бы назвать его – ночной рассвет. Ведь луна – это самое настоящее ночное солнце. Оно освещает путь тем, кто не успел днём добраться домой.

Самое, конечно, неприятное во всей этой романтической истории про полнолуние – это его обратная сторона. Ведь говорят, что у каждой медали две стороны. С одной стороны, у нас романтика. А с другой – страх, леденящий ужас, парализующий трепет. Представим, например, что вы и ваша вторая половина возвращаетесь вместе домой с какой-нибудь восхитительной вечеринки ваших замечательных друзей. И вот, вы смотрите в окно машины, а там – полнолуние. И вокруг так темно, а луна светит, кажется, только вам двоим. И воздух такой свежий, и ветер нежный, дружелюбный. Конечно, вы просто купаетесь в романтике. А теперь, представим небольшое продолжение. У вас заканчивается бензин где-нибудь посреди дороги, на полпути к вашему изумительному дому. Что ж, кажется, вы застряли посреди «нигде». И вокруг так темно, а луна, видимо, пытается убить вас своим ядовитым светом. И воздух такой ледяной и острый, будто вперемешку со стеклом. И ветер беспощадный, сумасшедший. Конечно, вы просто в ужасе. И не напрасно, скажу я вам. Полнолуние – это, как известно, время всякой нечестии, колдунов, вурдалаков и ведьм. Не могу вам пообещать ничего из выше перечисленного. Но зато двух вполне устрашающих вампиров спокойно можно встретить на дороге как раз в такое время.

Предположим, что это случилось. Предположим, что наших несчастных зовут Лиз и Майкл. Предположим, что они застряли как раз на дороге где-то между Нью-Йорком и Квинсом. Ситуация, должна вам сказать, не завидная. У них как назло кончился бензин, и, что ещё хуже, нет сигнала сотовой связи. Чем-то напоминает дешёвый фильм ужасов. Но, к сожалению, такое и правда случается. Прелесть 21 века в том, что нет в нём уже ничего невозможного…

То ли непривычно холодная ночь, то ли огромная грациозная луна, безразлично, словно вычурная девица, смотрящая на планету сверху вниз, то ли разъедающая тело кислотная грусть отправили Томаса и Риту в долгожданное путешествие. Ехать, по-видимому, далеко, знать бы ещё куда. Едва выехав на дорогу, оба чувствуют странную тоску по ещё не покинутым местам. Теперь, когда всё решено окончательно и бесповоротно, даже развалина-сарай кажется не таким уж и убогим местом. Однако, это не дом. Они отправляются на поиски дома, своего пристанища, места, где им будет не так больно жить.

Каждый человек хотя бы раз в жизни переезжал, ну, или хотя бы, отправлялся в путешествие, каждый менял место работы, заводил новых друзей, выкидывал старый телевизор и покупал новый. Это элементарный цикл жизни. Мы живём спокойно лишь до определённого момента, но потом возникает острая, практически жизненно необходимая, жажда перемен. Зачастую, даже обычного телевизора может хватить на некоторое время. Но это ведь не решит всех наших проблем, не так ли? Иногда возникает тонкое предчувствие, что перемены здесь не причём, что проблема гораздо глубже.

Переездом на новое место Том и Рита надеются решить сразу несколько своих проблем. Во-первых, распрощаться со всеми, кто имел хотя бы малейшее отношение к их тайне. Во-вторых, избавиться от непонятного влияния преподобного Лукаса и его сомнительной церкви. В-третьих, раз и навсегда забыть свои неудачные попытки эмитировать жизнь. И, в-четвёртых, позволить Нью-Йорку спокойно спать по ночам, ну, хотя бы, относительно спокойно.

Они в дороге всего около десяти минут, а уже успели поругаться. Молча. Через язык молчания, ещё более кричащий и дерзкий, нежели язык слов. Кто знает, почему молчит Рита? Возможно, она в предвкушении предстоящих перемен. Возможно, всё ещё злиться на Томаса за его упрямство. Может, просто от голода сводит язык. А может, вовсе и близко ничего подобного. Почему же тогда молчит Томас? Вероятно, из-за страха перед неизвестностью. Или же из-за обиды на жену. А скорее всего, он просто зверски голоден. Хотя, возможно, я, как всегда, далека от истины. Но на самом деле, есть один момент, который становится всё сложнее и сложнее игнорировать и не принимать в расчет – это голод. Как ни крути, а это всё-таки история о вампирах, кровожадных, беспощадных существах. Им нужна еда, а вместе с ней и азарт, и адреналин, и наслаждение.

Рита ещё перед самым отъездом задумала перекусить на первой же ближайшей автозаправке. И неважно, станет ли Томас сопротивляться. Они ведь оба понимают, что жажда рано или поздно победит. Это лишь вопрос времени. Ни сегодня, так завтра.

Но, к их счастью, так же, как и к чему-то несчастью, прямо на дороге, словно оазис посреди пустыни, вырастает желанная закусочная, предлагающая на выбор два фирменных блюда – худощавую бледную, вытянутую, словно телефонный столб, блондинку Лиз и слегка взбитого, сочного, широкоплечего бывшего хоккеиста Майкла. Почувствовав пьянящий аромат человеческого тела ещё за милю, Томас резко выпрямляется и стискивает скулы. Когда он голоден, его скулы обычно сильно напрягаются, выдаваясь немного вперёд. В такие минуты всем своим зловещим видом он чем-то напоминает боксёра, вышедшего на ринг. На ринг с самим собой. Он пытается не поддаваться мыслям, медленно заводящим его куда-то в тупик. А в конце этого тупика – огромная пульсирующая вена со свежей, тёплой кровью. Рита, в свою очередь, выглядит весьма даже умиротворённой. По её виду и не скажешь, что она голодна или раздражена, или ещё что. Дело в том, что внутри неё больше нет никакой борьбы. Она точно знает, что закажет сейчас на ужин.

Наконец, на горизонте всплывает остановившийся на обочине автомобиль. Видимо, услышав звук приближающегося намёка на жизнь, Майкл выходит наружу в надежде во что бы то ни стало остановить своих единственных спасителей. Не дождавшись приказных возгласов Риты, Томас тормозит, после чего открывает дверь и выходит из машины:

- Слава Богу, я уже и не надеялся, что кто-то проедет мимо нас, - Майкл уверенно шагает по направлению к Томасу, облегчённо закатывая глаза, - у нас с женой возникла небольшая проблема, понимаете ли, кончился бензин. Глупо как-то, я вроде проверял его перед отъездом. Был полный бак, помнится, хотя…может я и ошибаюсь. Мы ведь всё равно здесь застряли, какая разница.

Томас молчит, медленно движется ему навстречу. Его лицо всё так же напряжено:

- Простите, не найдётся ли у вас немного бензина, - голос Майкл начинает дрожать, по мере того, как он разглядывает Томаса, - я заплачу.

В это время Рита выходит из машины и величественно, словно герцогиня на параде, порхает к машине Лизы и Майкла, который, очевидно, предчувствует что-то не хорошее:

- Что она делает? – он обращается к Тому, испуганно глядя на Риту. Томас молчит в ответ, - Лиз, закрой двери! Скорее блокируй двери! – он, наконец, кричит, не выдержав напряжения.

- Что происходит? – доносится из машины тонкий голосок его жены.

- Блокируй двери! – повторяет он, - что вам нужно? – обращается снова к Томасу, - прошу вас, только не трогайте мою жену. Пожалуйста, не трогайте её!

Однако, поздно умолять. Рита уже у цели. Она смотрит прямо на Лиз через дверное стекло. В глазах бедняжки столько ужаса и отчаяния, что, глядя на неё, даже Фредди Крюгер мог бы разрыдаться от жалости. Но Рита больше не умеет плакать. Зато она умеет разбивать стёкла. Одним резким ударом она сокрушает стекло и за волосы вытаскивает Лиз наружу. У девушки запутались осколки в белоснежных волосах, но Рита даже не думает её отпускать:

- Майкл! – кричит Лиз.

- Я здесь, родная, всё будет хорошо, я здесь, - Томас пока даже не дотрагивается до него, его взгляд только лишь рассказывает ему детальную историю о том, что он собирается сделать с ним через секунду.

- Майкл, кто эти люди? Что им нужно?

- Не трогайте мою жену! Умоляю вас, не трогайте Лиз!

Рита выпускает её волосы из руки и, разворачивая её спиной, крепко прижимает к себе, так, чтобы она могла видеть своего мужа и её мужа.

Томас не обращает никакого внимания ни на Риту, ни на возгласы Лиз и Майкла. Он ведёт себя, словно одержимый. В нём столько агрессии, столько злости. Каждый его мускул, кажется, кричит: «Надоело! Надоело сдерживать и вечно контролировать себя! Пусть жажда, наконец, победит!». Внезапно он хватает Майкла за голову, резко наклоняет её в сторону и затем впивается ему в шею. Увидев это, обезумевшая Лиз начинает вопить ещё истеричнее и отчаяннее, чем прежде:

- Нет! Майкл! Что вы делаете! Оставьте его в покое! Отпустите моего мужа! – её крик медленно переходит на плач, а потом и вовсе не вой. Она воет, самым натуральным образом, будто раненный койот. Хотя, наверное, даже койоты не могут так выть.

Рита не шевелиться, не спускает глаз с Томаса, осушающего свою жертву. И впервые с того самого дня, как она проснулась кровожадным чудовищем, ей противно на это смотреть. Её алмазами сияющие глаза распахнуты настежь. Они полны ужаса, даже большего ужаса, чем глаза несчастной Лиз. По крайней мере, её мужу не приходится убивать, чтобы продолжать жить и любить её.

В это самое мгновение она отбрасывает свою пленницу в сторону, уронив её прямо на дорогу, и подлетает к Тому:

- Отпусти его! – яростно выпуская наружу весь свой гнев, она, переполненная внезапно загоревшейся силой, вырывает Майкла из зубов мужа, роняет его на земле, накидывается всем своим телом на Тома, отправив его на капот машины. Она оказывается почти над ним. А его губы оказываются непозволительно близко. На них всё ещё блещет россыпь ароматной крови. А его глаза брызжут дикостью и безумием. Вместо привычной словесной перепалки, Томас рычит на неё, словно животное. Она отвечает ему всё тем же леденящим кровь рыком. Он пытается вырваться из-под неё, но ничего не выходит. Отчаяние настолько глубоко влилось в неё, что, вероятно, превратило всё её тело в один огромный застывший цемент, мёртвым грузом лежащий на своём месте. Томас предпринимает всё новые и новые тщетные попытки скинуть её с себя и закончить начатое, но снова ничего не получается. Через пару секунд к нему возвращается человеческий голос:

- Что ты творишь?! Отпусти меня сейчас же!

- Заткнись, Томас! – кричит Рита, - это не ты! - её ноздри раздуты, её волосы спадают Томасу на лицо, она – безумна.

- Это я!

- Это не ты! Это не я. Больше так не может продолжаться!

Взгляд Томаса застывает. Ярость куда-то исчезает за считанное мгновение. Остаётся лишь дикая, свирепая, безжалостная боль:

- Почему?

- Ты и сам знаешь почему.

Она постепенно ослабляет хватку и освобождает его из-под себя и своего давления. Обхватывает обеими руками его лицо, улыбается, как ни в чём не бывало, и говорит:

- Просто кому-то везёт, а кому-то – нет. Вот и всё. А нам с тобой уже давно пора, любимый!

Томас зажмуривает глаза, а когда открывает через мгновение, в них опять загорается крошечный огонёк пробивающейся человечности. Он снимает руки жены со своего лица, подносит их к губам и так нежно, как не целовал бы даже руки самой королевы, целует. На его лице тоже появляется всё понимающая и всё одобряющая улыбка. Это улыбка облегчения. Выстраданная улыбка облегчения. Оба синхронно отходят от машины, будто по заранее отрепетированному сценарию, и движутся вперёд, к телу Майкла. Рита оглядывается назад на спрятавшуюся за машиной Лиз:

- Он ещё жив, - говорит она, а Томас достаёт из кармана ключи от своей машины и бросает их к ногам Лиз.

- У меня больше нет надежды, - продолжает Рита, - а у тебя – есть, - с этими словами она уходит вместе с Томасом. Вдвоём они идут вперёд, по дороге, через секунду исчезая за поворотом.

Глава 24

Есть старая поговорка «Тише едешь – дальше будешь», а где это «дальше»?

Чем ближе к дороге, тем реже становится лес, деревьев всё меньше и меньше, они растут уже не так близко друг к другу, как в глубине, да и ветви их какие-то жидкие. Эти деревья – вечные сторожа дороги, охраняющие её и одновременно страдающие от её губительного, бензинного дыхания. Нет, эти ветви ничего и никого не скроют, и ни от чего никого не скроют тоже. Начинает светать, а значит, совсем скоро деревья у дороги расступятся и пропустят солнечный свет в свою грустную компанию. Там, дальше, если пройти в глубину, ещё можно рассчитывать на скромное укрытие, но здесь – никак нет. Том и Рита здесь почти как на ладони. Они не идут вглубь, а напротив, возвращаются оттуда, направляются к дороге, в то время, как утро наступает им на пятки. Здесь совсем негде укрыться, нет совершенно ничего, что могло бы закрыть от солнца, значит, придётся гореть? Но зачем? Зачем им гореть?

- Зачем? – Томас задаётся тем же вопросом.

- Не знаю, наверное, стоит попробовать что-то новенькое, - с печальной улыбкой отвечает Рита.

- Ты посмотри мне в глаза и скажи, что абсолютно уверена.

Рита останавливается и смотрит на мужа. Полным уверенности и спокойствия голосом отвечает:

- Уверена, а ты?

- Уже давно.

Секунда молчания официально скрепляет их договор, после чего они медленно движутся дальше. Их шаги неторопливые, но уверенные. Будто им безумно хочется дойти, только не так скоро. Однако, увы, быстро или не быстро, но конец приходит всегда: дорога уже видна, а с каждым шагом всё отчётливее и отчётливее:

- Пора, - говорит Том. Реакцией на его слова раздаётся громкий крик Риты. Она кричит всего одно слово, одно имя.

- Странно, меня раньше никто никогда не звал, - прямо перед ними стоит Леон, выросший из неоткуда, как обычно купающийся в фонтане своих встревоженных перьев, - это приятно, - он улыбается.

- Что ж, - Рита слегка наклоняет голову вниз и на пару мгновений прикрывает глаза. Она так и не успела побыть настоящей матерью, зато впервые смогла представить, как прекрасно и удивительно это могло бы быть, - у нас есть кое-что для тебя, - продолжает она, открыв глаза, - кое-что очень важное, и тебе придётся это сохранить.

- Как скажете, - покорно соглашается Леон. Рита запускает руку в карман, достаёт что-то, плотно зажатое в кулаке, и протягивает руку вперёд. Леон вытягивает свою, после чего происходит передача. Всё, теперь она свободна.

- Возьми.

- Что это? – Леон разглядывает содержимое своего медленно разжимающегося кулака.

- То, что нам уже не нужно, но однажды может пригодиться кому-нибудь другому.

- Что это?

- Зачем спрашиваешь? – раздражается Томас, - тебе ведь всё равно никакого толку от этого.

- Наверное, ты прав, - Леон в извиняющейся манере сжимает губы, - как скажете, надо сохранить, значит, сохраню. Только, как же я пойму, кому и когда это поможет?

- Если встретишь таких, как мы, ещё раз, поймёшь.

- Понятно, а вам, получается, это уже не надо?

Рита прислоняется к мужу и обхватывает руками его плечо:

- У нас есть кое-что получше, - говорит она.

- О, я, кажется, понимаю, что вы задумали. В таком случае это вам действительно не понадобиться, - он отправляет ампулу в свой карман. Томас внимательно наблюдает за тем, как отдаёт свою последнюю надежду. Внезапно, он поворачивается к жене и умоляюще обращается к ней:

- Мы ведь так долго молили о надежде, а вдруг, это она и есть? Вдруг, это и есть та надежда, которую мы ждали? Зачем же сейчас отказываться от неё? Мы всё делаем неправильно!

Он взволнован и напуган, на его лице боль, сомнения и отчаяние:

- Милый, - словно поменявшись ролями, Рита успокаивает мужа, - не думаю, что это конец. Там нас наверняка ждёт что-то новое. Кем мы с тобой только не были, - она усмехается, на мгновение предавшись воспоминаниям, - и кем нам ещё только предстоит стать, не могу представить. Но главное – мы сделаем это вместе, как всегда. Здесь нам больше нельзя оставаться.

- Но я не могу так! Я хочу умереть человеком!

- Ты и так человек, - встревает Леон, - разве сам не знаешь? Не важно, что у меня крылья осыпаются, как перьевая подушка, разве у ангела непременно должны быть крылья? Разве у человека не может быть клыков?

Томас пожимает плечами, как вдруг ему в правое плечо ударяет резкая боль. Он отдёргивает плечо, которое начинает дымиться, и смотрит наверх:

- Кажется, солнце всходит, мне пора, - Леон разворачивается, готовясь исчезнуть, - ах да, - снова обращается к Тому и Рите, - это и правда не конец, - с этими словами он растворяется в тумане.

- Нам тоже пора, нужно успеть выйти на дорогу, - Том приходит в себя, к удивлению обнаружив, что Риты нет рядом.

- Не нам, а мне, - она стоит позади него, скрестив руки за спиной, - прости меня, если когда-нибудь сможешь, но я не могу взвалить на тебя и этот грех.

Один миг и что-то меняется. Рита крепко обнимает Томаса, прижимаясь всем своим телом к его груди. Её глаза блестят, их блеск отражается в его зрачках. Его взгляд умиротворён и доволен. Это взгляд свободного человека. Рита осторожно убирает свою руку от его сердца, из которого торчит длинный кусок дерева. Она знает, у них есть только одна секунда, одна секунда, чтобы всё сказать и всё понять. Но этого достаточно для любви. Одна секунда для любви – это даже с лихвой:

- Прости, - шепчет она, понимая, что секунда уже давно прошла, что Томас больше не слышит её, лишь висит в воздухе, зажатый в её руках, готовый вот вот рухнуть на землю. Нет, она не хотела тратить драгоценную секунду, чтобы сказать «Прости». Он ведь и так её простит, это точно. Она хотела только запомнить его взгляд, полный любви и свободы, взгляд, которым он больше никогда не посмотрит на неё.

Если бы солнце злобно не цапнуло её за макушку, она так бы и стояла с его телом, прижатым к себе, наверное, всегда. Но задымившиеся волосы приказывают ей двигаться. Она целует Тома в его пухлые чёрные губы, которые, казалось, никогда ещё не выглядели такими живыми и счастливыми, как сейчас, затем запрокидывает его тело себе на плечо и шагает вперёд. На этот раз очень быстро. На этот раз ей безумно хочется дойти, как можно скорее.

Томас умер, но она всё ещё чувствует его рядом, знает, он идёт где-нибудь справа или слева и смеётся над ней. По правде говоря, действительно есть над чем рассмеяться: она дала ему жизнь, она его же и убила. Бессмыслица какая-то. А может, и не нужно искать никакого смысла? Может, в любви вообще нет смысла?

Солнце кусает, оно продолжает кусать Риту то за руку, то за плечо, даже за щёку. Она лишь морщиться и злобно рычит на солнце, стоящее у неё на пути. К счастью, дорога прямо впереди. Последняя полоса деревьев заканчивается, обнажая, наконец, трассу, и небо. Рита пока ещё в безопасности, не то, чтобы полной, но кое-какой. Она – в одном шаге от собственной инквизиции. Солнце ещё не светит, как днём, оно лишь пробивается сквозь тучи, поэтому пока жалится не так больно. Вокруг просто светло, светло и туманно – её любимое время суток. Она всё ещё стоит, не потому, что медлит или не решается, а потому, что наслаждается своим последним ранним утром.

Наконец, шагает вперёд, решительно и быстро. Выйдя из леса, она делает пару шагов и падает на траву. Усаживается, кладёт голову Томас себе на колени и запрокидывает свою вверх, подставляя всю себя утру:

- Смотри, Том, мы снова встречаем солнце, а ты боялся, что больше не сможем, - её кожа начинает воспламеняться, причиняя ей невыносимую боль. Том покорно лежит у неё на коленях и тоже горит, только ему уже не больно. Его там больше нет.

- Я иду, - шепчет она перед тем, как её нижняя челюсть рассыпается в воздухе, будто замок из песка, и разлетается в стороны. Кусочки пепла устремляются к небу, надеясь, что там их хоть кто-нибудь ждёт.

Комментариев: 1 RSS
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз