Рассказ «Ночь света». Маринапа Влюченка


Рубрика: Конкурсы -> Библиотека -> Трансильвания -> Рассказы
Рассказ «Ночь света». Маринапа Влюченка
Автор: Маринапа Влюченка
Название: Ночь света
Аннотация: Вампир Штефан Тумаш внезапно узнаёт в артистке кабаре свою создательницу, которую видел всего раз в жизни. Зов крови затмевает его разум, и сложившаяся ситуация приводит к расставанию с его супругой и созданием — Светой. В поисках их общего создателя Свету находит её брат по крови — Лайош. Вдали от «отца» они неожиданно ощущают свою духовную связь.
 
Ночь света
На благоухающую весенней зеленью улицу опускались сумерки. Казалось, с ними пришёл совершенно иной воздух, пахнущий свободой, спокойствием и будто бы наполнявший лёгкие кислородом чуть больше, чем это было всего час назад.
Лестница с тыльной стороны неприметного среди прочих массивных стеклянных строений здания вела к небольшой чёрной двери, напоминавшей служебный вход. Лёгкой деловитой походкой к ней приближался коренастый мужчина среднего роста, одетый в кожаную косуху и чёрные потёртые джинсы. Его длинные густые волосы, верхние пряди которых были выкрашены в платиновый цвет, а нижние — в чёрный, развевались на весеннем ветру в ритм его шагов.
Возле входа мужчина задержался, чтобы изучить афишу. Свет от спота, направленного на плакат, упал ему на лицо, чётко очертив напряжённые скулы и крупный нос с горбинкой. Пробежав глазами по тексту, он нашёл имя, ради которого проделал этот путь, и кривая хищная ухмылка застыла на губах посетителя. Сегодня здесь проходила выставка работ молодой художницы — Светланы Тумаш.
Очутившись внутри, мужчина попал в тесный холл с гардеробом. Направо по коридору находился и сам выставочный зал, светлый, холодный и белый. В глянцевой чёрной плитке пола отражалось множество ног посетителей, группками переходящих от картины к картине. Новый посетитель неторопливо двигался среди них, не особо интересуясь происходящим, но окидывая исподлобья помещение в поисках всего одного человека.
Она стояла в углу в конце зала и, кажется, давала интервью девушке, записывавшей что-то в блокнот. Света Тумаш изменилась с момента их единственной встречи на балу несколько лет назад, повзрослела. Бледная, с ярким макияжем и вишнёвой помадой, она держалась ровно и сдержанно. Некогда светлые, золотисто-янтарные волосы, колорированные теперь более тёмными, красноватыми прядями, ярко обрамляли строгое лицо.
— Какая-то жуть, — услышал вдруг рядом с собой мужчина и обернулся на голос.
Одна из посетительниц разглядывала картину, возле которой он остановился.
— Называется «Первая кровь», — прочла она. — Какое-то давящее чувство она вызывает. Это про жертву маньяка?
Мужчина без особого интереса взглянул на холст. На изображении женщина с воздетыми к небу глазами стояла на коленях; кровь струйками стекала с её губ по шее на грудь к пустому чёрному отверстию на том месте, где у людей находилось сердце.
— Она про вампиров, — мрачно отозвался мужчина.
Ему стало не по себе от увиденного, он не мог оторвать взгляда от зияющей пустоты вместо сердца героини.
— А почему тут дыра? — продолжила любопытствовать девушка.
— Потому что сердце больше не бьётся, и внутри тебя чёрная пустота, — мужчина передёрнул плечами и нервно отошёл в сторону, направившись к портретам.
Один из портретов сразу бросался в глаза: он стоял особняком среди других работ, выполненных в ярко выраженном готическом стиле. Картина изображала мужчину вполоборота. Он был бледен в освещении сумерек, но куда холоднее выглядели его глаза, бездонный взгляд которых устремлялся вдаль и в то же время внутрь себя, — синие, древние, как северное небо, покрытое звёздами. Его тёмные волосы, коротко остриженные на висках и зачёсанные назад, казались чуть тронутыми сединой. У мужчины были надменные, прямые черты лица, словно высеченные из мрамора, почти греческий прямой нос, чувственные губы, волевой подбородок. По сути, этот обыкновенный портрет человека не имел особых изысков и потаённых символов, но было в нём нечто гипнотическое, притягивающее взгляд. Столь любовно прописанный мужчина выглядел настолько реальным, будто мог в любой момент повернуть голову и одарить зрителя тяжёлым, замораживающим саму душу взглядом. И, конечно же, тому, кто знал Штефана Тумаша лично, невозможно было не узнать его в данном портрете. Лайош не мог не узнать собственного создателя, он узнал бы его и через тысячу лет.
Тяжёлой походкой он двинулся в сторону художницы, продолжавшей разговор с девушкой, которая делала заметки в блокноте. Приблизившись на то расстояние, с которого его можно было заметить, он молча замер, пристально глядя на второе дитя Штефана.
 
Париж, годом ранее
— Время здесь словно остановилось, — задумчиво произнёс высокий подтянутый мужчина в сером твидовом костюме-тройке, церемонно держа под руку свою спутницу и оглядывая потолок и балконы кабаре, в которое он её привёл.
Света подумала, что внутри обстановка напоминает дорогой ресторан: красные ковры на полу, большие хрустальные люстры, множество столиков с белоснежными накрахмаленными скатертями. Зал оказался уже довольно плотно заполнен теми, кто пришёл заранее, чтобы поужинать перед представлением. Столик Штефана и Светы находился в непосредственной близости от сцены, сама же сцена показалась девушке намного меньше, нежели она себе представляла.
Как только пара приземлилась на свои места, учтивый официант тотчас подлетел с подносом в руках, на котором стоял полагавшийся «welcome drink» — бокал шампанского каждому из гостей.
— Я прямо вижу тебя в декадентской атмосфере вековой давности, — заметила Света, оценивающе разглядывая супруга, откинувшегося на спинку стула с бокалом, который он держал длинными пальцами так, будто для него это было непривычно. — Да, в таком фраке с иголочки, — продолжила она свою фантазию, отвечая на немой вопросительный взгляд вампира, — с зачёсанными в гладкий хвост волосами. Ты держишь мундштук и пускаешь изящные колечки сигаретного дыма под скрипичные мотивы какого-нибудь танго...
— Танго «Магнолия» или «Жёлтый ангел», — на миг Штефан белозубо просиял, оголив заострённые клыки, но тотчас снова сомкнул губы, как всегда делал это на людях. — Примерно так и было. В двадцатые-тридцатые годы я часто бывал во Франции, мне нравилось слушать вашего русского артиста-эмигранта Вертинского. Тогда я и начал учить русский язык, кстати.
— Ты и его видел живьём? — оживилась девушка.
— О да, он как раз частенько выступал на Монмартре.
— Интересно, каким современником смогу похвастаться я спустя годы, — иронично хмыкнула Света.
Вампир без удовольствия пригубил шампанское — жидкость, которую, как и любой другой напиток, они оба употребляли лишь на людях, дабы не возникало вопросов, почему они не едят. Подавив улыбку, Штефан встрепенулся и небрежным жестом, словно закидывал руку, чтобы посмотреть на часы, потянулся к лицу девушки. Света вздрогнула, заметив, как обострились складки вокруг его губ, и тотчас ощутила настойчивые прикосновения пальцев к своим губам. Она не противилась нисколько, наоборот, подалась им навстречу и прижалась поцелуем к венам на тыльной стороне ладони своего мужчины и создателя. Даже в людской толпе они были совершенно одни.
В девять зал погрузился в приглушённое алое освещение, и над сценой вспыхнули рампы. Представление началось. Сперва это были, конечно же, перья и стразы. Полуодетые женщины с картинными улыбками лихо махали ногами, выстраивали из огромных вееров причудливые хороводы. К ним присоединялись мужчины в костюмах и шляпах, вышитых пайетками. Танцоры выдавали невероятные кульбиты и приземлялись в прыжке прямо на поперечный шпагат. Всё происходившее на сцене было феерично, красиво и бессодержательно, но, определённо, завораживающе.
Света периодически обращала внимание на реакцию супруга, но он не замечал этого или делал вид, что не замечает. Штефан, искушённый и равнодушный, сидел, закинув ногу на ногу и приложив палец к губам, и взгляд его, устремлённый на сцену, был настолько циничным и оценивающим, словно он прикидывал в уме, кого из артисток употребил бы сегодня на ужин.
Следующее отделение началось кардинально иначе: свет стал менее ярким, а задорная музыка сменилась восточными мотивами с чётким барабанным ритмом, в такт которому прожекторы красного и зелёного цветов выхватывали разные участки сцены. Штефан переменил позу и, заглянув в программку, обратился к спутнице:
— Сейчас будет какая-то их прима выступать. Натали Буаселье.
На сцене опять появился кордебалет из женщин, облачённых в экзотические перья и тонкие золотистые ткани, едва прикрывавшие их натренированные тела. Они извивались под медленную мелодию и экстатически сотрясались в каком-то первобытном танце под всё ускоряющийся барабанный ритм, предшествовавший появлению главной героини. Когда же все звуки смолкли, сцена погрузилась во тьму, и в единственном луче света возникла она — звезда вечера.
С первого взгляда Света поняла, почему эту женщину все здесь считали примой. Казалось, что она была дьявольски восхитительна от босых пальцев ног до кончиков длинных густых волос цвета чёрной смолы. Подтянутая, длинноногая, с покатыми упругими бёдрами и красивой грудью, она смотрела в зал густо подведёнными чуть раскосыми глазами так, что сразу же давала понять, кто здесь хозяйка вечера, сцены и всего шоу. Женщина была облачена в золотистое бра и узкие трусы с мерцающей в полутьме бахромой, на её голове вместо короны красовался золотистый шлем с извивающимися вместо волос змеями, как у Медузы Горгоны, а на плечах прима держала самого настоящего огромного королевского питона.
Барабаны снова заговорили, но медленно, позволяя танцовщице двигать телом и фиксировать каждую позу на какие-то доли секунды. К ударным присоединились цимбалы, бубны и другие инструменты, ритм ускорился. Танцовщица изгибалась так, словно её тело не имело костей, или она сама была обращённой в женское обличье змеёй. Питон красивыми кольцами обвивал её тело, она высоко поднимала его над головой и кружилась, затем вставала на мостик и позволяла змее сползать по груди и животу к бёдрам. Женщина двигалась не по-человечески виртуозно, неестественно сексуально, она сплошь сочилась какой-то особой энергией, и Света никак не могла понять, в чём магия. Она мимолётно подумала, что героиня одного известного фильма о вампирах, танцевавшая со змеёй на шее, и сравниться не могла с этой Натали Буаселье.
Словно стряхнув с себя чары женщины-змеи, Света вернулась к реальности и вдруг осознала, что что-то изменилось. Штефан больше не скучал и не иронизировал. Напряжённый, словно струна, он не мог оторваться от сцены, следя за каждым движением артистки, и в потемневших глазах его разражалась настоящая буря.
— Штефан, что с тобой? — позвала девушка супруга, но он даже не услышал её, он ничего вокруг не слышал и не видел, загипнотизированный этой женщиной.
Тогда Света попыталась привлечь его внимание, потеребив за рукав, но он лишь нервно одёрнул руку и отмахнулся от девушки, как от назойливой мухи. Словно ужаленная той самой змеёй из танца в самое сердце, она сникла и до конца номера взволнованно наблюдала за создателем, пытаясь разгадать, что с ним вдруг произошло за те несколько минут.
Номер окончился, танцовщица удалилась со сцены, на смену ей снова вышли девушки в перьях и пайетках, а Штефан всё смотрел отсутствующим взглядом куда-то в пространство, где только что танцевала она.
— Штефан, — Света снова попыталась дозваться его, но вампир не в силах был выйти из своего транса и лишь взволнованно ломал себе пальцы на руках. — Штефан, кто это был?
Потеряв уже было надежду на то, что создатель ей ответит, девушка отвернулась, но в этот момент, словно пробравшись сквозь рой своих мыслей, вампир вдруг ожил и заговорил чужим, лишённым жизни голосом:
— Это была та женщина, которая нашла меня на руинах Буды[1], когда я умирал после битвы с османами. Та, что создала меня. Это была она.
Что-то оборвалось внутри Светы и не могло найти дна, как брошенный в бездну камень, чьего удара о землю не слышно. Она прекрасно знала и помнила историю становления Штефаном бессмертным, помнила, как пыталась представить эту женщину с его слов, но та, которую она увидела сегодня вживую, превосходила все её ожидания. Она оказалась настоящей тёмной богиней. И они навек были связаны кровными узами, сильнее которых на этом свете нет ничего, как множество раз повторял сам Штефан.
В следующий миг он решительно положил на стол ключи от номера в отеле и всё тем же незнакомым Свете тоном произнёс холодно и строго:
— Вызови такси и отправляйся домой.
Девушка попыталась что-то сказать, возразить, но мужчина более не слушал её. Он молча встал и удалился в сторону закулисья.
 
Этот путь был ему очень хорошо знаком и не стёрся в памяти даже за прошедший век. Именно этой дорогой в далёкие двадцатые вампир скрывался в гримёрках девушек, которые ждали его в надежде на романтическое времяпровождение, а находили в его объятиях лишь смерть. Вероятность того, что эта женщина охотится схожим образом, но наоборот, якобы принимая у себя поклонников, была почти стопроцентная.
Стоило администратору услышать вопрос вампира о встрече с артисткой, как он без лишних слов сразу же перешёл к делу, а точнее сделке. И спустя несколько минут, довольный и заметно повеселевший, предупредил Натали Буаселье по телефону о госте и самолично проводил господина к её грим-уборной.
Дверь была не заперта. В комнате оказалось темно и жарко, воздух был насыщен тяжёлым и взрослым ароматом дорогих духов. За собранными шторами арки, разделявшей помещение надвое, виднелся туалетный столик с большим зеркалом, отражающим какой-то слабый источник света в углу. В передней же части можно было различить очертания большой кровати. Будь Штефан смертным человеком, он не смог бы разглядеть даже силуэтов находящихся там предметов, не то что грациозно двинувшуюся на него фигуру, отделившуюся от этой опасной темноты. Остановившись в паре шагов от мужчины, та, встречи с которой он добивался, пригляделась к своей завлечённой в ловушку жертве. Вампир оставался недвижим, от напряжения, повисшего в воздухе, его охватывало возбуждение до покалывания кончиков пальцев. В это мгновение её глаза блеснули зелёным огнём, и с шипением она прыгнула на Штефана, вцепившись пальцами в горло. Но, едва коснувшись его кожи, вампирша сразу отпрянула, точно обожгла руки, с силой оттолкнула мужчину от себя и, метнувшись к стене, включила свет.
Впервые они оказались лицом к лицу и глядели друг другу в глаза — вампир и его создательница. Он смотрел на неё с неподдельным восторгом, как мог бы смотреть на родную мать ребёнок, выращенный в сиротском приюте. Она же изучала его настороженно, как опасное животное, готовая в любой момент дать отпор при малейшей попытке нападения.
— Кто вы? — с угрозой процедила она сквозь зубы по-французски. — Что делает другой хищник на моей территории?
— Успокойтесь, — Штефан сделал примиряющий жест руками. — Я не покушаюсь на вашу территорию. Я пришёл не за этим.
Недоверчиво прищурившись, женщина выпрямилась в полный рост, надменно вздёрнула подбородок и выжидательно уставилась на гостя. Тогда, не питая особых иллюзий, вампир заговорил на своём родном языке, старомодном венгерском наречии:
— Вы меня, наверное, не узнаёте?
Ещё более напрягшись, словно увидела перед собой призрака, женщина помотала головой и тоже перешла на это позабытое произношение:
— Напомните.
Штефан стряхнул с себя флёр магического очарования первых мгновений и терпеливо произнёс, точно заученный текст:
— В день освобождения Буды от османов... да, тогда, более трёхсот лет назад... я был смертельно ранен. Истекая кровью, я лежал на руинах крепости и готовился покинуть мир живых, однако с наступлением сумерек пришли вы. Вы пили мою кровь, а потом напоили своей и покинули меня, сказав на прощание, чтобы я не выходил на дневной свет и слушал свои инстинкты. Так я стал тем, кто я есть. Все эти годы я жил своей жизнью, совершенно не пытаясь найти создательницу, но сегодня я узнал вас на сцене и... Я не мог не прийти.
— Вот оно что, — протянула бессмертная, меняясь в лице, и её голос тотчас же стал снисходительным и взрослым. — Да, я так поступала, но не только с тобой. После битвы я находила немало умирающих сильных воинов и ладных мужчин. Я не отнимала их человеческую жизнь безвозмездно. Как же давно это было! Просто удивительно! И ты так ярко всё помнишь?
— Конечно, — с горькой ухмылкой пожал плечами мужчина, даже не пытаясь скрыть разочарования. — У меня-то вы были единственной.
— Как твоё имя? — спросила она, принявшись ходить по помещению и раскладывать по местам различные предметы, оставшиеся, вероятно, после выступления.
— Меня зовут Штефан Тумаш, — ответил он, но женщина продолжала заниматься своими делами и будто бы уже не слушала его. — Я происхожу из старинного княжеского рода.
С интересом Штефан наблюдал за манерами своей создательницы, отмечая, что его первое впечатление тогда, долгие столетия назад, когда он увидел её впервые, находясь в полусознательном состоянии, было не ошибочным. Она и сейчас держалась уверенно, властно, он бы даже сказал, жёстко, с господским ощущением полного превосходства и владения ситуацией. Эта женщина была воплощением того, что Штефан вкладывал в понятие «вампир», рассуждая на тему собственного существования, — наивысшей ступени эволюции человека, дающей право на первородный грех.
— Послушай, Штефан, — сказала она наконец сухо, — я по своей натуре одиночка. Мне не нужны друзья. Так я живу уже очень давно и менять эти устои не собираюсь.
— Понимаю, — он согласно кивнул, — я сам так жил долгое время. И я не набиваюсь к вам в друзья.
— Хорошо, — напряжение в голосе вампирши чуть спало. — Тогда чего же ты хочешь?
Она была похожа на несбыточное видение, каждое её движение завораживало мужчину, и он едва мог поверить, что на самом деле она реальна.
— Я просто хотел, — Штефан не узнавал свой голос, обыкновенно холодный и властный, звучавший теперь мягко и почти угодливо, — увидеть вас вблизи, услышать ваш голос. Я хотел узнать наконец за столько веков, кем была эта призрачная женщина, забравшая мою человеческую жизнь и спасшая тем самым от смерти, почему она это сделала, почему выбрала меня. Сейчас я не представляю себя иным, нежели тот, кто я есть, но нынешнего меня не было б и в помине, если бы не вы. Однако я даже не знаю, кто вы.
— Меня зовут Ребека, — ответила она просто, окончательно успокоившись и поняв, что её личной территории ничего не угрожает. — Теперь ты знаешь моё имя, и я даже не представляю, что ещё надо тебе поведать.
Она подошла к Штефану и впервые внимательно его оглядела, задерживаясь взглядом на покрытых ледяной поволокой больших синих глазах и прямом носе, скользя вдоль линии челюсти.
— Но ты хорош собой, и мне даже жаль, если ты просто так уйдёшь, — сказала она снисходительно. — Если хочешь, я не против близости. Но после этого мы больше не увидимся.
Штефан недоумённо посмотрел на женщину. Он понятия не имел, на сколько лет она его старше, но его коробило от того, как спесиво она с ним разговаривала, точно с неопытным мальчишкой. За свою долгую жизнь Штефан владел столькими женщинами, что давно не вёл им счёт, среди них были красивые и не очень, сильные и слабые, не запомнившиеся вовсе и просто восхитительные. По-женски Ребека была, несомненно, хороша собой: высокая, стройная, с покатыми бёдрами и крутыми ягодицами, тонкой талией и длинными сильными ногами. В то же время читалось что-то ведьмовское в её по-лисьи хищном лице, губах, словно бы растянутых в вечной ехидной усмешке, и порочной древней тьме на дне зрачков. Однако красотой его искушённый вкус было не удивить. В бессмертии вампир познал периоды и ненасытной похоти, и изощрённых извращений, и ленивых усталых связей от скуки, и даже то, что Ребека была особенной, совершенно не похожей на всех остальных, была его создательницей, не вызывало в нём непреодолимого желания случайной интрижки. Это было последнее, чего мог он ожидать от этой встречи. Штефан даже не думал об этом, придя к женщине в грим-уборную, к тому же у него уже была та, кого в итоге своих порочных исканий он обрёл, созданное им самим дитя.
— Можешь испить от меня, — не столь предложила, сколь велела создательница шёпотом, взяв Штефана за руки и усаживая на круглую кровать.
Её голос показался мужчине шипением змеи, а становившиеся всё ближе раскосые и зелёные, как ядовитое растение, глаза точно вводили его в транс. Ребека склонилась к горлу вампира и, найдя бледные старые следы от собственных зубов, коснулась их дыханием и в следующий миг впилась в кожу, сильными толчками высасывая из ранок кровь. Как и триста тридцать лет назад, Штефан в мгновение утратил волю и обмяк в руках хищницы, пока та утоляла свой голод. Но как только женщина оторвалась от его шеи, вампир, заведённый ароматом крови, запахом своей создательницы и её близостью, оскалился, схватил Ребеку за шею, обрушил её на кровать, и, вдавив всем весом в матрац, нанёс ей ответный укус. Он не помнил, как пил эту кровь в первый раз, даже вкус её скорее надумал себе тогда, нежели ощутил, будучи в мгновении до последнего удара сердца, когда создательница поила его дарующей бессмертие влагой. Но сейчас, глотая эту густую тёмную жидкость, Штефан думал, что потеряет сознание от блаженства, от терпкого вкуса этой крови и того, что она творила с его организмом, возвращая к истокам и таинству перерождения.
Терпеливо выждав, когда мужчина насладится, с неженской силой создательница опрокинула захмелевшего Штефана на спину и, оседлав его, принялась ловко и быстро расстёгивать жилет, рубашку, ремень. Словно зачарованный, он лежал и не понимал, почему не может остановить её, оттолкнуть, отказать в продолжении. Точно яд её укуса лишил его дара речи и парализовал. Он хотел лишь познать свою создательницу и вновь отведать её крови, всё остальное было ему не нужно, но сам продолжал по инерции следовать за ней во тьму.
Рывком стянув с мужчины брюки и трусы, Ребека без лишних эмоций и промедления склонилась над ним и пронзила острыми клыками вену в паху, обеспечивая стимуляцию стылого кровотока, что наполняло немёртвую плоть жизнью. Штефан успел отметить, что древняя кусала совсем не так, как это с волнительным нетерпением делали изнывающие от желания вампирши, удостоенные чести развеять его скуку; не так пьяно и жарко, как участницы вампирских оргий; не так безучастно и заученно, как продажные немёртвые женщины; и, конечно, не так послушно и ласково, как это делала его любящая Света. Ребека не церемонилась: она чётко знала, как и что надо сделать, и по-господски брала ровно столько, сколько было необходимо для достижения результата. Скованный обуявшим его возбуждением, вампир закрыл глаза, пока женщина опытно ласкала его, и с досадой понял, что обратного пути больше нет.
Словно бы не своими руками он обнимал в ответ изящное, но сильное тело Ребеки; он сжимал в ладонях её упругие и круглые, как яблоки, груди со смуглыми сосками и отмечал мысленно, насколько они не похожи на нежные розовые бутоны груди его супруги; он ласкал женщину языком и, пробуя на вкус, находил, что в сравнении с его дитя она слишком жгучая, а на ощупь — жёстче; однако по какой-то чертовской инерции продолжал прилежно отдавать партнёрше всё то, чему научился за свой богатый многовековой опыт.
Поначалу Штефан даже не понимал, как обращаться с таким древним и превосходящим его по силе созданием: брать женщину с грубой страстью, как любил делать он, или же служить госпоже, коей она, несомненно, и являлась. Впервые привыкший во всём доминировать вампир оказался в роли ведомого, и хотя Ребека оказалась поистине несдержанной и страстной и самозабвенно умела получать удовольствие до грани, он, как никогда ранее, чувствовал неловкость от всего происходящего. И когда напряжённая, словно сжатая пружина, энергия нашла выход, он без особого удовольствия подумал, что испытывает не наслаждение, а облегчение от того, что всё кончилось.
Освобождённая из объятий мужчины, создательница, довольно улыбнулась, окинула оценивающим взглядом снизу-вверх своего партнёра, но тут же закрылась и отползла на другую половину кровати, изгибаясь, как сытая кошка. Изящным театральным жестом она похлопала кончиками пальцев по вишнёвой шёлковой простыне в цвет маникюра и благостно заявила:
— Можешь остаться ненадолго.
Отрешённым взглядом Штефан проследил за движением руки и, ничего не ответив, просто рухнул ничком. Он зарылся лицом в подушки и, зажмурившись, постарался забыться и заглушить отдающееся в памяти эхом громкое возбуждённое дыхание произошедшего.
Вампир не знал, сколько прошло времени, но, очнувшись, понял, что задремал, и что всё произошедшее не было сном. Он по-прежнему лежал в чужой постели в грим-уборной своей создательницы. Нащупав между подушек свой выскользнувший из кармана, когда Ребека его раздевала, телефон, мужчина обнаружил пять пропущенных вызовов от Светы, и нечто холодное и тяжёлое потянуло вниз там, где находилось его сердце. Он уже и не помнил, когда, сколько десятков или сотен лет назад последний раз испытывал подобные чувства раскаяния в содеянном. С опаской Штефан огляделся и, не найдя Ребеки рядом, в неуклюжем и несвойственном для себя смущении попытался выбраться из постели, чтобы одеться. Но, вероятно, заслышав шорох, женщина показалась из-за шторы.
На ней был накинут расстёгнутый ажурный пеньюар, под которым она по-прежнему была обнажена. Плавной балетной походкой она подошла к кровати, так без стеснения разглядывая наготу Штефана, что впервые за всё своё существование после близости с женщиной ему захотелось чем-нибудь прикрыться, но он не пошевелился и даже посмотрел создательнице в глаза, выдерживая этот гипнотический зелёный взгляд. С хитрой улыбкой она легко подняла ногу, как делала это каждый вечер, танцуя на сцене, и положила её Штефану между ног. Он вздрогнул от холодного прикосновения и успел лишь охнуть, на что Ребека залилась смехом, демонстрируя смертоносные белые зубы. Любая другая женщина за подобную дерзость была бы тотчас опрокинута вампиром на постель и наказана в прямом или переносном смысле этого слова, в зависимости от его отношения, но сейчас его вновь сковала необъяснимая оторопь перед создательницей.
В следующий миг она скользнула ему на колени и крепко обхватила его бёдра своими ногами. Вампирша гладила своё создание по взъерошенным волосам, проводила пальцем по его подбородку и чувственным чётко очерченным губам, размыкая их. Она проявляла к нему снисходительную ласку, как могла бы трепать по голове дорогого породистого пса.
— Хороший, — прошипела она низко. — Ты спрашивал, почему я выбрала именно тебя. Конечно, я уже этого не помню, но ты мне нравишься. Наверное, поэтому.
Он одевался, не глядя в глаза своей создательнице, словно пристыженный, хотя чувствовал на себе её пристальный взгляд, следивший за каждым жестом. Впервые в жизни горделивый, независимый, властный Штефан ощущал себя столь слабым и сломленным. С той же холодной вежливостью, с какой несколькими минутами ранее ублажал Ребеку, он на прощание поцеловал ей руки и произнёс:
— Спасибо за ночь, Ребека. Для меня было честью познать... тебя.
Даже после того, что произошло, обращение на «ты» далось вампиру с большим трудом. Внутри него закипал гнев: на себя — за эту покорность, на неё — за то, что не сочла его достойным ничего, кроме собственного имени и этой торопливой близости. Ещё никогда Штефан не чувствовал себя таким униженным.
Но прощальный взгляд создательницы показался ему мягким и приветливым, из него ушли властность и насмешливость, и, конечно же, там не было и тени замешательства, в котором пребывал Штефан. Ребека была свободной женщиной, древним сильным вампиром, и жалеть о встрече с собственным созданием и хорошо проведённом с ним времени причин у неё быть не могло.
— Прощай! — ответила она, сжимая в ладони пальцы Штефана. — Я рада, что встретилась на твоём пути и разделила с тобою свой дар. Будь счастлив!
Сам не свой он вышел на улицу. Был уже вечер следующего дня — почти сутки вампир находился в каком-то дурмане, и сейчас у него даже болела голова, как если бы он снова стал смертным. С трудом вспоминая прошлый вечер, вампир нашёл парковку, на которой оставил машину. За стоянку пришлось переплатить, и он беспрекословно отправил в автомат нужную сумму.
Сев за руль, Штефан долго не мог заставить себя повернуть ключ зажигания. Он достал телефон и, открыв список пропущенных вызовов, набрал номер супруги. В динамике раздались долгие гудки, но трубку Света так и не взяла, что ничуть не удивляло мужчину после того, как он сбрасывал её звонки накануне, находясь в постели другой женщины.
В каком-то отчаянном порыве он запустил пальцы в волосы и грязно выругался позабытым выражением. Вампир понятия не имел, как объяснить всё произошедшее — ни супруге, ни даже себе самому. Впервые в жизни ему было так стыдно за себя.
Приехав в отель, Штефан направился было к лифтам, но девушка на стойке регистрации остановила его и сказала, чтобы он взял ключи, если хочет попасть в номер. Похолодев от этих простых и вежливых слов, мужчина отправился наверх.
В номере было темно и пусто. Тишина давила так, как это бывает, когда возвращаешься с похорон. Лишь на чёрном столике перед диваном белел одинокий лист бумаги. Прекрасно понимая, что там может быть написано, Штефан взял записку в руки и прочитал:
«Создатель мой, прости, если я чего-то не смогла тебе дать. Ты сделал мне больно, но я желаю тебе счастья. Навечно твоя, С».
 
Берлин
Было очень поздно и совсем темно для обычного жителя этого города, когда Света вышла со своей выставки на улицу, но для таких, как она, день был в самом разгаре. Ночная прохлада ударила ей в лицо, и она, не сопротивляясь, подставила его этой ночи, наслаждаясь свежим воздухом и дыханием самого города. Она полюбила его ещё тогда, когда они вместе со Штефаном приезжали сюда, она видела его и серой зимой, и многоголосой весной, и раскалённым летом, но впервые в этом многомиллионном городе Света была совсем одна.
О возвращении на родину в Петербург, где она встретила своего вампира, где всё и произошло, Света не могла даже думать: дороги туда, где прошлое слишком живо, более не было. Родной Штефану Будапешт был слишком наполнен им самим, там находилась его территория, на которую Света ступить не смела. А Берлин всегда казался ей городом свободы; его музыка звучала как набор обрывков мыслей, что крутятся в голове, если прошагать пешком почти всю Унтер ден Линден от Бранденбургских ворот до Музеум Инзель; она была наполнена мягкими «хь» и гортанными «р», и это звучало столь доверительно, что хотелось, чтобы тебе так шептали на ухо или говорили тихо, находясь слишком близко, дабы говорить в голос.
Она не взяла такси и двинулась медленно по улице навстречу ночи. Район считался тусовочным и не засыпал сутки напролёт, но по мере удаления от оживлённой площади исчезала суета, и Света могла наслаждаться непривычной для мегаполиса умиротворяющей атмосферой. Миновав острую, как гигантский удар сердца на кардиограмме города, телебашню, Света пошла дальше на запад. Обычному человеку путь показался бы неблизким, но немёртвая двигалась быстро и плавно, и спешить ей было совершенно некуда — никто её не ждал. На Замковом мосту она на мгновение замерла, оглянулась на зеленоватый в вечерней иллюминации собор, на тёмные спокойные воды реки и вспомнила, как они с создателем пришли сюда в первый свой совместный приезд. С тех пор ничего не изменилось: город всё так же стоял на своём месте, всё так же неторопливо текла Шпрее, и вместе с рекой жизнь неумолимо двигалась вперёд, оставляя позади что бы то ни было.
За тот период, что Света провела здесь после ухода от супруга, после того, как сбежала сюда, она думала, что не сможет полюбить этот город заново, без Штефана. Однако Берлин принял её в свои отеческие объятия заботливого мужчины, дал ей землю под ногами и небо над головой, признание и свободу, и, казалось, что Свете более никто не должен быть нужен, что она сможет прожить и одна. Однако, несмотря на успех, для ощущения полноценности этого было мало, словно она бежала, ускоряя шаг, от собственной тени. Тогда она думала о том, что, возможно, это и есть неутолимый глад, о котором часто говорил её супруг, и ругала себя за то, что снова о нём вспоминает, и понимала, что этот голод могла утолить только близость их небьющихся сердец.
Охотиться Света стала нечасто и в дни голодовки ощущала, что бессмертная сущность в ней слабеет, но в то же время испытывала некое просветление разума и лёгкость тела, как это бывает у людей при отказе от животного мяса. Она вспоминала то, как в первые годы не-жизни создатель буквально заставлял её охотиться еженощно, как быстро под его чутким руководством она расцветала и в качестве создания, и в качестве женщины — в его крепких объятиях. Но никогда теперь ей было не забыть ту разгульную жестокость, в которую он бросал своё дитя поначалу, выбивая из неё последнюю жалость к людям, опустившим свою жизнь на дно.
Девушка была сыта: её ещё согревала вчерашняя трапеза, такая же нечаянная и безысходная, как и всегда. Словно вновь и вновь возвращаясь в день, предрешивший всю её оставшуюся смертную жизнь, когда она вопреки предупреждениям, повинуясь какому-то внутреннему зову, ступила на тёмную пугающую аллею, чтобы встретить там свою судьбу, Света упрямо ходила через страшный ночной парк или сворачивала в плохо освещённые пустынные улочки; она брела в одиночестве под железнодорожными мостами, встречая на своём пути бездомных или нежелающую работать и пытающуюся поживиться чужими деньгами молодёжь, и понимала, что теперь её черёд становиться для кого-то роковой жуткой встречей в ночи.
Вчера это был мальчик, совсем молодой, и вкус его полной жизни и энергии крови немёртвая могла вызвать в своей памяти до сих пор. Покрытый татуировками, выглядывавшими из-под неряшливой одежды, он увязался за Светой ещё с Харденбергштрассе и следовал на расстоянии, повторяя все её манёвры. Девушка заметила его сразу и даже с неким разочарованием подумала, что молодому человеку не повезло. На вид ему было лет двадцать с небольшим. Юный и перспективный, он мог бы прожить долгую счастливую человеческую жизнь, но отчего-то выбрал ночные улицы и её. Света не была уверена, чего именно он от неё хотел, денег или выплеска энергии, ведь она по-прежнему выглядела на четверть века, ставшую для неё бессрочной, и, возможно, могла приглянуться как жертва, быть которой у девушки получалось лучше всего.
На Завиниплатц Света свернула в сторону станции и остановилась, потерянно вращая головой, словно забыла, в какой стороне располагался её дом. Паренёк быстро нагнал её и, поравнявшись, вцепился в сумочку, надетую через плечо. С силой рванув на себя, он хотел было убежать, но отчего-то жертва устояла на ногах, а ремешок сумки не порвался. Незаметным движением Света скинула с себя ношу и, намотав ремень на пальцы, как удавку, накинула его нападавшему на горло. «Мальчик! Мальчик, стой!» — тихо взывала она. Теперь он оказался пленником и, тщетно пытаясь вырваться, ужасался нечеловеческой силе, заключённой в этой обыкновенной на вид девушке. Он пытался кричать, но Света зажала ему рот рукой. О пощаде он не молил и даже сопротивлялся как-то неумело, когда тонкий карманный ножичек вскрыл вену на его шее. Как и большинство современных вампиров, Света не использовала зубы, если оставляла тело на улице.
Вернувшись домой, она в очередной раз попыталась сделать наброски своей жертвы по памяти, но лицо расплывалось в мутное багровое пятно. Она не запоминала их лиц, не узнавала имён, — всё, что она могла позволить оставить себе на память, это запах и оттенки привкуса их крови. За недолгое существование в послесмертии Света даже успела составить целую палитру этих оттенков, как делала это с красками для своих картин. Единственное лицо, которое преследовало её в этой череде, было лицом первой жертвы — девушки, мечтавшей о вампирах и встретившей в Штефане своего идеального.
Раздосадованно скомкав неудачные рисунки, она отправилась в спальню, включила старенький проигрыватель и выбрала из коробки на полу одну из виниловых пластинок. Под лёгкое потрескивание в динамиках она разделась до нижнего белья и, с благоговением вытащив из шкафа белую мужскую рубашку, накинула её сверху. Это была его рубашка, случайно оказавшаяся в чемодане с вещами Светы, словно вечное напоминание о её мужчине. Рубашка даже пахла Штефаном до сих пор.
Девушка делала это часто, почти каждую ночь. Обхватив себя руками и поглаживая ткань, сохранившую в себе память о прикосновениях к его телу, она закрывала глаза и двигалась под музыку в сомнамбулическом танце по комнате. Звуки виолончели на пластинках сменялись на голоса, которые пели то о вечности, начинающейся сегодня ночью, то о мокром асфальте Берлина, то об оправдании любви, а старенькая рок-баллада призывала не плакать. Но именно под эту песню молчаливые слёзы рвались наружу и алыми струйками стекали по щекам женщины. Так иногда она продолжала танцевать одна в комнате, даже если пластинка заканчивалась, слушая несмолкаемую музыку внутри себя, и ей даже начинало казаться, что она счастлива странным счастьем человека, свободного от всех уз и оков.
Утомившись и упав на кровать, Света глядела в потолок, она знала, что за окном светает, что там по-прежнему течёт Шпрее, а где-то — Дунай и Нева. Воды уносят с собой время, и на берегу какой из рек ни находился бы сейчас он, для них обоих эти воды теперь разные.
Дни проходили в забытьи или бессонном истерическом писании картин, которое уносило мысли девушки прочь, вечерá — однообразно, на выставке. Иногда она просто бродила по городу целую ночь, никого не трогая, никем не замеченная, а, вернувшись под утро, лежала весь день в абсолютной тишине, не испытывая даже вдохновения, словно по-настоящему мёртвая, понимая, что вечером всё повторится.
 
В выходной день на выставке всегда бывало людно, и время летело незаметно. Испытывая поначалу волнение и лёгкую эйфорию от того, что кто-то её узнавал, просил подписать буклет или задавал вопросы, Света радовалась, что хоть так её существование было кому-то нужно. Позднее, когда первые впечатления улеглись, прошла и эйфория, и теперь все эти люди лишь помогали девушке не забывать, для чего она просыпается каждый вечер и выходит на улицу.
— Как вы думаете, — спросила Свету журналистка, — к чему должны призывать ваши работы?
— В своих работах я ни к чему не призываю, — отвечала художница довольно бегло по-немецки. — Они несут в себе созерцательный смысл, эмоции, чувства. Если кто-то увидит в них отражение и собственных переживаний, значит, цель достигнута.
Журналистка сказала что-то ещё. Лайош, поджидавший Свету поодаль, слышал обрывки их речи, но понимал по-немецки лишь некоторые фразы. Он понял, что художницу благодарили за интервью, а она улыбалась в ответ, не размыкая губ и не показывая зубов. Когда она отвела взгляд, то случайно встретилась им с Лайошем и замерла. Улыбка медленно сползла с её лица. Поспешно распрощавшись с собеседницей, напряжённая, как струна, Света выжидающе посмотрела на вампира.
Лайош двинулся навстречу кровной сестре и, поравнявшись с ней, произнёс нараспев по-русски с сильно заметным акцентом:
— Здравствуй, Света.
— Здравствуй, Лайош, — холодно ответила она и сложила руки в замок, дабы скрыть обуявшую девушку дрожь. — Чем обязана?
—Я не мог пропустить выставку своей единственной сестрёнки, — он хищно улыбнулся.
— Ты следишь за современным искусством?
Лайош сверкнул глазами:
— Нет. Это роковое стечение обстоятельств.
— Ясно. И как впечатления? — так же сдержанно поинтересовалась художница.
— Впечатляет, — Лайош сделал неопределённый всеобъемлющий жест руками и поморщился. — Но много Штефана.
— Не без этого, — Света выдавила из себя смешок.
— Решила стать знаменитой?
— Почему нет? У меня появилось много времени и много мыслей, которые хочется высказать. К тому же я ещё долго могу быть молодой по человеческим меркам, что позволяет пока светиться на публике.
— А он вообще не против всего этого?
Света переменилась в лице и, помолчав немного, тихо ответила:
— Я не знаю.
— Что с ним? — мужчина замер и насторожился.
— С ним, наверное, всё хорошо, — торопливо пожала плечами девушка.
Он стрельнул в сестру горящими, как у плотоядной птицы, бледно-серыми глазами и пророкотал недобро:
— Я не понял.
Прошло более пяти лет, но Света ясно помнила, сколько боли причинил Лайош в вечер их первой и единственной встречи и ей, и её создателю. Она помнила кровь близкого ей человека, пролитую этим вампиром, — кровь того, кто её когда-то предал. В одно мгновение в её памяти всплыли отвратительные картины оргий, показанных ей братом тогда, все его ядовитые слова, призванные разочаровать её в супруге. О, как Света ненавидела тогда Лайоша за то, что он сделал её орудием мести их общему создателю; за то, что по его вине она едва не отвернулась от того, кто стал смыслом её существования.
Но сейчас она смотрела на первое дитя своего создателя, по-прежнему грубого и опасного, и не испытывала ненависти или презрения, словно кровоточащая рана подсохла и больше не саднила. Да и не мог теперь Лайош причинить ей боль, ведь он искал не её, а их создателя.
— Ладно. Лайош, послушай, — выдохнула наконец она, утомившись от этой светской беседы. — Я прекрасно осознаю, что ты пришёл не ради выставки, а чтобы выйти через меня на Штефана. Возможно, ты даже хочешь сделать со мной что-то плохое, чтобы страдал он. Но он не будет. Потому что мы больше не вместе. Я даже не знаю, где он сейчас, чем живёт, с кем... Вот такие новости, братец.
Огромные зрачки Лайоша стали по-настоящему страшными. Оторопев, он отрицательно помотал головой, словно был не согласен с услышанным. Эта новость казалась настолько невозможной, что он даже и предположить не мог подобного, когда ехал сюда. Вмиг всё утратило смысл, и в груди неуклюже зашевелилось большое, неприятное, почти христианское чувство. Лайош с ужасом взирал на свою сестру и будто впервые видел её, словно только теперь они стали с ней одной крови. Совершенно неожиданно для себя мужчина вдруг растерянно произнёс:
— Не хочешь прогуляться сегодня ночью?
И так же неожиданно просто Света откликнулась:
— Почему бы и нет?
 
Они двинулись тем же путём, которым Света каждую ночь возвращалась в свою съёмную квартиру в центре западного города. Это было так непривычно — делить свою дорогу с кем-то, пусть даже он и был кровь от крови того, с кем она делила абсолютно всё. Она с любопытством косилась на своего спутника, нынче непривычно молчаливого, и отмечала, что совсем не таким он сохранился в её памяти. Света запомнила Лайоша наигранно кривляющимся на публику, с перекошенным изуверской ухмылкой лицом. Но сейчас он выглядел спокойным и будто бы даже серьёзным, в нём не осталось и тени того злобного клоуна, коим предстал перед Светой впервые.
— Я никогда не был в этом городе, — проронил он низким голосом, морщась на свет фонарей, сквозь который пытался разглядеть звёзды, и тут же усмехнулся: — Несмотря даже на то, что Штефан здесь долгое время жил. Удивительно.
От услышанного имени Света поёжилась, словно от порыва холодного ветра.
— Он рассказывал мне, что ты любишь его преследовать... Собственно, я уже успела сама в этом убедиться и даже в какой-то степени пострадать.
— Я преследую... — зачарованно повторил Лайош, снова поморщившись. —А, может, и наоборот.
— Он тебя преследует? — иронично приподняла брови Света и тотчас подумала, что, быть может, всё не совсем так, как Штефан ей преподносил, что, возможно, первое дитя ему отпустить было сложнее, нежели её.
— Да уж, не отпускает, — недобро протянул вампир, и его губы растянулись в невесёлой улыбке, отчего по щекам побежали неуместные добродушные морщинки, совсем как у его создателя.
— В какой-то мере вашей связи можно даже позавидовать, — печально вздохнула девушка, но брат отчего-то расхохотался, беззастенчиво оголяя тонкие острые клыки.
— Что смешного? — Света начала злиться, но это словно бы ещё больше забавляло и заводило вампира.
— Нет, правда, смешнее шутки не придумаешь! — Лайош утёр выступившие на глаза слёзы и, наконец успокоившись, низко добавил: — Я преследую его, как пёс, который бежит за велосипедом и даже не представляет, что будет делать, если догонит его, но он бежит и не догадывается, что просто привязан.
Девушка не ответила, надолго задумавшись над этим сравнением. Считалось, что у собак, в отличие от людей, есть какой-то ген безусловной преданности. А что, подумалось ей вдруг, если они все для своих создателей в той или иной мере такие вот преданные псы на привязи? Каково тогда было сейчас самому Штефану в этой роли?
Тем временем внимание Лайоша уже переключилось на мелькание разноцветных прожекторов и шум, доносящийся с площади. Красные, зелёные, жёлтые и голубые неоновые лучи выхватывали облака в чёрном небе и плясали по силуэтам окружающих деревьев и зданий, окрашивая их во все цвета радуги. Лайош ускорил шаг, и сестре пришлось поспешить за ним.
Они очутились на площади перед собором, где собралась уже целая толпа, наблюдавшая за световым шоу. Тысячи разноцветных ламп проецировали на фасад собора причудливые узоры, перетекающие друг в друга, словно стёклышки в калейдоскопе.
— Сегодня начался Фестиваль света, — пояснила девушка, но не поняла, услышал ли её Лайош, глаза которого расширились и потемнели, но на сей раз не от возбуждения или крови, а от поистине детского восторга.
Свете даже показалось, что перед ней не полуторавековое создание, а мальчишка, её ровесник или даже младше, приехавший из деревни в большой город.
— Фестиваль света, — произнёс он наконец с нажимом. — Света! Света, твой фестиваль! Не время грустить!
Он схватил своей могучей ручищей сестру за запястье и потащил в самую гущу толпы, сквозь неё, куда-то на площадь, где музыка играла ещё громче, где творилось настоящее безумие. С грохотом взрывались огни фейерверков, прожекторы вспыхивали, словно светомузыка на дискотеке, и казалось, что сумрак развеялся, и наступил настоящий день, которого Света не видела уже шестой год, а её спутник — более века.
— Ты только посмотри, как светло! — пытался перекричать шум Лайош, продолжая пластично двигаться в такт музыке вместе с множеством других танцевавших.
Его глаза стали совершенно безумными, длинные пёстрые волосы растрепались. Света и не заметила, как в танце они вышли на набережную, где людей было поменьше, а Лайош всё продолжал увлекать девушку за собой. Высвободиться из его горячих сильных рук не представлялось возможным, но он сам отпустил сестру, повернулся к ней спиной и, стоя на краешке гранитного берега, казалось, полностью отпустил и себя. Лайош скинул с себя куртку и, оставшись в майке, двигался под сомнамбулические мотивы ремикса песни известной британской группы так, словно не было вокруг ни Светы, ни этой толпы, будто он был сейчас один в своей комнате или же танцевал нагой на берегу моря перед рассветом. Он запрокидывал голову, искушённо двигал бёдрами, воздевал руки к небу, раскрывал и смыкал объятия, словно хотел вобрать в себя целый мир или же доставить удовольствие свободному от стеснения и комплексов телу. По фасаду собора поплыла новая мозаика, напоминающая пролетающие мимо звёзды во время космического путешествия, и вампир словно бы сам был готов уйти в этот космос.
А потом песня закончилась, и вместе с ней ушла и магия. Лайош обернулся и посмотрел на Свету как ни в чём не бывало, лёгким, по-детски открытым взглядом, но её не покидало ощущение, что она только что стала свидетельницей чего-то очень интимного, настоящего откровения. Словно она услышала музыку, звучавшую у него в душе, и это была та же музыка, которая не давала ночами покоя ей самой. Тогда Свете подумалось, что всё остальное было неправдой, наносным, вечным фиглярством, и лишь в эти несколько минут она смогла увидеть своего спутника тем, кем он являлся на самом деле. Внезапно она поняла, что должна ему поверить, теперь у неё нет выбора.
Она вложила руку в протянутую ей ладонь, и её собственная кисть показалась Свете неестественно маленькой в этой огромной жилистой мужской руке. Руки Лайоша так отличались от рук того, кто их обоих создал, — тонких, аристократических, бледных, покрытых выпуклыми голубыми венками. Они оба держали крепко, однако совсем по-разному: прикосновения Штефана были настойчивыми, но аккуратными, пальцы же Лайоша не ведали покоя, нервно перебирая по её коже. Совершенно не зная города, Лайош потянул сестру за собой куда-то вдоль набережной, и она пошла за ним, полностью доверившись. Впервые за последний год она была не одна в бесконечно тянущихся друг за другом одинаковых ночах.
Они прошли вдоль музеев, переходили через мостики, любовались центром, охваченным магией света и цвета этой ночью. Возле театра-варьете Лайош свернул куда-то за угол, оставив девушку ждать его, и вернулся через несколько минут с двумя бутылками красного сухого вина.
— Где ты взял их? Магазины же давно закрыты, — удивилась Света.
— Украл, — лишь коротко и легкомысленно пожал плечами вампир, так что правдой это было или шуткой, осталось неясным.
При помощи брелока-заточки, висевшего на поясе, и собственных зубов он откупорил сосуды и протянул один Свете:
— Пей и не думай ни о чём. Почувствуй свободу делать всё, что хочется.
— Я уже давно ощущаю эту свободу, — ответила она, сделав глоток бордовой жидкости из горла. — Иногда я даже не знаю, что делать с этой свободой. Нет дороги, куда я могла бы пойти. Нет более места для меня. Словно всё осталось там...
— Свобода есть пустота. Тебя ни у кого нет, и у тебя никого нет. Ты можешь сделать что угодно — всем будет всё равно, — Лайош говорил это с восторгом и болезненным блеском в глазах, и вновь напоминал безумца.
Потягивая вино, они двинулись дальше. По дороге они встречали весёлые компании и припозднившиеся парочки; люди улыбались им, проходя мимо, не подозревая, что улыбаются своей возможной смерти, полагая, что они тоже пара, гуляющая в этой прекрасной светлой ночи. Город жил, его сердце билось, он дышал, был свободен и отнюдь не той неприкаянной пустой свободой, от которой маялись два вампира.
Они забрели в парк и сели на скамейку. Крови не хотелось, и они пили вино. Не хотелось смерти в эту ночь Фестиваля света. Света не знала, о чём говорить со своим спутником, а он постоянно подмечал что-то вслух, словно и не ожидая ответной реакции: то смешного прохожего, то птицу, спящую на ветке, то пробегающую вдали крысу. Он улыбался своим мыслям, и, снова казалось, что в его голове постоянно звучит музыка, под которую вампир либо напевал, либо пританцовывал, а то и вовлекал в этот воображаемый танец попутчицу. Но при всём при этом Свету не покидало ощущение, что он делает это всё нарочно, подхлёстывает себя, насильно заставляя видеть жизнь, чтобы что-то чувствовать. Потому что в том танце, когда он забылся на несколько минут и не видел вокруг никого, Лайош выглядел совсем не весело, он был сломан и неприкаян, в абсолютном одиночестве с целой вселенной. Внезапно бессмертную охватил страх, что и с ней станется то же самое рано или поздно.
— Он — не отпустит, — вдруг невпопад проронил Лайош.
— Что? — оторопела Света.
— Тебя-то точно, — на сей раз Лайош окинул её с ног до головы оценивающим взглядом.
— Ты ничего не знаешь, — покачала девушка головой, поняв его мысль.
— Да, я не знаю, что произошло между вами, — решительно кивнул вампир. — Но, глядя на картины в галерее, я понял, насколько безнадёжно ты отравлена своим создателем. Так умеет отравлять собой только опытный настоящий вампир, коим Штефан является до кончиков острых клыков. Я понял, что в этом состоит его единственное послесмертное удовольствие.
Глядя на носы своих туфель, Света продолжила говорить тихо, словно сама себе:
— Каждый вечер я просыпаюсь с ощущением того, что разговаривала с ним во сне. Я даже чувствую его остаточное присутствие рядом, словно он только что выскользнул из-под одеяла и, накинув халат, вышел из комнаты... Хоть самих снов я не помню и не могу сказать, что он действительно мне снится, я чувствую его, пробуждаясь, и мне от этого становится легче. Потому что поговорить с ним наяву я не могу вовсе...
— И потом весь день ощущение, что вы же поговорили, всё будет хорошо, — задумчиво пробормотал Лайош и скривился в горькой улыбке. — А на самом деле нет.
— На самом деле нет, — согласно кивнула Света, ощущая горечь, подступающую к горлу. — Но я не могу сказать ни одного плохого слова в адрес Штефана. Он сделал меня той, кто я есть теперь. Я не жалею ни о чём. А почему ты его так ненавидишь? Что тебе он плохого сделал, кроме того, что забрал с улицы, одел, обучил, относился как к родному сыну?
Лайош сжал кулаки и шумно выдохнул, широко раздув ноздри. Перед его глазами поплыла кровавая пелена, и он даже потряс головой, чтобы прогнать охватывающую его ярость.
— Он тоже сделал из меня того, кем я теперь вынужден быть, — хрипло прорычал мужчина, взгляд его стал бешеным, а зрачки сузились. — Он заботился о своей игрушке, пока та была ему интересна, а потом решил починить её... и сломал. Он не оставил мне выбора, воспользовался моей беспомощностью!
— Не было времени на раздумия, как ты не понимаешь? Он просто сделал то, что было в его силах, чтобы спасти твою жизнь...
— Но это не жизнь! — вскричал Лайош, разведя руки в стороны. — Каждый раз после охоты, когда мои руки были в крови, прежний разгульный образ жизни казался таким невинным. Да, я был распутником, любил кутить и драться, но до того, как Штефан сделал меня немёртвым, я не убил ни одного человека! Тогда я бы всё отдал, чтобы вернуть ту невинность, но от этого становился ещё более жесток. Мне не хотелось жалеть тех, кто споткнулся, хотелось добивать ногами!
Сейчас он был страшен и прекрасен одновременно. Света поймала себя на том, что, если ей удастся написать его портрет, то вампир будет именно таким, каким стоял пред ней сейчас.
— Лайош, — произнесла она мягко, — ты должен простить его. Сразу должен был это сделать. В прощении — спасение души.
— Нет у меня души! — отмахнулся он. — Я мёртв!
— Но ты кажешься мне вполне живым, — повинуясь внезапному порыву непонятной нежности, Света мягко улыбнулась и коснулась ладонью его щеки. — В тебе больше жизни, чем было во мне в бытность человеком.
Лайош вздрогнул и замер, прислушиваясь к совершенно новым ощущениям от незнакомого доселе прикосновения — дружеского, сестринского.
— Знаешь, что у нас случилось? — вдруг заговорила девушка быстро и заговорщически. — Я ушла от Штефана, потому что он встретил свою создательницу. Его просто повело к ней, и он не вернулся, ни разу не звонил мне за год, хотя регулярно пополняет мой счёт и появляется в сети.
— Создательницу... — протянул Лайош удивлённо, весь его гнев мгновенно остыл.
Несколько секунд он стоял потерянный, глядя бледными прозрачными глазами куда-то сквозь собеседницу. А когда ожил, произнёс неожиданно спокойно и серьёзно:
— Пёс, бесцельно бегущий за велосипедом. Ты же понимаешь...
Под утро, когда они прошли едва ли не полгорода, Света вызвала такси. Она спросила Лайоша, куда его подбросить, но он отказался, сославшись, что успеет дойти пешком. Захлопнув дверь за сестрой, он стоял со смешно поднятой рукой, как провожающий на перроне вокзала, и машина уже почти тронулась с места, когда Света, опустив стекло, вдруг произнесла:
— Ты кое-в-чём ошибаешься, Лайош.
— И в чём же? — нахмурился он.
— Это неправда, что нас ни у кого нет, и у нас никого нет. Мы есть друг у друга, как оказалось.
И, не дожидаясь ответа, женщина подняла стекло и сказала водителю ехать.
Всю дорогу она наблюдала за проплывавшими мимо уснувшими улочками. Перед рассветом наступал самый тихий час, и она вновь начинала слышать свою внутреннюю музыку и голос, приходящий во снах: «Ты одна могла бы понять, что я испытал, если бы захотела. Ведь ты единственная, кто в этой вечности хотел понять меня».
 
По возвращении в номер отеля Лайош направился в ванную, разделся и долго смотрел на себя в зеркало, словно вёл диалог с внутренним я. Он критически оглядел своё молодое, но такое усталое лицо, попытался разгладить складки на лбу от постоянно сведённых в хмурой гримасе бровей. Помассировал скулы, размял челюсть, изображая совершенно немыслимые дикие улыбки. Оставшись недовольным проделанной работе, вампир встал под душ и сделал воду погорячее: лишённая живой крови, вампирская плоть быстро остывала. И, нежась под сильными струями, Лайош вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не смывает себя чужую кровь по окончании ночи.

[1] Буда (венг. Buda) — западная часть венгерской столицы Будапешта на правом берегу Дуная.

Комментариев: 2 RSS

Перечла дважды рассказ, и никак не могу себя убедить, что это не отрывок романа. Насколько мне понравилась атмосфера, способность автора задать слегка гипнотизирующий ритм (даже несмотря на любовь к языковым клише) и особую вязко-насыщенную палитру, настолько же смущает композиция. Центральная история - встреча Штефана с Ребекой и то, как это повлияло на Свету, - уже законченный и емкий рассказ. Кстати, один из редких случаев, когда эротика не вызвала улыбки и создает хорошее напряжение в тексте. Обрамляющие эту встречу эпизоды стирают границы рассказа и уводят куда-то за пределы текста, показывая, что у героев вовсю кипит жизнь, есть разветвленные биографии и собственные сюжетные линии. Если это часть цикла или глава, то это не недостаток, а естественные взаимосвязи, но в формате рассказа - я растерялась. А в остальном - очень вкусное кабаре, хорошее описание двух родственных связей и получившегося из-за этого эмоционального треугольника.

Маринапа Влюченка2
2020-04-03 в 15:06:22

(Не могу залогиниться: ошибка 502, поэтому пишу не с аккаунта)

No_comment, спасибо за отзыв.

Вы угадали. У меня действительно уже есть первый роман про Штефана Тумаша и Свету ("Пока твоё сердце бьётся), он даже участвовал в "Трансильвании" однажды, а также был выпущен самиздатом на одной из специализирующихся на этом платформ. Затем я хотела написать (и уже половину написала) продолжение, но... жизненные обстоятельства, а также случившийся до них "творческий кризис" не дают мне закончить. Уже не один год. Поэтому в другой раз я тоже участвовала в "Трансильвании" с рассказом про Лайоша, который был написан специально для конкурса и должен был в последствии в переработке стать главой романа.

Я, правда, не знаю (хотя очень хочется поставить точку, ибо незаконченных дел я не люблю), смогу ли я дописать в ближайшем будущем. И, если бы второй роман был, он бы идеально вписался в этот конкурс как "крупная проза" по тематике. Но его нет, а я просто не могу молчать, потому что эта история мне очень дорога, и я хотела, чтобы она увидела свет хоть в таком виде. Пусть я и не займу никакое место, пусть в меня кидают тапками, но мне нужно было хоть так высказать это в мир.

Но это не просто глава (я такой халявой не занимаюсь :) ). Рассказ собран из набросков к роману, дописан и _переписан_ под рассказ с открытым финалом, за которым жизнь действительно кипит, есть биографии, предыстория и т.п. :)

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз