Рассказ «Блинчики» (игра «Полный цикл». Вариант авторов Arahna Vice, SphinxVice, Бьярти Дагур)


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Рассказы
Рассказ «Блинчики» (игра «Полный цикл». Вариант авторов Arahna Vice, SphinxVice, Бьярти Дагур)
Рассказ создан в рамках игры «Полный цикл» при участнии нескольких авторских команд. В представленном ниже варианте финал написан авторами Arahna Vice, Sphinx Vice и Бьярти Дагур.
 
Концепция: Человек и вампир. Каждый испытывает страх смерти. Человек – в силу собственной природы, от неизбежности гибели. Вампир – по контрасту. Вечную жизнь потерять гораздо страшнее, чем временную человеческую.

Каждый пытается справиться со своим страхом. И жизнь, вопреки обыкновению, предоставляет им возможность проиграть одну и ту же ситуацию в разных вариантах.

 
***
Я думаю: любил он свой голос или ненавидел? Как-никак, этот голос принёс ему деньги и славу. Попробовал бы он заказывать по дюжине шлюх на зарплату сторожа, вроде моей. А ведь приходилось потом ещё приплачивать тем, кто избавлялся от трупов. Он говорил, что не так уж много их и было, трупов, – значит, всё-таки случались. И жил он в каких-то роскошных апартаментах, почти во дворце, – я видел фотографии в журнале. Конечно, человеку с его внешностью никто не оформил бы документы, но, как я понял, он специально для улаживания формальностей прикармливал «опекуна». Трудно, наверное, мужчине ста девяноста пяти лет жить в теле четырнадцатилетнего мальчика, – да ведь голос-то иначе бы пропал.
А может, он воспринимал своё тело просто как очередного делового партнёра? Для него все были деловыми партнёрами, и он со всеми договаривался: с проститутками, с антрепренёрами, со мной. Когда я видел его на сцене – по телевизору, конечно, на билет мне бы в жизни не собрать, – мне казалось, что его голос живёт отдельно от него. Может быть, оттого, что я знал правду, то есть о том, что он вампир. А те, кто не знал? Критики, поклонники, даже соперники-музыканты надрывались наперебой, что слышат неземную душу. Если бы Даня был обычным мальчиком – тем, за кого я его принял, когда он постучался в дождливую ночь в здание закрытой на ремонт церкви – когда мы договорились, что он будет приходить сюда репетировать, «потому что акустика хорошая» – я бы не пожалел, что пригласил его, потому что этот нечеловеческий голос перевернул во мне всё.
Или всё же пожалел бы?..
Вопросы.
Вопросы.
Вопросы…
 
…А не надо думать. Нужно – слушать.
Он надолго замер, неотрывно следя за иглой проигрывателя. Голос, волшебный, знакомый, выбегал из-под неё, летел по свёрнутой в тугую спираль дорожке. Знакомый настолько, что за него было страшно. Он мчался, преследуемый пыльным острием, прямо к центру этого винилового лабиринта, где минотавром поджидала тишина. Будто хотел набрать скорость – и взлететь, вырваться наконец из плена разматывающегося лассо, его раз за разом притягивающего на землю, к началу.
Странная дружба. Старик и мальчишка. Второй на самом деле старше почти вдвое. А первый не помнит в своей жизни ничего ценнее этой музыки.
От темневшего в нагретом фарфоре травяного отвара тянулся пар. Григорий так и не сделал ни одного глотка, пока звучала песня.
Сегодня – навестит ли?..
Пластинка доиграла до конца. Григорий не стал убирать её в конверт, просто накрыл замолчавший проигрыватель прозрачной крышкой. Машинально посмотрел на окно, словно надеясь за неровным стеклом увидеть хрупкую фигурку, приближающуюся к дому. Что если нет никакой дружбы? Откровенность может свидетельствовать и об обратном. Эффект попутчика. Произойди их встреча на несколько десятков лет раньше – и Григорий сделал бы всё, чтобы примкнуть к тем, кто во множестве и единообразии окружает этого несносного не-ребёнка. Сейчас же самым лучшим исходом видится иной. Отдать часть себя, проникнуть внутрь, сделаться неотъемлемым. Хотя бы так… Но от мысли, что его тело, так же, как и сотни других, флегматично упакует в мешок этот Сомтоу, считающийся опекуном, но на деле всецело зависящий от своего "подопечного", происходило невозможное – становилось ещё паршивей.
Старик отвернулся от окна, вместо должного пейзажа ехидно демонстрирующего его собственное ненавистное отражение, взял с полки потрёпанную книгу и вновь опустился в кресло.
Открыл наугад. На самом деле мог бы не открывать. Биография Трюи. Он читал её не один раз и помнил практически наизусть. Более того – иногда у него появлялось ощущение, что он знает больше, чем описано на её страницах. Словно книга повествовала о нём. Та же неудовлетворённость, та же греховная тяга к наслаждениям… Взгляд упал на строчки. До чего же глупая смерть! Он раздражённо перелистнул пожелтевшие листы ближе к началу.
 
***
- Скрипучи пружины плечами чужими…
Она пела даже не вполголоса – вполдыхания. Потому что не полагается. А полагаться будет – когда на нее лягут. А лучше – много-много раз, быстро и ритмично – вот тогда пой хоть во весь голос, хоть кричи,- этакий плач к небесам - не сочтут странным. А то и вовсе не заметят. Прежний хозяин частенько позволял ей петь. Он был высокий и толкался коленями ей в бок. А потом в неё с размаху утыкались маленькие ладошки – и через несколько минут к ее голосу добавлялся женскийбэк-вокал.
Да, это странное словечко она подхватила уже от нынешнего владельца. Правда, в отличие от неё, он пел не только в спальне. И не упирался тёплыми пятками в изножье так приятно, как предыдущий, – даже не доставал до него, коротышка сопливый. И ведь за все четыре года не потяжелел ни на гран.
Вдруг распахнулась дверь, громко резнулась об угол комода. Вздрогнули стоявшие на нем часы и фоторамка. С картонной пустотой под стеклом. Топот, возня, заглушенный чем-то вскрик…
- Взбить… бы вас как те подушки! – вырвалось невольное ругательство. Вообще-то, она дама степенная. Но будешь тут браниться, когда так резко падают сверху! – Уймись, мерзавка!
Девица, которую швырнули на кровать, ещё пыталась сопротивляться, но звонкая пощечина - проверенное средство – заставила её на миг онеметь, а потом задрожать всем телом и…
- Как всегда... Не реви! - нет следов дурнее, чем от размазанной косметики.
Девица заерзала, стараясь развернуться лицом вверх.
- Правильно, нечего тут белье портить. И прекрати-иелози-и-ить!
На несколько бесконечно долгих минут спальню поглотила тишина.
- Эй, ты ещё со мной? – острая пружина, пронырнув сквозь ватную набивку, воткнулась плененной гостье в бок. Хитрый приём, которым способна овладеть только пожившая с десяток лет кровать. – Со мной, - удовлетворенно отметив, как та отдернулась. – Это хорошо. Жаль, ненадолго.
Девушка вновь забилась пойманной мухой, силясь вывернуться из веревок.
- Да уймись же ты! – усталый скрип одевался раздражением, превращаясь в ворчливо скрежещущий нутряной гул. – Не трать зря силы. Раньше-то о чем думала? Красиво заработать, быстро и приятно? Много здесь таких мамзелей было. И помоложе, помиловиднее. Все вы летите на звон монет, как на мюсли с медом. А потом бельё липнет. Мычишь. Мычи, раз рот заткнули. Хочешь сказать, "выхода не было"? Всегда есть. Искать надо лучше, с воображением. Но вам, людям, к верным решениям идти то лень, то "некогда", то страшно. Все бы по течению, не напрягаясь, ничем не жертвуя. Отдавать не хотите, себе выбираете, что повкуснее. Любишь, когда тебя в матрас давят, - так не жалуйся. Что? Мало истинных мастеров твоего дела? Ничего, не погибнет профессия – тысячелетия цвела и впредь будет. Один солдат – не потеря. Я-то, конечно, петь люблю, от души так, чувственно, с привзвизгом, переходя на экстаз. Но настоящая радость, настоящая страсть – когда по любви. А твои клиенты – беглецы от проблем, не способные решить их нормально. Нынешний – так вовсе гаденыш оказался, хотя и мелкий. Рассчитываешь на них, лелеешь, а они, из мокрой простыни не выпутавшись, на трон лезут. Вот и будь снисходительной, делай исключения... Слепцы вокруг и дуры вроде тебя. Не подозреваешь, чем эта ночь закончится? Так даже лучше. Надежда – это шанс. А их у тебя не много было…
Снова распахнутая дверь, тяжелые шаги. Одним рывком тепло женского тела вырвано из белых морщин измятой простыни. Пресловутая обходительность УопшотаСомтоу – за милю видать.
"Лучше бы она на мне задохнулась, чем этому неблагодарному на корм. Его бы в её шкуру…"
С сожалением скрипнув, пружины замерли в ожидании тишины.
 
***
Донасьен обругал себя за то, что пришёл сюда. Вечный ремонт. Затхлый запах. Почти ушедшие в темноту росписи. Попытки Григория что-то ему втолковать. Старика то и дело заносит. Входит в роль проповедника.
Он помнил первую встречу. Как Григорий захлопотал вокруг него, предложил – так по-русски – чаю. После его ответа на вопрос «Как звать-то тебя?» закивал и нежно пробормотал: «Данечка, значит, по-нашему». Сколько потом Донасьен ни морщился, пытаясь отбрыкаться от этого имечка, старик упрямо сюсюкал: «Даня». Как с настоящим ребёнком. Хотя они оба знали, что это не так.
На концерты он Григория не звал. Близко к себе не подпускал. Но продолжал приходить. Иногда они ограничивались молчанием. Лучше всего удавались отвлечённые разговоры, в которых старик начинал наконец-то обращаться к нему серьёзно.
- Ты любишь фрески, я помню, - Донасьен заговорил дружелюбно. Старик сморгнул, приученный к тому, что это не предвещало ничего хорошего. – Специально для тебя решил пойти на эксперимент.
Донасьен повернулся спиной и резким движением приспустил брюки – так, чтоб Григорию во всей красе предстала жеманная розовая бабочка на правой ягодице. В приливе ожесточения вытатуированная позавчера мастером из подвального салона. Из всех эскизов он выбрал этот, самый пошлый. Дух противоречия. Сделать глупость только для того, чтобы обрубить глупости другого. Григорий всегда к любым рисункам дышал неровно. Тянулся к ним рукой. Будто хотел неосознанно подправить. Потом его корявые пальцы отдёргивались, как обжёгшись. Но сначала по-хозяйски тянулся. Как Донасьен любил музыку, так сторож дрожал над изображениями. А ему хотелось разбить вдребезги и это нелепое восхищение ангельским полудетским голосом, и трепет над каждой картинкой, и гаснущий взгляд, когда старик слышал то, что не хотел слышать.
- Немного не фреска, но тоже искусство, - усмехнулся он, через плечо наблюдая, как вытягивается лицо старика. Понял Григорий, во что его драгоценный Данечка метит, и не просто метит, а попал.
Ребячество. Досадить другому. Оборвать елейные причитания над старыми фотокарточками. Порой он думал, что на него воздействует так юное тело. Иногда он ведёт себя как настоящий подросток. Будто на самом деле ему лет много меньше, чем он однажды признался. Он вообще иногда ловил себя на том, что не помнит значительную часть прожитого. Многое – ну его. Но и какие-то важные фрагменты вывалились из памяти, вот их жаль. Вместо них оставались сны с ощущением знакомого, сто раз повторённого действия. Недосмотренные, а назубок выученные.
И ответы-то рядом. Что-то такое нет-нет, да и ворочается внутри, как в глубокой норе клубком свернувшийся зверь. С чего ему дались эти размалёванные грубые девицы? Почему зашёл тогда в церковь? Не в соседнее здание, а в православную церквушку на задворках Дижона. Скажете, акустику можно найти только здесь? Для старика у него находились объяснения. Для себя их не хватало. Вампирский склероз.
Да и наплевать. Несмотря на вспыхивающее иногда остро раздражение и выпады вроде этой идиотскойтатушки, ему казалось, что к старику-эмигранту, помотавшемуся с детства от Туниса и по всей Европе, он ближе по возрасту, чем к мнимым ровесникам или к названной, едва ли не в два века, цифре. В музыке он чувствовал себя как кит, убравшийся с перегретого мелководья в пучину. Ноты что-то воскрешали в нём. Крючками вытаскивали наружу. Со стариком… Что-то близкое. Провоцировала внутренняя дрожь, которую он в Григории чувствовал. Как вибрация камертона, усиливающаяся рядом с ним - или только рядом с ним и проявляющаяся.
- На следующей неделе я не загляну. Буду в Сен-Тропе.
- Концерт?
- Да. Но не мой. «ПинкФлойд».
 
***
Отца Григория накрыла темнота. Когда же тьма развеялась, старик затуманенным взглядом окинул комнату, в которой оказался. Он ожидал придти в себя, лежа на полу в разграбленной церкви, но никак не в слабоосвещенном кабинете, обставленном с претензией на роскошь. Это пугало и настораживало человека. Подспудно, краем сознания он понимал, что все происходящее каким-то образом связано с Даней. Отец Григорий поудобнее устроился в мягком кресле с высокой спинкой и стал ждать.
В соседней комнате тоже ждали. В маленькое смотровое окошко, замаскированное среди книг на полках, на священника смотрели темные бездонные глаза. Сорца внимательно изучал объект, с которым предстояло работать. В бытность свою верховным инквизитором он получил самые обширные познания о том, как заставить человека говорить. Но в данной ситуации он посчитал традиционные методы бессильными: старик воспримет любое насилие и пытки как очередное испытание и заслуженную кару господню.
Сорца задумался. Он уже решил, как будет действовать, так что получение информации – дело времени. В «Бюро вампирских услуг» работали исключительно профессионалы. Но ему предстояло решить главный вопрос: оставить старика жить, убить или подарить жизнь после смерти?
Инквизитор аккуратно закрыл смотровое окошко, облачился в монашескую рясу и решительно вошел в соседнюю комнату. Поздоровавшись с порога, он вплотную подошел к отцу Григорию и представился, протянув руку в приветственном жесте. От старика не ускользнула неестественная холодность пальцев Сорцы. «И этот кровосос», - мелькнула догадка.
Вампир, играючи, передвинул еще одно кресло поближе к гостю и изящно погрузился в его бархатные объятия. Молча, он уперся подбородком в сложенные руки и поймал взглядом взгляд старика. На удивление, в глазах человека не читалось никакой враждебности, лишь бесконечное смирение.
Они еще долго сидели друг напротив друга в полной тишине. Голос Сорцы прозвучал мягко, певуче, разрезая пелену молчания, как нож – растопленное масло.
- Вы знаете, почему вы сейчас здесь?
- Думаю, да. Из-за Дани.
- Верно. Мсье Донасьен стал доставлять нам слишком много проблем в последнее время. К сожалению, вы – одна из них.
В ответ Григорий лишь молча кивнул.
- А вы знаете, для чего я сейчас здесь? – продолжил вампир.
Отец Григорий слегка наклонил голову набок, позволяя собеседнику самому ответить на свой вопрос.
- Я пришел, чтобы исповедовать вас.
- Разве среди вампиров бывают священники?
- Вампирам тоже нужна вера, святой отец. Возможно, даже больше, чем кому бы то ни было.
- Что ж, я предполагал, что рано или поздно мне придется расплачиваться за общение с Даней. Я готов.
- Как вы с ним познакомились?
Сэм устало потер переносицу. За последнюю неделю произошло слишком много событий, который он пытался не просто уместить в своей голове, а переварить их и аккуратно разложить по полочкам, но в голове молодого продюсера был полный кавардак.
- У творческих личностей бардак и в жизни, и в мозгах. Иначе не бывает, - заключил мужчина и слабо усмехнулся.
- Вас это смущает?
Голос психолога выдернул его из потока мыслей.
- Меня смущает другое.
- Я Вас слушаю.
Сэм слабо усмехнулся, прикрыв глаза. Он и забыл, что уже как полчаса лежит на неудобном диване в «Бюро вампирских услуг». Попал в него чисто случайно. Возвращался домой поздно вечером – задержался на работе, какая-то девушка, мило улыбаясь, протянула ему визитку с номером. Мужчина никогда не придавал такой рекламе особого значения и выбрасывал флаера и визитки, едва получив их в руки, но тогда он сунул ее в карман и вспомнил о ней уже дома. Рассмотрел поближе и набрал номер. Приятный женский голосок предлагал ему множество услуг, но Сэм зацепился за многообещающую помощь с копанием в мозгах. Он понял, что ему нужно выговориться, иначе прошлое будет ходить за ним кошмарной тенью, не давая спокойно вдохнуть. И вот он здесь.
- Мистер Хофман?
Психолог снова отдернул его, и мужчина поднял взгляд к потолку, заговорив:
- Куда бы я ни пошел, везде одни вампиры или что-то, что о них напоминает. Кровь, кресты, гробы, достопримечательности, вывески новых вампирских триллеров, яркие плакаты. Ручки в форме колов, терки с крестами. Вампиры, вампиры, вампиры. Всюду одни вампиры… Мой психоаналитик тоже вампир. Да что говорить... Я сам вампир!
- Мне кажется, что…
- Девять.
- Что, простите?
- Уже девять, - повторим Сэм, вставая. – Мне пора на работу.
- Но мы же еще не закончили, - удивился психолог.
- Я закончил, - немного резко ответил мужчина.
- Если Вы так считаете… - неохотно согласился вампир.
Хофман достал портик, отсчитал нужную сумму и, оставив ее на столе работника бюро, покинул кабинет.
Мужчина спустился вниз по лестнице – не стал ждать, пока освободится лифт, и прошел мимо старика в фойе.
Сегодня Арнольд Карлович входную дверь даже и не собирался открывать: ни когда вытащил свои косточки из нижнего ящика офисного шкафа, который последние сто семнадцать лет заменял ему гроб; ни когда захотел позавтракать – к счастью, в холодильнике оставался последний пакетик крови. Да и смысл отпирать замок? Сегодня-то точно никто не заявится. Не потому что суббота, а потому что все клиенты при делах. Арнольд Карлович улыбнулся – а это происходило с ним с такой же частотой, как наступление 29 февраля в году – и присел за свой рабочий стол. Наконец-то можно заняться рассортировкой многочисленной картотеки. Это картотеку давно стоило бы перевести в электронный вид, тем самым освободив громадную площадь от нескольких тонн пыльной макулатуры. Но это было невозможно, т.к. о существовании компьютеров Арнольд Карлович осведомлён не был.
Арнольд Карлович принимал посетителей в «Бюро вампирских услуг» вот уже двести двадцать два года и, казалось, никогда не покидал своего рабочего места. Раздражало Арнольда Карловича всё, начиная от вечно болтающих с маленькими черными светящимися изнутри портсигарами молодёжи и заканчивая ярко-красной помадой своей начальницы. Картотеку Арнольд Карлович вёл вручную, изредка пользуясь древней, как его борода, пишущей машинкой, которую он, между прочим, вот уже два века воспринимал, как новейшее чудо техники, прикасаясь к ней осторожно, с почтением, нежным нажатием указательного пальчика правой руки.
Посасывая через трубочку кровь, Арнольд Карлович открыл последнее дело и тут же поперхнулся. Проклятый УопшотСомтоу, опять за своё взялся, чтоб он сгорел на солнце.
Признаться, Арнольд Карлович не всегда ненавидел Сомтоу. При первом знакомстве Арнольд Карлович принял его за ботаника-натуралиста, т.к. Уопшот просил бюро регулярно поставлять ему «ночных бабочек», но когда Арнольд Карлович узнал, о каких именно «ночных бабочках» идёт речь, то на пару месяцев забрался в свой ящик-гроб и упорно отказывался из него выходить. Арнольд Карлович считал всех женщин, у которых из-под юбки виднелась хоть какая-либо часть ног, потаскухами, о чём громогласно вещал в их присутствии. А тут… а тут… сами понимаете… Ботаник-натуралист в один миг потерял всё уважение в глазах Арнольда Карловича.
К тому же за Сомтоу водился и грешок похуже. Он должен был приглядывать за Донасьеном, но вовремя не предупредил бюро о том, что «подопечный» якшается с неким русским святошей. Арнольд Карлович, конечно, не имел ничего против стариков, особенно, после истории с «бабочками», но искренне возмущался, что ни Сомтоу, ни Донасьен не поставили бюро в известность об этих встречах.
Папку с делом Донасьена Арнольд Карлович отправил начальнице с пометкой «требуют внимания», зная, что директриса обязательно поговорит с Донасьеном по поводу его походов в церковь.
Папку с делом Сомтоу Арнольд Карлович уже устал отправлять директрисе и получать обратно, поэтому он отправил обратно в шкаф для проблемных клиентов (на котором кто-то из клиентов по недогляду Арнольда Карловича написал «Адски отжигающие» - Арнольд Карлович не понимал, что значит сия надпись, но был уверен, что нечто ругательное).
Сэм прошел мимо, так и не обронив ни слова. Он знал, что это их последняя встреча, но мужчине нет дела до ворчливого старика, которого он запомнит, как и других – тех, кто оставил свой след в его жизни.
Дверной замок щелкнул. Хофман по-хозяйски открыл дверь, зная, что сейчас услышит в свой адрес изысканные ругательства, проспиртованные возрастом Арнольда. В любой другой день, при других обстоятельствах, вампир, издеваясь, мог демонстративно записывать все слова в блокнот, но не сегодня.
Он выбрался на улицу Сен-Тропе. Ночная прохлада, темное небо, на котором не видно звезд – минус города, в котором полно ярких вывесок, фонарей и прочих источников света, которые затмили природу. Вампир достал сигареты, закурил. Через пятнадцать минут он уже будет на концерте. Билеты на ПинкФлойд ему подкинула знакомая. С этой девушкой они вместе учились в колледже и случайно встретились, когда она решила податься на эстраду, подзаработать своим голосом. Девчачьи грезы. Мечтают о красивой жизни, не зная, что скрывается за яркой оберткой. А он знал, прекрасно знал.
Опоздал. Сэм не успел на начало концерта, но, даже оказавшись недалеко от сцены, он не смотрел на нее. Не слышал песен и визга фанатов. Он смотрел по сторонам, и видел одного за другим, тех людей, что прошли через его жизнь. Девушка, которая подкинула ему билеты на концерт – его знакомая, которая вместо того, чтобы работать голосом и стать звездой, была вынуждена раздвигать ноги по прихоти ее «хозяина». Еще одна звезда с ангельским голосом – единственный ребенок, который не вызывал у него отцовский инстинкт. Хофман знал, что за маской невинного ребенка скрывается взрослый вампир, который годится ему в прадеды. Знал его опекуна Сомтоу. Он работал с ними, продвигая этот ангельский голос, который очаровал его и каждый раз вызывал обожание, стоило услышать песню Донасьена.
Сэм закрыл глаза, надеясь, что все пройдет, но ничего не изменилось. Он снова видел в толпе незнакомых людей их всех. Даже чертового старика из православной церкви, к которому ходил исповедоваться! Дуратская людская привычка… Видел психолога, которому пытался излить душу, но самое важное он так и не смог рассказать.
- Я вижу чужие жизни и понимаю, что это не случайно. Мой дар появился совершенно недавно. На прошлой неделе, когда я, забирая билеты у своей знакомой, увидел то, что происходило с ней. Эту комнату, мужчину, вжимающего ее в постель. Один за другим… Я видел каждого из них и не мог понять, почему именно они. Почему от одного взгляда и нелепого прикосновения, я вижу их жизни и в голове звучит этот чарующий ангельский голос из-за которого я уже забываю, где реальность, а где фантазия моего больного воображения… Придя в бюро, я надеялся, что все наладится, но там, уходя, я увидел на столе Арнольда множество папок с делами постоянных клиентов. Среди десятка папок я зацепился за шесть из них: я, Донасьен, Григорий, Сомтоу, моя подруга, и даже тот чертов парень, который издевался над ней! Мы были здесь все, в одном Бюро вампирских услуг…
 
***
Круглый шлем с защитой от воды, камней и пыли надевается на голову. Все это - последние приготовления. Сейчас разводной отдаст приказание, и ему придется выйти навстречу обезумевшей от наркотиков и крови толпе.
Последний взгляд в металлический шкаф, который до этой минуты стал не просто знакомой вещью, а точно родным братом. Особенно хорошо эта связь ощущалась, теперь, когда МихасьРевакан брал в руки металлический щит в полтора метра высотой. А еще, в рабочих перерывах и под шум вагонов метрополитена, когда он читал, особенно ему нравился молодой автор Беров Иван и его «Маска. Первая кровь» о сверхсильном киборге-вампире, которого пытаются убить наемники и демоны космоса. Сегодня она так и осталась лежать в шкафу. Больше трех сотен страниц для тех, кто любит баталии и ничего больше, но это отвлекало, ведь настоящая кровь лилась, там, на площади, а Михась почему-то прокручивал последний отрывок в голове.
«Не забивать голову, не думать, а просто читать и пытаться понять основы... хоть что-нибудь...»
- На выход! – проревел голос командира, и Ревакану пришлось подчиниться – иначе он не мог, служба.
Толпа, ревущая антиправительственные лозунги, мигом исчезла. Пропала и площадь и рота сослуживцев и то самое здание, которое нужно было одним охранять, а другим штурмовать. Теперь все стало намного проще - на каменистом пустыре стояли двое.один был поджарым, в дорожном костюме из кожи и брезента. За спиной виднеется рукоять двуручного меча, отлитого из светлого серебра, в правой руке тетивой вниз опущен арбалет. В сотне метров от человека возвышалась фигура черного бойца. Высотой больше двух метров с перекаченной мускулатурой, по которой то и дело проскальзывали всполохи электричества, он спокойно воспринял процесс телепортации и расслабленно ждал своего часа. По всему видать, ему не очень нравилось, что на лице его будущего противника серебряная металлическая маска, закрывавшая все лицо.
- Приветствую, - спокойно начал разговор темный Гаррет.
- День добрый, - ответил Маска.
Причем, было хорошо видно, как при звучании слов у металлической маски работала вполне живая артикуляция губами.
Желая показать свое преимущество в возможном бою, темный показал верхние клыки. Ему для этого пришлось слегка напрячь лицевые мускулы, чтобы достаточно растянуть кожу. Его улыбка в отличие от той, что была на серебряном лице, больше напоминала звериный оскал волка, готового задрать заблудившуюся овцу.
Маска неглубоко вздохнул, как бы разминаясь перед боем, а затем широкого раскрыл пасть, демонстрируя оппоненту два длинных клыка, аккуратно красовавшихся в верхней челюсти.
- Значит, - сделал неутешительный для себя вывод Гарри. - Ты - тоже вампир.
Черный воин сделал шаг вперед, утвердительно кивая головой.
- А где та девушка, которую я видел незадолго до твоего появления? - для любителя кратких романов и покорителя женских сердец вопрос о судьбе рыжеволосой леди был очень важен.
- Убежала, - в тон ответило серебряное лицо.
- Это как же? - автоматически произнес Гарри фразу, не подумав о возможных последствиях. Ведь при любой нехорошей ситуации нужно следовать определенному набору правил, тогда и жив останешься. Правило один гласило - никогда не впадай в панику, потому как паника - это прямой путь к смерти. А правило под номером два сообщало: никогда не говори ничего лишнего, особенно если назревает конфликтная ситуация. Можно навредить близким.
Маска, правда, не отреагировал.
- Но здесь никого кроме этого черного урода никого больше нет, - размышлял Гаррет. - Да и дамочка эта, похоже, оказалась банальной ведьмой, да к тому же и со слабыми способностями к магии. Нет, это ж, надо было перенести нас в неизвестный мир, а самой остаться в другом месте? Шотландка она, ничего другого не скажешь.
- Тебя испугалась, - отправило новый комментарий серебряное лицо, видя задумчивое лицо Гарри .
- Не знаю, кто ты, но я тебя спешу обрадовать, - ты вскоре отгребешься. - Гаррет старался, чтобы его слова звучали громко и не претерпевали значительных искажений.
На металлическом лице Маски не дрогнул ни один мускул. Просто из запястий плавно выдвинулись два блестящих лезвия.
- Я готов к бою! - как бы говорил черный воин.
- Ну, может быть, не сразу. - нашёлся с ответом Гаррет.
В этот раз Маска усмехнулся, напрягая лишь одни уголки губ - кем бы ни был его новый антипод, но шутки он понимал, да и сам мог выдать хорошую фразу.
А вот Гаррет решил похвастаться собственными умениями в обращении с мечом. Заведя руку за правое плечо, он сначала бережно погладил рукоять двуручного меча, а затем резко обнажил меч, держа длинное оружие одной левой рукой.
Маска лишь сделал еще один шаг вперед, раздумывая над вопросом о применении болидной пушки в предстоящем бою. Гаррет был действительно хорош в бою - его аура пылала словно буря. В рукопашной схватке или ближнем бою тип в кожаной куртке мог очень сильно доставить неприятности.
- Да перестаньте же вы драться! - развел в стороны двоих оппонентов женский голос.
- Мы не деремся, - спокойно ответил Маска.
Но Гарри просто стоять в стороне и радоваться долгожданной встрече не стал.
- Да как ты посмела применять против нас, высших вампиров, магию, не спросив предварительного разрешения?! - негодованию его не было предела.
- Успокойся! - резко оборвала причитания вампира дама.
- Успокойся? - переспросил тот. - Это ты мне?
- Посмотри вверх! - грозно произнесла ведьма.
Маска задрал голову кверху, всматриваясь красными глазами в мерцающие ярким светом огни. Весёлые и интересные они напоминали рой светлячков в брачный период. Только вместо маленьких насекомых в километрах над головами вампиров горели молодые звезды и огненные шары из раскаленной водородной плазмы.
- И что там? - вампиру с арбалетом было невтерпёж, и он дождался ответов.
- На этот мир рушится звездная сфера, - ответил Маска.
- Что это такое?
- Это когда один мир раздавит другой, - продолжила ведьма. - Так что ради спасения собственных жизней вы должны помочь мне остановить уничтожение этого мира.
На вампира с арбалетом словно вылили ушат воды. Он тут же преобразился и стал дружелюбным ко всем новым друзьям.
- Ты хочешь сказать, - обратился он к ведьме, - что если мы не уничтожим вон ту горящую высоко в небе штуку, то сгорим сами?
- Да, - согласилась ведьма. - И все это произойдет через несколько часов.
- Я так не играю! - громко произнес Маска, доставая из-за спины нечто похожее на барабанный пистолет с прямоугольным стволом. Но только оружие черного вампира было габаритнее обычного револьвера и могло нанести гораздо больше разрушений.
Гаррет так и не успел запечатлеть момент выстрела, как странное оружие черного вампира произвело серию выстрелов раскаленными шарами, облаченных трехцветной огненной оболочкой.
Маска стрелял в опускающуюся на их головы звездную сферу.
Ведьма и Гаррет видели, как на паутинке сияющих белых лучей высоко в небесах вспыхивают сине-красные огни от магических снарядов болидной пушки.
Гаррету было любопытно, откуда у черного вампира взялась пусковая установка, но времени на расспросы Маска не дал. На спине черного воина из толщ металлических мышц и брони медленно выполз цилиндрический столб с острымнавершием. Легкий хлопок прозвучал как раз, когда ведьма удивлённо открыла рот. Ракета с усиленным ядерным зарядом тонкой иглой прошила горящее небо и Гаррет увидел своими глазами, что означает термин «небо горит». Ракетный снаряд, выпущенный Маской, достиг звездной сферы, и на обширной площади сверкающих огней расцвел огромный гриб ядерного взрыва. Столкнувшись с совершенно иным видом энергии, силовое поле звездной сферы расцвело желтыми, белыми, серыми и розоватыми огнями.
- Это все бесполезно.
Маска повернулся в сторону недовольной ведьмы.
- Мощь Дворца Богов и альттехнологовполуплотного мира не может в лоб разрешить нашу проблему - задумчиво произнесла она.
- Да, - вставил реплику Гар, - понимаешь...
Но стоило Маске опустить ствол пушки, как вокруг него возникли двенадцать солдат. Все экипированные в синюю униформу с костяными вставками, новые лица в спектакле ведьмы были антропоморфными существами. Единственное, что напрягало в их внешности - это обугленные черепа с горящими синим пламенем глазницами. В руке каждый из солдат держал по плазменному мечу. Защиты у пришельцев не было.
- Интересно, - Гаррету не терпелось увидеть мощь своего нового приятеля в драке, а тут такой случай для демонстрации.
- Быстрее! - ведьма не дала вампиру с арбалетом досмотреть сцену баталии до конца. - Это отряд штурмовиков из армии вторжения. Окно телепортации, через которое они проникли сюда, еще будет активным несколько секунд и мы должны успеть попасть к ним на базу.
Дама взяла вампира за руку и бегом направилась к тому месту, где только что группа штурмовых солдат произвела высадку.
Маска отпрыгнул на тридцать метров назад, увлекая за собой солдат вторжения. Плазменные лезвия мечей не являлись для его брони серьезными препятствием. Правда, учитывая количество потенциальных источников опасности, его могли сильно пощипать, если он просто будет стоять и смотреть за черепоголовыми. Но Маска сам вступил в бой, видя, как ведьма и вампир с арбалетом исчезают в телепортационном окне. Длинные сверкающие лезвия возникли прямо из черной брони, став продолжением кистей рук. Первого из штурмовиков, посмевшего замахнуться в ударе, Маска встретил контратакой ноги в грудь. Под второго врага ему пришлось подсесть, чтобы разрубить синее тело пополам, третий получил сквозное отверстие в груди. Несмотря на габариты и массу, Маска двигался так словно был не киборгом с геномом Носферату, а легкой пушинкой, способной полететь плавно и мягко в любую сторону даже если кругом будет штиль. Конечно, встроенные в его тело наномашины, не остались безучастными к баталии. На животе, груди и спине образовались небольшие трубкообразные и пирамидальные наросты. Каждое из новообразований могло либо производить выстрелы разогнанными углеродными контейнерами со взрывчаткой, либо концентрировать энергию в конкретной точке пространства. Залп из всех пробудившихся орудий Маска провел умело, позволив оставшимся бойцам вторжения окружить себя.
Ведьму и вампира с арбалетом выбросило как раз в том месте, где в штабе армии вторжения готовили новую партию штурмовиков. Только эти были нацелены не на Маску, а на мирное население планеты. Гарри это определил сразу, как только увидел маскировочный костюм, запрограммированный имитировать цвета одежды местного населения.
Дама попыталась применить огненное заклинание, но вампир остановил её.
Немного грубо толкнув ведьму вбок, Гаррет предотвратил совершение грубой ошибки. Черепоголовых солдат было в этом месте очень много. Парочке удалось найти убежище за высокой колонной из кабелей. Укрытие было так себе, но зато ведьма давала понять, что оно надежное, поскольку стрелять из солдат мало кто мог решиться – ведь если повредить кабели, то вся база лишится энергии, а этого допускать было никак нельзя. А из-за опасности пробоя и высокого напряжения на парочку диверсантов не пришлось бы много штурмовиков для нападения, потому что сред многочисленных гудящих проводов каждый из которых толщиной со столетний дуб, не то, что драться – стоять было сложно. Пока что вампиру и ведьме оставалось только наблюдать и ждать, пока представится шанс пройти в палаты управления звездной сферой. Как потом показали подсчеты, в зону отправления силы вторжения не жалели солдат. Синие униформы, скрывавшие в своем нутре сильные тела, состоящие из костей и наращенных на них слоях прочной ткани. Голые черепа, крепившиеся к телам за счет плотных переливающихся желтым цветом слоев вязкой массы, не выражали ровным счетом никаких эмоций. А в костяных глазницах зияла только смерть.
- Мы не можем позволить этим вот парням высадиться в точке их дислокации, – прошептал вампир, на всякий случай взяв арбалет в правую руку и подложил левую под корпус орудия. Четыре смертоносные стрелы готовы были выйти на свои цели.
- Постой, – на этот раз ведьме пришла в голову блестящая идея.
- Что ты делаешь? – вампир немного занервничал, когда дело дошло до магии. – Только не магия! И только не в этом месте!
Ведьма уже начала вторить заклинание, основная сила которого была направлена на телепортатор.
- В чем дело, герой? – поинтересовалась ведьма. – Мне казалось, что ты хотел устроить киборгу-вампиру небольшое развлечение.
- Хорошо, что на том пустыре остался не я, – успел про себя подумать Гаррет и тут рвануло, видимо пока Гаррет думал, а ведьма готовилась устроить телепорт, Маска подорвал информационно-резервуарный шлюз-кабель и энергия взрыва, влившись в сквозьпространственное заклинание дала неожиданный эффект...
...Рядом с Михасем рванул коктейль Молотова. Обдало жаром, на мгновение ноги затанцевали, тело закрутило волчком и он упал...
Когда Михасьочнулся было темно, и холодно. Он долго осматривался, но никак не мог разглядеть помещение, слишком непроницаемой казалась тьма.
- Вот он, упырь беркутовский! Слышь, отбегался, красава! - заметив как Михась заметался по комнатушке, незнакомый голос добавил. - Тю, це ж он не видет.
- Это последствие шока, в течение сорока восьми часов пройдет.
Второй голос был мягкий и доброжелательный.
- Короче, доктур, вам тут нужно было кого-то, в ваше вампирское агентство ритуальных...
- Бюро вампирских...
- Вот! Старшой сказал, я усе сделал. Забирайте!
- Я не знаю...
- Эй, хлопцы, помогите лекарю.
Михася подхватили сильные руки и поволокли, он не отбивался - он никак не мог поверить, что не видит, и это заслонило все остальное.
Так, самопарализованного, его втащили в какой-то грузовик и куда-то повезли. Мягкий голос все нашептывал, чтобы он не боялся, что крови выпьют не много, и что Михась делает благородное дело.
«... Даже помнить ничего не будете...» - это последнее, услышанное Михасем перед падением в забытье.
Тьма и тишина. Сначала лишь тьма и тишина. Затем свет, он поблек мир опустился на грань серого. Что-то щелкнуло, что-то сорвалось с петель, теперь в сером мире звучал голос:
“Парад боли, высокая площадь, самая яркая свеча, наиболее точный огонь. Чего ожидать? Поскольку мир, гора, и люди меняются, как перчатки, для нее, Святой Горы. Бо и Горе, что возраст будет простим грех. И мы? На тебе, на! Вот революция! Трубят трубы, гремят барабаны: каждый танец, праздник для Донны горы, горы! И там? Существует кроваво-красное  кровоизлияние , мало, мало. Уже скупалось и солнце в красной крови! И мы в крови. Тогда, что и кровь, которая становится красным, священный бык громче зарыкал,
Ария плодоносит, цветет.
Тулибцы сходятся окружающие клетки – без кожи, без лица.
Лицом к лицу, что-нибудь сменим на верхнюю маску, через глаза выстрелим , где это необходимо. Такая необходимость. Не удивляйтесь, дети, кто-то рыдает, кто-то в ответе за наши грехи. Но повсюду РАЙ В ПЕКЛЕ. Мы те же, такие же руки, и петли….
Аннуки - наш герой. Ой! Мы в новой упаковке...”
“Остальное импровизируй сам!” - раздалось из посеревшего тумана, и Михась постепенно стал рваться к реальности из навалившегося на него кошмара.
«Эй, эй, эй! Очнись, валенок! Ты что, тебя счас высушат, а мне перед родными отвечать?!»
- Вы кто?! - в кромешной тьме, в которой Михась вдруг оказался никак не удавалось разобрать откуда звучит голос.
- Я – Гаррет! Мы...
- Вы из романа...
- Да. иди ты.. хотя ладно - не иди. Короче, счас мы тебя будем спасать.
- От кого?
- От вампиров, конечно.
Михась встал. Его будто подтолкнули невидимые руки.
- Это розыгрыш или эти... западенцы... издеваются...
- Вот еще! - раздался противный женский голосок. - Западенцы спят в палатках, на голой земле, и в обгоревших администрациях. Будут они с тобой в четыре утра целоваться!..
Михась очень хотел ответить, но почему-то не стал, ему вдруг смертельно захотелось убежать, и он шатаясь двигая руками перед собой стал двигаться.
- Нет, вы только посмотрите! Какой милый мальчик! Сам, сам идет! Такого сервиса даже в новом Орлеане не было. А девчонку... девчонку допей, что ей, убогой пропадать. Ох уж эти инфантилы, вроде Сэма и Донасьена, вечно путаются..., ты засранца добил?
- Сейчас, Сэм очень крепкий.
Смачно плюнули, видимо, очень крепкий Сэм вызывал просто настоящую изжогу у обладателя красивого и циничного голоса.
- Иди сюда, милый, - раздалось над самым ухом. - Скажи, ты хочешь суперский супер? Хочешь жить вечно?
- Нет! - твердо и с напором ответил Михась.
- Вот те раз. Никогда так не отвечали.
Михасязакружило и он оказался в мягком диване.
- А почему?
- Я ослеп, какая радость в вечной жизни, если ничего не увидишь.
- Да-а, я не силен в теории, но, по-моему, зрение после укуса не регенерирует. Хотя это стоит проверить! Путем эксперимента!
Вдруг слева со звоном раздалось шум борьбы, крики, отголоски драки. Что произошло Михась так и не понял, но невидимая рука толкнула его вновь и он бросился на зов свежего ветра, дувшего из окна ударился о косяк балконной двери затем выскочил на лоджию, и перевалившись с перил упал.
Ему повезло, как в сказке, наверное, в революциях для отдельных людей есть что-то хорошее - он свалился на жженые матрасы...
 
***
– Великолепно! – Сомтоу остановил воспроизведение, и поток бессвязных шумов оборвался так же внезапно, как и начался. – Вот что творится в голове у среднеарифметического хомо сапиенса. Какие-то ошмёткикосмобоевика вперемешку с антиправительственными лозунгами – восхитительно. Когда мы подкорректируем хотя бы часть этой чепухи с помощью твоего голоса, целыми стадами смертных можно будет управлять простым включением стереосистемы. Продал в каком-нибудь медвежьем углу пару тысяч дисков – а на следующей неделе там уже революция, – Сомтоу удовлетворённо плюхнулся на диван и вытряхнул из пачки сигарету.
Единственным хорошо освещённым предметом в студии была система звукозаписи – она возвышалась в центре комнаты, как волшебная гора. Сомтоу так до конца и не понял, как она работает. Все эти вращающиеся стёкла и стёклышки, похожие на тучу невесомых брызг в струях каменного водопада. Прибор, способный переводить мысли в звуки и обратно, – очередной непостижимый фокус Донасьена.
– Кстати, что это была за страна?
– Россия, кажется. У меня есть один знакомый, русский.
– Ну и бараны.
Импульсивный и недалёкий, Сомтоу привлёк внимание своего будущего хозяина благодаря тому, что некоторое время – по чистой случайности – ходил в учениках у великого Тео Адорно.Для обывателей – скромный кабинетный учёный, а для посвящённых – фактический композитор легендарной «Битлз», Адорно вызвал к жизни сам феномен массовой одержимости «культовыми» фигурами музыкальной индустрии. Проницательный теоретик, обосновавший возможность политико-идеологической экспансии с помощью искусственного взращивания «звёзд», всемирная популярность которых в действительности объяснялась настройками аппаратуры… Донасьен как-то признался, что именно личность Адорно повлияла на него, заставила понять силу и красоту собственного голоса – голоса, который он считал чужим – древняя душа в слишком юном теле.
– Не скажи. Управлять внутренним миром человека не так-то просто. Ты заметил, что шумы записались в три слоя? Собственно факты, какая-то заваруха на площади – это всего лишь подложка. Прохождение компьютерной игры – тоже к стороне. А вот когда парня оглушило взрывом – я услышал нечто интересное. Похоже на древнюю песню или заговор.
– Бессмысленный набор слов.
За неопубликованные работы по дешифровке акустических волн, похищенные из архива пожилого учёного, Донасьен обещал бестолковому американскому студенту-стажёру бессмертие. И, конечно, избавился бы от ненужного свидетеля, едва получив бумаги, но… у подельников, таких разных, неожиданно нашлось кое-что общее. Сомтоу импонировала страсть Донасьена к разрушению границ – проявление творческой или преступной природы, неважно – дыхание вседозволенности. Он искренне восхищался своим хозяином – и за это получил право играть на публике роль «опекуна». Вместе они нарушили одно из главных правил своих собратьев-вампиров: живи незаметно. Шумная слава «мальчика с неземным голосом» возмутила сообщество бессмертных, но Донасьен собирался зайти ещё дальше. А Сомтоу собирался ему в этом всемерно помочь. Вот эта штучка со стёклышками, вот эти – как выражается его «подопечный» ​– «бинауральные ритмы», – и голос, который перекроет шумы. Если всё сработает – они захватят власть не только над людьми, но и над бессмертными. Они станут выше любого закона.
– Уопшот, не будь таким наивным. Недооценивая сложность человеческого сознания, ты рискуешь попасть в ту же ловушку, что и Сорца.
Сомтоу удивлённо вынырнул из марева приятных грёз.
– Инквизитор-то тут при чём?..
– Дорогой друг, – Донасьен наконец отвернулся от мерцающего в полутьме каскада линз и обратил на собеседника свои обманчиво-наивно распахнутые глаза. – Ты не обратил внимания на ту мелочь, что в расшифрованной нами картине меня пытались убить?
– Обратил, – буркнул Сомтоу. – Я думал, об этом потом.
– Об этом сейчас, – мягко поправил Донасьен, извлёк из нагрудного кармана «опекуна» пачку сигарет и тоже закурил. – Я ни секунды не сомневаюсь, что за очередным покушением на меня – на этот раз будущим – стоит вездесущее «Бюро», как было справедливо замечено, ритуальных услуг. Сколько себя помню, они пытались указывать мне, как жить.
– Но почему ты сразу подумал о Сорце?
– Те двое, в конце записи. Ты забыл, о чём они говорили? Они прямо отождествили себя с персонажами стрелялки, крутившейся у парня в голове. Простейший способ перекачки психической энергии, чтобы отправить в бой не свою, а чужую жизненную силу. Типичный приём выкормышейСорцы. Доблестный экс-инквизитор вооружает своих подчинённых самопальными деревенскими заклинаниями, выпытанными у несчастных знахарок в Средние века, – Донасьен пренебрежительно усмехнулся и опустил ярко-чёрные, как у фарфоровой куклы, ресницы. – Ничто не меняется. По-прежнему, как и столетия назад, кто-то скрывается от вечности в никому не нужной политике, а кто-то – в никому не понятных песнях…
Хрупкая полудетская рука наиграла команду: повтор записи.
«Круглый шлем с защитой от воды, камней и пыли надевается на голову. Все это - последние приготовления. Сейчас разводной отдаст приказание, и ему придется выйти навстречу обезумевшей от наркотиков и крови толпе…»
 
***
Сэм вышел тогда от этой парочки совершенно оглушённый. Они воспроизвели запись его собственных мыслей – то есть каких-то шумов, но картины сами так и текли перед глазами – как будто кто-то включил в его голове проектор – запись того самого видения, которое так поразило его. Видения смерти, быть может, – его и Донасьена. Но для них это, похоже, была всего лишь запись – ещё одна в бесконечном мире звуков.
Он сам не знал, как мог им всё рассказать. Избавиться наконец от своей тайны, позволить кому-то разделить бремя странного дара. Наверное, так случилось из-за того, что Донасьен, по своему обыкновению, молча сидел на очередной богемной вечеринке среди гомонящих спутников и улыбался, пристально глядя куда-то мимо всех своими невинными детскими глазами… Сэму стало жаль его, не столько его, сколько голос – неповторимый, неземной, ​– а ведь он всё решил для себя и приготовился встретить собственную смерть. Он не собирался ничего предпринимать – и вдруг взял и выложил всё. Признать правду – пусть невероятную – оказалось неожиданно просто. Наверное, дело в том, что Донасьен умел не только петь, но и слушать.
То видение будущего было первым. Прежде Сэму попадались лишь картины прошлого – чьи-то вспоминания, как открытки из незнакомых стран. Донасьен предположил, что Сэму открылось будущее неродившегося ребёнка, – и в самом деле, до сих пор эта версия подтверждалась. Сэм видел будущее при общении с беременной женщиной – не с каждой, но иногда. В тот первый раз он долго не мог доискаться причины – интервью с деловитой молодой журналисткой из какой-то восточноевропейской страны – девушка сама ещё не знала, что беременна, а Сэм решил, что сходит с ума. Позже Сомтоу разыскал девушку и устроил повторную встречу – видение повторилось. Её будущему ребёнку предстояло стать свидетелем их смерти… свидетелем?.. – по крайней мере, судя по голосам, которые Сэм расслышал… Но Донасьен только рассеянно улыбнулся и сказал:
– Мы это перезапишем.
 
***
«- Вы кто?! - в кромешной тьме, в которой Михась вдруг оказался никак не удавалось разобрать откуда звучит голос.
- Я – Гаррет! Мы...
- Вы из романа...»
А кто я сам?
Вопросы некстати врывались в сознание вместе с ритмом чужих жизней – и вот уже ты не экспериментатор, а подопытный.
«- Вот он, упырь беркутовский! Слышь, отбегался, красава! - заметив как Михась заметался по комнатушке, незнакомый голос добавил. - Тю, це ж он не видет».
Это я перезаписываю их? Или наоборот?
«- Не знаю, кто ты, но я тебя спешу обрадовать, - ты вскоре отгребешься. - Гаррет старался, чтобы его слова звучали громко и не претерпевали значительных искажений».
Или мой голос – тоже лишь инструмент… инструмент чего? – Перезаписи?..
Ему вспомнился отец Григорий. Вот кто поистине верил…
Верил в меня.
Может быть, Сэм прав – лучше умереть? И пусть ревнитель порядка Сорца верит, что победил непокорную музыку жизни с помощью своих марионеток…
Нет. Теперь уже ничего не вернёшь.
Видение разбивалось на множество отзвуков, исчезало в свете прозрачных зеркал, оно переставало быть будущим и становилось прошлым… Новый голос уже был там, звучал в чужом сознании –
«Остальное импровизируй сам!»
Что, если однажды я перезапишу весь мир?..
 
*****
Донасьен в раздражении вдавил сигарету в пепельницу, оставил, остывающую, поверх других, безголовых, со сломанной шеей. Мысль-бумеранг, куда её ни отправляй, снова и снова возвращалась к Бюро. Тупые консерваторы, не верят в грандиозность идеи! Если бы не единицы, осмеливающиеся, несмотря на всеобщее порицание и скепсис, пробовать, экспериментировать, думать, в конце концов, вампиры до сих пор бы спали, зарывшись в землю, не подозревая, что можно как-то иначе.
Да ещё этот Сомтоу… С каждым годом контролировать его становится сложнее. Тогда, во Франкфурте, Донасьен решил оставить при себе студента, сумевшего раздобыть интересующие его материалы. Своеобразным талисманом (миссию по спасению множества жизней не хотелось начинать с убийства). Нет, сожалений по этому поводу Донасьен никогда не испытывал. Уопшот стал незаменимым партнёром, а после – Наследником. Получив обещанное, Сомтоу не перестал работать над проектом, напротив, – продолжил дело с ещё большим рвением. Но, как выясняется, не ради общей цели.
Убеждать себя в том, что о революциях и тому подобном Уопшот говорил лишь в качестве примера, уже не выйдет. Закрывать глаза на его наклонности - тоже. Сомтоу, как и остальным бессмертным, достаточно одной жертвы на ночь, но этот ненормальный по-прежнему кромсает шлюх десятками! Теперь уже реже (после категорического запрета со стороны Донасьена), но всё равно срывается. Конечно, убийства - необходимость, поскольку стирать воспоминания одним усилием воли вампиры ещё не научились. Для этого нужна весьма громоздкая машина, которую не только не выдашь каждому, но и с собой не потаскаешь. Пока не потаскаешь! Втискивать всё большее количество функций во все меньший объём – стратегия, уже опробованная создателями ЭВМ.
Вопрос времени. Которого у них предостаточно.
Сомтоу без тени иронии предлагает использовать аудиозаписи в качестве психотропного оружия. Он долго обхаживал Джеймса Рассела и буквально свихнулся на идее фоточувствительного диска. Донасьен уже устал втолковывать Уопшоту, что записи - лишь средство проверки работоспособности схемы. На как можно большем количестве подопытных. Цель – миниатюрное устройство, не только записывающее, но и воспроизводящее внушающий сигнал, воздействующее на конкретного человека именно в тот момент, когда в этом есть необходимость, то есть - сразу после укуса.
Но картину радужного будущего вытеснила другая картина. Перед внутренним взором возникло недавнее прошлое - залитая кровью комната, куча остывающих женских тел и одно живое, скрючившаяся в углу в ожидании своей участи. Едва ли Сомтоу на самом деле хочет избавить расу вампиров от необходимости убивать.
- Ладно, пожалуй, мне пора. Ты подал мне пару хороших идей. Я займусь ими сегодня же вечером. Вместе – ты и я - мы подчиним этот мир.
Донасьен с трудом изобразил дружескую улыбку. Раздражение, нараставшее весь вечер, грозилось выплеснуться. Сегодня Уопшот превзошёл себя. Говорил, говорил, говорил. С тем самым нездоровым блеском в глазах, который в последнее время появлялся всё чаще. Размахивал руками. Нёс какую-то уже полную околесицу. Донасьен сначала – первые месяц или два этой псевдонаучной вакханалии - пытался ему объяснить подлинное значение аппаратуры. Но со временем понял – это пустая трата сил. На возражения Сомтоу отзывался потоками ещё более бессвязного бреда. Тогда Донасьен сменил тактику. Теперь он горячо хвалил рвение своего помощника. Ему иногда даже доставляло удовольствие включаться в эту игру. Как сегодня, когда он с запрятанной издёвкой указывал Сомтоу на сложность человеческого сознания, слои шумов, приправил это параноидальной фразой о попытке убийства его, Донасьена… Воспалённый мозг Сомтоу намёки о покушениях или кознях Бюро принимал как раскалённая сковорода – масло. А ведь ещё совсем недавно Уотшоп отлично понимал, что из себя представляет это Бюро – контора, которая уже начала выдыхаться. Раньше в ней был смысл, но последние годы она медленно, да верно утрачивала последние крохи влияния. Ещё одним подарком паранойе Сомтоу стал фокус с Сэмом. Донасьен тогда припомнил свои навыки – и навёл на парня лёгкий морок. Так, что бедняга вышел от них совершенно оглушённым. Это, конечно, не стёртые воспоминания, а всего лишь забава на грани с розыгрышем, да ещё вкупе с соответствующим питьём. Но ошалелые глаза Сэма убедили Уотшопа: да, весь этот бред – сущая правда. По правде говоря, на Сэма и воздействовать не надо. Ни морока не требуется, ни опаивать не нужно. Очередной впечатлительный невротик, из таких получаются отличные ипохондрики и пациенты психоаналитиков. Подбрось им кроху – и они сами раздуют мелочь до слона.
Но всё хорошо в разумных пределах. А о разумности в этом случае можно уже не вспоминать.
Выйдя из квартиры Уотшопа, Донасьен спустил с лица дружескую мину и позволил досаде взять своё. До телефонной будки на углу – метров сто. Вряд ли за эти метры у него родятся доводы, способные воспрепятствовать тому, чтобы воплотить план, который созрел уже давно.
Лишиться «опекуна» - чревато сложностями. Это значит – вновь искать подставное лицо. Проверять на прочность доверие. Муторно, долго, некстати. Но и с Сомтоу дальше тянуть нельзя. Помимо безумств, меньшего зла, есть ещё и практическая сторона. Такие кровавые оргии, которые он себе устраивает, рано или поздно привлекут внимание. Пока везло. Не стоит искушать судьбу. Да и самому Уопшоту во благо быть изолированным от общества.
- Добрый вечер, - сказал он, когда гудок в трубке сменился голосом. – Пришлите, пожалуйста, санитаров… Адрес…
 
*****
Григорий вышел от Сорца на подгибающихся ногах. Заныло сердце. Второй раз за неделю заныло. В голове путалось.
Половину из сказанного он не понял. И одной половиной сознания проваливался в болотисто-ледяной страх, а второй ловил акцент грозного собеседника. Во время беседы тому позвонили, он отозвался: «Сорцау телефона», а потом бросил несколько фраз на немецком. Против воли Григорий заслушался. Вспомнил год в Берлине. Совсем мимоходом они там пожили. Или даже полгода? Путается всё уже от старости в голове. Отец тогда был начеку. Чуял, что не стоит задерживаться в Германии. Мать вообще плакала – ей Бизерта стала родной. Потому они и вернулись. Чтобы потом ещё помыкаться. Ох, и носило же их… А вот Григорию гаркающая немецкая речь отчего-то пришлась по нраву. Выучить неповоротливые слова удалось даже легче, чем порхающие французские. Да и звучание имени на душу легло. Как там оно? Сырцо? Сорец? Сорце?.. Это ж итальянское что-то… А на итальянском Данечка ему, бывало, арии пел…
… Ох, не о том он думает. Надо собраться с мыслями, выправить их, а то они у него, как тараканы запечные, разбегаются во все стороны…
Григорий приостановился - отдышаться. Подхватил с обочины сучковатую палку. Никогда не ходил с тростью, но сейчас ему нужна была хоть какая опора.
Сбили с толку этого Сорцу, крепко сбили. Это ж надо так опростоволоситься – его, неучёного сторожа, принять за священника. Григорий сначала и не сообразил, кивал, соглашался – грех, нехорошо… Страх так обуял, что не до тонкостей, да и акцент сорцевский сбивал с толку. Нет, не даются ему языки. Сколько лет вдали от родины, а только на русском и думает, и дышит, и говорит свободно. Соловушкой мысль и речь льется. В семье-то только на русском и говорили, так до самой смерти своей родители и сберегли родную речь. Да и окружение тоже всё было – свои же, с эскадры. А потом – эта беготня по странам, когда один язык вытеснял другой, да так и остались они путаницей неподатливой в голове, хотя, казалось бы, когда как не ребёнком легко усваивать. На старости же лет и вовсе родной выплывал, а остальные затирались. Да и не общался он давно ни с кем, кроме бывших прихожан, ну и ещё Данечки. Вот и сейчас - надо бы в смысл вникать, а внимание за звучанием убегало.
Данечка, точно. Вот о чём думать надо. Нет, это ж какая путаница…
Всё понапутали... Ох, всё понапутали. И про мальчонку тоже.
Он же по-хорошему, по-доброму к мальчику-то. Даня ему как родной. Ершистый. Капризный. Жестокий иногда, как все подростки… Собеседник думающий, как совсем не-подростки…
Эта двойственность. Снова она. Будь все такими – чтоб с виду юные, задорные, а умом зрелые. Иногда хорошо обманываться, что просто-напросто мальчонка ему встретился смышлёный, одарённый не по годам. А иногда, как глаза закроешь, да ведёшь беседу, так напротив думаешь – хорошо поговорить со своим, со сверстником. И даже если глянешь после того в глуповатое полудетское личико, на душе светлеет, словно посмотрелся в зеркало и убедился: душа вечно молода, и ты, Григорий, пусть и живёшь уже седьмой десяток на свете, а ликом так же, как и твой собеседник, пригож, гладок, сохранил тебя огонь души.
Ведь вот она всё ещё полыхает. Сильнее, чем прежде. Раньше всё мешало что-то. Трудиться надо было, не покладая рук. Кем только ни побывал. То официантом, то развозчиком, то плотничал. Много чему научился. Мыкался, пытаясь свить ласточкино гнездо на чужих скалах. Они, скалы, гладкие, неприветливые, зацепиться не за что… Потом война, потом снова голод, потом послевоенная депрессия, глухой протест, тёмная полоса; когда были загулы – она, сдобная, разгульная, из местного кабаре, сумевшая его, полубродягу, закружить до горького хмеля, заставить позабыть про всё, кроме сейчас да сегодня. Потом стыд и потерянность, а между ними тоска. Эх, сколько уже прошло, да сама она давно в могилке покоится, а память ещё тянется… Снова бездомность. И вот уже Дижон, да здешний приход. И вот тут Григория наконец отогрело, вырвало из рук холодного вихря, вернуло в тёплые объятия веры. Первые годы он при батюшке как потерянный ягнёнок был. Тихий, смурной, побитый жизнью. А потом пришла благодать. Вот оно где, счастье. Смотрел тогда Григорий на пожухшие росписи, на старое золото окладов, а в душе расцветало новое – мир.
Когда церковь обветшала, обеднела, закрылась, а батюшка перебрался в дом призрения, Григорий остался. И сейчас готов отдать многое. И принять многое.
Он остановился, держась за стену. Снова в сердце кольнуло. Разговор это нехороший… Надо успокоиться после него. Дойти обязательно до данечкиного дома. Предупредить надо.
Когда Даня в его жизни появился, Григорий подумал – вот оно, новый отрезок пути. Теперь уже ничто не мешает принимать милость Божию. Впитывать мудрость. Простым вещам радоваться. Покою. Миру на земле. И прекрасному пению. Второе из чудес на этой земле, что его счастливым делали. Первое – красота линий да красок, художниками воплощенная. Второе – пение мальчоночье. С ангельским он его уже не сравнивал, не стоит Бога гневить. Но ведь сколько в этом пении того, что будит все силы сердечные! Зажигает внутри неопалимую купину. Вот что его тянет к Данечке. «Проблемы», «искус обращения», «убийства», «нежить привечаете»…
Сорца не прав. Греховного в их общении – столько же, сколько в каждом из разговоров с обычными людьми. Можно ли осуждать, не заглянув в тайники чужого сердца? Вот и здесь. Данечка не так плох, как казаться хочет. Это его испортило окружение. Опекун, не к ночи имя его будет помянуто, Иуда сребролюбивый. От него жестокость, от него разгул. Григорий его только пару раз издали видел, но от безумного огонька в глазах шарахнулся. В руках этого дельца Даня игрушка, хотя сам Данечка и думает иначе. Считает, что командует им. Ан нет, этот проныра одержим своими целями, корыстью или ещё чем.
Сам по себе, сидя в кресле в доме Григория, Даня мудр и грустен. Выходки его – от раздражения на мир, на таких существ, как этот Сомтоу, что его окружает. Потому и тянется к Григорию. Они друг друга понимают. Лучше понимают, чем то опекуну удаётся.
Не будь этого нехристя, иначе бы всё было. Достанься Даня Григорию… Да какой там, что за смешные мечты. Это оттого, что своих детей Бог не дал. Сначала не на что и некогда было их подымать, потом – сдобная искусительница, потом сожаления, нежелание на других и мельком смотреть, а там уж как-то и поздно стало, стыдно о ребёнке мечтать. И вот ему подарок – дитя, которое уже впрок набралось мудрости, которое без его присмотра не пропадёт. Не нужно беспокоиться, что умрёшь, а малого не подымешь. Равный, старший и младший в одном лице. Разве не подарок…
Сорце всё путает. Какие у Григория могут быть нечистые мотивы? Обращение – на это и намекать смешно. Не нужно ему от Дани обращения. Кому оно надобно на седьмом десятке? Людей только смешить… вампиров то есть… Нет, ему немного требуется. Огонь поддерживать. Чтобы наконец зажить во всю ширь души. Вдохнуть – и не сдерживаться. С одной стороны вечность святая, с другой – вечность воплощённая. Жгучая. Магнитом. Что его дни без Дани? Горение ровное. От голоса же мнимо ангельского – костёр яркий. Так и нужно.
Предупредить надо.
Хорошо, что сразу не разобрал, в чём Сорца обвиняет, тупо кивал, тупо каялся. Да, виновен, да, бес попутал. Своим мыслям внутренним кивал. Чушь какую-то городил.
Сейчас он Данечку спросит. Рядом с ним легко разберётся. Огородит его, растормошит себя - всё как всегда. Может, стоит поехать вслед за ним?.. Что его держит тут, при церкви? Давно уже прожил домоседом. Отдыхал от прошлого перекати-поля. Долго пришлось отходить. Но теперь… Теперь снова внутри есть искра. Уже не по нужде, а по зову сердца. Уйти из-под чужой пяты. Не будут ему указывать, на испуг его не взять. «Якшаться с вампирами – это всегда приводит к смерти».
Грешно так говорить.
На секунду промелькнуло отрезвляющее: «А ну как прав этот иезуит недоделанный?» Может, впрямь, одурманило? Отыскать батюшку Никифора, попросить об исповеди… Но ведь и без того - душа горит ярко.
У квартиры Дани повезло. Окна ещё темнели. Григорий изготовился ждать, ёжась в ночной прохладе. Прошёлся до угла и обратно. Снова до угла. И вдруг он – навстречу. На удивление – один. Опекуна нет рядом. Никого нет. Улизнул, значит, от своей свиты. За ним теперь всё время они увиваются.
- Данечка! Хорошо как! А я тебя как раз подкарауливаю!
- Завтра. Давай завтра, - отмахнулся Даня.
Григорий умильно подумал: а ведь как на улицах-то ночных никто не озаботится, что парнишка один делает? Никто и не побеспокоился,поди… Люди – странные. Он так и не понял, как не примечают они, что чудо-мальчик не взрослеет? Не первый год на сцене.
- Погоди… Важно это…
- Некогда.
Глаза, холодные по-змеиному. Не Данечка, а Донасьен.
- Со мной такое приключилось… Но я – ладно, что мне, старику, сделают, а это и тебя касается…
- Поговорим завтра, обещаю.
- Да, конечно, но… Я ещё спросить хотел…- растерянно забормотал Григорий.
Примолк. Вопрос куда-то растворился от неожиданной холодности, не успев толком оформиться. А Даня усмехнулся, как это умел. Молча изобразил поклон и пошёл прочь.
Григорий спохватился, когда Даня уже почти достиг дверей. И отчаянно заторопился вслед.
Странно, но всё ему благоприятствовало. Ведь Даня мог, сбегая от шарканья позади себя, чуть прибавить шаг – и он бы, запыхавшись, безнадёжно отстал. Но нет. А в Григория как вдохнули чужие силы. Потому, что не хотел отпускать. Не допил ещё. Ответа не дождался. Какого? Да самого главного.
Он успели догнать, и схватить за рукав. А дальше вышло нелепо и скоро. Даня, его Данечка, отмахнулся презрительно. Стряхнул с себя, как муху. Григорий пошатнулся, только самозванная трость и спасла от падения, хотя иссохшее дерево затрещало оглушающе. Палка переломилась. В душе тоже что-то переломилось. И рука сама взлетела. Вслед за обидой. Та, в которой Григорий ещё сжимал острощепый обломок.
А сразу после удара, что пришёлся в самое сердце и оставил после себя кучку пепла, ощутил и в своём сердце такой же. «Упустил! Шанс свой ты упустил! Жизнь всю упустил! Своими руками…» – сжалось в нём. Вспомнил сразу и отца Иоанникия, глаза его бездонные, укоризненные. И сахарный купол церкви в Бизерте. И ещё что-то родное, но неузнанное. Смазанное, оранжевое, гулкое. Из совсем детства, похоже. На губы навернулось слово. Григорий упал на колени возле замурзанной урны. Ухватился. Обнял руками. Из неё струился дымок от тлеющего окурка. Тающий, как угасающее навеки сознание.
- Ты снова прокололся, - сказала урна недовольно. – Ну, что с тобой поделаешь… Поехали дальше.
 
*****
"1922-2030. Уму непостижимо, какое бюро ритуальных услуг согласилось выбить такие даты. Очевидно, работает, как наше".
Сморщенная рукапотянулась к цифрам. Последние две – чуть темнее, и вот здесь, на стыке, видна трещинка. Пусть думают, что шутники (гнутый рог им в подреберье) нарочно подменили. Немногие видели, как граблерукиемогилокопы, выгружая из машины, уронили надгробье, сколов такую важную часть. БВУ – лишние нервы, чурбанам безруким - расходы на восстановление, а ему, Арнольду, – в коллекцию новый экспонат.
Да, он был коллекционер. Не ярый, не заядлый - с изощрением. С детства (того, о котором помнил крайне мало) Нольде не понимал страха людей перед захоронениями. Ему, напротив, было крайне интересно, что происходит там, под крышкой гроба, когда неравномерным дождём начинают стучаться в неё, разбиваясь, комья земли. Вместе с другими мальчишками он сопровождал процессии, но не выходил за пределы улицы. С жадным вниманием слушал рассказы старших, но не мог сам наблюдать… пока не умер внезапно папа Карл. Тогда, в сырое пасмурное утро, он впервые попал на кладбище. И уходя, тайком от рыдавших мамочки, тёти и ещё какой-то родни, утащил с собой найденный неподалеку осколок кости с тремя великолепно сохранившимися зубами. Собачьей, вероятно. Неделю носил в кармане куртки, пугал врагов с соседней улицы. Даже одной девчонке перепало. Впрочем, угрызений совести по данному вопросу он не испытывал никогда: эта щуплая курица всегда называла его не иначе как Ноль, на что не имела абсолютно никакого права. Клабдищенский талисман (а Нольде не преминул сочинить про него жуткую историю) стал первым лотом в его коллекции. Потом последовал засохший почти сразу цветок с могилы мамы, кусок отколовшегося от оградки дерева, закаменевшая в белой краске кисть маляра, чей-то пропитанный слезами и испачканный в земле платок… Арнольд Карлович редко бывал на похоронах. Зато когда бывал – не уходил без улова. Каждая новая смерть (близких, а потом и чужих) людей приносила в его КСВЖ (Коллекцию свидетельств вечной жизни – как он любовно называл ее) очередную ценность. И последней, доставшейся три с половиной года назад, стали две мраморные цифры.
"Эх ты, бюллетень запорченный", - вздохнул он, касаясь холодного камня вечнохолодной рукой. Излюбленное ругательство, смысл которого тщетно силились понять непосвященные (настолько в разных ситуациях оно применялось), впервые прозвучало с сожалением, пусть даже только в голове. - "Притворился буквой да в алфавит полез… Ан там – математика".
Вампир прикрыл глаза, позволив пальцам самим найти имя. Сотни раз виденное на обложке дел – никогда не бывшее таким ощутимым, рельефным. Ха, О, Эф, Эф, Эм, А, Эн,Эн… Последняя с выщерблинкой – тоже досталось от голодранцев прикладбищенских, киселя им в пуп. За что их только кормят.
Арнольд Карлович очень уважительно относился к любой работе, а особенно – к своей, требующей недюжинного ума, практичности и трудолюбия в пересчете на неведомые ему достижения цивилизации. Старый бюрократ (ещё одно любимое словечко, воспринимаемое исключительно как похвала и потому никогда, даже невзначай, не срывавшееся с выбеленных временем, сморщенных губ) не понимал, как можно делать что-то nachlässig. Именно из-за ненадлежащего отношения к своим обязанностям бывшее практически его домом Бюро сейчас в куда более бедственном положении, чем глупец Сэм.
Он скорбно оглядел идеально ровную грань, очерчивающую мраморный полукруг, и снова вздохнул: "Тебе хотя бы урну дали. Прочную, удобную: сыпь – не хочу. А я вот с этим теперь, и пристроиться негде". Левой рукой Арнольда всё это время удерживал, уперев картонным углом в бок, неудобную коробку, в которой вместе с личными заметками, тетрадями и ручками-карандашами, а также разложенной по более мелким емкостям КСВЖ, – на самом дне, спрятавшись под слоями бесценного канцелярского хлама, затаились два новых трофея. Две карточки - самая старая и самая красиво заполненная - из Закрытой Картотеки патронессы. Он, по традиции справедливо и тайно, прибрал их к рукам, небезосновательно приравняв распущенный аппарат БВУ к братской могиле, в которую незаслуженно сгрузили с такой любовью ведшиеся им дела вампиров. В одну ночь Арнольд Карлович возненавидел директрису не меньше, чем тех, кто запускал свои грязные руки в шкафы с документами, в сейфы архива… За одну ночь лишился он и тесноватого, но дорогого сердцу ящика-кровати – и своей бесценной печатной машинки. Шуршание желтеющих страниц, исписанных каллиграфическим почерком Арнольда, из удовольствия вдруг стало худшим из кошмаров.
"Раздери их кобылы! Они забрали все, все!" – разозлился он внезапно. Но вспышка гнева почти сразу обернулась жалобно-ворчливым старческим бормотанием. Бессменный секретарь, в одночасье оказавшийся не у дел, устало опустил коробку на сырую от росы скамью (чего в прежние ночи категорически себе бы не позволил – документы же!) и сел рядом. "Тебе хорошо, - повторил он, исподлобья взглянув на мраморную плиту, - вон какое изголовье воткнули. А мне за все десятилетия, - это слово он произнес по слогам, угрожающе наставив палец в затянутое серой пеленой небо, - от забот начальства…"
Тут словно какая-то догадка осенила Арнольда – он с энтузиазмом полез в коробку, разгребая с таким старанием уложенные вещи. Буквально выкопал из недр своей сокровищницы небольшой мешочек. На ссохшуюся морщинами ладонь выпали две каменных цифры. Как по волшебству ушли раздражённо-горестные мысли о красногубой директрисе, целующей мерзавца Сомтоу, об оторванном капюшоне тёмно-коричневой накидки, фатально смявшемся в кулаке инквизитора, о безразличной холодности в глазах Инспекторов, убивших БВУ… Удивительное дело: каждый из экспонатов его коллекции, будучи частичкой кладбища, свидетелем чужих смертей, будто обладал собственной жизнью. Или отнимал нужную энергию у тех, кто более не мог распоряжаться ею. Вот и теперь осколки могильного камня словно оживали в его ладони, обещая разгадки многих тайн.
Кончиком указательного пальца Арнольд Карлович подвигал их, устанавливая порядок. 03. Март? Третье? Скорая? О чём он вообще?! Цифры поменялись местами. 30. Тридцать сребреников – цена их бюро. Тридцатого числа одиннадцать раз в году на его столе оказывалась краткая записка: "Молись!" Уже четвёртый год. Было ли это связано со смертью Сэма Хофмана, или же являлось просто совпадением, дурным, как большинство клиентов, - он устал гадать; решил предоставить времени расставить всё по местам. Но не думал, что последствия окажутся столь плачевны.
Снова память настырной мухой закружилась над бесславной гибелью Бюро. Узловатые пальцы резко сжались в кулак, стиснув осколки истории. Серый картон с помятым уголком, стянутые двойным узлом завязки… - невзрачная папка с лаконичной пометкой "Маска". "Всему виной этот бессовестно дерзкий проект, провальный с первой литеры до последней точки. Из-за него БВУ лишилось собственной вечности!" Закашлявшись, старик согнулся пополам, затрясся в злорадном смехе. Судя по продолжительности – пришедшемся на тридцатое февраля. "Святоша вовсе не святошей оказался – как ловко он управился с двухсотлетним мальчишкой! Одним ударом превратил в прах! Хитер Сорца, святой воды ему в печенку! Наверняка подкупил старика".
Он не чувствовал впившихся в ладонь каменных граней, не ощущал начавшегося мерзкого дождя и приближения рассвета - снова вспоминал пролистанное  украдкой дело. Перед глазами встало изображение: огромный человек в железной броне, с неестественно маленькой головой. Кто же знал, что этот грандиозный проект Второго Департамента обернётся позорным пшиком — и разгоном Бюро? То, что Маска, вампир-киборг, вышел из-под контроля, ещё полбеды. А вот то, что его мозгоделы-создатели так и не смогли придумать, как вскрыть череп своему неудачному творению, стало началом полного краха. Никто не мог предположить, что их обойдёт на повороте самоучка-изобретатель, который сумеет вбить в железную башку новую программу.
Высшее руководство не стало разбираться, почему вложенные в проект деньги (ох, немалые!) оказались напрасной тратой. Всех, кто участвовал в разработках, уволили. А заодно расформировали всё БВУ.
По-детски всхлипнув, Нольде спихнул в мешочек мраморные цифры, сунул сокровище поглубже в коробку. "Я бы тебя развеял, - заявил вдруг он, обратившись к праху, скрытому под землёй. – Но инквизитор сказал, так надёжнее. Прощай". Снова став равнодушным, словно и не было доверительного монолога, Арнольд Карлович подхватил личные вещи и, не оглядываясь, ушёл в предрассветный туман.
 
*****
Двумя неделями ранее. 16 августа 2034 года.
Вспышка. Оглушительный грохот до боли в ушах. Сверкнувшая перед глазами синяя молния – и чернота.
"Опять не прошёл. Надо что-то делать с этим".
Узкие, почти девчачьи ладони упёрлись в круглый серебристый шлем, стянули его с головы. Поморгав, привыкая к утреннему свету (опять забыл про жалюзи), герой-воитель уставился в экран. Никнейм – Vivo. Квест 34X16ZC - не пройден. Статус – разоблачён. Миссия "Аврора" на грани срыва. И эта неотвязная "помощница" – кто только придумывает персонажей?
Шлем оказался на подставке как раз в тот момент, когда раздался почти беззвучный звонок телефона. Вив щёлкнул в воздухе пальцами, не желая тянуться за мобильником, и с невероятной скоростью застучал по клавиатуре.
- Здравствуй, дорогой. Опять за компьютером? – раздался из динамика обеспокоенный женский голос. – И не спал всю ночь? Бросай такую работу.
- Да все нормально, мам, - отозвался он, не прекращая подбирать сложные кодовые комбинации. - В выходные отосплюсь.
Наивная женщина, предполагающая, что еёобразцовое дитя целыми днями трудится над дипломным проектом, подрабатывая в оставшиеся часы в качестве программиста, рисковала разочароваться.
- Если ты не перестанешь работать круглые сутки, я приеду, и лично прослежу, чтоб ты ложился вовремя.
- Мам, всё хорошо, правда. Я не так устал, как ты думаешь.
- Я послезавтра поеду к тёте Раславе – загляну. Приберись.
Своё обещание мама вполне могла сдержать, но Вив знал: с вероятностью восемьдесят два процента она забудет/не успеет/поменяет планы… Уж четвёртый год угрожает контролем – и четвёртый год его почти стерильная квартира ни разу не была оценена.
- Хорошо, мам. Я немного занят.
- Вечно ты занят… Ладно уж, иди к своему вымогателю.
Почему она компьютер называла вымогателем, Вив мог только гадать.
Завершив разговор, он оглядел комнату. Что здесь прибирать? Вещей – только жизненно необходимый набор, и каждая из них имеет своё, чётко определённое место. На мониторах ни пылинки, стойка с дисками аккуратно заполнена, ровная стопка компашек возле неё (Вив никак не мог найти время подыскать вторую) – не создаёт даже видимости бардака. Книжный шкаф плотно закрыт, и туда лучше не заглядывать. Кровать – просто образец строгости – девственно чиста, и ни единой складочки. Подставка под игровой шлем и напульсники… кстати, напульсники. Он расстегнул браслеты, мягко обхватывавшие его запястья, дотянувшись, повесил их рядом со шлемом. Вот теперь точно всё на месте. Конечно, лучше в его спальню (усмехнулся столь не соответствующему функционалу названию) маму не пускать совсем…
Раздался тонкий, сверлящий писк. Вив посмотрел на большой экран, перевёл курсор мыши на второй, нажал несколько виртуальных кнопок. На третьем, позаимствованном у мобильника, таком маленьком, что входило лишь 16 символов в ширину и 8 строк, замелькали десятизначные номера.
Сетевая игра по известному роману "Маска" пользовалась небывалой популярностью. Но Вив интересовался отнюдь не развлекательной её стороной. Вернее, не только ею. У него были основания полагать, что главный персонаж игры обладает собственным, не обусловленным законами игровой реальности и параметрами уровня сознанием. Он самообучался: каждый из геймеров оставлял след о своём пребывании в его памяти. Каждый раз, когда Вив загружал игру, он обнаруживал новые навыки у Маски, как те, что могли быть следствием его, Вива, собственных достижений, так и не объяснимые ничем иным, кроме постороннего опыта. Больше всего парнишке хотелось подобрать код к самым сокровенным слоям, к "подсознанию" программы – и попытаться повлиять на него. Это дало бы не только прохождение очередного уровня, но подтвердило (или опровергло) предположения о наличии у героя искусственного интеллекта, вбирающего в себя абсолютно все реалии, которые так или иначе осознаются игроками. И, как он подозревал, оказывающего влияние на головы девчонок и парней, увлечённо отдающихся игре. Свою он ухитрился защитить, создав пару уникальных барьеров и тщательно контролируя весь процесс от загрузки до финальной темноты.
Да, он был "айтишником". Но в отличие от сокурсников не мотался по компьютерным клубам, не собирал у себя пивных компаний "коллег" и не хвастал своей технической продвинутостью перед девчонками. Не то чтобы не хотел – не было у Вива ни друзей надёжных, ни девушки (и это еще одна тема, которой он в общении с мамой не хотел он не хотел касаться). Просто Вив, по воле судьбы, похож был на девушку. Только лицом - утончённым, с мягкими андрогинными чертами – да изящными, "музыкальными" кистями рук. Но и этого хватало. Ему не раз предлагали стать альтернативной моделью… суля совершенно не то будущее, на которое он рассчитывал. Истинной страстью Вива были бесконечные ряды чередующихся в строго выверенном порядке двух цифр. Поэтому обычным развлечениям предпочиталподбор кодов и паролей, всеми правдами и неправдами стремясь проникнуть в гениально созданную программу.
Он искал убийце самые безобидные варианты применения. Защита диких животных сорвалась – оказалась так же агрессивна, как основная роль героя, и невозможно было выявить результат. Гидом по Гданьску Маска тоже становиться не захотел. И рыбаком. И филателистом. И чемпионом по прыжкам с шестом… Виву никак не удавалось отыскать верный код, вскрыть непробиваемый череп киборга-вампира, чтобы прописать в виртуальный мозг нужную программу. Каждый раз первые успешные шаги сводились на нет следующим геймером. Необходимо было не только вломиться в искусственный интеллект, но и блокировать воздействия других, а также обеспечить выживаемость интервента. Иначе говоря – создать непобедимый вирус.
"Uwaga!" – запульсировало на весь экран неоном.
Молниеносно введя стабилизирующий код, Вив развернул на втором мониторе карту последней загрузки и, отыскав юнита Маски, задал новые координаты. Персонаж исчез.
"Ну же, давай, соображай быстрее!" – подгонял он себя, удерживая выловленного героя в виртуальном подпространстве. – "Кем будешь? Булочником? Грибником?" Схватив левой рукой монетку (правой не прекращая вводить символы), подбросил, но поймать не смог – желтое колесико укатилось под стол, звякнув, легло в недосягаемой тени.
И тут на него будто снизошло озарение: садовод! Оттолкнув мышь вместе с предупреждающей надписью, он как сумасшедший стал вколачивать чертовски длинный и замысловатый пароль. Потом, в открывшуюся командную строку – набор неравномерно чередующихся единиц и нулей. Старая добрая практика везения. А вот теперь – самое время… Шлем будто сам оказался на его голове. Запущен квест 34X16ZC в бета-три-версии. Пользователь Vivo занял монопольный режим.
…Очнулся он уже когда стемнело. Или светало… Высвободил из металло-пластикового плена голову, пригладил волосы. Что происходило в игре – помнил смутно, словно часть данных стёр из собственного мозга вместе с теми, что принадлежали Маске. Индикатор времени в углу экрана язвительно констатировал шесть часов бездействия. Но за эти шесть часов… карта местности изменилась! Несколько полян заросли кустарником, главную дорогу к столице пересекала широкая полоса цветов. Сработало! Вив, боясь поверить в успех, стал искать киборга. Радар засёк новые изменения ландшафта – и груду железа неподалеку. Вот он, красавчик! Ёлочки высаживает! Проверка статуса – общедоступный режим… Вив расхохотался. Вот удивляются сейчас несколько сот пользователей новым склонностям любимого персонажа! Войдя в тест-сферу, проанализировав изменения в тактике Маски, он удовлетворённо откинулся на спинку стула – вирус внедрён и очевидно процветает. В буквальном смысле. И доступ к ресурсам все еще открыт. Сменив пароль на ещё более длинный, Вив восторженно вздохнул – и пошёл на кухню ставить чайник.
 
*****
Сухой ветер снова принялся гонять песок.
Элизабет Трюи опустила полотнище палатки. Медсестра, стерилизовавшая инструменты, обернулась и поприветствовала её. Уважительно, дружелюбно, но в то же время с беглой подавленной улыбкой. Быть может, на щеке снова след копоти?
Неважно. Все уже привыкли.
Врачи и медсёстры знали её такой. Убранные за уши волосы. На пыльном лице решимость. И походка стремительна, как у человека, вечно куда-то опаздывающего, хоть и тяжеловата. Не женская походка. Не женская настойчивость. И мало походившая на девичий наряд форма. Элизабет привыкла к такому отражению в маленьком зеркале. Даже немногие фотографии сохраняли её образ именно таким – собранным, пружинистым, не женственным. Остальные, ранние, погибли при переезде.
Впрочем, одна фотография всё-таки сохранилась – платье в горошек, волосы замучены в крутые локоны, нарисованы идеальные губы, шляпка кокетливо сдвинута набок. Платье было красным, с пышной юбкой, отложным воротничком. Рядом на фото подружки. Вскоре после этого она будет целоваться с одним из парней, что провожали их после киносеанса домой, и помада, платью в тон, останется на его губах, как будто он только что отведал сочных ягод. Это её тогда рассмешило. Хотя надолго впечаталось в память. Что-то волнующее было в этих окрашенным карминным губах. Поцелуи так и остались подвешенными вместе со смешком в вечерней сырости, как и замешательство несостоявшегося кавалера.
До какого-то момента она была молчаливой худосочной девочкой. Детство осталось в памяти Элизабет одной слипшейся невнятной чередой дней, а может, одним растянутым до бесконечности днём, и только лет с девяти она начала оперяться в этом мире. Скромно и тихо. Но в пятнадцать с ней что-то произошло. Она помнила тот момент. Вышла из дома, посланная за покупками, шагнула на тротуар – и поняла, что хочет промчаться на велосипеде с бешеной скоростью вниз по улицам, завопить голосом соседского сорванца, сбежать из дома юнгой на скрипящем такелажем паруснике. В лицо ударило весной. Она сразу же испугалась. Сжала ремешок сумочки, опустила глаза, как за чем-то непристойным застигнутая, и поспешила в лавку. Но пробившая себе ход наружу магма теперь знала дорогу и нет-нет да выплескивалась. Рисковая, страстно жаждущая новизны натура. На одном из занятий в школе примерная Лиззи вдруг нарисовала жестокую карикатуру на учительницу. Художественными талантами она никогда не блистала, а тут вдруг как будто что-то водило её рукой. Рисунок получился острым и злым. К несчастью, объект сатиры оказался у увлёкшейся Элизабет за плечом. Ещё, пожалуй, удивительнее, что от громоподобного вопроса: «Что это у нас тут?», она не испугалась, а хладнокровно опрокинула чернильницу на тетрадь. И глядя, как фиолетовая темень захватывает узнаваемый силуэт и скрывает под собой тонкие линии, дерзко ответила: «Простите, кажется, это клякса. Уродливая клякса».
Может быть, несколько таких случаев и подготовили отца к её решению стать врачом. Или то, что мама всю Вторую Мировую трудилась в Женской добровольной службе, не покладая рук, не жалея сил, хотя до того была оранжерейным цветком, голубой кровью. А может, Джон Трюи, насмотревшийся во время войны на кровь и оторванные конечности, втайне надеялся, что стоит дочери увидеть неприглядность выбранной профессии, она отступится. Это занятие не для девушки. Свой первый надрез скальпелем Элизабет сделала так, словно всю жизнь рисовала остриём по человеческой коже. И преподаватели, скептически относившиеся к упрямой круглолицей студентке, скоро поменяли своё мнение. Элизабет Трюи обещала превратиться в превосходного хирурга.
Она ступила на землю Египта одновременно с высадкой британского десанта. В Лондоне уже вовсю шли дожди, а Порт-Саид полыхнул на неё сухим жаром. Бедные пальмы сиротливо утыкали берега знаменитого канала. Фото его не сходили с газетных страниц последние несколько недель. Вживую он был пастельно-бледен, как выцветшая старая литография, проложенная папиросной бумагой.
За границей лагеря проходилось острой косой разрушение. Вернулись из дальних уголков памяти картины разбомблённого Лондона. Обращаясь в руины, что викторианские особняки, что арабские дома с витыми колонами становились одинаково унылой россыпью камней. Вода из разбитых труб хлынула на мостовые. Посреди запруженных улиц айсбергами высились диваны, кресла, шкафы. Люди таскали узлы с пожитками. Крались повозки, неведомо куда волочившие уцелевший скарб. Безоблачность неба сменили чёрные тучи от горящих нефтехранилищ, будто бы даже погоду войска привезли с собой. Всё это мелькало за стеклом военного джипа быстро, а отпечатывалось в памяти надолго. Особо застряло несколько картинок. Пожилая женщина, с огромной корзиной пряжи, отдыхающая посреди груды битого кирпича. Территория союзников. На земле, припечатанное по углам камнями, расстелено было полотнище французского флага. Цвета поблекли из-за тонкого слоя вездесущего песка. Элизабет подумала, что ещё несколько часов – и ветра вернут помеченную территорию исконным жителям, сравняв метку цветом с землёй. Отец рассказывал ей про Сопротивление, товарища-француза, которого, уже накануне победы, убило на месте осколком, про красивейшие поля и деревеньки. Она всегда хотела побывать во Франции. А оказалась здесь, в Египте.
Никого из тех, кто знал, это уже не удивило. Она успела приобрести репутацию человека, идущего к цели напролом. Женщина, которая оставалась на ногах тогда, когда других уже укладывала обессиленными усталость. Женщина, чья рука и самообладание в операционной были твёрже, чем у её коллег-мужчин. Женщина, которая предложила новый метод оперирования. Мало кто решался с ней спорить.
Далёкий гул сместился. Сделал шаг к ней по пустыне, ближе. Очередной «Вампир»? Элизабет тоже наконец шагнула - вглубь палатки. И сразу же перестала думать о тенях, которые могут пронестись над головой и обрушить на неё смерть.
Она наблюдала за раненым уже два дня. Никому из её подопечных не доставалось столько внимания. Именно она настояла, чтобы его перевели в эту палатку. Отдельно от остальных. Ей не задали вопросов, потому что уже списали его негласно в покойники. Обгоревшее тело, отсутствующий пульс. Только слабое движение и выдало жизнь.При нём не нашлось документов. Запрос командованию ничего не дал – в Королевской морской пехоте знали пропавших наперечёт. Скорее всего, гражданский. Чем занимался он в готовом вспыхнуть волнениями Порт-Саиде? Здесь было чем поживиться археологам, да и не готовы оказались европейцы так сразу отступиться от десятилетиями остававшегося за ними города.
Медсестра вопросительно глянула на неё, ожидая указаний.
К этой девушке Элизабет так и не привыкла. И никак не могла запомнить её имени. Смуглая, быстроглазая, та сменила прошлую медсестру, бледненькую и двигающуюся неуверенно, словно под действием снотворных.
Элизабет отрицательно качнула головой, давая понять, что заглянула просто так. Проведать. Помощь не нужна, ты свободна. Со своей дружелюбно-загадочной улыбкой медсестра неслышно вышла.
Раненый не был красив или юн. Он выглядел как обычный уставший человек, сдавленный слишком сильно объятиями войны. Усталость придавала ему суровость, которая тут же оборачивалась уязвимостью. Усталость же стояла в блёклых глазах. Когда его привезли, Элизабет была уверена: он мёртв или вот-вот умрет. Черты лица уже заострились. Но кое-что было непостижимо. Доставившие его в госпиталь не поставили бы и гроша ломаного на то, что он продержится хотя бы до вечера. Формальный укол обезболивающего и перевязка напоминали больше отходную молитву, чем медицинскую помощь. Он продолжал тянуть нить жизни дальше. Более того – раны стали исчезать. Нет. Они…
Элизабет не поверила своим глазам, когда на следующий день пришла менять повязку. Такого на её памяти не было. Изничтоженная огнём плоть за ночь - вернулась. Язвы и рытвины выровнялись. Обугленные ткани словно отряхнулись от пепла.
Она перевела своего неопознанного пациента в эту палатку, подальше от остальных. Никому ничего не сказала.
Это была её тайна.
На щеках заплясал непривычный жар. Словно бы это её опалило, не его. Или словно она делала что-то преступное. Именно поэтому, из-за странного ощущения недозволенности, она его и спрятала. Не просто так отослала медсестру. Элизабет не могла найти причин для такой скрытности или чувства вины. Он её пациент, это её долг, она действует строго в рамках своих обязанностях.
Он – только её.
На сей раз он был в сознании. Элизабет была уверена, что он может говорить. Она склонилась над ним и заговорила сама.
- Вы слышите меня, я знаю.
Раненый приоткрыл глаза, но смотрел безучастно.
Что ей говорить или делать дальше, Элизабет не знала. Его нельзя упускать из госпиталя. Это единственное, что ясно. Он исчезнет, а она останется ни с чем. Хотя что ей может дать этот полутруп? Или… Будь это возможным, она бы просиживала возле него неотлучно. И ходила с лихорадочным: а если не застанет в следующий раз? Судьба даёт только один шанс. Всегда неожиданно. Промедлил, засомневался – шанс этот уйдёт к другому. Да или нет. Без раздумий. В лицо снова билась весна. Безумная, оголтелая. Сейчас, посреди осенней пустыни, снова плясал давний искус, застигший её пятнадцатилетней девчонкой на пороге дома.
Элизабет прошла к столику с инструментами, выбрала скальпель. Он придал ей уверенности и прогнал бурлящий нетерпеливый страх.
- Я знаю, - повторила она. Только теперь говорила уже о другом.
Пациент повернул слегка голову
Промелькнула предыдущая жизнь. Какие-то мелочи. Круглая шляпная коробка, в которой они хранили документы. Отбитый у фарфорового слона хобот – выскользнул у пятилетней Элизабет из рук. Одуряюще скучные занятия по географии, когда она думала: не слушать бы о дальних странах, а побывать в них. Покупка чулок. Вечер, проведённый у радиоприёмника, - забравшись с ногами в кресло, она подпевала хрипловатой мелодии.
- Мы с вами можем договориться. К моему мнению прислушиваются, поэтому я смогу обеспечить…
Он вдруг сделал движение, намереваясь сесть. По этому движению было понятно: сейчас он спустит ноги, попытается встать. Глаза без искринки её отвергали. В них была та же ирония, тот же усталый скепсис, с которым на неё смотрели вначале преподаватели.
Элизабет приставила скальпель к его шее. Чётким рассчитанным движением хирурга.
- Нет. Ты не уйдёшь просто так!
Пальцы больно сдавило. Вывернуло.
Она ощутила боль уже после того, как увидела кровь, хлынувшую на простыни. Холод скальпеля, обернувшегося против неё, сменился жаром, как ошейник. Она прижала руку к шее. Врач в ней принялся просчитывать действия, которые она должна предпринять при такой ране. Действия, которые она предпринять не сможет. А та часть её, что не была врачом, забилась в ярости, припоминая остальное, не увиденное в первую вспышку. Было и другое, помимо шляпных коробок. То, что она забыла. Элизабет удивлённо шевельнула губами, пытаясь произнести воскресшее имя.
 
Женщина в одеждах медсестры стояла на пригорке сразу возле палатки, когда обвитый бинтами пациент показался на пороге. Она была терпелива и стала свидетелем зрелища более впечатляющего, чем всё, виденное войсками за последнюю неделю. Жаркое египетское солнце коснулось пошатнувшейся фигуры, окатило пламенем. Мгновенно взвившийся столп огня, не давший шанса даже на вскрик.  Нет, они не найдут останков. И будут гадать, как удалось едва живому шпиону выбраться из лагеря. Никто не обратит внимания на следы пепла, которые к ночи развеет ветром.
Она разочарованно покачала головой. Усмехнулась. И двинулась прочь. А когда взошла на бархан, то растаяла в воздухе послеполуденной дымкой.
 
 
*****
- …Нельзя давать ему больше допуск к скачиванию фантастики и фэнтези. К новостным порталам тоже, к архивам новостей – тем более,  - услышал над собой Маска.
Стандартная процедура. Осмотр, которому его регулярно подвергали служащие Второго Департамента. Они недовольны. Он не понимал, чего они от него хотят. Он же выполнил свои задачи в Киеве. И межгалактические приключения закончились его победой. Торжество над Лордом Хаоса. Поверженные враги. Разве не было такого?
- …сбой в программе здесь и… да, пожалуй, вот здесь…
- Так и не нашли способа это поправить?
Что-то невнятное. Распознаванию и дешифровке не поддаётся.
- Нет, всё хорошо, всё я понимаю, но эти вклинивающиеся фантазии в итоге приведут к серьезным нарушениям в работе. Посмотрите сюда. Сколько наплывов. Фраза про Бюро – и к ней три вируса прицепилось.
Металлизированные мышцы напряглись. Процесс межмолекулярного синтеза готов был начаться. Маска почувствовал, как готовятся выпростаться наружу, чтобы воспрепятствовать вмешательству в программу, острые когти с магнитами на концах,
- Неубиваемый вирус… принцип действия прост. Выхватывает информацию из прочитанного, лепит из неё образы, придаёт им трёхмерность и засоряет сознание картинками-миражами. Это заставляет Маску тратить силы и ментальную энергию на борьбу с несуществующими врагами и ввязываться в иллюзорные бои.
Но основная установка пересилила. Служащие Второго Департамента имели право получать полный доступ к его мозгу и сканировать все происходящие в нём процессы. Иногда он даже хотел, чтобы они что-нибудь подправили. Под черной композитной броней накапливалась потребность перейти в режим дезактивации.
- Ладно… Выпускаем на полигон? Не критично же?
- Да, хотя не люблю таких сюрпризов.
Маска вступил на поле боя, готовый приступить к тренировке… И тут что-то в его голове щёлкнуло. Фокусировка на цели ослабла. Вместо этого оптический прицел соскользнул со шмыгнувшей по окраине поля фигуры на ветви ближайшего куста… На засохший лист…
Маска протянул руку. Нет, не лист. Кокон. Будущая бабочка.
Хорошо, что будущая бабочка – она не вернётся в состояние гусеницы и не посеет побеги.
 
****
Никнейм – Vivo.
Миссия "Аврора".
Изящные пальцы сцепились в замок, хрустнули, распрямляясь. Вив поправил левый напульсник, отрегулировал датчик сердцебиения. Ещё раз проверил оптический прицел, настройки ближнего боя.
…загрузка 74%...
Коротко постучал пальцем по виску, спрятанному за серебристым пластиком шлема, словно тестируя наушники - традиционный, "на удачу" жест.
… загрузка 98%...
Вспышка, столкновение чёрных молний в центре экрана – и он в игре.
Апокалиптично серая земля. Словно матового стекла – небо, куполом накрывающее пустоту пространства от сине-чёрной гряды гор, осколками вонзившихся в мякоть облаков, до неровной рыжеватой полосы леса по другую сторону. Скрежет слоистых камней под ногами совершенно одинаковым звучанием отсчитывает каждый шаг. Вив научился замечать детали, призванные создавать полную иллюзию реальности. Но ни одна команда разработчиков не сможет учесть абсолютно все нюансы живого мира – и на ошибках, мелких недочётах он балансировал, сохраняя осознание себя как геймера, а не персонажа. "Мы не можем быть одинаковыми", – рассыпаясь под протектором ботинок, хрустели камни. "Мы не можем быть всегда пухлыми", - маячили облака, размывая грань меж небом и землей. "Я каждую минуту разной скорости и температуры", - шептал ветер, ласкаясь к датчикам шлема. Вив верил им всем – и не ошибался.
В следующий миг из ниоткуда ("Это "ниоткуда" всегда на одном и том же месте", - отмечал для себя Вив) появился враг. Мускулистый, подтянутый, в брезентово-кожаном костюме. "Не чета броне Маски. И совершенно не понятно, как не вытягивает ткань одежды прицепленный за спиной двуручный меч. И неизменный арбалет, обязательно тетивой вниз. Лентяи разработчики – не могли сцену в нескольких вариантах нарисовать".
Хотя их тоже посчитал бы без труда – он цеплялся за каждый, самый малый признак искусственности, чтобы не позволить Маске завладеть сознанием.
- Приветствую, - прозвучало из уст врага довольно спокойно.
- День добрый, - выбрал Вив традиционно неконфликтную реплику. Впрочем, она никогда не исключала боя – лишь отодвигала его не несколько минут, за которые можно было выудить пару-тройку килобайт дополнительной информации.
ЧерныйГаррет оскалился, демонстрируя вампирские клыки.
Вив вздохнул. Эти позорные восемь секунд, пока твой герой делает то же самое, надо просто переждать. Он терпеть не мог этот дурацкий момент, так что даже напрягаться, чтобы не поверить в него, не приходилось.
- А где та девушка, которую я видел незадолго до твоего появления?
- Пошла лесом, - с удовольствием ткнул курсором Вив в подкорректированную немного фразу.
Противник смолк и будто остолбенел: очевидно, геймер по ту сторону вирта, совершенно не был готов к такому ответу.
- Это как же? – классический вопрос, когда надо тупо потянуть время.
- На метле из сухой коряги, - снова огорошил врага ненормальным для Маски лексиконом Вив.
- Не знаю, кто ты, но я тебя спешу обрадовать: ты вскоре отгребешься.
Вив вздохнул: вместо того, чтобы по-деловому поговорить, они всегда лезут в драку. Школота. Выбрав в меню ближнего боя длинные ножи, он выставил левую руку перед собой и с удовольствием проследил, как выдвигается из обхваченного сталью запястья блестящий клинок. А затем, задорно кивнув головой в сторону пустыни, тянувшейся до самых гор, предложил:
- Пойдём цветы сажать? Здесь будет город-сад!
Совсем сбитый с толку враг растерянно заозирался.
"Да, именно сейчас самое время появиться рыжей ведьме, гринписа на нее нет", - думал Вив, наблюдая, как в нерешительности топчется вампир.
- Да перестаньте же вы драться! - та не замедлила явиться, в очередной раз покоробив слух программиста дурным переводом.
Это был минус: реплики в межкомпьютерном пространстве звучали те, что были установлены у активного юзера. В версии Вива перевода не было совсем, он сам прописывал все фразы героев – благо играл исключительно за Маску.
Далее все двигалось по известной схеме: Гаррет с ведьмой выясняли отношения, разбирались в том, что угрожает этому миру, а Вив тем временем пытался просчитать, как поведет себя отряд штурмовиков (а на его взгляд – скелетонов-аквалангистов), если им предложить мешок семян. Что было явным плюсом этой игры – ждать долго никогда не приходилось.
В самый разгар битвы, как и полагалось, провокаторша сбежала. И прихватила с собой Гаррета. Но на этот раз Вив не взбесился из-за подлой выходки, которую никогда не удавалось предотвратить. Он просто растолкал стоящих перед собой воинов и направился прочь. Те, разумеется, бросились вдогонку. Но достигнув поворота дороги, продолжили путь по ней, тогда как Маска просто "сошёл с рельс" и потопал в центр пустыни. Великому сеятелю было наплевать, что станет с приютившимся у подножья гор Севиль-Марасом (да, названия городов менялись вместе с игроками – и это тоже позволяло удержаться от полного слияния с героем).
Засеять клумбу до конца ему не дали. С сухим оглушительным хлопком разорвалось пространство, выплюнув через портал главную проблему миссии – дамочку в длинной образцово заплатанной юбке, пышной блузке и чепце. Естественно, прямо перед ним, в паре шагов.  Вив быстро вытащил из-за стального пояса монетку и, закрутив, подбросил ее вверх.
Это было самое первое его хакерское достижение, которым пользовался он до сих пор. Пока солнечно-золотой диск медленно вращался на мониторах игроков, завораживая ритмичной сменой решки и орла, у Вива было 27 секунд, чтоб заглянуть в юзерский профиль и проверить, насколько силён противник и чего от него ждать.
На этот раз ведьмой был некто Odo, вышедший онлайн из Гданьска. Занятное совпадение. Имя показалось знакомым, хотя в двадцатке чемпионов Вив его не помнил. "Не жить тебе сегодня, земляк, извини", - усмехнулся он.
Монетка взорвалась, брызнув расплавленным металлом в разные стороны.
- Ты на чьей стороне?! – возмущенно завопила рыжекудрявая колдунья, наступая на свежевскопанную землю.
Маска нахмурился, насколько позволяли стальные брови:
- Институт защиты растений. Покиньте эту территорию!
Сопровождающий реплику жест был лаконичней: "Вон!"
Ведьма посмотрела себе под ноги, неприязненно стряхнула с ботинка налипшие комочки земли… и подняла на Маску уже полный ненависти взгляд:
- Весь мир будет уничтожен, а ты тут труса празднуешь!
В ладонях её засветился ядовито-зеленый шар…
 
Экран потемнел, размыв изображение, а в центре появились песочные часы. Черный, поблескивающий металлом кварц тонкой струйкой устремился вниз. Загрузка режима боя. Превосходно! Вив быстро провел пальцем по сенсорной панели с правого торца клавиатуры, выбирая параметры оружия (в очередной раз похвалив себя, что не пожалел полсотни злотых на такую удобную вещь). Лишить врага возможности видеть, потом – парализующая сеть и финальный выпад мечом. Да хоть лопатой, для большего триумфа! Эта битва будет короткой. Клацнул пробелом, давая врагу понять, что готов.
 
… Засветился ядовито-зелёный шар – и в тот же миг полетел в грудь вампира. Тот отклонился, сорвал пластиковый контейнер с пояса и с разворота, как удар наотмашь, щедро сыпанул в лицо ведьмы весь свой запас семян. Рыжая выставила руки перед лицом, наивно надеясь защититься… И каждое из зернышек вдруг на мгновение застыло в воздухе – чтобы тотчас же обернуться сияющим плазменным копьём и, развернувшись на 180, ринуться обратно.
- Проклятье! – вырвалось у Вива. – Маг восьмого уровня! Ещё и с артефактом! Какого ж ты, подлец, зашёл под новичком?!
На пальцах киборга уже повисла готовая к атаке сеть. Сорваться не успела – сотни копий одним ударом сбили Маску с ног, изрешетили, пригвоздив к земле.
- Как?! Это невозможно! Щит!
Вив судорожно проверял параметры кибер-тела, пытался отыскать хоть одну функцию, что осталась бы неповрежденной.
- Ошибка, одна ошибка, одна, единица… - бормотал он, с каждой секундой теряя надежду. Пульс зашкаливал. Груда чёрного металла начала плавиться. – А-а-а, чтоб тебя!
Он проиграл.
Но вдруг вместо заставки "FinalDeath" экран пошел мелкой рябью, а ликующая ведьма стала осыпаться пикселями куда-то за кадр. Вив напряженно наблюдал, как рушится виртуальный мир, всё больше ужасаясь происходящему. Не мог, не мог он так повлиять! Это не его вина! Яростно сорвав шлем, зажмурившись от внезапно яркого солнца, прорезавшего светом жалюзи, он закрыл глаза ладонью. Но ведь должен, обязан разобраться, что случилось!
На по-прежнему рябом экране в траурной рамке повисло: "Zdalnykomputerodłączonyodsieci!"
Облегченно вздохнув, Вив отодвинул клавиатуру и расслабленно откинулся на спинку кресла. На сегодня – GameOver.
 
***
Хорошо что он разорился на STW-5. Корпус из легчайшего сплава, весит не больше листка бумаги, не выскальзывает даже из влажных от волнения пальцев, а отклик быстрый и точный. Даже когда сражаешься на ходу.
Одо быстро вскинул взгляд. Скамеек поблизости не было. Окраины Гданьска после войны с Литвой так и остались в том же виде, что в первом десятилетии века. Вымотанное затяжным противостоянием, правительство забросило планы расширения города. Не то чтобы Одо это огорчало. Привычное оставалось привычным. Если бы что-то изменилось, на это бы пришлось обращать внимание – а значит, отвлекаться от мира, куда более интересного, чем скучный окружающий.
Родители считали иначе.
«Ты не мог уделить минуту обеду? Сколько можно торчать за игрой? Пора бы уже перестать лоботрясничать, двадцатый год пошёл, не ребёнок!»
По доброй воле Одо не приближался к плите. Он не мог понять, с чего вдруг эти уродливые старые плиты начала века вновь вошли в моду. То есть он был в курсе, что дело не только в любви к старинному дизайну: программное обеспечение для послевоенных кухонных установок  было почти всё палёное, китайское. В результате готовка стала мучением: мало того что программа зависала, так ещё и ингредиенты машина путала, так что в кексах попадались обрезки колбасы и пластика.
Чтобы не выслушивать родительские придирки, Одо пошёл на крайний шаг – сбежал из своей комнаты и решил пройти следующий этап игры в облегчённой версии, с планшета. Удовольствие, конечно, не то. Вместо шлема – жалкая гарнитура-паутинка, вместо комплекта датчиков – купленная на интернет-барахолке подержанная game-shirt; на новую ему было бы и за год не накопить, а эту он взял не раздумывая, хотя и спустил всю заначку подчистую. Такой случай больше мог и не представиться. Новая была бы даже круче датчиков, но предыдущий владелец был крупнее Одо, а потому к телу она прилегала не так идеально, как хотелось бы.
Бой набирал обороты. Нужно было сконцентрироваться. Одо свернул с дороги и устроился на поржавевшей ограде. Внизу весело бурлила Старая Мотлава. Сидеть было неудобно, но через пару секунд он об этом уже позабыл, полностью захваченный схваткой.
Мир, где существуют могущественные существа, способные одним ударом расколоть напополам галактику. У них нет нужды вспоминать об ужине, возвращаться в унылый домишко, больше похожий насарай-переросток, избегать встреч с приезжающим на праздники сыном соседки, тупым бугаём с мерзким смехом. Там есть вампиры и ведьмы, перемещения в пространстве и времени, магические заклинания. Там ты не щуплый бледный придурок с плоским лицом.
Вампиры. Хотя Одо играл против них, ему было не избавиться от восхищения перед противниками. Последнее время он пытался справиться с киборгом-вампиром. Пытался, пытался… так ли уж пытался? Иногда – да, его охватывала настоящая боевая ярость, чистая, жгучая, когда единственным желанием оставалась победа. Рвануться вперёд, вместить все силы в удар… А иногда…
К чёрту глупые мысли. Ему не нужно завидовать этим мелкоголовым. Его персонаж – вот кто действительно крут!
Воодушевлённый успехом своей рыжей, Одо решил рискнуть. Сегодня с Маской творилось что-то не то. Сначала Одо заподозрил ловушку, но чутьё подсказывало: надо наплевать на осторожность.
Он вдохнул – и ринулся в атаку.
Это было невероятно.
Против всех правил.
Такого не могло быть.
Обратившиеся в копья семена превращали Маску в груду чёрного металлолома. Непобедимого Маску. Великолепного Маску…
Одо ошеломлённо смотрел на экран. Прислушался к нарастающей в груди волне – ликование, изумление, разочарование, обида, снова ликование, недоумение… Почему же так… Что же теперь… Ладно, не в тему, он же победил!
- Йееес! – вскинул руку в победном жесте он, весь сам потянулся к небесам.
…А уже когда увидел смыкающиеся над ним мутные воды  Мотлавы, запоздало, последней мыслью, подумал, что хреновая это была мысль – усаживаться на ржавую ограду.
 
***
- …Он не берёт трубку.
- Не знаешь адреса?!
Матье Бертран не стал отвечать, просто нажал отбой. За восемьдесят шесть лет работы в Межклановой Коллегии Инспекторов он изучил своего напарника чуть не до продолжительности вздоха. И точно знал: когда тот разъярён, лучшее – это испариться. Но через часок-другой Франсуа захочет видеть результат. А вот на второй вспышке ярости безнаказанно исчезнуть уже не удастся.
Он поспешил к площади. Серебристо-синий кар с готовностью откликнулся на приближение хозяина, разблокировав дверцу и руль, выдвинув сенсорную панель и задав комфортный режим кондиционера.
- Дюрантон тридцать семь, - скомандовал устало Матье и расслабился в кресле. Прекрасно знающий всю сеть парижских улиц, кар вычислит оптимальный путь и доставит его на место куда быстрее, чем если бы он сам взялся за руль. Хотя, конечно, мог в любой момент. Матье любил водить машину, но не в городе – по автобанам. И наплевать, что за проезд надо платить, - за приличную скорость он был готов на снисхождение к меркантильным смертным.
Маска. Это был перспективный проект, Матье всегда так считал. А его друг постоянно старался доказать обратное, и неделю назад ему это почти удалось. Проект сорвался: в электронные мозги вампира Жана проникли вирусы. Большую их часть спецы Второго Департамента Бюро сумели нейтрализовать, но что-то мелкое, гаденькое и неуловимое – осталось. И бессмертный киборг был списан. Конечно, "в увольнительную", как же! Жан продолжал принимать допинг и проходить облучение, продолжал тренироваться и учиться всему, что ни предложат смертные подростки, с головой уходящие в виртуальные бои (и ведь это работало! Пресловутый "Маска" получал грандиознейший опыт и параллельно внушал человеческому молодняку нужные идеи), только – под еженощным присмотром Инспекторов. Точнее, дважды в ночь, – после заката и перед рассветом – он должен был предоставлять отчёт абсолютно обо всем: как спал, где был, сколько крови (и какой группы) пил, и сколько раз. А нынче – тишина. Пошел уже четвёртый час – и ни звука. Поэтому и Франсуа бесится – он старший в этом деле.
Кар тормознул у подъезда. Поблагодарив машину лёгким прикосновением к экрану, Матье вышел из салона, запахнулся в пальто. Сыро нынче, дождливо. Фу. Торопливо вошёл в дом, поднялся на третий этаж. На звонок никто не ответил. Что ж… если треплешь девку – сам виноват, предупреждать должен. Он пожал плечами и приложил к замку собственный ключ.
Пустой неосвещённый коридор. Кухня. Столовая. В ванной тишина. Очевидно, хозяин отправился пройтись по ночным улицам, просто забыв предупредить. Хотя за ним такого не водилось – Жан был отвественным, хотя и нес порой странную чушь про какие-то войска и подлую власть. Ну да это –последствия хакерских атак.
И всё же Матье, подойдя к двери спальни и не услышав за ней сладострастных вздохов, решил открыть её. Та же темнота, тишина, смятая постель и…
- О, дьявол! Бедный Жан!
Взметнувшийся вверх вместе с одеялом, на складки смятой простыни оседал холодный пепел.
 
***
- Эй, тут кто-нибудь есть?
Узкий коридор меж выщербленных стен. По виду – настоящая кирпичная кладка (одна из ламп нервно подмигивала, мешая разглядеть). На ощупь – пластик. Ещё несколько шагов в полутьме – и пальцы коснулись холодных звеньев. Словно в испуге от тепла руки, отзвякнула вправо цепь.
- Я договаривалась, между прочим! – почти с сожалением, что нырнула в этот сомнительный подвал, ещё раз попытала счастья девушка. Порадовавшись, что голос не подвел. Обычно в волнительных ситуациях он в самый неподходящий миг срывался, становясь досадно сиплым.
Из-за перегородки, на которой в клубок сплелись четыре разноцветных линии, вышел парень в майке. Подтянутый и мускулистый (в противном случае такая обнаженность была бы непростительна). Держащую скальпель руку окольцевала вязь непонятных букв.
- ДжудФорест, - девушка, нерешительно остановившись, не отрывала взгляда от острого блеска. Боясь посмотреть в лицо и обнаружить вместо него искаженную хищным триумфом маску маньяка.
- Юттхен, значит…
- Джуд! – возмущение– почти что смелость.
Парень оказался вполне нормальным, даже симпатичным. И иронично улыбался.
- Как пожелаешь. Раздевайся, проходи, - приглашающе сверкнул хирургической сталью.
С опаской покосившись на гору ящиков и решетчатую дверь в неосвещенном углу, девушка последовала за ним.
С обратной стороны перегородки места было больше, и света тоже. Стены украшала пара плакатов с каких-то фестивалей или концертов – Джуд не поняла, так как помимо времени и даты и ничего не говорящих ей названий, они не содержали ничего. И даже возникали мысли об уюте. Возможном, если бы поставить пару кресел для ожидающих, стеллажик с сувенирчиками… И убрать эти ужасные веревки и крюки, качающиеся, словно с них только что сняли труп! Она украдкой оглядела пол под ними, но следов крови – ни в каплях, ни размазанной в спешной попытке оттереть, не заметила.
- Садись, - небрежно бросил парень, пряча инструменты под бумажным полотенцем, взамен на металлический (очень похожий на больничный) столик выставляя какие-то склянки и тюбики.
Кушетка выглядела жёсткой. Такой же и оказалась, но это было единственное место между татуировщиком и выходом. Джуд пристроилась на краю, как бы выполнив распоряжение, но в то же время сохраняя независимость. Уложив позади себя снятую куртку, продолжила осмотр. Письменный стол мог называться таковым лишь по трем признакам: на нём стоял открытый ноутбук, валялись чистые бланки (анкеты или договор) и ручка. И еще к нему ютился потертый жизнью офисный стул – словно искал защиты.
- Скромно тут у вас… так по-спартански, - осторожно заметила она, следуя внушенной еще в детстве истине: поддерживая дружелюбный разговор, планировать преступление сложнее. – Но мило, - поспешила заручиться комплиментом.
- Всё, что мне нужно, есть. А что нужно тебе? Определилась с картинкой?
- Что-нибудь прикольное. И красивое. Может, бабочку? Только не придумала, какую.
Парень только хмыкнул, что можно было счесть насмешливым "ну-ну" и горделивым "все для клиента" в равной мере. Закончив с приготовлениями, он развернулся к столу и, с удивлением не обнаружив девушку там, ещё на девяносто:
- Ближе!
Сам занял место перед ноутбуком, быстро отыскал нужный архив – и на экран высыпало множество разноцветных, разноформатных крыльев.
- Вот эту, красненькую! – мигом подскочила Джуд, ткнула в экран.
Татуировщик внимательно посмотрел ей в лицо, потом скользнул взглядом ниже, по шее, словно стремясь под расстегнутый воротник рубашки. И прежде чем девушка успела возмутиться или смущенно покраснеть, спросил:
- В солярий ходишь?
- Хожу, - непонимающе нахмурилась та. К чему такие вопросы?
- Красная быстро выгорит, - коротко пояснил парень.
- А что бы вы предложили?
Дважды крутанулось колесико мыши, перемотнув десятка два картинок. Еще клик – и в полэкрана выпятилась пухленькая, жизнерадостная ядовито-зеленая гусеница на тоненьких лапках в мохнатых "тапочках".
- Оу…
- Ты ведь хотела что-то особенное? – всем своим видом демонстрируя, что бабочки в это число явно не входят
- Но ведь бабочка – это… душа, жизнь, это полет! Возрождение, превращение в совершенное существо, - стала она перечислять все известные ей значения символа.
- Но смотри: ты сейчас – только на пути к совершенству. Неужели, нанеся на тело бабочку, утвердив данное состояние как завершенное, ты хочешь лишить себя перспектив? Твоя гусеница – это стадия развития, за которой – необозримое будущее.
Джуд задумалась. Не слишком надолго. Идея постоянно становиться еще красивее ей нравилась.
- Делать вы будете?
- Видишь здесь другого мастера?
Без раздражения. Адекватная ирония не в счет, можно расслабиться.
Ещё через пять минут уточняющих вопросов и обсуждения Джуд лежала на кушетке, опершись подбородком на сложенные перед собой руки, и с нетерпением ждала первого укола. Еще бы и ногами болтала, если бы не боялась, что шевельнется в неподходящий момент. Этц (имя татуировщика она узнала в течение все тех же пяти минут) аккуратно выводил контур изображения на теплой девичьей пояснице. Чуть-чуть поскрипывали друг о друга облаченные в белый латекс пальцы. Ощущение от кончика пера было крайне волнующим и эротичным – словно гусеница вот-вот оступится и соскользнет в ложбинку. А вот ребро ладони, по-хозяйски опирающееся, наоборот, ощущалось самим воплощением делового целомудрия.
Тихое гудение заставило её вздрогнуть и сосредоточиться. Она ожидала боли, но вместо этого – мелкая вибрация и словно крохотные кошачьи коготки. Как ни силилась Джуд понять, с какой именно линии начал Этц, не удалось: ощущения сливались в одно, неразличимое, не дробящееся на части. Оно то пропадало ненадолго, то возникало вновь, где-то ослабевало, а местами, наоборот, усиливалось… От вибрации, умиротворенного гула и уверенных движений мастера девушка совсем расслабилась, прикрыла глаза и ленивым взглядом потекла по стене. Линии рисунка, размытые за вуалью ресниц, изгибались, меняя цвет, где-то сливаясь в широкую одну, где - разбегаясь на четыре тонких, каждая своими петлями и завитками. Боль плавно усиливалась: раздраженная первыми штрихами кожа стала реагировать острее. Цветные волны на стене оживали. Синяя с золотистым краем изогнулась вопросительно, потом вильнула, словно уходя от ответа, влево, поднырнув под жёлтую. Та, возмущенная, взвилась пружиной, пропуская сквозь себя дымчатые завитки. Кроваво-красная насмешливо прогнулась и, превратившись в контур чувственных, нарисованных помадой губ, дрогнула.
"И куда ты поползешь нанедозрелой? – дымная змея обернула хвостиком себя посередине, угрожающе затягивая петлю. – Его решения продуманы до мелочей, взвешены, как порошки в аптеке. Он не позволяет себе ошибаться – и это его главная ошибка. Он берет цвет – и кладет его чистым. Берет стерильную иглу, надежный крюк… Но яд внутри. Яд неверия, что может быть иначе. Что ты готова отдавать за результат?"
- Мы же договорились, - пробормотала девушка, все больше погружаясь в транс. Не могла видеть, как удивленно посмотрел на ее изящную шейку Этц.
"А он расплачивался кровью, - протяжное "О" вытянулось вниз багровой каплей, застыло вместе с сердцем Джуд. Каплю пронзила ржаво-солнечная стрела, закрутившаяся в полете в упругую спираль: - Он готов отдать этот салон, имя, солнце… тебя. Отдаст, когда представится возможность. И потому – вяжет узелки…"
- Готово, - раздалось издалека, прорвалось сквозь марлевый туман, обвиснув лохматыми нитями.
Джуд нахмурилась, смахнула челку вбок, только тогда разлепила потяжелевшие веки.
- Можно вставать? – произносить было непривычно, словно излишне.
Она посмотрела испытующе на стену, где красовался неподвижный, намертво прорисованный трайбл-узор, и обернулась на татуировщика.
Этц стянул вторую перчатку, бросил их на столик (сделав его еще более похожим на медицинский) и сел к компьютеру.
- Как следить, знаешь?
- Знает, что непросто достичь, - вырвалось внезапно, словно из далекого сна. – Да-да, - поспешила поправиться она, - у меня подруга делала.
Этц вздохнул, снова поднялся, вытащил из-под бумажного полотенца тюбик с мазью, протянул ей:
- По инструкции.
Джуд в это время доставала деньги. Узкий карман джинсов не хотел выпускать кулак. Запавшая в сгиб купюры монетка выкатилась, звонко стукнулась о бетонный пол и, подпрыгнув, юркнула под кушетку.
- У меня без сдачи было, - растерянно проговорила девушка, виновато глядя на Этца.
- Оставь, найду потом.
- А за мазь?
Он махнул рукой.
- Спасибо. А… Можно как-то посмотреть?
- Сквозь пластырь? Да ты крута.
- Действительно, - она мило улыбнулась. – Спасибо. Пойду я – поздно уже. Если что...
- Телефон есть, - Этц закончил фразу, протягивая клиентке курточку. Помог надеть.
Когда стихли торопливые шаги, он оглядел салон. В задумчивости подошел к крюкам, схватившись за один, потянул вниз, проверяя. Надежно, крепко. Не сорвётся. Почему же у него всё сорвалось?..
 
***
Время уже позднее. Пора двигать домой. Убого как звучит! Домой! В жалкую квартирку на окраине! Два шага до пустыря, мещанские цветы в кадках на тесном балконе, доставшиеся от предыдущих жильцов. Тоскливый вид на соседний дом. Ничего выдающегося, ничего экстравагантного. Каждый раз, когда Этц обнаруживал, что пора закрывать салон и отправляться к себе, на Осло-штрассе, его охватывала бессильная ярость. Почему он топчется на месте?!
Вот уже несколько лет как у него в голове сложилась ясная картина, какой должна быть его жизнь. Началось с похода на фотовыставку. Его пригласили знакомые, он подумал, что сможет почерпнуть там какие-нибудь идеи для оригинальных эскизов. Фотохудожник отдавал щедрую дань готике, так что добрая треть работ оказалась посвящена вампирам. Этц не ожидал от себя, что его так зацепит. Не работы – тема. Он и до того, разумеется, смотрел и читал о вампирах всякое, но оставался абсолютно равнодушен. А тут его пронзило: вот ведь место в жизни, которое он достоин занять. Место в не-жизни, в Вечности, говорите как хотите, суть не в том. Он – с его замыслами, сего жаждой впить в себя все краски и звуки, с вечной нехваткой времени, с необходимостью урезать от замыслов куски ради постылых повседневных дел  - он должен иметь больше. Всё в нём как создано для этой роли. Добавьте к его энергии, внешности, уму, неординарности, дерзости, рискованности один лишь штрих – бессмертие, - и это будет завершённый портрет. Он рождён для этого.
С тех пор Этц переживал. Он досадовал, что время утекает, унося с собой его молодость  и страсть. И упорно искал. Он верил, что откровение не приходит беспочвенно. Он понял своё призвание – а значит, ему будет дарована и возможность. Позавчера он наткнулся на сообщение о вампирской вечеринке, которая будет проводиться только для избранных. Строгость формулировок, отсекающих незваных гостей, нарочитая небрежность, с которой говорилось обо всём вампирском, будто бы речь только об игре и маскараде, уверила Этца: это верный след.
Ему удалось проникнуть в клуб, никто не поставил под сомнение его право находиться на вечеринке, музыка была изысканна, шампанское безумно дорого, обращение – почтительно. Но среди многих, многих  гостей не находилось никого из тех, кого он искал. Он был уверен, что сразу распознает того, кто нужен ему, - по безупречной осанке, стальному взгляду, непререкаемой властности.
Этц запер дверь салона. Чем более решительно действуешь, тем проще принять неизбежное. Если окунаться в ледяную воду, то резко. Если возвращаться домой, то как можно быстрее.
Стань он вампиром… Нет: как только он станет вампиром, то будет жить так, как полагается бессмертному. В центре города, в роскошных апартаментах, из которых будет изгнано всё стандартное.
Резкого погружения не получилось. Разочарование до сих пор разъедало изнутри. Этц сошёл с дистанции на полпути. Завернул в бар, так и не смог напиться, потому что от одной только мысли, что он надирается, как быдло, стало ещё противнее. Прошёл пешком пару километров. И совсем раздосадованный спустился в метро. От Мессештат Уэст до дома – одна станция, но хватит с него прогулок, которые только оттягивают неизбежное.
 
***
Герхард вслушивался в звуки, запрятавшиеся за звук его шагов. По битому кирпичу, пересыпанному кое-где стеклом. Вглубь, под своды.
За спиной остался шум воды.
У позеленевшей от сырости стены сидела, расставив иксом соприкасавшиеся коленками ноги, девочка в ядовито-лиловой толстовке. Лет четырнадцать-пятнадцать. Рваные крашеные в жгуче-чёрный волосы, бандана, в руке повисшая вяло сигарета. На мерцающий в полумраке огонек Герхард и двинулся. Старался двигаться осторожно, чтобы не спугнуть ее.
- Привет, - сказал он. – Ты не видела Эльзу?
Та апатично уставилась на него. Глаза у неё были неестественно блестящие. От зелёного полумрака лицо казалось бледным. Герхард видел её раньше. Он знал, что на свету она выглядит не такой болезненной. Хотя такой же худой.
Оставалось надеяться, что и она его помнит.
- Катарина... Тебя ведь Катариной зовут? Она сбежала вчера.
Метра за два до девочки он остановился. Они настораживаются, когда к ним подходишь слишком быстро и близко. Модная футболка до середины бедра длиной и толстовка худобу маскировали, а вот узкие брюки сводили маскировку на нет. Чутьё подсказывало Герхарду, что это не болезнь. Анорексия, скорее всего.
- Ей не стоит снова идти в ту квартиру. Мы беспокоимся за неё.
- Я её не видела, - сказала Катарина. Она не боялась.
- Я не собираюсь возвращать её в центр против её воли. Но там ей безопаснее.
Герхард вздохнул. Эльза была не самой проблемной из его подопечных. Строго говоря, он не обязан заниматься поисками. Он всего лишь волонтёр. Его задача – заниматься адаптацией тех девушек, которые сами приходят за помощью. Но с тех пор как он стал социальным работником приходского центра, круг обязанностей неуклонно расширялся. По его собственной инициативе.
С Эльзой не возникало особых проблем, но она была склонна к депрессии. Едва её, появившуюся на пороге, переодели в халатик и проводили в выделенную ей комнату, она из надменной особы, цедящей неохотно слова, превратилась в просто тоненькую плаксивую девочку. Плохо то, что в депрессии она склонна творить глупости. Например, придумывать себе симптомы какой-нибудь смертельной болезни или сбегать к своему бывшему сутенёру.
- Не пойдёт она к нему, - лениво проговорила девчушка. – После того раза она уже сообразила, что к нему лучше не соваться.
- И куда же она пойдёт?
- А я знаю? У тебя найдутся сигареты?
- Я не курю, - честно сказал Герхард.
- Куда-нибудь. Увижу – передам, что ты искал её.
- И на том спасибо, - вздохнул он.
Герхард засунул руки в карманы пальто и побрёл прочь. Хватит на сегодня поисков. За вечер он уже прочесал половину города. Все известные ему подвалы, заброшенные здания, задворки клубов. Почему Эльза дружила с этой мрачной худышкой, младше её на пять лет, он так и не понял. Да и самого себя не до конца понимал. Зачем ему возиться с малолетками, которые или хамят, или возвращаются на улицы, или просто исчезают в лучшую жизнь, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания»? Об искуплении или желании помочь обществу речи не шло, к таким вещам он равнодушен. К разговорам о возможностях человека начать всё с чистого листа относится скептически. К своим годам Герхард заделался матёрым скептиком и пессимистом. Впору было стать мизантропом, но он не стал, ограничился лёгкой брезгливостью и неверием.
Зато когда смотришь на этих ощетинивающихся, как молоденькие ёжики, девчушек, сердце колет глупым идеалистичным желанием помочь, и от этого по всему существу растекается энергия. Неуместная жалость или просто лёгкая, окунувшаяся в грусть зависть.
Только миновав ещё несколько кварталов, Герхард сказал себе «стоп». Когда он был новообращённым вампиром, то не экономил силы. И такие прогулки предпринимал часто. Бессмертие он принял уже немолодым человеком. Новые силы разогревали остывшую кровь и туманили мозг. Эти силы хотелось выплеснуть. Тогда хватало запала не только на то, чтоб обойти пешком весь город, но и на много большее. Кто-кто, а он знает, что такое начинать новую жизнь. Или, по крайней мере, заканчивать старую. И вывод сделал неутешительный: у одного человека жизнь может быть только одна, потому что он всегда остаётся собой. Сколько раз ни начинай с начала, сделаешь те же ошибки. Сейчас ему по вечерам хотелось малого – вернуться домой.
Квартиру на окраине Мюнхена он купил десять лет назад, но так с тех пор её и не обжил. Она оставалась по-холостяцки неуютной, пустой и такой же равнодушной к Герхарду, как Герхард – к ней. Раньше он уделял жилью больше внимания, был прихотлив и к району, и к тому, что заполоняет комнаты. Теперь же едва помнил, как выглядит его обиталище, есть ли там что-либо, кроме голых стен.
Многое было иначе. Например, во времена его юности вампиры не могли бы не то что работать при церкви – приблизиться к ней. Но современный вылизанный и выхолощенный лютеранский приход мало чем отличался от обычного центра социальной реабилитации, разве что на стеллаже в углу лежала Библия. Священник был хорошим человеком, с ним интересно перемолвиться словечком – было бы интересно, если бы нашлось на это время, - но испуганно вздрагивает, когда во время проповеди произносит что-нибудь религиозное. Вдруг это оскорбит прихожан.
Он дошёл до Мессештат Уэст, спустился на станцию и принялся терпеливо дожидаться поезда. Две станции, десять минут – и будет дома.
 
***
Все люди мешают друг другу.
Всегда.
Возьмём, например, этих двоих. Я смотрю сейчас на их макушки. У одного она взъерошена. У второго… хм, тоже. У первого от желания быть бунтарём. У второго от неряшливости. Он снял шляпу, а пригладить волосы забыл.
Знакомьтесь. Этц. Видите его ботинки с высокой шнуровкой? А тату, ползущее плющом к виску? Да, это он.
Неряху зовут Герхардом. Отсюда, сверху, хорошо видно, что он сутулится. Ай-яй-яй, нехорошо стоять с такой кислой миной.
Шурх…Вот и фон для этой истории. Поезд, на полной скорости стирающий оранж за их спиной и задающий смазанный задник.
Остановился.
Вы зададите вопрос, что эти двое делают здесь, на платформе мюнхенской подземки поздно вечером. Хороший вопрос. Не буду увиливать. Они ждут поезда. По воле случая они одновременно спустились в метро, дошли до центра перрона и остановились в каком-то десятке метров друг от друга.
Один держит руки в карманах потёртого пальто. Держит руки в карманах и сутулится. На помятом лице скепсис, на плечах ворсинки или перхоть, не разгляжу, нижняя губа пессимистично выпячена. А вот пальцы Этца то разжимаются, то сжимаются. В кулак – широкой морской звездой – снова в кулак. На виске пульсирует жилка. Мне хорошо знакомы эти играющие желваки, этот упрямо вздёрнутый подбородок.
- Эй, - негромко бросает он.
Его профиль вписан в стёртое время как фигурка фараонов. Герхард слишком глубоко опустился в пучины своих унылых размышлений, чтобы услышать.
- Эй, папаша, - надавливает резкий голос Этца. Окончание вопроса я не слышу – поезд набирает ход и стирает вторую половину фразы. Венка на виске взбухает, костяшки пальцев белеют. Я слышу только злое, в крик ругательство, с которым он набрасывается на злосчастного товарища по ожиданию. Отлетающая пуговица. Эхо по рельсам. Хруст… Кто поставил на молодого? Вы проиграли, парень лежит со сломанной шеей.
Герхард озирается. Нет, свидетелей нет, приятель. Бедняга, вроде бы даже запыхался, а ведь это почти невозможно. Чего не сделает растерянность.
Именно поэтому он пошатнулся на краю платформы в тот момент, когда навстречу ему вынырнул долгожданный поезд. Ну всё, сейчас движение остановится и служащие долго будут отмывать кровь и соединять в мешке для трупов разрезанное тело.
Опа. Как всегда. Спросите, почему?
Потому что все мешают друг другу.
Ну и что с этим делать?
 
*****
В тумане банка пива в руках Этца казалась тусклым солнцем.
Он сидел справа.
Герхард слева.
Девочка перед ними и болтала ногами.
А туман был вокруг. Густой, но не мокрый.
- Обычно я так не поступаю, - назидательно сказала девочка, – и вы заслужили то, что произошло.
Этц зажевал рождающееся ругательство и смял банку в кулаке. Та гнусно хрустнула.
Порежется ведь. "Чёрт, - подумал Герхард, - когда ты призрак вампира, то уже даже крови не выпить". Этц на него не смотрел. Правильно. Всё из-за него.
- Не отвлекайся, - сурово нахмурилась девочка, повернувшись к Герхарду.
Он пожал плечами, как бы признавая вину.
- Мы вроде как в чистилище? – спросил Этц. В его голосе ещё не остыла агрессия, хотя после его смерти прошло уже… Но вообще-то после смерти время не имеет значения.
- Сколько раз можешь так? – резко обернулась она к вампиру.
- Я уже дважды, - съязвил он. – Только первый раз умер не до конца.
- И что, не помогло?
- Скажи уже, что ты хочешь.
Она размахнулась. В тумане блеснула монетка. По невидимой воде звонко пошли блинчики.
Один.
Два.
Три.
Четыре.
Девочка прислушалась. Удовлетворённо кивнула.
- Ты… Нет, вы оба. Так и быть. У вас будет ещё четыре попытки. У тебя, - она ткнула пальцем в Этца, - будет четыре человеческие жизни. Если хочешь, продолжай бегать за острыми ощущениями. А если хватит мозгов – научись ценить меня саму по себе. Ты, - она повернулась к Герхарду. – Всё по правилам. Человеком я тебя делать не собираюсь, не мечтай. Пройдёшь все разы вампиром. Но учтите: я буду наблюдать.
 
***
Мальчик, устроившийся напротив неё, чертил палочкой по утрамбованному песку.
Мама сидела на скамейке. Рядом с ней сидели мамы других детей. Одна читала. Другая вязала.
- …С первым нашим я ходила на площадку недалеко отсюда, рядом со станцией Мессештат Уэст. Но потом случилась эта ужасная история. Помнишь? Когда двое сразу погибли. Один - под поезд, а второго нашли на платформе. Но тоже мёртвым. Я долго остерегалась вечером ездить в метро одна…
- Я сменила площадку, когда туда стала приходить одна истеричка…
Когда они так разговаривают, можно спокойно играть. Значит, домой ещё не скоро.
Она поправила панамку. Это её любимая, с божьими коровками и бабочками. Продолжила сосредоточенно ковырять совком песок. Ей нравилось это занятие. Она могла проводить в песочнице часы. Совок обо что-то шваркнул. Интересно. Она не ожидала что-то найти. Для того чтоб найти, надо закопать.
Наружу показалась игрушечная рука. Чёрная, металлическая, сжатый кулак. Огромные мускулы. Вот бы ей были такие руки. Она могла бы таскать сразу два ведерка, когда поливает одуванчик на краю палисадника. Или надавать тумаков соседской задаваке. Такие игрушки она видела в магазине. Они называются киборгами.
Она хотела вытащить свою находку из песка, потом передумала. Пекло солнце, а у киборга не было панамки. На солнце долго находиться плохо. Все любят, а она нет. От него ей хочется спать. И кожа становится красной и болит.
Она принялась закапывать игрушку назад, осторожно присыпая песком.
- Это моё, - сказал мальчик.
Он протянул руку и вытянул игрушку наружу. Это оказалось легко. Легче, чем сметать песок потихоньку. Голова у киборга была очень маленькая.
Она зажмурилась. Представила себя этой игрушкой. Сжимает кулак – и раааз! Сразу все падают. Ей даже показалось, она это уже сто раз делала.
- Дай мне, - сказала она, насупившись. – Это я нашла.
- Я его потерял.
- Его надо зарыть.
- Зачем?
- Потому что солнце.
- Ну и что?
Девочка нахмурилась на этом вопросе. Она не знала ответа. Просто знала, что от солнца прячутся в песок. Или в землю.
Мальчик воинственно выставил ногу. Наверняка захочет подраться. Ну и что. Она больше. И может стукнуть больно ведёрком по голове.
Она тоже шагнула вперёд и нахмурилась.
Мальчик заправил волосы за уши. На лице у него налип песок.
- Мия!
- Лукас!
Окрики обеих матерей донеслись одновременно. Сердитые и удивлённые.
Но ей до этого не было дела. Мальчик застыл, когда она обвила его руками за шею и поцеловала в щёку. Она разжала объятия и отступила, готовая, что он даст сдачи, но он только поморгал. Глаза у него больше не были злыми. Кажется, он передумал спрашивать И улыбнулся ей в ответ.
Мия не захотела на него обижаться. Пусть забирает своего киборга. И пусть спрашивает, что хочет. Так даже интереснее.
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз