Рассказ «Посвящение». Константин Агеев


Рубрика: Конкурсы -> Библиотека -> Трансильвания -> Рассказы
Рассказ «Посвящение». Константин Агеев
Автор: Агеев Константин
Название: Посвящение
Аннотация: В марте 1918 года, в добавок к военной разрухе и гражданскому конфликту на западные границы бывшей РСФСР обрушивается еще одна напасть - Разлом в небесах, образовавшийся в оккупированном Германской империей Полоцке. Земля под разломом покрыта черным плющем, высасывающим из нее жизнь, а правят бал там Носители - бывшие когда-то людьми, а теперь пьющие людскую кровь и превращающие своих жертв в ходячих мертвецов. Чтобы остановить прорыв Разлома в Витебскую губернию отправляется сотрудник ЧК Антон Хлопцевич, уже имеющий опыт борьбы с нечистью.
 
Посвящение
…Облачко пара вырвалось у него изо рта и быстро растворилось в воздухе. Хлюпанье грязи под ногами тонуло в возбужденном перешептывании толпы, собравшейся рядом с мельницей. Стоящий рядом красногвардеец-водитель в короткой серой шинели переводил взгляд то на людей, то на него.
Два шага вперед, два назад. Два вперед, два назад. Очень хотелось курить.
Послышались причитания, плач, ругань. Два красногвардейца в серых шинелях буквально тащили за руки мужчину. Красная рубаха несомого местами выбилась из черных, перепачканных в грязи, мокрых штанов. Обуви на ногах не было. На когда-то красивом лице, с постриженными по-купечески бородкой и усами, красовались кровоподтеки. Мужчина крыл красногвардейцев по матери, но почти не сопротивлялся — видимо, уже усвоил, что, кроме очередного синяка, сопротивление ничего не принесет. За ним на небольшом расстоянии семенила семья — крупная, особенно если сравнивать с другими крестьянами — женщина с взлохмаченными волосами и дитем на руках. Еще двое детей — мальчик лет семи и девочка лет пяти шли рядом с матерью. Все четверо голосили, всхлипывали, причитали.
— Макар!
Водитель кивнул, поднял вверх руку, в которой блеснул револьвер и выстрелил в воздух. Толпа затихла. В этот момент красногвардейцы дотащили мужчину до стены и буквально бросили ему под ноги. Деловито поправили винтовки. Бородач поднял глаза вверх и удивленно произнес:
— Тося?
Он не ответил. Просто ловил взглядом знакомые с детства черты. Такие похожие на его собственные. «Толькi носiк зусiм другi», — вспомнил он слова матери.
— Тось, гэта ж ты?! Тоська! Глядзi, што iзверги са мной…, ты чаго маучышь, Тось?!
Нет, не только нос. Скулы — у него более острые, и подбородок острее, а у того еще и пальцы пухлые. Или это потому, что он так расплылся? Ну, да. В детстве они оба были худющими, как жерди. А теперь… Волос, правда, такой же черный, но он бы в жизни не стал носить такую козлиную бороду.
— К стене, — быстро скомандовал он.
— Тося! Ты што?! Ты… як?! — закричал «ноша».
Красногвардейцы, выдохнув, подхватили мужчину и протащили шагов пять — до самой стенки мельницы. Жена и дети вновь завыли. Со стороны толпы послышалось «дастукауся, кулачок». Он украдкой глянул на крестьян. Знакомые и незнакомые лица. Видно, что осуждают — но молчат. Боятся.
— Именем Минского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, — произнес он.
— Вырадак ты, Антон! — крикнула женщина. «Аня, — вспомнил он. — Ее звали Аня, и ей было 12 годков тогда».
— За вымогательство, нападение на односельчанина Петрова, попытку грабежа и вооруженное сопротивление аресту Хлопцевич Петр Павлович приговаривается к расстрелу. Приговор приводится в исполнение немедленно.
— Кем приговаривается? — послышался выкрик из толпы.
— Революционным трибуналом, — он повернул голову, обвел взглядом людей, и это подействовало не хуже пистолетного выстрела.
— Вырадак ты, Тося, — повторил Петр слова жены.
Антон не ответил. Расстегнул шинель и достал из кобуры «маузер».
— Дауно, пэуна, чакау, кали зможаш хату з мельницай сабе прыбрацi, ублюдак! — почти шипел Петр.
— Суд так решил.
— Ты бы не а людском вашем судзе думау. а о Божым! Я…
Раздался выстрел. Толпа снова замолчала, глядя, как Петр Павлович Хлопцевич медленно оседает в грязь.
— Знаешь, что самое скверное для тебя, Пятро? То, что Бога-то нет, — он подошел к брату почти вплотную и выстрелил второй раз — в голову.
Затем резко развернулся и пошел к машине. За ним, первые несколько шагов пятясь, опасаясь реакции толпы, последовали красногвардейцы.
— Федор, Михаил, останьтесь здесь, приглядите за порядком — пока из Менска отряд не пришлют. Мандаты я подписал — хату оставить вдове, мельницу — в общее пользование. Излишки, что изымете, до распоряжения Совета — в амбар и под охрану. Так и передадите командиру, что вас сменит. Макар, заводи мотор. Поехали отсюда.
— Бут сделано, Антон Палыч!
 
* * *
 
Апрель в этом году выдался очень уж морозным. Вроде уже в марте начала было вступать в права весна — и тут, на тебе, сначала инцидент, а потом снова заморозки. Были ли они связаны или нет, оставалось только догадываться. Но факт оставался фактом — земля все еще была скована снегом и льдом.
Он остановился перед дверью и буквально на мгновение замер, будто бы в нерешительности. Этого мгновения хватило Макару, чтобы неопределенно хмыкнуть.
— Говори уже, — ворчливым полушепотом произнес Хлопцевич, машинально поправляя кожаную фуражку с красной звездой на кокарде.
Макар Гаврилов, коренастый, плотный, небольшого роста мужик задумчиво почесал заросшую пятидневной щетиной щеку, натянул съехавшую набок шапку, и снова отделался лишь протяжным «м-м-м». Из пролеска за их спиной послышалось карканье.
— Тебе нос не за это привычку мычать сплюснули? — зло осведомился Хлопцевич.
— Обижаешь, Антон Палыч, — наигранно задетым тоном произнес Макар. — Это унтер меня отделал, когда я его по матери отправил. А мычу я потому, что не зна, чего те сказать. Вроде и денек занимается, и солнышко пригревает — а как гляну на эту безобразину в небе, так и настрой весь сразу сыходит.
— Хм, — протянул Хлопцевич.
— Вот и я говорю, — согласился Макар.
«Безобразина в небе» уже почти нависала над самой деревней. Огромная «дыра», периодически рассекаемая ослепительно белыми молниями, напоминавшая разорванную штыком плоть, была светло-фиолетовой расцветки, с черными прожилками и полотнищем звезд настолько замысловатых цветов, что такая картина вряд ли бы приснилась даже завсегдатаю опиумной в самых диких снах. Разрыв уходил на северо-запад и скрывался за горизонтом. Хлопцевич знал, «безобразина» достигла линии Друя — Глубокое и продолжает расти в западном направлении. Но там нынче немецкая территория, где они ничего сделать не могут. А здесь…
Он громко и отрывисто постучал в дверь хаты. Деревянный дом, без ограды и выходом к дороге — как принято в этих местах. Судя по двору, хата середняцкая и хозяйство справное. «С чего бы тогда? Доброта или расчет какой?», — задумался Хлопцевич.
Дверь открыла пожилая крестьянка. Низенькая, худенькая, она посмотрела на Хлопцевича пронзительным взглядом глубоко посаженных зеленых глаз. «В молодости была та еще ведьма, наверное», — усмехнулся сам себе Хлопцевич.
— Недоимки все собрали, — зло сказала хозяйка, глядя то на него, то на Макара. — Няма ничога болей. Уходите.
Она попыталась закрыть дверь, но Хлопцевич успел поставить ногу в открывшийся проем, а потом с силой толкнул дверь от себя.
— Фамилия моя Хлопцевич, — сказал он с нажимом. — Я из ЗапОблЧК. Могу показать мандат.
— Не надо ничего казать, тем более того, чего у тебя и быть-то не может, — прыснула бабка. — Да и не письменная я. Внук письменный, а его дома нет — он с дому тыдзень, як сбег. Чего надыть-то?
— Мы знаем, что у вас живет Мария Лиснецкая, дочь Александра Лиснецкого, бывшего местного помещика, — медленно сказал Хлопцевич, стараясь разглядеть, что происходит в сенях за спиной хозяйки.
— Не слыхала про такую, — быстро сказала женщина, рукой теребя края накрученного на голову платка.
— Ты б не запиралась, мать, — посоветовал Макар из-за спины Хлопцевича. — Мы — власть народная, нам помощь народа нужна.
— На кой вам она, а, власть? Знаем мы вашу «власть». Ладно, пожгли усадьбу, да растащили двор. Оно то, может, и верно. Но спадарыня вам что сделала?
— Вы давно на небо смотрели, гражданка? — вопросом на вопрос ответил Хлопцевич.
— Ты про это непотребство, что наползает? Да, видела уже, не совсем слепая. Говорят, германцы натворили бед и черта выпустили из пекла. А я думаю, что не германцы.
— А кто?
— Вы, — женщина испытывающее посмотрела на чекиста. — Что, думаешь, стрелять меня или нет? Я мужа и сына на германском фронте потеряла, а внук незнамо где обретается. Одна тут с дочкой-дурой да зятем-балбесом живу. Хочешь — стреляй, все равно уже.
— Зоя, не надо, — из-за спины крестьянки послышался высокий, мягкий голос. На пороге появилась рослая стройная девушка. Крестьянские одежды — длинное серое льняное платье, накинутый поверх него тулуп и валенки — смотрелись на ней весьма неестественно. — Если комиссарам есть дело до бедной сироты, отчего вам страдать-то?
— Мария Александровна…
— Не серчайте на нее, господин комиссар, — в улыбке дворянки Хлопцевич уловил скрытую насмешку — такую, какая бывает у обреченного на смерть, но несломленного узника, — она меня знает с малолетства, когда работала у нас. Это сентиментальность и жалость — они свойственны женщинам любых классов.
«У тебя приказ, Хлопцевич, — сказал он сам себе. — Приказ товарища Яркина! Ну, а, все-таки, если…», — мелькнула в голове мысль.
— Можете прекратить браваду, гражданка Лиснецкая, — Хлопцевич изобразил безразличие. — Арестовывать, а тем более расстреливать я вас не собираюсь. Вы мне нужны как провожатая. В вашу бывшую усадьбу.
   Макар удивленно посмотрел на чекиста. Тот одними губами произнес «молчи».
— Матерь божья! — охнула Зоя Петровна.
— Разлом распространяется. Если он дойдет до деревни — погибнут все, кто останется здесь. А может, и не погибнут, а, что еще хуже, перестанут быть людьми. В ЧК считают, что центром распространения Разлома в этой области стала ваша старая усадьба. Мне нужно это проверить. Вы свою усадьбу лучше знаете. Закутки, подвалы, тайные ходы — это все нужно будет осмотреть.
— Не ходите, Мария Александровна! — крестьянка вцепилась в девушку, потом бросилась к чекисту и упала на колени. — Не надо ее туда! Лучше возьмите меня! Лучше меня отдайте черту, чем ее!
— Макар?
— Пойдем, мать, — Макар подошел к Зое Петровне, поднял ее аккуратно и, приобняв, повел в хату.
— Когда мы должны идти? — спросила Лиснецкая. Голос ее дрогнул.
«Боится, — подумал Хлопцевич. — Плохо. С другой стороны, кто бы не боялся?».
— Собирайтесь, теряем время. Только вы и я.
 
* * *
 
— Товарищ Ландер…
— Знаю, товарищ Хлопцевич, — Карл Иванович Ландер встал из-за стола, прошелся по небольшому кабинету и вернулся на свое место. — Знаю, знаю, знаю. Но у меня нет сейчас людей. А Михаил Васильевич очень вас хвалил как ответственного работника.
— Не в этом дело, товарищ Ландер, — Антон мелко застучал пальцами по столу, отодвинув бумагу от себя. — Вы… вы ведь заметили, что…
— Фамилия обвиняемого — Хлопцевич? Заметил. А что, это ваш родственник?
— Брат.
Ландер покачал головой, обеими руками потер начавшие уже появляться залысины на лбу.
— Верю. Это тяжело. Но у меня нет других людей. С этим несвоевременным съездом… Поймите, Москва требует, Сталин требует, чтобы мы националистам не мешали. А Лев Давыдович… В общем, у меня сейчас некого послать, кроме вас. Чтобы точечным ударом, вы понимаете, точечным, прекратить беспорядки. Поэтому вся надежда на вас, товарищ Хлопцевич. Но если вы не можете, я вас понимаю. Брат — это тяжело…
— Нет, — Антон перебил Карла Ивановича. — Не в этом дело. И не тяжело. Просто я не хотел, чтобы так. Но, возможно, так даже лучше.
— Так вы возьметесь?
— Да, Карл Иванович. Возьмусь.
— Вот и отлично! Я распоряжусь дать вам мотор и красногвардейцев в помощь.
 
* * *
 
— Товарищ Хлопцевич, у меня был другой приказ! — молодой красноармеец, командующий артиллерийской батареей, вошедшей в деревню полчаса назад, посмотрел на Хлопцевича с недоумением.
— У вас приказ занять деревню и ожидать, — сказал чекист твердо. — Технически, приказ вы не нарушаете.
— А с эвакуацией что? Было сказано…
— Под мою ответственность отложите эвакуацию на двенадцать часов. Если я не вернусь, то уводите жителей и занимайте оборону. Макар вам скажет, что делать.
— Не понимаю, зачем вы собой рискуете, — красноармеец закурил папиросу. Протянул Хлопцевичу, тот отказался.
— Если в Смоленске ошиблись, — сказал чекист тихо, — то мы, во-первых, только зря сдернем людей с места, а, во-вторых, можем подвергнуть опасности другие деревни. Нет, Семен, нельзя нам так рисковать. Не пойду — шкуру свою спасу, а людей погубим.
— Так, может тогда, того, отрядом, да с пулеметами? — предложил Семен.
— Нет, тоже нельзя, — Хлопцевич положил ладонь на плечо красноармейцу. — Пулеметная пуля их не всегда берет. Вести отряд — это подвергать бойцов ненужному риску.
— Понял. Может, оно и правильно. Но зачем вы с собой эту тащите? — спросил молодой командир, указывая на стоящую неподалеку и прощающуюся с Зоей Петровной Марию. — Она ж контрина дочка, как пить дать.
— Эх ты, Семен. Кто ж судит человека по семье? Не по-нашему это, товарищ, не по-коммунистически.
— А я бы послушал Семена, да и по указу бы действовал, — сказал Макар, подойдя к ним. — Любшь ты рисковать зазря, Антон Палыч! Получится как прошлый раз…
— В этот раз так не получится, Макар, — отрезал Хлопцевич. — А вот для того, чтобы не получилось — дай-ка бахалку.
— Ой, не к добру это, — покачал головой Макар. Из-за пазухи он достал начищенный до блеска наган и протянул Антону. Чекист осмотрел оружие, убедился, что револьвер заряжен и сунул его в карман кожаной шинели.
 — Все, товарищи, сверим часы, — произнес он. — Сейчас четверть одиннадцатого. Если ровно через двенадцать часов я не вернусь, или разлом начнет шириться — собирайте жителей и направляйте к Витебску, а с ними одного бойца толкового, который все объяснить сможет. Сами в этом случае занимайте оборону.
— Так точно, товарищ Хлопцевич, — бодро откликнулся Семен.
— Берги сбя, Антон Палыч, — Макар похлопал Хлопцевича по плечу. — И за девицей следи.
— До встречи, товарищи!
Хлопцевич развернулся и пошел к Марии. Бросив ей короткое «ведите», пропустил вперед себя. Они двинулись по широкой, в проталинах, дороге. Сзади слышались причитания Зои Петровны.
Полчаса шли молча. Мария шагала бодро, благо снег успел подтаять и в самых глубоких местах едва доставал до щиколоток. По обе стороны дороги возвышались голые деревья и высокий кустарник. С веток на них то и дело смотрели вороны и будто переговаривались хрипловато-низким карканьем.
На одном из поворотов Мария неудачно шагнула в проталину и, охнув, упала в снег, едва успев выставить руки. Хлопцевич быстрым шагом подошел к ней и помог подняться.
— Не ушиблись?
— Нет, только юбку да варежки испачкала. Теперь на поклон к Богу в чистом придти не удастся, — сказала девушка, снимая варежки и отряхивая с себя снег.
— Вы верующая? — спросил Хлопцевич.
— А если да — расстреляете? — насмешливо поинтересовалась Мария.
Хлопцевич поморщился и, не ответив, пошел дальше.
— Обиделись, комиссар?
— Коли вам к богу с грязным подолом идти соромно, — остановившись, произнес чекист, — так отправляйтесь домой, пускай бабка вам все выстирает.
— Полно, не обижайтесь. В конечном итоге, это не я вас тяну на смерть, а вы меня. Так что это мне должно быть обидно, — она обогнула его и снова зашагала впереди.
— Должно быть? Но не обидно? — спросил он.
— Нет, — простодушно ответила она. — Вы зря подумали, что я у Зои пряталась. Я к ней пришла помогать.
— Помогать? Дворянская дочка и помогать крестьянке?
— А что вы удивляетесь? Дзержинский ваш тоже дворянин. Тем паче, что я в сестрах милосердия с пятнадцатого года была. Навидалась такого, что коровник по сравнению с этим — райские кущи.
— Так вы не верующая? — снова повторил вопрос Хлопцевич.
— Заладили вы со своей верой, — она буквально обожгла его взглядом. — Нет, не верующая. Осталась бы при матушке — была бы сейчас с ней и братьями на Дону, и верила бы. Ох, как бы я верила! «Боже мой, сниспошли России-матушке скорую победу, а мне жениха красивого!». «Иисус, отец наш небесный, отчего же земле нашей столько страданий выпало?». «Богородица, дева святая, пускай папа да братья целыми с фронта вернутся» — вот так бы верила! А вот побыла полгодика под Сморгонью — и вера куда-то улетучилась. Комиссар, а вы видели, как выглядит человек, попавший под газовую атаку?
— Нет, не видел. Я не был на фронте.
— Ах, да, я забыла, — ее наигранно веселый тон начинал злить Хлопцевича. — «Поражение собственной стране», «война империалистическая перейдет в войну гражданскую», «мир хижинам — война дворцам». Писать прокламации и собирать съезды безопаснее, чем воевать с германцем.
— Я был на каторге и в ссылке, — тихо, обвиняюще сказал чекист. — Почти одиннадцать лет. Достаточно вынослив, чтобы не сгнить заживо. Недостаточно благонадежен, чтобы умирать под немецкими пулями. А вы видели, Мария, как человек замерзает насмерть?
— Видела, — серьезным тоном ответила девушка. Помолчала мгновение, а потом произнесла, — простите. Я просто до смерти боюсь, поэтому и злю вас. И себя злю. Когда злая меньше страшно.
— Злость — плохой помощник, Мария, — Хлопцевич остановился и посмотрел на нее. — А злость, рожденная страхом, — вдвойне. Тот, кто боится, непременно склонится ко злу.
— Говорите, как священник, — фыркнула девушка.
— Священник сказал бы вам о вере. Но мы исключаем веру из нашей практики.
— И что же вы посоветуете взамен страху, злости или вере?
— Сострадание, — ответил Хлопцевич, — и любовь.
 
* * *
 
— Сведения верные?
— Да, Антон, — Яков присел на скамью. — Переданы с надежным человеком.
Хлопцевич обхватил голову руками и беззвучно заплакал. Надя, Наденька, такая молодая, хорошая, отчаянная. Яков поднялся, подошел к Антону и одну руку положил ему на спину, а второй оперся о стол. Свечка, стоявшая на нем, качнулась, и по стенам заиграли тени.
Хлопцевич шумно втянул в себя воздух, опустил руки, размазав слезы по рубахе.
— Что мне теперь делать, Яша? Что делать?
Яков сел на лавку, рассеяно поправил очки. Посмотрел на Хлопцевича и произнес твердо:
— Держаться. Учиться. Слушать. Запоминать. И постараться выжить.
— Зачем?
— Потому, что ты сейчас живешь за себя и за нее. Потому, что ты помнишь Надежду такой, какой она была и должен сделать так, чтобы ее мечты не пропали даром.
— Она мертва! Я потерял ее навсегда! Понимаешь?!
— Прекрати, охрану перебудишь, — Яков в возбуждении подскочил к нему и зашептал. — А я тебе знаешь, что скажу? Что если ты сдашься, то ты и не революционер вовсе. Не марксист никакой. Потому что настоящий марксист не думает о себе — он сострадает другим. Ты вот сейчас думаешь, как тебе тяжело. А ей было как? И она жила, с мечтой в сердце жила. Но не дожила. А ты должен теперь за двоих жить. Понял меня, Хлопцевич!? Понял, товарищ?
Хлопцевич кивнул, отер лицо рукавом и уставился в пол. Мгновение они оба молчали. Потом Антон взглянул Якову в глаза и произнес:
— Я убью его. Брата. Убью.
— Это уж как хочешь, — Яков отвернулся, подошел к окошку и посмотрел на заснеженную гладь за ним. Потом снова повернулся, потер замерзшие руки. — Только не концентрируйся на этом. Сначала главное — учеба, работа, революция. Если представится случай — то, конечно, поквитаешься. А если нет, то и бес с ним.
 
* * *
 
Даже воздух на линии Разлома выглядел неестественно — будто бы был тяжелый и плотный. Мария не сумела совладать с любопытством и даже попробовала прикоснуться к нему — но пальцы прошли сквозь него. С некоторым разочарованием девушка отвела руку. Хлопцевич проследил за ее движением и усмехнулся.
— Когда я первый раз подошел к Разлому, то мне тоже показалось, что этот занавес прочный. Тоже хотелось потрогать.
— А сколько раз вы там были? — спросила Мария, стоя у самой границы.
— Три. Два раза в бою. Еще единожды — охотясь на Носителя.
— Вы были один?
— С товарищем. Он не выжил.
Мария сжала губы. Посмотрела назад, на безоблачное небо и залитую солнцем снежную дорогу.
— Что нас там ждет? И кто эти Носители?
— Ждет что? Станет тяжелее дышать. Могут начаться разные фокусы со зрением, но это не обязательно. Еще, возможно, живые мертвецы — слуги носителей.
— Живые мертвецы?
— Да.
— И как же их убить?
— Пулями, — усмехнулся Хлопцевич. Потом задумался, щелкнул пальцами и достал из кармана шинели наган. — Вот, возьмите. Стреляли когда-нибудь?
— Раз или два. Один штабс-капитан за мной ухаживал, так давал пострелять. Жутко громко было, — лицо ее на миг озарилось. — До начала войны еще. Он потом погиб.
— К громкости привыкаешь, — сказал Хлопцевич. — Стрелять, если все пойдет по плану, вам не придется. Идите сзади. Отвечайте сразу на вопросы. Старайтесь лишний раз не разговаривать — Носители, они чуткие…
— Так кто эти Носители такие? Ответьте уже! — прервала его Мария.
— Бывшие люди. Выглядят точь-в-точь, только глаза у них фиолетовые и клыки… острые. Сильнее, быстрее, выносливее. Кровь пьют. Умеют приманивать к себе жертву. Делают из людей мертвецов, чтобы те на них работали.
— Очень похоже на то, как ваша пропаганда описывает заводчиков да фабрикантов, — не сдержавшись, усмехнулась девушка.
— Сходство определенное есть — согласился Хлопцевич. — И, да — идите строго за мной. Ступайте по моему следу, вы увидите его. Если ступите на черное, или прикоснетесь к чему-то поглощенному, может быть неприятно.
— Больно?
— Не знаю, — признался чекист. — Черный путь и поглощенное — земля, деревья, кусты и прочая растительность — могут сыграть злую шутку. Опутать, заставить споткнуться, задержать. И в самый неподходящий момент.
Мария только теперь внимательно посмотрела вперед, за линию Разлома. «Будто плющ или лоза виноградная, — подумалось Марии. — Совсем как в Крыму у тетушки, улиток, разве что, не видно». Только под тем плющом не пульсировали бледно-фиолетовым цветом корни. Под этим же то разгорались ярче, то вновь угасали пугающие огоньки. То, что деревья за линией искривились, она замечала и раньше, но теперь разглядела, что они стали выглядеть по-другому — опутанные множеством тонких веток, черных со стальным отливом, будто они были из железа.
— Не подходите к ним, — проследив ее взгляд, предупредил чекист.
— А как же дорога?
— Я же сказал — увидите, — отрезал он. — Все, пошли, время теряем. Если к ночи не управимся, то, почитай, пропало наше дело.
Он вошел в Разлом, и Мария не сдержала удивленное восклицание. Черный плющ под ногами чекиста будто бы вспыхнул красным цветом и расступился — примерно на два шага во все стороны от того места, куда ступал Хлопцевич.
— Идем, — бросил он ей, обернувшись.
Она пошла ровно по его следу, вглядываясь в знакомые с детства места, изменившиеся до неузнаваемости. Сад был частично вырублен, видневшиеся вдали хозяйственные постройки сожжены. От нахлынувших воспоминаний Мария едва не всхлипнула. Отерла лицо, глубоко вздохнула, чтобы ушел комок из горла.
— Почему вы не уехали с семьей? — спросил Хлопцевич не оборачиваясь.
— У меня с мамой были сложные отношения, — ответила Мария, стараясь, чтобы голос не сорвался. — С детства.
— Значит, воспитывали вас в строгости? — отметил Хлопцевич, остановившись и вглядываясь вперед.
— Мама придерживалась мнения, что для мальчиков можно не жалеть ничего, а для девочки — только розги. А вот папа меня баловал все время. Когда он вернулся, однажды, из длительной поездки...
— Тише, нас ждут, — перебил ее Хлопцевич.
— Ждут? Где? Ааааххх, — Мария непроизвольно сделала шаг назад, посмотрев на ворота. К ним медленно, будто с ленцой, двигался высокий мужчина в крестьянском тулупе и съехавшей набекрень шапке. Сначала она подумала, что на ногах у него черные сапоги, почти незаметные на фоне плюща. Но, приглядевшись, поняла, что он был босым. Иссиня-черные ступни почти сливались с дорогой. Глаз у трупа не было, а глазницы горели бледно-розовым огнем.
— Боитесь? — ровным тоном спросил Хлопцевич. И, не дав ей ответить, произнес, — а зря.
Быстрым движением он вскинул маузер и выстрелил. Мария схватилась за уши. Труп дернулся, покачнулся, но устоял.
— Нет, друг дорогой, — покачал головой чекист. — Так мы с тобой дела не сладим.
Еще выстрел. Череп мертвеца буквально раскололся, и тело рухнуло на плющ. Тот будто вздрогнул и принялся оплетать тело.
— Вот так, — Хлопцевич опустил пистолет и быстрым шагом направился вперед. Мария побрела за ним. Когда они подошли к трупу, она буквально вцепилась в кожаную шинель чекиста — плющ, уже разорвавший в нескольких местах рыхлую плоть и буквально «вгрызавшийся» в труп, вспыхнул и опал, оставляя за собой тонкий слой бледно-фиолетовой крошки.
— Это что за фокусы, Мария Александровна, — хмыкнул Хлопцевич. — А говорили, что повидали всякое. Это же просто мертвец, уже даже не ходячий. Обратилась недавно в милицию женщина с соседнего хутора. Сказала, что муж у нее пропал. Она уже все кабаки обыскала. Видать, вот она пропажа.
— Вон там… — Мария с трудом отпустила одну руку и указала на ворота. Буквально повиснув на створках с внутренней стороны изгороди, два ребенка взирали на них невидящими белесыми глазницами.
— С-с-скверно, — произнес Хлопцевич. Открыл огонь шагов с десяти. Каждому из трупов хватило по одному выстрелу. Марию же они будто пробудили ото сна. Она сжала лежащий в кармане револьвер и двинулась за чекистом. Тот резким движением открыл ворота и выстрелил еще по разу в голову каждому мертвецу. Мария тяжело дышала, глядя на изуродованные детские тела.
— Совсем скверно, — сказал Хлопцевич. — Целая семья также исчезла намедни. Я надеялся, что дети вместе с родителями просто заблудились. Или ушли на восток с беженцами. Далеко же он добрался, контра недобитая!
— Это... дело рук…
— Скорее зубов, если быть совсем точным.
— Но как?
— Не известно. Носителей захватывать мы пока не научились, — Хлопцевич вздохнул. -
 Но если его не остановить, тоже самое случится со всей вашей деревней.
 
* * *
 
— Навошта?
— Тося, ты, гэта, адкажы пану. Што табе ж хаваць?
— Послушал бы ты брата, мужик, — сказал высокий худой жандарм. Еще двое в этот момент вытаскивали из-под кровати все, что туда сложила Надя — прокламации и листовки. Надю в соседнюю комнату увел четвертый жандарм — главный, судя по всему.
— Навошта, Пятро?
— Вы яго прабачце, пан палiцэйскi, — Петр, не обратив на брата внимания, обратился к жандарму. — Баба яго з глузду звяла, а так ён хлопец добры.
— Не голоси, мужик, разберемся, — не глядя на Петра, ответил ему жандарм. Потом обратился к Антону. — Ну что, говорить будешь? Где вы бомбу спрятали?
Антон отвернулся, глядя на дверь комнаты, куда увели Надю. Оттуда доносилась брань главного жандарма. Девушка, судя по всему, молчала.
— Няма тут анiякай бомбы! — гневно произнес Антон.
— Тось, да радзi Бога, кiнь ты гэту справу. Кажы, як ёсць. Потым разам мельнiчку зладзiм, калi застанешся, — быстро лепетал Петр.
— За мельнiчку тваю, значыць, брата прадау, — не выдержал Антон. Он вскочил, собираясь бросится на Петра, но жандарм перехватил его, ловко двинув кулаком в живот. Антон охнул, опускаясь на землю. В этот момент дверь другой комнаты открылась и оттуда главный вывел Надю. Та бросила полный жалости и любви взгляд на Антона и тут же отвела его, подняв голову.
— Уводите ее, — сказал главный. — Забираем в Минск. Что этот?
— Молчит-с, — потупил глаза высокий.
— И его тоже забирайте. В участке разберемся, — махнул рукой главный.
— Эх, Тося, а маглi ж з табой так зажыць, так зажыць, — покачал головой Петр.
 
* * *
 
Остатки усадьбы, усыпанные снегом, контрастировали с чернеющей вокруг землей. Плющ уже начал оплетать ее, но пока поднялся не выше полуметра от фундамента. В расположившихся хозяйственных постройках они наткнулись на еще одного мертвеца. Пустив тому пулю в голову, Хлопцевич оперся на растущее рядом дерево. Черный плющ посыпался с него мелкими веточками, и оно, вздрогнув, выпрямилось.
— Почему у вас это получается? — спросила Мария, находившаяся с револьвером наготове поодаль.
— Что именно?
— Выжигать эту чернь на дороге? И на дереве?
— Выжигать чернь, — задумчиво произнес Хлопцевич. — Нет, это мы — чернь. А выжигаем мы мракобесие. И темноту незнания.
— Не играйте словами, господин комиссар, — поморщилась Мария. — Вы же меня прекрасно поняли.
— Понял. Но ответить точно не могу. По-научному говоря, существует гипотеза, что эта, как вы выразились, чернь не переносит прикосновения настоящего коммуниста из-за своей связи с суевериями и предрассудками. Но пока это ничем не подтверждено. С другой стороны, мы точно уверены, что в этом не замешан библейский дьявол.
— Почему?
— Иначе эти кадавры и Носители пугались бы церковников. Им, вроде, так положено делать. А они, наоборот, лезут в церкви и к попам, будто там медом намазано. Мне товарищ рассказывал, что одного такого попа, решившего изгнать дьявола самолично и в одиночку, мертвецы схарчили прямо на глазах у изумленного прихода.
— Как… схарчили?
— В смысле, съели. Они живую плоть, кстати, любят. Старайтесь конечности им не подставлять. Зубы у них после кончины острые до жути становятся, да еще и заразой всякой напитаны.
Мария отвернулась от него, сделала два шага по расчищенной дороге и вывалила содержимое желудка прямо на черный плющ. Тот заискрился и будто бы привял.
— Тоже интересный способ с ним бороться, — прокомментировал Хлопцевич. Потом отошел от дерева и осмотрелся. — Воды нет. С собой только водка, а ее в таком состоянии не рекомендую-с.
— Зачем вы надо мной издеваетесь, господин комиссар? — тяжело дыша, зло произнесла девушка.
— Я не издеваюсь, я думаю. Не видно Носителя в этой усадьбе. И… признаков никаких. А он тут должен быть, понимаете? Должен.
— Чуть поодаль за дом была часовенка наша, и семейный склеп, — отдышавшись, сказала Мария. — Вы, вроде, говорили, что их туда тянет…
Хлопцевич посмотрел на нее недовольно. Девушка пожала плечами:
— Вы только что это сказали.
Чекист не ответил, просто махнул рукой, призывая идти за собой.
— А мертвых из склепа он поднять не может, этот Носитель? — поинтересовалась Мария.
— Мы с таким не сталкивались, — ответил Хлопцевич. — Будьте осторожны, Мария Александровна. Я надеялся, что мы встретим Носителя не в «святом» месте, где у него сил больше.
— Я постараюсь, — честно заверила она. — Я уже поняла, что может быть.
— Ох, сомневаюсь.
Часовня выглядела так, будто пострадала от артиллерийской бомбардировки. Купола не было, верхушка была сбита, в стенах зияли проемы. А сами стены были наглухо оплетены черным плющом. Дверь церкви при их приближении отворилась сама. Чекист встал, будто уткнулся в невидимую стену. Мария посмотрела на него. Хлопцевич смотрел на эту открытую дверь и тяжело дышал, будто сражаясь с чем-то внутри себя. Потом повернулся к ней. Взгляд у него был обеспокоенный и подозрительный.
— Ничего не чувствуете?
— Нет, — Мария пожала плечами. — Боюсь немного, и хо…
— Возвращайтесь в деревню, — вдруг сказал он. — Немедленно!
— Почему? — спросила Мария и удивилась своему вопросу.
— Считайте, что это приказ.
— Господин комиссар…
— Это приказ! — громко произнес Хлопцевич. Он поднял маузер и выстрелил в воздух. А потом направил на нее. — Считаю до трех и стреляю.
Мария в ужасе отступила назад. Попятилась. Потом развернулась и побежала. Хлопцевич секунду посмотрел ей вслед и пошел внутрь.
Никакого убранства внутри не осталось. Голые стены с кусками сохранившихся фресок. И алтарь. Каким образом он уцелел, для Хлопцевича было загадкой. Но алтарь стоял целый — массивный, с позолотой и накрытый парчой. У самого его основания медленно, будто от легкого ветерка, колыхались ростки плюща. Кончики их были того самого бледно-фиолетового цвета, как и небеса вокруг. На алтаре лежало обнаженное женское тело, буквально алебастрового цвета. Струйка крови стекала по алтарю вниз, капая на плющ, и с каждый каплей живая пульсация стен храма становилась ярче.
За алтарем стоял мужчина в форме императорской армии. Русые волосы, с едва начавшей пробиваться сединой, пышные усы, но без бороды. Высокий и крепкий, грудь колесом. «Хоть сейчас на памятник царскому офицерству выставляй», — словил себя на мысли Хлопцевич.
— Добро пожаловать в мой храм, — улыбнулся мужчина. Его глаза сверкнули ярко-фиолетовым огнем.
— Именем Совета народных комиссаров…, — начал было чекист, но в следующее мгновение молниеносно прыгнул за колонну — Носитель вскинул руку и выстрелил. Пуля звякнула о камень.
— Не обессудьте, гражданин комиссар, за такое приветствие, — низкий голос мужчины отразился от стен, заполнив все пространство церкви, — но вы здесь гость незваный.
— …вы признаетесь виновным в контрреволюционных преступлениях, — продолжил чекист, укрываясь за колонной и вслушиваясь в шаги противника, — и как враг трудового народа приговариваетесь к расстрелу!
Еще один выстрел. Пуля ударилась о кирпичи недалеко от головы Хлопцевича.
— Господь ты мой вседержитель! — голос Носителя стал еще громче, едва не заставив Хлопцевича зажать уши. — Ну и горазды же вы пафосные речи произносить, дорогой комиссар. Зачем все это?
— Потому что революционная законность одинакова для всех! — выкрикнул Хлопцевич. Он досчитал до трех и выскочил из-за колонны и на ходу успел выстрелить дважды, но не попал. Носитель ответил тремя выстрелами. Тоже промах. Хлопцевич успел спрятаться за другой колонной.
— Ох, так уж и для всех? — усмехнулся Носитель. — Пока, значит, я у немца в плену сидел, вы здесь мое имение сожгли и семью прогнали. А теперь меня изжить пытаетесь. По какому ж это закону, дорогой мой?
Хлопцевич снова попробовал высунуться, и в этот момент Носитель выстрелил почти в упор. Пуля, пробив шинель, вошла в предплечье. Чекист едва смог перехватить пистолет другой рукой и бросился к алтарю. Носитель нажал на курок, но патроны в его револьвере закончились.
— Вот ты ж пакость, — досадливо произнес он. — А дочку мою зря прогнали, комиссар. Знаете, сколько я ее не видел? С самого начала войны. Я и гадость-то эту, что меня таким сделала, от германцев согласился принять только потому, что они отпустить потом обещали. Они ведь, германцы, смеху то сказать, на них работать предлагали. А зачем на них когда силища такая сейчас во мне?
Хлопцевич, превозмогая боль, перезарядил пистолет. Рывком он рванулся к колонне по левую от алтаря сторону, подальше от своего противника, но Лиснецкий был быстрее. Играючи он выбил маузер из левой руки чекиста, прижал того к колонне и надавил на раненое плечо. Хлопцевич закричал.
— Спасти хотел, дочурку-то мою. Все на тебе читается, — зашептал на ухо Хлопцевичу Лиснецкий. — Не убережешь. Я за ней и дальше пойду, даже если вас всех со свету сжить понадобится. Всю кровь в мире выпью, а ее найду и заберу себе.
Носитель широко улыбнулся, обнажая острые, как бритва, вытянутые клыки.
— Папа!
— Машенька! — Лиснецкий повернулся. Мария стояла в воротах и немигающим взглядом смотрела на отца. Руки у нее были спрятаны в рукава.
— Папа, я вернулась.
— Иди сюда, дочурка моя, иди ко мне, — Лиснецкий отбросил Хлопцевича в сторону. — Бедное мое дитя.
Мария медленно, будто нехотя, двинулась вперед. Она смотрела на отца не отрываясь, шаг за шагом приближаясь к нему. Лиснецкий улыбнулся.
— Милая моя, хорошая. Ничего, все ничего, кровинка моя. Сейчас я покажу тебе, что такое настоящая жизнь. Вот, и комиссарова кровь на что-то сгодится.
«Дурень ты, Хлопцевич, — подумал устало Антон. — Решил в героя поиграть. А по итогу и сам погиб, и девушку не уберег. Да еще и Носителей вдвое прибавится…». Он попытался было дотянуться до маузера, но Лиснецкий заметил движение и ударил чекиста ногой.
— Теперь мы всегда буде вместе, милая, — произнес он поворачиваясь к дочери. — Как же я соскучился, дорогая!
— И я папа, — тихо сказала Мария.
 
* * *
 
   Лунная дорожка, раскинувшаяся по морской глади, выглядела волшебно. В эту безветренную ночь вода тихим шелестом накатывала на берег, и это действовало на него успокаивающе. Хотелось навсегда остаться именно здесь и сейчас — на крымском берегу, теплым августовским вечером.
— Папа! — он услышал голос Марии и обернулся.
— Доченька, я же говорил, что мне надо побыть одному, — мягко сказал Александр Лиснецкий.
— Это правда, папа? — у нее на глазах были слезы. — Ты завтра уезжаешь?
Он не ответил, просто отошел от края небольшого обрыва, с которого любовался морем и обнял ее. Она приникла к нему головой. Со стороны беседки, плотно оплетенной виноградом, доносились громкие и веселые голоса. Лиснецкий гладил голову дочери, украдкой глядя на лунную дорожку.
Мария отстранилась и посмотрела на него. В глазах блестели слезы.
— Это ненадолго, милая, — он отер платком ее щеку. — Германец слаб, а против нас и французов так и тем более. Уже к холодам я буду дома.
— Не уезжай, папа! — она снова бросилась к нему на грудь, как можно крепче прижав к себе.
— Не могу, милая, — теперь отстранился уже он. — Я давал клятву. Защищать родину, людей, тебя, мальчиков, маму.
Она, всхлипнув, опустилась и села на берег. «Платье испачкает», — машинально подумал Лиснецкий. Он присел рядом с ней и аккуратно провел рукой по волосам.
— Я должен ехать, доченька, — твердо сказал он. — Я понимаю, что тебе страшно. Не бойся. Гораздо страшнее было бы, если бы я отказался от клятвы. Ты видела ракушки от улиток в беседке?
— Да, — она подняла голову и посмотрела на отца удивленно. — Но…
— Человек, который живет только для себя, и думает только о себе ничем не лучше пустой раковины. Оболочка у него может быть сколь угодно твердая. А внутри — пусто. Понимаешь?
— Понимаю, папа, — серьезно сказала Мария. — Я запомню.
 
* * *
 
   Она сидела у колонны и невидящим взглядом смотрела в стену. Руки тряслись, во рту пересохло. Хотелось кричать — громко, как в детстве, когда обида на весь мир прорывается из-за каждой маленькой несправедливости. Но она молчала, искусывая нижнюю губу до крови. Волосы ее струились по плечам русым ручьем. Холода она не чувствовала.
— Спасибо, — Хлопцевич произнес это слово сухо и деловито. — Платок я вам, кажется, совсем испорчу.
Мария посмотрела на него все тем же невидящим взглядом. А потом расхохоталась. Она смеялась громко, заливисто, и смех ее, почти как голос отца, громом отражался от стен. Она смеялась до тех пор, пока живот не свело судорогой. После чего произнесла одно слово:
— Ненавижу!
Хлопцевич кивнул. Он старательно перевязывал рану ее платком. Кожаная шинель, испачканная кровью, его собственной и Носителя, лежала на земле. На Хлопцевиче сейчас был свитер из овечьей шерсти, перевязанный портупеей, на которой крепился патронташ с двумя десятками патронов от маузера. Чуть поодаль от него у колонны лежала груда офицерской одежды и кучка пепла — то, что осталось от местного помещика Александра Лиснецкого.
 Мария встала и подошла к Хлопцевичу.
— Я бы ударила вас, но раненых не бьют, — сказала она. — Вы ведь все знали, да? Знали, что здесь он?
— Можно сказать, что знал, — не стал отпираться чекист.
— Зачем? — голос ее дрогнул, едва не сорвавшись на крик. — Почему?
Хлопцевич нагнулся к шинели, достал из внутреннего кармана фляжку, вывернул пробку и глотнул. Протянул Марии, но та покачала головой, продолжая ожидающе смотреть на чекиста.
— Неделю назад Разлом, судя по наблюдениям с аэропланов, двинулся в сторону вашего села. Товарищ Яркин, мой начальник, предположил, что это может быть связано с возвращением вашего отца — уже были случаи, когда из немецкого плена возвращались не люди, а Носители. А тут еще внук вашей Зои обратился в губернское ЧК. Рассказал, что его бабка укрывает бывшую помещицу. Мне было приказано эвакуировать село и, используя вас как приманку, подготовить засаду.
— Тогда зачем вы потащили меня сюда!? — Мария затрясла головой.
— Ну, тише, Мария Александровна, тише, — Хлопцевич коснулся ее плеча здоровой рукой. — Будет. Ослушался я приказа. Думал, что, если вас с собой возьму, то Носитель себя проявит раньше, потеряет осторожность. Ну, а вышло, как вышло. Кстати, посмотрите на стену.
Мария обернулась. Черный плющ был выжжен ровно по контуру ее спины там, где она только что сидела.
— Но вы ведь отослали меня там, перед входом! 
— Ослушался я приказа, — просто произнес Хлопцевич. — Не хотел людьми рисковать.
— Но вы отослали меня там, перед входом!
— Когда Носитель чувствует человека, он пытается влезть в его голову, заморочить мысли и подчинить себе. Я чувствовал его воздействие, а вы — нет. Я просто испугался, и решил, что не буду рисковать и вашей жизнью.
— Страх, как и злость — плохой советчик, господин комиссар, — сказала Мария. Она секунду смотрела на него, а потом повернулась и пошла к выходу. Антон подхватил свою шинель, снова посмотрел на выжженный участок плюща на стене. «А ведь все вышло, как я рассчитывал», — усмехнулся он про себя, и последовал за девушкой.
Они вышли из часовни. Шли молча рядом друг с другом. Черный плющ горел под их ногами и разбегался прочь. Ворота на выходе из усадебного комплекса были широко раскрыты. Линия Разлома теперь начиналась — или заканчивалась — почти что у них.
— Почему вы не стреляли сразу? — вдруг спросила Мария. Хлопцевич непонимающе посмотрел на нее, и девушка пояснила, — я слышала, как вы начали говорить, а потом от… он выстрели в вас.
— А, вы об этом… те Носители, с которыми мы сталкивались до этого, не пользовались человеческим оружием. Либо бросались сразу, либо пытались воспользоваться своим гипнозом, а когда не получалось, кидались наутек. Некоторым моим товарищам приходилось стрелять им в спину. А ведь Носитель это не всегда мужчина. Прошлый мой убитый был парнем с виду лет пятнадцати — почти ребенок. С приговором оно, вроде как, вернее.
В лицо им дул весенний ветер — все еще холодный, но с теми нотками тепла, которые обещают скорую победу жизни над сковавшим ее снегом.
— Я только что поняла, — ровно, будто самой себе, сказала девушка. — Я не убила его. Вернее убила, но не его. Это уже был не мой отец. Мой папа не стал бы убивать людей просто так. Он не пил бы кровь. Не усмехайтесь, Хлопцевич. Я знаю, что вы считаете нас кровопийцами. Но… не так. Не в этом дело.
— Зовите меня Антон, Мария, — чекист протянул ей правую руку, но мгновенье спустя скривился от боли.
— Хорошо, Антон. Обойдемся без рукопожатия. Я пока к вашим жестам непривычная.
— Договорились.
— Знаете, а я ведь тоже убил родственника, — вдруг сказал Хлопцевич. Линия Разлома осталась позади. Восходящая луна начинала серебрить талый снег своим светом. Мария отметила, что даже под луной здесь, вне Разлома, все равно светлее, чем в том месте, где упокоилось ее детство. — Брата.
— Он тоже… перестал быть человеком?
Антон шел по дороге, вслушиваясь в скрип снега под сапогами. Рука ныла, но он почти свыкся с этой болью. Придется проваляться на койке пару дней, но что уж поделаешь — не первый раз. Но сейчас он вслушивался в ровное дыханье Марии, смотрел, как из ее рта и носа поднимаются облачка пара, чтобы исчезнуть в искрящемся под луной морозном воздухе. Здоровой рукой он залез во внутренний карман шинели, достал папиросу и закурил.
— Да. И довольно давно.
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз