Рассказ «Рыба-меч плавает кругами». Бьярти Дагур


Рубрика: Конкурсы -> Библиотека -> Трансильвания -> Рассказы
Метки:
Рассказ «Рыба-меч плавает кругами». Бьярти Дагур
Автор: Бьярти Дагур
Название: Рыба-меч плавает кругами
Аннотация: 
 
Рыба-меч плавает кругами
Если вы находитесь на пробации, в жизни появляются некоторые ограничения. Не то чтобы с ними слишком много проблем, но, например, надо общаться с офицером по надзору каждую неделю.
А выкроить время на такое общение не всегда просто. При моей-то работе.
Клиенты звонят когда попало — больше вечером, конечно, но всякое случается. Иногда кого-то начинает ломать прямо к бранчу, так что телефон взрывается умоляющими трелями. Мой дешёвый предоплатный телефон. Он фактически одноразовый, потому что я меняю его раз в две недели. Это у меня отработано до автоматизма, как у других — привычка чистить зубы по утрам. Никаких рабочих контактов на личном мобильнике. Никаких личных — на рабочем. То же самое с точками. Постоянная клиентура знает примерно, где меня можно найти, но я варьирую время и места. И в выборе последних проявляю настоящую виртуозность. Это я и люблю в своей работе — необходимость быть изобретательным.
Логично спросить, как же я, с такими-то способностями, умудрился схлопотать условный срок. Ну, что могу сказать. От случайностей никто не застрахован. Кроме того, тогда мне было семнадцать. Окей, семнадцать с половиной — и недостающие полгода сыграли судьбоносную роль: не позволили мне пойти по малолетке.
— Джейми, а как у тебя дела с работодателем?
— Отлично! Роберт… Мистер Пирс относится ко мне с пониманием, и вообще справедливый. Его поддержка многое мне даёт.
Тут я не соврал. Насчёт обоих. Добряк Роберт хороший, хотя и недалёкий мужик. Он приглядывает за мной почти по-отечески, никогда не укоряет и всегда идёт навстречу, если я отпрашиваюсь пораньше или прошу поменять смены.
Мой настоящий работодатель — турок Карим, и он тоже неплох. Впрочем, я считаю, что работаю на себя, поэтому он, скорее, деловой партнёр. Сотрудничество с Каримом обеспечивает доход, позволяющий снимать жильё и вести жизнь, которая мне по вкусу. Смены у Роберта приносят карманные деньги на мороженое и фраппе с карамельным сиропом.
Да, я люблю мороженое. И это моя единственная вредная привычка.
Друг о друге Роберт и Карим не подозревают. Карим — потому что уважает профессиональную ауру почти анонимности, которая меня окружает. Роберт — потому что искренне убеждён: я попался в результате глупых школьных экспериментов, мне просто не повезло, и я стал козлом отпущения в назидание остальным.
— Сейчас отдам тебе копию, — сказала Дженнифер.
Чаще всего она заглядывает ко мне домой. Я ничего не имею против. Квартирка  у меня вычищена идеально — во всех смыслах. Старушка-соседка с верхнего этажа убеждена, что офицер Дженнифер Райд — моя любящая тётка или старшая сестра. В этот раз я в офисе службы пробации потому, что потребовалось подписать какие-то бумаги.
— Ага.
Я заскучал, пока она воевала с принтером, который никак не мог закончить печатать предыдущий документ. Принялся разглядывать захламленный кабинет. В нём, помимо Дженнифер, ещё две служащие. Одна вышла на обед, вторая что-то набирала на клавиатуре, почти уткнувшись носом в монитор.
Потом мой взгляд упал на флешку. Маленькая, серебристая. И прямо на краю стола. У ножки монитора. От владелицы стола её успешно заслоняли папки с делами, органайзер с карандашами и блоком листков для записи и наконец грошовая розовая вазочка, полная скрепок. То есть она могла уже неделю лежать просто так, без надобности. И, велики шансы, ещё столько же пролежит.
— Ещё минутку потерпи, пожалуйста, — подала голос Дженнифер.
Я кивнул. Посмотрел, как она сосредоточенно складывает отпечатанные листы в стопку. Протянул руку и сунул флешку в карман. Настроение тут же улучшилось.
Сразу поясню: я не вор. И не клептоман. Я могу себя контролировать и не промышляю кражами. И у меня достаточно денег, чтобы купить то, что нужно. Присвоение плохо лежащих вещей — что-то вроде медитации или витаминов. Так я сразу получаю очередное подтверждение: у меня отлично получается действовать быстро, хладнокровно и успешно.
С тех пор, как меня осчастливили условным сроком, я не нарывался без необходимости. Но и навыков терять нельзя. Добыча невесомо оттягивала карман. День прошёл не впустую.
 
 
Флешка была поцарапанная и с облезлым боком. Мне стало немного стыдно, что я польстился на такую бесполезную вещь — авторучка или ножницы хотя бы пригодились, а что делать с поюзанной флешкой, большой вопрос. Такой мусор не загонишь.
Я всё равно воткнул её в ноут. Познакомил с антивирусником. Ноут достался мне благодаря одному ротозею из парка. Он расселся с лэптопом на скамейке и принялся кормить голубей. Ну, голубей много, прохожих много, он один. Нет, это не тот же самый комп. Тот отправился в надёжные руки, хотя владелец и не удосужился поставить на него «Prey» или что-нибудь в этом духе. Хранить у себя чужие вещи так же неразумно, как и товар. Я решил, что подобное притягивает подобное. В общем, что вырученное сам Бог велел потратить на макбук. На экран поставил заставку с парящим над пустыней соколом — такую же, как была у того сентиментального растяпы. Очень красиво.
Итак, Джейми, с возвращением домой. Мы с тобой сегодня молодцы, не хочешь ли перекусить?
Переехал я больше года назад. Чуть ли не сразу после того, как вышел из зала суда. В службе пробации согласились, что самостоятельность пойдёт мне на пользу. Родители тоже не возражали. С момента моего ареста они смотрели на меня как на подброшенную к порогу бомбочку с часовым механизмом. До сих пор пытались переварить заявление обвинителей, что я, дескать, обеспечивал наркотиками половину школы. Что неправда: я обеспечивал всю. Иррациональным образом после этих событий дела пошли в гору. Карим проникся ко мне уважением, а я стал много тщательнее подходить к организации работы.
Единственный минус от переезда — периодически девица с первого этажа предпринимает попытки найти кого-то, кто будет в её отсутствие следить за котом. Их я жёстко пресекаю. «И сколько ты мне за это заплатишь?» — это то, о чём я всегда спрашиваю в таких случаях. Потому что окружающие ждут от вас именно этого — выгоды для себя. И если вы делаете что-то бесплатно, из дружеских соображений, потом вам сядут на шею  — чтобы снова вытянуть что-нибудь полезное.
С клиентами у меня тоже чисто деловые отношения. Я успешно держу дистанцию. Я им не приятель и не юнец, с которым можно позволить панибратство. Всегда вежлив, непреклонен, дьявольски осторожен и никогда не нарушаю однажды установленных правил. Потому что сделай один раз исключение — и готово, эти субчики живо сядут тебе на шею. Поэтому моё «нет» это всегда «нет». Никаких уступок на «Ну дай в долг до следующей недели», никаких девчонок, которые надеются получить халяву, посулив оплату натурой, никаких «Эй, чувак, у тебя случайно нет чего интересного?» от левых прохожих — только наличка, только проверенные покупатели по рекомендации. Конечно, никто не будет внедрять агента УБН ради рядового толкача, но бережёного Бог бережёт. Если клиент ведёт себя хорошо, то может рассчитывать время от времени на бонус — например, бесплатную добавку в день рождения. Это безотказно работает на мою репутацию.
Проверка на вирусы завершилась. На экране появились фото и парочка видеофайлов.
И тут я понял, что эта флешка — мой самый большой куш.
 
 
Только идиот подбрасывает доказательства преступления в службу пробации. Вообще не их профиль. А ещё у них и без того дел по горло. Разве что аноним сам туда регулярно захаживает. Текстовой файл в две строчки сообщал, что автор смертельно боится, но молчать об увиденном не может. Преступников снимали через окно. Бдительный сосед, значит. Или соседка. Очень глупо. Как будто после задержания им не покажут эти фотки, и они не смогут на счёт «раз» сообразить, кто подсмотрел их секреты.
Письмо я составил тут же. Заклеил конверт и закинул по нужному адресу. Вместе с несколькими распечатанными фотками. Медлить было нельзя. Конечно, шансы, что файлы уже просмотрели, нулевые. Иначе бы флешка из бесприютных сирот сразу скакнула в вещдоки. Да и судя по дате создания документа, на стол Дженнифер она попала только утром. Успокаивала и истеричная приписка: «Они не люди!». Вообще, полиция не очень бежит по наводке, если им сказать, что подозреваемые вампиры. Поверьте. Вампиры, инопланетяне, демоны — это всё не те варианты, что их заводят.
Сто тысяч. Не такая уж большая сумма за то, чтобы в кабинет Дженнифер Райд не вернулись железобетонные улики, позволяющие засадить виновных за два убийства. Я мог запросить больше, много больше, но мне нравилась круглая цифра. И я реалист.
Сто тысяч. С этими деньгами я мог войти в бизнес. Сейчас был идеальный момент. Один тип планировал отойти от дел. Карим мне говорил. И я вполне мог занять освободившуюся нишу. Купить партию хорошего чистого товара. Чтоб никакой лактозы в исходнике. Были люди, готовые за меня поручиться. И наработанная клиентура в наличии. Я не собирался вести такое же серое существование, как мои родители, довольствующиеся заурядной работой и скромной зарплатой. И уж конечно не мечтал всю оставшуюся жизнь забивать стрелки с невменяемыми торчками.
Мне выпал шанс. И я не собирался его упускать.
 
 
Их было двое, и они не были людьми.
Первый сидел в углу. Он был похож на Кучу Мусора или гору, продолжающую изливать из себя лаву. Огромный. Бесформенно-оплывший. Весь расширяющийся книзу. Безразмерный чёрный костюм. Множество подбородков. Десятки жировых складок. Он не мигал и не шевелился.
Того, что меня поймал, звали Лиланд. Он был другой. Худой и ненормально длинный, как смерть. Впалые щёки, запавшие глаза, седые виски. Серый костюм. Злорадство в его глазах горело болотными огоньками. И двигался он как механическая игрушка, у которой вывихнуты конечности.
Я видел их на тех фото и сразу узнал.
Я велел положить пакет с деньгами в нишу в стене.
Я знал это место, потому что делал там иногда закладку.
Я занял позицию в заброшенном доме напротив.
Я был тих и незаметен. И даже входная дверь была привалена старыми досками — как до моего проникновения.
Я видел длинный силуэт возле точки.
Я не слышал шагов, пока они не прозвучали за спиной. Совсем рядом. Вплотную.
Я мог поклясться, что тот, кто меня сцапал, видел в темноте и чувствовал моё тепло сквозь стены. Других следов я не оставлял.
Я видел, как не подействовал электрошокер, который всегда беру с собой на работу.
Я велел себе сохранять спокойствие, когда меня привезли на место и усадили на стул, стоящий, по канонам, в центре комнаты. В таких разговорах нужно держаться ровно, не отводить взгляда, не истерить, не умолять, не показывать страха. Не нарываться.
— Если я задержусь у вас в гостях, фото окажутся в полиции, — предупредил я.
Он наклонился ко мне, сложившись вдвое, и повёл носом. Казалось, вот-вот переломится.
— Так-так. О, как хорошо пахнет. Грязными делами и ложью.
Резкий, железо по стеклу, голос звучал весело. Почему-то я сразу понял: он знает о том, откуда у меня флешка, знает о моём условном сроке, об отношениях с законом. О том, что я сам за себя. Что он всё обо мне знает.
— Мистер Гордон недоволен. Ты в курсе, что ворам отрубали руки?
— Было дело. Но я подобным не занимаюсь.
— Тебя, с одной стороны, надо похвалить. Ты нейтрализовал деликатные материалы. А с другой — наказать, потому что ты промышляешь шантажом, а шантаж это очень плохо.
— У меня другая точка зрения на вопрос, — смиренно потупился я. — Полагаю, вы и сами предложили бы награду.
— Награду… — задумчиво произнёс Лиланд. Сложил руки за спиной.
Гордон всё так же неподвижно смотрел мимо нас.
— И ты не вор?
— Не мой профиль.
— Что ж, Джейми. Ты в чём-то прав. Будет тебе награда. Но и без наказания мы тебя оставить не можем.
Такой тип, как он, мог бить очень больно. Уж я-то знал. Сухопарый и сдержанный. Плохое сочетание. Вспыльчивые здоровяки полагаются на силу. Быстро утомляются, отягощённые собственной массой. А худые психопаты знают разные хитрости.
Раздался сухой и резкий звук. Похожий на щелчок челюстного сустава. Как при слишком широком зевке. Может быть, это был смешок.
— Прежде всего, Джейми, ты сохранишь жизнь. И это будет наш подарок.
Гордон внезапно бросил ему что-то. Только так я понял, что он следит за разговором. Маленький предмет сразу же исчез у Лиланда в руке. Он сжал его в кулаке.
— Мы подарим тебе ещё одну вещь. Она останется с тобой. Не бойся её потерять. Проглоти.
Он разжал ладонь и поднёс к самому моему лицу. На ладони лежало нечто вроде невзрачного голубоватого камушка. Как мелкая ноздреватая галька, ещё не достаточно обласканная волнами.
В своей жизни я глотал и не такое. Нет, вот только не надо воображать никаких пошлостей. Просто если на горизонте полиция, а в кармане у вас товар, то иногда приходится.
Даже без воды камушек проскочил в горло легко. Я не закашлялся, не подавился. Он проскользнул по пищеводу незаметно.
Лиланд стоял над душой.
Не яд же, утешил я себя. Не стекло и не отбеливатель. Ничего с тобой от этого не случится, Джейми.
— Я пообещал, что мы подарим тебе жизнь. На самом деле мы дарим тебе даже больше — много жизней. И они все твои.
Наверное, надо было изобразить благодарность. Я пробормотал что-то, но так, чтоб не спровоцировать издёвку.
— Но поскольку ты всё-таки пересёк черту позволительного, тебе положена и смерть. Мы в щекотливом положении. Жизнь и смерть. Смерть и жизнь. Одновременно.
Лиланд внезапно наклонился и положил руки мне на плечи. Слишком короткие рукава не закрывали костлявых запястий. Лицо его оказалось совсем близко. Я мог бы поклясться, что огоньки в хищных глазах разгорелись ещё ярче.
— Такой юный. Такой порочный, — довольно промурлыкал он.
И даже сощурился.
— Выбери себе любую жизнь. В том варианте, в каком хочешь. Представь её — очень ярко. До деталей. Изобрети, кто ты.
Под его руками было не трепыхнуться. Нет, он не вжимал меня в спинку стула. Не впивался пальцами до боли. Даже не удерживал. Ладони относительно безвредно лежали на плечах. Я чувствовал их неправильную тяжесть и от этого какую-то безнадёжность.
— Для твоего блага надеюсь, что у тебя хорошая фантазия, мальчик.
О, да. Она у меня что надо. Я вариантов триста за это время прогнал, как бы улизнуть отсюда.
— Представь. Не халтурь.
Понять бы ещё, к чему эта игра.
— Как только ты это сделаешь, станешь тем, кем хочешь. Получишь именно ту реальность, которую решил воплотить. И проживёшь в ней благополучно — до тех пор, пока не придёт твоё время. Пока не вспомнишь об этом вечере. Будь внимателен. Не будь беспечен. Когда тебя догонят сны, желания, дежавю, это значит, что скоро ты вспомнишь. А как только вспомнишь — это знак, что скоро умрёшь.
Больной на всю голову.
Гордон наблюдал за нами издалека. Так же невозмутимо и бездвижно. Он ни разу не моргнул.
А потом Лиланд ухмыльнулся, и его рот превратился в разверстую пасть, утыканную острыми зубами. Треугольными, неправильными, в несколько рядов. И щелчок челюсти у него был не сухим и костяным, как у Гордона, нет. Напоминал клацанье металлического капкана. Я уставился в зубастую бездну. И засомневался, что не попробовал собственного товара. Хотя я никогда не пробую. Я даже, блин, не курю! Что они заставили меня принять?
— Для того чтобы не умереть, тебе придётся приложить усилие. В пограничный момент ты должен придумать себе новый образ. Если он получится ярким, таким, что прямо перед глазами стоит, — ты перейдёшь. И в нём снова будешь жить. Какое-то время.
Он распрямился и убрал руки с моих плеч.
— Как видишь, Джейми, это очень щедрый подарок. Ты будешь молод и фактически бессмертен. Достаточная ли это награда для тебя?
— Да просто блеск, — пробормотал я.
— Минус в том, что тебе всегда будет предоставляться только одна попытка. Надеюсь, у тебя яркое воображение. Если так будет удобнее, зажмурься.
Я не стал.
Лиланд окинул меня взглядом и удовлетворённо кивнул.
— Ну, поехали, — сказал он.
И в тот же момент взмахнул чем-то, сверкнувшим молнией. Меня разодрало между попыткой распознать в этой молнии нож, тесак, мачете, и шоком. Боль ещё не догнала меня, только шок. Передо мной на полу подрагивала кисть правой руки. Я видел свои пальцы так далеко, как никогда до этого. Мне было не отвернуться и не моргнуть, я зачарованно смотрел на такую знакомую, такую свою руку, которая теперь оказалась не частью меня.
Фонтан крови забил из обрубка.
— Что ж, мы активировали процесс. Давай, Джейми, сосредоточься. Как следует сосредоточься, а то довольно быстро умрёшь.
Крови было много, я вцепился в запястье левой рукой, и она тоже моментально окрасилась алым. Ручейки пробились между пальцами и побежали к локтю, я едва не отдёрнул руку, как будто багряные живые змейки могли заразить и её, тоже превратить в бессильную культю. Тут же снова сжал пульсирующий обрубок. Прямо перед глазами были ровные срезы сухожилий, мышц и костей. Нет-нет-нет-нет…
Господи, Джейми, вот ты и нарвался, до чего же глупо ты нарвался!..
— Не тяни.
Голос Лиланда донёсся откуда-то сверху. Краем глаза я поймал его силуэт, нависающий надо мной. Оказывается, я уже скорчился на полу. Мне было не важно, добьёт он меня сейчас своим смертоносным оружием или позволит выползти в какой-нибудь помоечный переулок, дав шанс попасться на глаза случайным прохожим и выжить. Всё, что поглощало моё внимание, — потеря. Я хотел вернуть своё. Правая кисть снова была обманчиво близко. То ли меня уже глючило, то ли пальцы действительно подрагивали. Самостоятельно. Без меня.
***
Мои пальцы добежали по чёрно-белому ряду до верхней октавы. Позади остались божественные трезвучия. Последний аккорд. Клавиши выстрелили слаженным залпом до диез мажора. И ушли по дороге в пустоту, оставив за собой шлейф.
Я застыл, провожая их всем своим существом.
Время замерло.
Зал молчал.
А потом взорвался овациями.
Ничто в мире не имеет значения, кроме музыки.
— Звонил ваш отец, Такахиро-сан, — сказал господин Мацуи, когда я ушёл со сцены. Меня дважды вызывали на бис, и я выбрал «Листок из альбома» и «Отражения», лёгкие и светлые, которые хорошо перекликались с Дебюсси.
— Спасибо, перезвоню ему из отеля, — кивнул я.
Мне не нравилось беседовать с родителями на бегу, из машины или закоулков концертных залов. Это неуважительно.
— Мистер Абэ, не скажите ли пару слов для «Геральд трибьюн»?
Журналисты плотно толпились у выхода, как всегда.
Я помню их внимание с того самого конкурса, который выиграл в восемь лет.
Тогда я был тщедушным ребёнком, значительно мельче сверстников. На фоне старших участников и вовсе казался потерявшимся малышом. Бабочка сидела на мне, как огромный махаон. Тихий японский мальчик среди немецких, итальянских, русских, чешских, американских детей. Меня не принимали в расчёт — тогда моё имя ещё мало что говорило. Никому не приходило в голову пристально за мной следить и всерьёз опасаться конкуренции. Всё изменилось к концу шестой сонаты Прокофьева, которую я тогда исполнял, на заключительной её трети. И после этого закончились моя безвестность и детство. Триумф, который заставил говорить о том, что восьмилетний исполнитель играет как взрослый профессионал.
Завтра заголовки газет тоже не смолчат: «Двадцатитрёхлетний японский пианист заставил Карнеги-холл рукоплескать», «Виртуоз из Осаки собрал полный зал». Критики напишут: «Такахиро Абэ снова продемонстрировал проникновенное тающее туше, эмоциональность, соединённую с глубоким интеллектуальным анализом, и способность к новой и при этом бережной трактовке знаковых произведений». Меня же волновало мнение лишь одного человека. Арон Бернштейн, мой учитель. Я спокоен за Дебюсси; знаю, что блестяще справился с бурлящими арпеджио шопеновского этюда до минор. Но вот Десятый этюд Листа?.. Что он скажет о Десятом этюде?.. Не кажется ли ему, что я поторопился в начале, слишком форсировал взлёт в ущерб взволнованной тонкости первых аккордов?
За спинами журналистов сновали восторженные поклонники. Это до сих пор меня удивляет: разве фанатки не удел певцов и рок-групп? Классическая музыка даёт меньше пищи для мелкого тщеславия. Она скупа на похвалы. Неужели моё сосредоточенное узкое лицо, лицо человека, погружённого в себя, и мои неловкие интервью вызывают у кого-то живой интерес? Но мне машут, влюблённо выкрикивают моё имя. Тянутся вверх, чтобы головы репортёров не мешали сделать снимок. Учащиеся музыкальных школ и консерваторий напишут в блогах проникновенные посты: «Теперь я буду заниматься с удвоенным усердием, работать вдвое больше». А в инстаграме появятся фотографии с сердечками лайков и комментариями. «Такахиро такой душка!» «Красавчик!!!» «Я начала учить японский из-за него!» «Как же ему идёт фрак!» (А мне кажется, во фраке я похож на кузнечика.) Эти комменты, как и статьи в газетах, и рецензии в музыкальных журналах, мне показывает господин Мацуи. Для того чтобы я не терял связь с реальностью, посмеиваясь, говорит он, — и чтоб развлечь, на самом-то деле. Нельзя читать только ноты, Такахиро, говорит он шутливо. Нельзя быть таким серьёзным затворником.
Я всегда соглашался с ним и прилежно штудировал критические отзывы, просматривал фанатские странички. Краснел, недоумевал. И забывал о них, едва отведя взгляд.
Всё, что меня интересует, — музыка.
Уже сейчас я не мог думать ни о чём, кроме как о том миге, когда снова сяду за рояль. Как попробую сделать вступление чуть более тающим, убрав оттенок штурма, который окрасил мою игру сегодня. Я заново перебирал, как жемчуга, глиссандо и тремоло, лелеял в памяти хрупкие терции. В пальцах опять нарастало знакомое с детства томление — тоска по клавишам.
На первых гастролях меня сопровождал отец. Потом его обязанности стал выполнять господин Мацуи. Иногда на концерты прилетает моя мать — я всегда чувствую её присутствие в зале, хотя она садится на последние ряды, чтобы не отвлечь меня ненароком. Родители положили жизни на то, чтоб ничто не помешало моему обучению. Скромные служащие, оба вкладывали каждую йену в моё образование, поездки на конкурсы, педагогов. Они оставались строги, неукоснительно следили за соблюдением режима, но их молчаливое ободрение сделало для меня не меньше, чем самые именитые учителя и самые хвалебные рецензии.
Внезапно меня охватило желание немедленно зайти на Ютуб и пересмотреть записи с Киссиным и Березовским. Именно увидеть их исполнение, а не услышать. Превращённая в экспрессивный танец над клавишами игра первого. Сдержанная, как окаменевшая манера второго. Хотя мне ближе острая и страстная трактовка Погорелича; быть может, потому, что я живо помню его концерт в Токио и свои первые, захлёстывающие впечатления от его Листа. Сегодня мне казалось верным следовать внезапному наитию. Сейчас я засомневался; а если я что-то упустил? Не слишком ли был самонадеян, поверив в верность нащупанной мною тонкой нити? И выставил свою самонадеянность на всеобщее обозрение?
Дорога до отеля так коротка, что я не успел стереть с сетчатки образы зрительских лиц, букетов, вспышки фотокамер. В ушах ещё шуршали волны аплодисментов: вот они ударяют враз, разгоняются, находят ритм, становятся требовательными, просят, улещивают, смиряются, послушно улегшись после моего нового появления на сцене; меняют тональность, заходят на второй круг… У них своя мелодика, множество интонаций и приёмов. Я мог бы дойти пешком, но машина уберегает от толпы, желающей разъять меня на сотни частиц внимания. Застенчивый узкоплечий пианист явно не может дать им столько.
Играй так, как чувствуешь, всегда ласково говорит мне господин Бернштейн. Не надо колебаться и оглядываться. Не чувствуй себя осквернителем. Но как не разрушить хрупкие стенки произведения, возведённые композитором, как не перейти грань между его — и моим? Ведь я лишь одалживаю чужое. Произведение нельзя присваивать. Я знал, что лишь спустя несколько часов пойму, удалось ли удержать это равновесие.
По ночам мне снились вещи, которые я играл. Они обретали видимую форму. Или же ко мне приходили Дебюсси и Гайдн. Хороший сон — когда мы сталкивались в самой будничной обстановке: за завтраком, на лестнице, в лифте, и непринуждённо обсуждали всякие мелочи. Иногда, когда сон плохой, я играл по нотам, и страницы слипались, так что одну от другой не отодрать, а я старался это сделать — причём так, чтобы не заметили зрители. Один раз приснилось, что Шопен бросил в огонь только что написанную балладу номер три — а я кинулся к камину, пытаясь вытащить корчащиеся в пламени листы единственного её экземпляра и страшно ругаясь. А однажды — что мне вдруг вручили виолончель, зал уже полон, и я пытаюсь в последние двадцать минут до начала сладить с незнакомым инструментом и покрываюсь холодным потом.
Коридорный помог мне справиться с карточкой-ключом. По рассеянности часто вставляю её не той стороной. Я поблагодарил его. Закрыл дверь. Удивился полной тишине. Поднимаясь в лифте, я хотел только ослабить воротничок, оказаться в ванне с хвойной пеной и закрыть глаза. Выступления высасывали меня подчистую. Я удивился бы, намекни кто, что в моём теле осталось что-либо, кроме полых, высохших до прозрачности клеток, что в нём по-прежнему циркулируют кровь, лимфа, работает мозг и сокращается мускулатура. Я становился пуст и лёгок. Оставленный бабочкой иссушенный кокон, невесомый и бледный. Концерты были и тем, что питало меня. На них я встречался с музыкой по самому строгому церемониалу. Здесь не оставалось места повторам, вторым попыткам, рассеянности, небрежностям. Моим долгом было — совершить приношение со всем благоговением и выразить любовь во всей полноте. И это должествование преисполняло ликованием. Меня выполаскивало изнутри, чтобы затем наполнить заново.
Я потянулся к вороту рубашки. И опустил руку.
Неуловимое чувство бродило в отдалении. Исчезнув на час или чуть больше, оно вернулось. Это чувство появилось после экватора концерта. В тот момент, который я люблю более всего, потому что тогда уже полностью растворяюсь в мелодии, срастаюсь с роялем. Мне уже не кажется, что фрак морщит в плечах или мешает рукам двигаться свободно. Я не думаю о том, с каким выражением лица — лёгкая улыбка или спокойная сосредоточенность — выходить на сцену. Меня больше не преследует кошмар, что я не сумею сесть на стул, не запутавшись в фалдах, а то и промахнувшись мимо сидения. Множество глупых мелких волнений, знакомых каждому концертирующему пианисту, до сих пор атакуют меня перед выходом на сцену, хотя я каждый раз и жду с нетерпением воссоединения с музыкой.
Меня взметнуло на гребне, вознесло в стайке остроклювых стаккато; оттуда, сверху, я испытал экстаз от бесконечной гармонии безупречно сочетанных нот, восторг перед гением композитора, перед самим мирозданием, вмещающим такую невозможную громаду, как музыка. Я приготовился к парению, к эйфории.
И тут увидел свои руки. Во всём мире не осталось ничего, кроме моих рук, летающих по клавишам. На сей раз самих клавиш я не видел, как и нот за ними — иногда те прорисовывались водяными знаками в воздухе. Нет, я был ухвачен в плен плотью. Десять пальцев, которые двигались независимо от меня. Мне будто показали их впервые. И я не мог оторваться от этого зрелища! Вот характерно сплющенные подушечки, вот аккуратные ногти, рисунок на костяшках…
Многие музыканты скажут, что такое не раз случалось с ними в кульминационные моменты выступления; они отстранялись от своей телесной оболочки и как со стороны заворожённо следили за кистью, водящей смычком, за запястьем, плавность которого казалась чем-то одушевлённым, самостоятельным. Мне приходилось уже переживать вхождение в своеобразный транс, когда сознание не поспевает за двигательной памятью. Но сегодня всё было иначе.
За этой внезапной острой концентрацией на собственном теле последовала ещё более странная вещь. Реальность расслоилась. И первым делом я по ассоциации подумал об отслоении сетчатки — если допустить, что сетчатка есть у внутреннего ока. Симптомы были совершенно не похожи. При этом заболевании перед глазами вспыхивают микрофейерверки. Разлетаются миниатюрные искры, досаждают назойливые чёрные мушки… Совсем не то, что я испытал. За видимым вдруг появилась подложка. Мне казалось… нет, я твёрдо знал, что нахожусь здесь и одновременно где-то ещё. Эти два пласта расходились всё дальше друг от друга, зазор ширился, порождая тягу, всасывающую в воронку — в ту воронку, что обещала возникнуть за порогом следующей минуты или часа. Нечто в мелодии показалось болезненно знакомым. Я ступил одной ногой в другую реальность — или в тамбур между реальностями. Двойственность не пугала, нет. Я будто помнил, хотя не мог понять, о чём. Хотелось вернуться — вот только неведомо, куда. Зал, инструмент — всё резко и в тоже время естественно отошло на второй план. На первом были мои руки и будоражащая сладкая тоска.
Самый страшный кошмар — посреди концерта забыть ноты. Выпасть из взаимообусловленных сцеплений звуков или утерять одно из звеньев, а то и просто засомневаться в нём. Но тело, вышколенное почти двумя десятилетиями беспощадных занятий, справлялось без участия разума и души.
Мне удалось вырваться из плена оцепенения. Доиграть концерт, выслушать овации. Наваждение отступило. Теперь оно бродило снежным волком за порогом отеля. И — я тосковал по нему?.. Неужто? — Да. Как по исчезнувшему близкому человеку, ушедшему детству, как по цветению вишни и вкусу свежей воды в разгар жажды. Хотел снова испытать его и стыдился своего желания. Прежде мне хватало музыки. В ней вмещались и любовь, и семья, и красота, и сладкие воды.
 
 
После этого всё стало иным. Теперь я знал, что у реальности есть задние комнаты. Меланхолия, не угнетающая, а нежная, больше не покидала меня. Я просыпался поутру, принимал душ, пил чай, погружался в многочасовые упражнения — и ждал. Не знаю, чего. Казалось, время конечно. Сидя в самолёте, летящем в Лондон, я посмотрел вниз, на разводы земли, и спросил соседку: «Вам не кажется, что время стало таким маленьким, будто вот-вот растает?» Она побледнела, и я понял, что она боится полётов, боится психопатов на борту, боится смерти.
По настоянию господина Мацуи я отправился к врачу. Он просил, чтобы мне выписали снотворные. Меня не мучает бессонница, возразил я. У меня крепкий сон. Просто забываю о том, что засыпать — нужно. Я садился у окна и смотрел на меркнущее небо и проклёвывающиеся звёзды, и они были прекрасны. И предчувствие становилось сильнее. Предчувствие чего? Не знаю.
Посещением врача я воспользовался, чтобы пройти полное обследование. Забрезжила догадка: организм подаёт сигнал о неизлечимой болезни, готовит к тому, что жизнь окажется короткой. Я пришёл в клинику, настроенный выслушать любой самый мрачный диагноз. Врачи отнеслись ко мне очень серьёзно. Они сказали, что я абсолютно здоров. Угроз не существовало. Меня ждал Альберт-холл, а потом Сидней.
«Что случилось с тобой, Такахиро?» — озабоченно спросил меня господин Мацуи. «Ты влюбился?» Он наблюдал за мной с беспокойством несколько недель, прежде чем решился задать вопрос. «Всё в порядке со мной, Мацуи-сан, — виновато ответил я, испытав укол совести. — Может быть, перелёты так повлияли». «Тебе надо меньше заниматься, — попросил он. — Погуляй. Подыши свежим воздухом. Сходи куда-нибудь развлечься».
Я всегда с неохотой отправлялся на улицу. Меня приходилось выпроваживать. Яркое солнце или буйство красок сбивали с толку. В комнате, номерах отелей, консерваторских классах, прохладном закулисье было спокойнее; там я находился на своём месте. Ничто не отвлекало от параллелей нотного стана и монохрома клавиатуры.
Музыка требует, чтобы вы работали восемь, десять, двенадцать часов в сутки, а в остальные — слушали её, думали о ней, болели ею.
Касанием можно выразить почти всё. Можно провести целый монолог — или диалог — с помощью клавиш, и совсем не нужны слова. Вопросы, сожаления, шутки, несогласие, робкие предположения — всё это я без труда заменял нотами. И даже находил их более ёмкими и насыщенными, чем слово, скованное моим единственным голосом. Простейшая гамма рассказывала больше, чем развёрнутое предложение.
Мне надо уходить.
Эта мысль появилась внезапно и тут же крепко поселилась внутри меня. Её не получалось выкорчевать.
Но как же музыка?! Я не могу расстаться с тем, что является всей моей жизнью!
Ничто не имеет смысла, если лишиться счастья касаться рояля. Мне со стыдом пришлось признать: я бы испытал огромное горе, но пережил смерть родителей, стерпел бы анафему от критиков, смирился с нищетой и забвением, безропотно принял отлучение от всех концертных площадок мира. Даже потеря зрения казалось не чрезмерно страшной карой. Ведь это не останавливало Цудзии, Тэйтума, Зюзина. Согласен, пусть у меня возьмут всё. Лишь бы я мог играть.
Спасаясь от расплясавшейся тревоги, я сел за рояль. Чёрно-белый ландшафт успокаивает меня посреди любых бурь, всегда. Впрочем, клавиши не белые. Это такое же клише, как синее море. Они мягко-сливочные. Мой любимый цвет. Я держался за них. Ре и до стали якорями, октавы удерживали в сознании. Я начал играть. Смутное томление последних недель ложилось на лист почтительного безмолвия гостиничного номера, в котором мне предстояло провести ещё пять дней. На этот раз я не следовал вехам, намеченным другими. Это была моя собственная мелодия, я захлёбывался ею. Она звучала как вскрытый нарыв. Оно несла оздоровление. Я зря испугался. Всё дело в музыке. Её призвание — отдёргивать завесу. Должно быть, я лишь по-новому ощутил эту её способность, власть над запредельным.
Окно номера осталось распахнутым. Звуки сбегали вовне. У меня не было приглашённых слушателей, разве что невольные свидетели, но с несвойственным мне тщеславием я отметил: ныне я играл лучше, чем когда-либо. Моя лебединая песнь завораживала — Чайковский, Шопен, Шуман, Гершвин прислушались бы к ней уважительно.
Страшно захотелось пить. Во рту пересохло. В то же время я страшился покинуть островок безопасности. Пока я оставался перед роялем, со мной не могло случиться ничего непоправимого.
И в воздухе беспомощно реяло прощальное «ре».
 
 
Почти часовая импровизация исцелила меня. Я наливаю воду в стакан. Пью. Мне легче. Лежу, глядя в потолок. Ничего. Это просто комната, просто потолок. Спустя час тоска всё ещё не возвращается. И я решаюсь выйти на улицу.
Светит солнце. Пахнет летом.
Господин Мацуи прав. Мне нужно иногда вылезать из скорлупы. Быть может, найти девушку. Целую неделю смотреть по вечерам фильмы. Гулять и общаться. Чем ещё занимаются люди, если не упражняются часами напролёт?.. Когда закончится тур, так и поступлю.
Город красив. Никто не знает, что я выбрался из добровольного уединения.
Посреди перекрёстка назревает нечто.
Огромный мыльный пузырь. Радужный, переливающийся. Он надувается из ничего ровно в точке пересечения двух улиц. Я жду, что он раздавит прохожих или громко, как резиновый, заскрипит, натолкнувшись на угол здания или столб. Ничего подобного не происходит. Он подпускает меня к себе. Я трогаю стенки. Они нежные, прогибаются, словно стесняясь, но в целом пузырь не такой уязвимый, как можно ожидать. Он не лопается, и я глажу его смелее. Запрокидываю голову, чтобы рассмотреть его целиком. И всё вокруг становится из-за него светлее, праздничнее. Вот-вот из-за каждой крыши полетят миллионы маленьких весёлых пузырьков. 
Почему я этого боялся?
На нём можно покататься. Я прислоняюсь к многоцветной поверхности. Она пружинит, но надёжно, как резиновый матрас, наполненный водой. Гладкая. Выдерживает мой вес. Осмелев, я ложусь на него спиной.
И в тот же миг обнаруживаю, что уже внутри. Одновременно — внутри и снаружи. Потому что иначе не наблюдал бы за ним со стороны. Потому что иначе не видел бы мир вокруг через радужные разводы. Но я вижу. Остальное становится неважным. Он поднимает меня в воздух. И начинает перекатываться. А я иду внутри него. Я иду, он катится. Может, это мой шаг высылает его вперёд, может, я подстраиваюсь. Мы двигаемся вместе так слажено, будто я проделываю подобное упражнение каждый день. Мне весело смотреть на то, что снаружи — вокруг. Не хочу ничего другого.
«А твоя музыка, Такахиро?» — шепчет встревоженный голосок.
Я с недоумением начинаю оборачиваться. Музыка?.. И передумываю оглядываться. Да, она была прекрасна. Но чудо сейчас вокруг меня. Чуть позже я  испытаю сожаление о несыгранном завтра концерте. Сейчас же хочу только двигаться вперёд. Пожалуйста, пусть это чудесное опьянение длится и качает меня в своих ладонях. Я готов пропустить выступление, позволю разрубить свой «Стенвэй» топором. Чтобы взамен пить чистый восторг, который тычется мне в грудь. Я бы зажмурился, если бы не хотел одновременно распахнуть глаза как можно шире. Пузырь поднимается выше, и мы летим, как прекрасный воздушный корабль. Только не нужно держаться за стропы или ванты. А вокруг прекрасное всё.
«Джейми», — сказал я. И увидел его. И вспомнил себя. Это было вчера и завтра.
А потом меня обуяла эйфория. Сладкая как пастила. Я мог простереть небеса и раздёрнуть тучи. В моих силах взойти по ступеням луны и пройти через зеркало, проползти склизкой улиткой и разлететься взрывом дождя.
И я шагнул дальше.
***
— Ты кричал, дорогой.
— Серьёзно?
Она погладила меня по щеке, сочувствуя тому, что взрослый мужчина может иногда быть уязвимым ребёнком.
— Я подумала, лучше разбудить тебя. Было похоже, что тебя мучает кошмар.
— Спасибо, — я поцеловал её в макушку.
Никаких остатков сна в памяти не задержалось. Гнетущей мутности, какая обычно бывает после кошмара, тоже.
Жена закуталась в одеяло, спасаясь от утренней зябкости. Подпёрла щёку кулаком и наблюдала за мной с потаённой улыбкой.
— Так лучше?
— О, намного лучше, — заверил я, любуясь родным лицом. Потянулся. — Что я кричал?
— «Лиланд». Ты кричал: «Лиланд».
Я покачал головой в знак согласия с тем, насколько бессмыслен и смешон такой саундтрек к кошмару.
— Хорошо, что я не звал на помощь маму. Моя честь спасена.
Инес улыбнулась: за ужином мы шутили по поводу любви психоанализа к теме нездоровой привязанности к матери.
— Сварить кофе?
— А который час?
— Пять утра. Но раз мы оба не спим?
Скоро аромат подлинного пробуждения подмял под себя утреннюю сумятицу запахов.
Я подошёл к стеклянной стене. В спальню сразу вступал лес. Мы купили этот дом из стекла и воздуха для того, чтобы быть ближе к природе и друг к другу. Вместо шума улиц — пение птиц. Свежесть мокрой после ночного дождя зелени была такой вопиющей, что её запах, казалось, готов просочиться через стекло.
Босые ноги холодил пол. Инес подошла ко мне сзади. Обняла одной рукой, другой протянула кофе. На кружке остался отпечаток её нежности. Мы познакомились, когда дипломы ещё не красовались на стене моего кабинета и ко мне не обращались за советом коллеги. Она твёрдо верила в меня с самого начала. Я бережно принял чашку. Сосредоточился на скольжении длинных волос Инес по моей коже.
Год назад мы купили дом. Месяц назад решили завести ребёнка.
Сейчас мы вспомнили об этом решении одновременно, и я порадовался, что не успел впустить холодный утренний воздух в спальню. Лес подсматривал за нами. Между белоснежностью спальни и его зелёной стеной  безучастно парило стекло.
 
 
По установившемуся порядку в первой половине дня я работаю у себя в кабинете. Сегодня я описывал случай, с которым столкнулся некоторое время назад. Мой клиент, бизнесмен, возглавляющий отдел крупной компании, испытывал немотивированное чувство стыда и вины, когда ему удавалось добиться успеха. При этом руководство фирмы считало его очень компетентным и многообещающим сотрудником, и он действительно заключал выгодные сделки. Никто не подозревал, что после успешных переговоров или триумфального завершения проекта ему неловко выслушивать похвалы или лишний раз видеть подтверждения своей правоты. Мы работали над достижением инсайта несколько месяцев, и в какой-то момент наши встречи стали напоминать бесплодное хождение по кругу. И лишь после того как мы вплотную подошли к его отношениям с братом, наметился прогресс. Этот пример внешне обыденный, он вряд ли смотрелся бы выигрышно в подборке ярких случаев из практики психоанализа. Но он полон тончайшими нюансами, которые важно отобразить. И очень хорошо иллюстрирует мысль, проходящую через всю главу.
Я просидел за компьютером около часа, когда позвонил Александер. Он уточнил, точно ли меня не будет на конференцию в Мальмё. Нет, сказал я. Увы, но нет. Передай привет Расмуссону и Калле. Всегда полезно расширить профессиональные горизонты. Сейчас, однако, мне нужно сосредоточиться на монографии. Мы поговорили уже не о делах, а перешли на темы личные. Приближалась годовщина его брака — они с женой прожили вместе двадцать три года, и он описывал предстоящий праздник по этому поводу. Поведал о том, как отдохнул на Сицилии. Потом рассказал о желании старшей дочери заниматься музыкой; она пыталась играть в рок-группе.
Отложив телефон, я обнаружил, что насколько легко работалось до звонка, настолько сейчас мысли были далеки от текста. Придётся сделать перерыв. Вместе с тем я не хотел терять темпа. До конца отпуска оставалось девять дней. За это время я планировал структурировать материал двух следующих глав и вчерне их набросать. У меня было отобрано три случая из практики, которые хорошо иллюстрировали те механизмы, о которых я писал. Изначально мысль о книге принадлежала моему коллеге и давнему другу; за совместным ужином я мимоходом высказал некоторые соображения по поводу терапии клиентки с низкой самооценкой. Можно сказать, это моя специализация. Возвращать людям правильный взгляд на самих себя. Именно Маркус предложил название — «Возвращение себя». Меня никогда не посещали такие амбиции — стать гуру, множащим сомнительные руководства. Ему было известно, что я морщусь, встречая подобные пособия на полках книжных магазинах или наталкиваясь на рекламу тренингов. Чаще всего это профанация, дискредитирующая наш труд. Точно так же как и триллеры, представляющие психотерапевтов провидцами или снобами. Так что вначале разговор о книге остался лишь разговором. Однако после того как я однажды решил обобщить имеющиеся в моём распоряжении материалы, чтобы подготовить сообщение для конференции, обнаружил, что у меня действительно скопилось немало наработок, которые могли бы оказаться полезными коллегам. Начав с малого — статьи, которая переросла в серию статей, — я признал правоту Маркуса.
Блики. Меня немного раздражали блики. Отчего? Солнце вставало с другой стороны дома. В первую половину суток оно не добиралось до этой его части. Обстановка была рассчитана именно на то, чтобы ничто не отвлекало от работы. Идеальный порядок, сдержанность. И только лес снаружи — ярко-зелёный. Но свет плясал сегодня на серебристом ноутбуке, стекле стола, чёрно-белых фото на стенах — слишком ярко. Я нахмурился — и в отместку он полоснул меня по глазам. Болезненно и пронзительно.
Приём я веду в центре города. Контраст очевиден. Несмотря на плотно закрытые окна, звуки внешнего мира или шум поднимающегося на этаж лифта проникают внутрь. Как ни странно, пациенты, кажется, их не замечают. В большинстве случаев они делают именно то, чего мы ждём от них, — сосредотачиваются на внутренних процессах. Каждый раз, замечая эту сосредоточенность, я вспоминаю заново, отчего выбрал именно эту профессию, а не финансы или строительство. Вместе мы вытаскиваем занозу, которая не даёт им покоя. Корпоративный юрист, испытывающий враждебность по отношению почти ко всем. Преподавательница университета, что вечно жалеет себя за упущенные возможности. Мы сотрудничаем, стараясь отыскать корни неуверенности или страхов, осознавая похороненные желания и внутренние конфликты.
Лиланд. Лиланд.
Откуда взялось это имя? Я сказал Инес правду, оно ни о чём мне не говорит. В моём окружении ни одного человека, которого бы так звали. Я тщательно изучил ежедневник, просмотрел список корреспондентов в почтовом ящике. Проверил запароленную папку с данными клиентов. Нулевой результат. Внешне нулевой. Глубоко во мне нечто срезонировало. Сдвинуло тектонические пласты. Стоило произнести имя про себя, и и пульс скакнул. «Бим-бом» — пробил под диафрагмой чугунный колокол.
Я снял с полки «Восстановление самости». Придётся смириться, что с продуктивной научной деятельностью на ближайший час покончено. Но можно, по крайней мере, провести время с пользой.
Вечером я особо скрупулёзно проверил двери и сигнализацию. Беспричинная предосторожность. Случаев грабежей или нападений в окрестностях давно не регистрировалось, а дом, несмотря на хрустальность, надёжно защищён самой современной охранной системой. Если что, полиция прибудет через шесть-семь минут.
 
 
Пробежка по привычному маршруту. Тропинка, взбирающаяся вверх. Еловые лапы, колышущиеся от едва заметного ветра. Восходящее солнце. Мелькание света и хвои. Поцелуй в плечо по пути в кабинет. Стикеры с выписками, наклеенные на план книги. Приоткрытая дверь в ванную, где шумит вода. Белизна пены. Чёрная плитка. Белые полотенца. Заходящее солнце.
Подъём. Восходящее солнце. Пробежка. Мёртвый птенец на обочине тропы. Мышцы бедра, пульсирующие после двойной нагрузки. Пот, пропитывающий налобную повязку и футболку. Свившийся провод айпада. Огонёк автоответчика. Листы бумаги, сложенные аккуратной стопкой возле ноутбука. Белая бумага. Чёрные буквы. Кружка кофе на краю стола. Белоснежная кружка. Чёрный кофе. Кофейный круг на прозрачной столешнице. Блики. Просмотр статей из научной базы данных. Качающаяся ветка. Глубокая зелень. Заходящее солнце.
Тропинка. Инес у окна, провожающая взглядом. Белый халат на её плечах. Стеклянный куб на холме. Чёрный после дождя асфальт. Шорох под шинами. Спираль зелёных оттенков. Двадцать минут на безмолвном лесном серпантине. Зелёное, белое, серое. Тележка по проходам в супермаркете. Заходящее солнце. Распотрошенная рыба. Её серебристо-алый глаз. Звук часов. Блеск. Белоснежное одеяло. Сугроб постели. Выключатель, гасящий тёплую лампу. Книга, раскрытая на середине и оставленная на тумбочке переплётом вверх.
Байдарка, скользящая по глади озера. Монотонное хождение движение вёсел вперёд-назад. Отражение в ровном озере. Бесконечная красота заката. Блеск на хромированной поверхности холодильника. Как сталь. Белизна его внутренностей. Капля кетчупа, запятнавшая идеальную поверхность. «Что-то случилось? Ты стоишь напротив холодильника уже десять минут. Сделать тебе бутерброд с креветками?»
Книги на полке в ряд. Обувь в гардеробной в ряд. Идеальные линии. Ливень за окном. Дорожка тренажёра. Фильм, который мы смотрим вдвоём. Улыбка, появляющаяся на губах после осторожной дегустации горячего супа. Машина по закрученной спирали зелени. Лестница с прозрачными ступенями, ведущая на второй этаж. Лестница с прозрачными ступенями, ведущая вниз. Они будто пластины льда. В белой ночи светящаяся белизной рука, на которой расчерчена венка. Линия, переходящая в округлость. Падение в женское естество. Глаза леса, наблюдающего новый раунд борьбы за продолжение жизни. Белые простыни, сбегающие на пол.
Белая ночь. Белое утро. Роса на листве. Запах хвои. Пружинящие подошвы кроссовок на пружинящей земле. Белые плоские тарелки на длинном столе. Цикадная песнь клавиатуры. Бугристая кожа ежедневника.
Пробуждение от текста я ощутил как толчок. Вдруг осознал, что за сегодняшний день больше не напишу ни слова и не прочту ни строчки. Подошёл к стеклянной стене. Положил руку на безжалостную прозрачность. За ней простирались зазубрины елей. На их вершины наколоты, как канопе, облака. Дыхание осталось на стекле. Мы заключены в стеклянном кубе. Ограничены лишь одним путём в разветвлённом лабиринте. Поэтому так важно сразу выбрать правильный. Мне повезло — но что, если бы я ошибся и оказался заперт в дальнем углу?
След дыхания растаял на прозрачной преграде. Преходящ, как пар.
Лиланд.
Отчего внутри от этого имени — холод, как от застрявшей под рёбрами стали?
 
 
Грейвз не подал виду, что удивился.
— Гипноз? Ты хочешь попробовать гипноз?
— Со мной случился забавный казус. Мелочь, но она как засевшая заноза. Считай это чисто академическим интересом — я хотел бы проанализировать механизм на личном опыте.
— И что же тебя тревожит?
— Недавно Инес разбудила меня. Решила, что мне снится кошмар. Я выкрикивал имя, которого не знаю. Прошло около недели, а я не могу забыть тот случай. Когда думаю о нём, то испытываю неадекватно сильные чувства. Меня интригует, почему такой незначительный эпизод не стёрся из памяти сразу же. Возможно, за моей реакцией стоит некое подавленное воспоминание.
— Ты всегда был скептически настроен по отношению к теории о вытесненных воспоминаниях.
— Я не склонен отрицать полностью этот феномен.
— Что ты чувствуешь?
— Целый букет эмоций. Интерес. Печаль. Взволнованность. Неуверенность. Дискомфорт. Предвкушение.
— И ты решил использовать это в своей монографии?
— В пятой главе я упоминаю о триггерах и регрессивной терапии.
— Хорошо, я тебя загипнотизирую.
Он отличный профессионал. Я в полной мере осознал, что всё прошло успешно, только когда открыл глаза.
Грейвз смотрел на меня благожелательно. Я хорошо его знал. Никаких признаков того, что он испытывает дискомфорт от необходимости сообщить плохие новости.
— Итак, что мы имеем?
— Мы прошлись вплоть до раннего детства. Университет, школа, детский сад, первые годы… Признаков, намекающих на насилие, нет. Никаких травмирующих событий. Я бы даже сказал: редкая целостность. Всем своим клиентам пожелал бы такой целостности.
Вопреки здравому смыслу я испытал лёгкое разочарование. Мой исследовательский интерес остался ни с чем. В глубине души я и так знал, каким будет результат. У меня не наблюдалось компульсивных состояний, тревожности, склонности к депрессии, — ничего, что сигнализирует о пережитой травме. По сути, у меня весьма скучная биография. Драме между её будничными событиями некуда втиснуться. Да и меня самого многие наверняка считают скучным. Организован, спокоен, лишён романтической жилки и авантюризма. Житель пригорода с серьёзным взглядом, не повышающий голос, довольствующийся барбекю на берегу озера и чтением толстых книг на выходных. Надёжный малый по соседству, аккуратно отчеркивающий остро заточенным карандашом абзацы в психоаналитическом журнале. Моё своеобразное чувство юмора — ровное, сдержанное, как сухой хлебец,— далеко не все воспринимают как юмор вообще. Не соглашусь с таким определением. Мне нравится умеренность и упорядоченность. Как шутит Инес, «ты строишь чертёж, даже если речь идёт о скворечнике». Но она же иногда дразнит меня «идеальным». Я напоминаю ей в таких случаях, что ленюсь застилать постель, и что, насколько методичен во время бритья, настолько небрежен, смывая щетину с раковины — после.
— Ты переживал в последнее время стрессы?
— Нет. Напротив.
— Какие-то радикальные изменения?
— Мы с Инес пробуем завести ребёнка.
Грейвз кивнул.
— Ты не думал, что это и может быть объяснением? Появление нового члена семьи означает серьёзные перемены. Сознанию требуется время, чтобы адаптироваться к новой реальности.
— Это первая из версий, что приходит на ум.
— Но?
— Она была бы слишком простой.
Может, он и прав. Может, нет. У всего есть рациональное объяснение. Но иногда наши эмоциональные реакции всего лишь сбой в тонко настроенном уникальном механизме.
 
 
Пробежка между высоких деревьев. Зелёный сумрак. Утренняя свежесть. Приятная отдача в икрах. Инес постоянно беспокоится, что рано или поздно я подверну ногу на размытой дождём тропинке или споткнусь об один из многочисленных корней. Она всё ещё ассоциирует утренний бег с ровными дорожкой Хумлегордена.
С самого пробуждения я думал о вчерашнем звонке. По просьбе однокашника дважды в месяц я помогаю как волонтёр в организации, занимающейся работой с неблагополучными подростками. Большинство из неполных семей. Или из семей эмигрантов. Но есть и просто рассерженные молодые люди. Например, одна из самых ярких клиенток, если можно её так назвать. Со стриженной почти наголо головой, вызывающим чёрно-белым макияжем и пирсингом, эта четырнадцатилетняя девочка регулярно порывалась положить ноги в тяжёлых бутсах на журнальный столик. Не думаете ли вы, что потакаете буржуазным капризам, вместо того, чтобы делать что-нибудь по-настоящему важное? — требовательно вопрошала она. Ведь ваши клиенты просто с жиру бесятся. Они скучающие обыватели с толстым кошельком. Сделайте что-то по-настоящему полезное. Например, в Африке. Мне импонирует эта горячность, бурлящая жизнь в её протесте. Сама она из рафинированной семьи, принадлежащей к среднему классу. Одной из тех семей, что так презирает. Подозреваю, её мать не раз пользовалась услугами психотерапевта.
Два дня назад ко мне обратились, чтобы узнать моё профессиональное мнение об одном из подопечных. Способен ли он на насилие? Я пообещал выслать развёрнутое заключение по электронной почте до обеда и обговорил, что обязательно подъеду в полицию лично, если возникнет такая необходимость. Тот, о ком шла речь, приходил на пять встреч. Щуплый, закрытый, с плохими зубами. Нет, этот паренёк страдает от неуверенности в себе и способен быть только жертвой. Вчера перед ужином мне позвонили и подтвердили: с юноши сняты все подозрения. Я поблагодарил за звонок — они не обязаны были уведомлять меня. Краткий разговор поднял настроение. Жаль, если с наступлением осени не удастся выделять время на встречи в социальном центре. Обязанности перед постоянными клиентами требуют трезво оценивать силы. И всё же я напомнил себе, что следует ещё раз проанализировать расписание на конец августа и сентябрь.
Направляясь в душ, я прошёл мимо компактной пианолы жены. Погладил клавиши. Они были тёплыми: на них падали просыпающиеся солнечные лучи. Именно эта комната вводит дом в утро. Инес начала музицировать в университете, и, на мой непросвещённый взгляд, добилась неплохих успехов для любителя. Хорошее настроение толкнуло меня на детскую шалость. Я пробежался по клавиатуре пальцами, изображая опытного тапера. Экспромт обернулся гармоничным аккордом. Сам собой аккорд перерос в ещё один. Подцепил следующий — который переродился в связный перелив мелодии.
Я оборвал эксперимент, повинуясь импульсу. Обернулся. Инес стояла в дверях. Смотрела на меня в изумлении.
— Это ты играл?
— Доброе утро. Ты же знаешь, медведь на ухо наступил.
— Но я слышала музыку.
— Всего лишь провёл рукой по клавишам. А потом попытался вспомнить песенку, которую мне однажды показывал школьный приятель. Вот и всё.
Я примирительно улыбнулся, надеясь, что на этом Инес закончит расспросы. Ложь, крайне неэффективная и не одобряемая мною стратегия в браке, показалась самым простым выходом. Иначе пришлось бы объяснять, почему я не признался, что умею играть. И это поставило бы меня в затруднительном положении. Вплоть до тринадцати лет у меня полностью отсутствовал музыкальный слух; недавно я прочитал, что у таких людей иначе работают височные и лобные доли мозга. Я не знаю нот.
Инес поколебалась. Ответ её не удовлетворил. Не нужно быть психоаналитиком, чтоб прочесть недоверие по наклону головы и лёгкой морщинке между бровей. Но она оставила сомнения при себе.
— Мы сегодня идём к Андерсонам. Купишь вина?
Она смотрелась очень элегантно в этом платье. Мне хотелось подойти и провести рукой по её щеке. Сказать, что мы счастливы. Спросить, уверена ли она, что ей ещё можно пить вино на сегодняшнем вечере. Не думает ли она, что уже нельзя. Мне хотелось спросить, через сколько дней у нас появится в этом уверенность.
Я заверил её, что обязательно.
 
 
Нам выходить через полчаса. Я повязываю галстук перед зеркалом. Проверяю ровность узла. Что-то трещит. Похоже на звук раздираемой ткани. Возникает заминка. Я останавливаюсь. Поверяю одежду. Рубашка цела. Пиджак цел. Мне не хочется признавать очевидного. Что-то рвётся внутри меня. Никакой боли. Этот успокаивающий факт ничуть не успокаивает. Ни одна болезнь не обзавелась подобными симптомами. Невидимый разрыв окончателен. Неизлечим.
Я смотрю на подтянутого человека в элегантном костюме. Складываю руки жестом буддийских монахов. Мелкими шажками семеню ближе к зеркалу. Киваю китайским болванчиком. Губы складываю в благостную улыбку. Кивание сменяют кукольные поклоны. Лицо превращается в маску, которая вот-вот сползёт. Уже сползает: вместо привычного уверенного выражения я вижу притворно смиренную мину. В глазах усмешка. Уголки губ язвительно подрагивают.
…Кто смотрит на меня?
Уже смеркается. Но я откатываю резким движением стеклянную дверь и сбегаю вниз по ступеням. Ноги сами несут меня к тропинке. Я бегу под начинающимся дождём. В искрах назревших капель мох на стволах — яркий изумруд. Инес права: скорее всего, сегодня я потяну лодыжку.
Холодные струи беспрепятственно забираются за шиворот. И они — единственное, что связывает меня с реальностью. Они напоминают, что Инес будет сетовать на мою неосторожность, что придётся отдавать костюм в чистку, что нельзя разбить бутылку вина для Андерсонов, которая лежит в моём портфеле. Зачем я прихватил его с собой, почему не бросил возле зеркала?
Тропинка знакомо взбирается на небольшой холм. В развилке стволов темнеет провал — между вздыбившимися корнями нора. Я ныряю в неё. Забиваюсь вглубь, вдыхаю, успокаиваясь, резкий запах. Глина, хвоя и жидкая грязь облепляют меня. Я в укрытии. Я скорчился, как зародыш, чтоб уместиться в тесном убежище.
И тут я вспоминаю Лиланда. Нечеловека со зловещей улыбкой. Вспоминаю оплывшую живую гору в дальнем углу комнаты. А ещё — себя.
— Вы думали, я буду просить пощады? — молча кричу я. — Что я скурвлюсь на втором-третьем переходе? Так вот, ублюдки, утритесь: мне это нравится!.. 
И эхо разносится по ослепительному льдистому ущелью, зияющему ненасытной пустотой.
***
Я не люблю вампиров. Не хочу провести в их компании ближайшие полтора часа. Не хочу встречаться с ними глазами. И уж тем более — покорно сидеть, зажатой с обеих сторон и лишённой возможности беспрепятственно выскочить из зала. Потому что сегодня весь город решил пойти в кино, не иначе, и придётся протискиваться мимо беззаботно рассевшихся зрителей. И они будут зеваками, а я — жертвой. При одной этой мысли всё во мне переворачивается. Нетушки, ни за что.
Я — девушка, которая посмотрела всех «Попутчиков», все части «Пилы», «Крик»  и десятки однотипных ужастиков с призраками, маньяками и тёмными подвалами. Оборотни, зомби, чужие, слизни с далёких планет, злобные мумии — что угодно преподнесите на кинотарелке. Скушаю запросто и не буду хвататься за руку своего парня в темноте кинозала. Да и к кровосососущей нечисти вроде бы до сих пор была толерантна — равнодушна-то уж точно. Это я только что поняла — не люблю. Очень не вовремя. Но стоит сейчас услышать о вампирах, и становится нехорошо. Физически нехорошо. Как будто я проглотила ёршик для посуды.
— Да брось, ничего особо страшного! Он в большей степени философский. И, как говорят, операторская работа тянет на «Оскар».
— Нет, — упрямлюсь я. Моя твёрдость на грани с истерикой. — Ни за что.
Йен перестаёт смеяться и смотрит на меня. В его глазах мелькает догадка: я не шучу. Мне и правда сильно не по себе.
— Сдаюсь, сдаюсь, не пойдём. В другом зале отличное фэнтези. Драконы — это ведь без проблем?
— Хоть эскадрилья! — храбро говорю я. И сразу понимаю: я правильно поступила. От облегчения прыгать хочется.
— А ты не против?  — после моего неожиданного демарша Йен считает не лишним спросить и Фиону. — Не против драконов?
— Да мне без разницы. А на вампирский я и потом смогу сходить.
— Бриан?
— Ну, раз девушки так решили, — вздыхает добродушный мишка-Бриан.
Мы идём к кассам, ребята берут билеты на всю компанию. Фиона безуспешно оттягивает свои рыжие прядки, вопреки недавней встрече с утюжком упрямо свивающиеся в тугие колечки. Я волнуюсь, остались ли нормальные места. Это традиция — мы ходим в кино вместе с первого курса. Мы — великолепная четвёрка будущих филологов. Не слишком прилежные, не слишком отличники, чаще всего с пустыми карманами, но очень-очень дружные. Почти неразлучные. Дважды в месяц, пусть на улице хоть торнадо, всемирный потоп, огненный шторм — мы всей гурьбой отправляемся на новый фильм. Иногда даже совершаем ради этого марш-бросок в Глазго и обратно.
— А я и не знал, что ты недолюбливаешь вампиров, — недоуменно замечает Бриан. И через пару секунд уже улыбается, красуясь двумя завитками попкорна, криво вставленными под верхнюю губу наподобие клыков.
— У тебя клыки с кариесом, — показываю ему язык я. И отшучиваюсь: — Должны же у девушки быть какие-то слабости.
Позор какой. Хорошо, что мои друзья — настоящие друзья, и я никому не испортила выходной.
— А, то есть «Убери от меня немедленно эту гадость!» и «Если не перестанет так мотать, меня стошнит прямо на остальных посетителей аттракциона» — это не считается?
— Вестибулярный аппарат — это не фобии! И не слабости! Это физиология, над ней никто не властен! И пока паук не ползёт мне за шиворот, я настоящий «Гринпис».
— Тебе попить что-нибудь взять? — спрашивает заботливо Йен.
— Спасибо, не хочу ничего. Правда.
Я жду, что он, по примеру Бриана, немедленно отправится за своим обожаемым попкорном, но Йен в ужасе таращится на меня: — Что ты делаешь?
Озадаченно изучаю себя — с чего он так всполошился? — и едва не подпрыгиваю. Оказывается, я в кровь расчесала правое запястье. Оно всё в набухших царапинах и покраснело.
— Ох. Даже не заметила. Оно… оно — просто чесалось. Честно. Я вроде как всего лишь почесала его. Да-а, что-то надо делать с маникюром.
Фиона и Йен смотрят на меня во все глаза.
— Может, ужалил кто? Или аллергия? Волдырь, сыпь, след от укуса есть?
Меня передёргивает от смутной ассоциации. Я мастерски выдаю это невольное подёргивание за намеренно гротескный жест.
— Ничего такого вроде бы. Да ладно. Пойдёмте, через три минуты сеанс начнётся.
Запястье бледнеет, но, если по правде, я всё ещё чувствую зуд. Чтобы снова нечаянно не поддаться искушению, натягиваю рукав шерстяного кардигана до кончиков пальцев и сую руку в карман. А в зале уютно устраиваюсь под бочком у Йена, обнимающего меня за плечи, и всё хорошо.
Когда мы выходим на улицу, Фиона, возглавляющая нашу процессию, громко ахает.
— Ничего себе! — подхватываем восхищённо мы.
Серые крыши и башни Абердина — в крапинку. С неба сыплются крупные хлопья. Всё засыпано снегом. Только что бывший суровым, город преобразился в волшебный.
Секунда — и мы уже лепим снежки. Они слишком рассыпчатые, но мы всё равно пытаемся кидаться ими друг в дружку. Мой рассыпается в руках, когда я замахиваюсь. Взамен броска я осыпаю Бриана снежной крошкой.
Подруга удачливее. Её снежок в целости долетает до Йена, попадает ему за шиворот. Йен изображает разъярённого неандертальца и, прихватив в помощь Бриана, бросается за нами. 
— Спасаемся! — кричит Фиона и тащит меня за руку. Хохоча, мы мчимся прочь от быстро нагоняющих нас парней. Вверх по улице. Мимо разодевшихся пышно деревьев. Ноги вязнут, шарф размотался, щёки горят. Мы обе, да нет, мы все четверо превращаемся в расшалившихся детей. Хихикаем, взвизгиваем.
— Пощади! — запыхавшись, ною я. — Это ты ходишь на фитнес как папа римский на мессу. А я не привыкла к таким нагрузкам!
Наши преследователи взяли хитростью — срезали наискосок и вывернули навстречу из-за украшенных белыми шапками кустов. Так неожиданно, что нам ни развернуться, ни затормозить. Высокая фигура Бриана возникает прямо перед носом.
Я врезаюсь в него.
— Жизель обожает обнимашки, — дразнит меня Бриан.
— Я обожаю вас, — бурчу я, уткнувшаяся лицом в его лохматую куртку. И вот мы уже все обнимаемся.
 
 
Мы расстаёмся перед моим общежитием. Остальные живут в других корпусах. И в комнате я одна. После наших уличных боёв и беготни по лёгкому морозцу накатывает жуткий голод. Я иду на общую кухню, проверяю холодильник, нахожу свой черничный чизкейк. И подумываю о том, чтоб быстренько уничтожить полтора куска прежде, чем голос совести напомнит про сто раз нарушенные обеты и цифры, что отобразились бы на электронных весах, если б они у меня были. Я не толстая, это каждый подтвердит, трачу много калорий на умственную деятельность, только что сдала экзамены, а значит, заслуживаю поощрения! — заранее затыкаю этот голос я.
Стол завален конспектами и книжками. Целые завалы, которые мне лень разгрести. На комоде жутко соблазнительные проспекты из туристических агентств. Потому что у меня есть план. На лето, ну, или хотя бы на отдалённое будущее (потому что до лета я вряд ли скоплю нужную сумму даже с помощью фей) — посмотреть весь мир. Бразилия, Куба, Мексика, водопад Виктория… Пристроить где-нибудь тарелку не удаётся, ставлю её на пол.
Телефон подаёт тщедушные сигналы. Я спешно вытряхиваю рюкзачок на кровать — как обычно, мне ничего не отыскать в его недрах ни с первой, ни даже с десятой попытки, — но оказывается, мобильник просто разрядился. Тоже хочет поесть, бедняжка. Я чмокаю его в приступе внезапной сентиментальной солидарности и ставлю на зарядку. Рассыпавшееся по покрывалу барахло запихиваю назад. За исключением исписанной авторучки, которую ещё неделю назад надо было выбросить, подпорченного яблока и вороха бумажек — чеков из кофейни, испорченного бланка из студенческой канцелярии, билетиков из автобуса. Удивительно, как быстро у меня скапливается мусор. Рядом со щёткой для волос валяются флаеры из кинотеатра. В том числе — с описанием того фильма, на который мы не пошли. Из-за меня. Я рассматриваю его с лёгким стыдом. Что на меня накатило?
Йен прав. Режиссёр-то крутой. Я перечитала аннотацию. И меня затошнило.
Что-то есть внутри меня.
Я бросаюсь в ванную, нагибаюсь над унитазом. Я должна избавиться от этого нечто. Оно шершавое, царапающее желудок.
Меня, конечно, не рвёт. Черничный чизкейк ведь ещё даже не тронут.
После нескольких фальстартов я притихшая возвращаюсь в комнату. А вдруг беременна?! Нет-нет-нет. Мы двое умниц. Двойная защита всегда надёжнее. Так точно лучше, чем полагаться на летучую студенческую память в одиночку. Хотя мы отличная пара, нам точно не потянуть младенца на втором курсе универа, когда и так балансируешь на острие скудного бюджета. Нет, никаких промашек в предыстории, да и эти дни только что закончились. Желудочный грипп? Но мне не плохо. У меня сохраняется аппетит. (Ещё какой!) Разве что внутри — есть что-то.
Это должен быть шарик попкорна.
Только он крупный, плотный и тяжёлый.
 
 
Я бросаю рюкзак в угол. Почти надеюсь, что разболится голова — перед головной болью у меня, бывает, портится настроение. Тогда я могла бы чем-то оправдать раздражительность. Во время последних трёх лекций хотелось забраться под одеяло, свернуться клубочком и вволю похандрить. Словно я снова превратилась в маленькую растерянную девочку, какой была в первые дни в университете. Слабую и беспомощную без папы с мамой, без привычного окружения. Ну куда это годится... На девушку в библиотеке огрызнулась, буркнула что-то недружелюбное парню, сидевшему рядом со мной. И на душе как кошки нагадили.
По правде сказать, такое состояние длится уже дня три. В пятницу на концерте в «Драммондс» я уже была какая-то вялая, хотя люблю живую музыку. Даже когда мы, с моей подачи, между прочим, выбрались на распродажу, витала в облаках. Брала в руки что-нибудь — и зависала. Ценники, ярлычки — написанное на них проскальзывало мимо меня, как я ни пыталась сосредоточиться. А добравшись до примерочной, поняла: всё без толку. Что ни возьму — вроде бы нравится, и в то же время как-то не по мне, как-то…  как будто хочется соскрести с себя не только примеряемые легинсы или кофточку, но и кожу. Фиона задешево нахватала топиков и джинсы нашла умопомрачительные за гроши, а я так с пустыми руками и вернулась. Вчера и позавчера было полегче, а сегодня накрыло по полной. На ровном месте. И ПМС не при чём.
Звонит телефон. Я не отвечаю  — потому что это может быть Йен. Не хватало только сорваться на своего парня или расхныкаться. Он и так никакой после поездки домой на выходные, страшно вымотался. И в то же время ужасно хочется услышать его голос. А ещё лучше, чтобы он вдруг оказался рядом, погладил по голове и сказал, что я просто-напросто переутомилась. И вообще разрывает желание кому-то пожаловаться. Не могу держать эмоции в себе, что хорошие, что плохие. Мне обязательно надо кому-то выговариваться. Но Фиона зубрит, у неё завтра семинар, Бриан слёг с простудой и сам несчастный, а соседки по этажу куда-то отправились веселиться на весь вечер. Звали с собой. А я взяла и отказалась.
Старенький ноут, украшенный наклейками, в последнее время барахлит, поэтому я его щажу и не включаю. Если он в ближайший месяц умрёт, это будет настоящей катастрофой. Приходится ужинать в гробовой тишине, хотя обычно я запускаю фильм или пролистываю фейсбук.
Беспричинно начинаю плакать.
Глаза застилают крупные слёзы. Я вслепую лезу в карман рюкзака. Шарю среди блокнотов, обёрток от шоколадок — когда они опять успели скопиться?! — в поисках бумажных носовых платков. Опять ничего не могу найти, конечно. Натыкаюсь на что-то странное. Контуры предмета озадачивают. Я вытаскиваю его. Он запелёнут в мой шарф. Звонок. Звонок для велосипеда! Новенький. Блестящий. Кажется, в субботу мы заскакивали на минуточку в отдел спортивных товаров, потому что Фиона искала новые кроссовки для своих фитнес-занятий. Но как он оказался в моём рюкзаке? Я его не покупала. Не помню, чтобы даже в руки брала. С моим слабеньким чувством равновесия велосипед мне противопоказан, я каждый второй раз с него падаю. Или это шутка? Кто мог мне его подсунуть? Но ни Бриан, ни Йен, ни Фиона не пошли бы на такой гнусный розыгрыш.
Ну вот, ещё и это!.. Неудобно-то как! Я порываюсь немедленно поехать в магазин и объяснить продавцам, что это вышло нечаянно. Но потом понимаю, что даже не уверена, где именно видела этот звонок — в торговом центре? в магазинчике возле цветочного? Замечаю, что коробочка повреждена: там, где стояла электронная защита, часть упаковки аккуратно оторвана. Уши начинают гореть. Решат, что я его стащила. Расчётливо запрятала, а потом струхнула и решила покаяться. В обоих случаях — что верну его, что оставлю, — выхожу замаранной. Но я точно не собиралась ничего прикарманивать! Хочется отмыться от вины, которая свалилась ниоткуда, и становится совсем плохо.
Снова звонит телефон. Поколебавшись, проверяю, кто же так жаждет со мной поговорить. Может, Бриану полегчало? Ой, Эми.
— Привет, цыпа, — как можно жизнерадостнее говорю я. Стараюсь не слишком громко шмыгать, чтобы она не заподозрила, что я только что плакала.
Меня захлестывает волна нежности. Между мной и сестрёнкой двенадцать лет разницы; наверное, поэтому я никогда и не ревновала к ней родителей. Она всегда была чем-то вроде моей куколки-любимицы. Как же я по ним скучаю!
— Что-то не так с Зузу! — выпаливает Эми. — Она вялая. И она целый день плавает по кругу.
Зузу — самая крупная рыбка в аквариуме, который стоит в её комнате. Родители подарили Эми целое морское царство на прошлый день рождения, и она до сих пор на них немножко помешана.
— Но в океан-то ей не уплыть, верно? Наверняка у них есть разные способы плавать. Как у нас кроль и брасс, например.
—  Они кружатся, если болеют! Я читала.
— Знаешь что? Попроси папу поговорить с ветеринаром. И я ему позвоню, ладно?
Я достаю авторучку и на тыльной стороне ладони вывожу букву зет. Чтоб не забыть сказать папе: надо заранее подумать, как подменить Зузу точно такой же рыбкой, если что. Мы болтаем ещё минут пять, прощаемся.
Включаю музыку. Сипло сопит саксофон. Певец выводит мелодию, под которую в конце сороковых самозабвенно танцевали дамы с густо нарисованными стрелками и в фильдеперсовых чулках. Старый джаз — светлый, насыщенный, трогательный. Я тоже под него иногда танцую — обычно, натягивая пижаму или собираясь по утрам на лекции. А ещё  подпеваю. Например, когда просиживаю в прачечной.
Нахожу песню Синатры. Потом достаю шоколадную заначку и начинаю отламывать дольку за долькой. Авось гадкое настроение пройдёт само собой. Фрэнк Синатра и шоколад — мощный альянс. Они могут справиться со всеми бедами мира.
На пятом ломтике шоколада замечаю, что снова яростно почёсываю правое запястье.
Я плаваю кругами. Со мной что-то нехорошо.
 
 
Весёлый шум остаётся за дверью. Я запираюсь у себя в комнате и выключаю лампу. Задёргиваю шторы. Ставлю ноутбук на пол, чтобы его свечение не выдало меня. Выключаю телефон, оставляя на автоответчике сообщение, что отсыпаюсь после занятий и позже сама всем перезвоню. Никто не должен меня беспокоить. Мне нужно побыть одной.
Откуда-то я знаю это.
Пальцы бегают по клавиатуре, и я с удивлением смотрю на результаты запросов. Обычаи монголов, юрты, самые увлекательные профессии, схема сборки мотоцикла, инструменты хирурга, гугл-панорама лондонского Сити…
Что со мной происходит?
Не помешало бы задать поисковику запрос «признаки переутомления и психических расстройств». Ведь такое состояние длится уже с неделю. Что-то сильно не так.
Нет, ты всё делаешь правильно.
Фиона и Йен ужасно обидятся.
Но какая разница?.. Я к ним уже не вернусь.
От этой мысли становится жутко. И она не мысль. Она факт. Так и будет. Я не выйду из комнаты. Погоди, погоди, дорогая, ты же не собираешься покончить жизнь самоубийством. О чём ты?! Откуда эти глупые слова?
Это не пессимизм и не депрессия — возражает второе моё «я». И во мне всё окончательно распадается на две половины. Одна — привычная, слегка взбалмошная, восторженная, жадная до знаний, обожающая весь мир. Вторая — прагматичная, целеустремлённая, опытная. Ровный срез у обеих. Как ножом рассечённое. Они больше не хотят склеиваться.
Встаю, собираю с полок и комода бесчисленные безделушки, фотки, браслетики с фестивалей, программки концертов, разную милую ерунду вроде резинки для волос, огромной кедровой шишки и фигурной свечки. Сметаю скопом в верхний ящик, прямо на аккуратно (достижение для меня!) сложенное нижнее бельё и пижаму. Наплевать, что всё припорошит щедро крошками парафина и трухи. Наплевать, если что-нибудь сломаться. Так же методично срываю со стен любовно пришпиленные фотки и картинки. Вокруг должны быть голые поверхности. Меня ничто не должно отвлекать. Заталкиваю книги под кровать. Одежду комком в шкаф. Мне нужно чистое пространство для… чего?
Божечки, для чего?!
Я провожу какой-то ритуал. Самое ужасное — я не понимаю, какой. Но чётко знаю, что делать.
Беру стереонаушники, которыми редко пользуюсь, водружаю их на голову. Теперь до меня не долетают регулярные всполохи смеха с нижнего этажа. Сосредотачиваюсь и жду. Сижу в позе лотоса перед ноутбуком.
Мне не удалось закончить университет. Обидно. У меня хорошо получалось. Хоть раз можно было попробовать его закончить. Но что такое какой-то диплом против действительно важных вещей?
Сейчас я разбираюсь с единственно по-настоящему важной вещью.
Кто-то стучит в дверь. Или не ко мне, в соседнюю?.. Я замираю. Не один шорох не должен меня выдать. Мне не нужны люди. Никогда не были нужны по-настоящему. Нас вдвоём достаточно. Я одиночка в самом ёмком смысле этого слова, космически холодная одиночка в вечном диалоге с бесконечностью портретной галереи. Ледяной метеорит, парящий от одной планеты к другой. Впустить кого-то, отвлечься — самоубийство. Я должен сосредоточиться.
Это — правда, и она начинает расправляться вокруг меня как набухшее семечко, готовое сбросить шелуху и раскрыть створки.  Уже не притвориться, что этой правды нет.
Теперь было проще. В пограничный момент я уже отлично сознавал, что происходит. Я помнил себя прошлым, помнил себя настоящим, помнил тот вечер и знал, что должен знать себя будущего. Когда пульсация вокруг меня учащалась, я понимал — это последние сутки. Не позднее чем через двадцать четыре часа я потеряю жизнь. Не было смысла прощаться. Главное не пропустить момент прыжка.
Обычно в пограничный момент страх отпускает.
Это так ужасно, что красиво.
Я всегда заново вижу зияющую пропасть.
Сияющую черноту.
Слепящую белизну.
Каждый раз я падаю по-разному.
Спиной. Головой в затягивающую трубу. Размазываюсь по стенкам воронки. Рассеиваюсь миллионом молекул. Рассыпаюсь на миллиарды капель. Взрываюсь триллионом искр. Спотыкаюсь о запахи, мимоходом сказанное кем-то слово — и падаю.
Размышлять о том, что остаётся за спиной, — слишком большая роскошь. Некогда тосковать по возлюбленным, дому, родителям, карьере. Я должен полностью сосредоточиться на предстоящем скачке. Когда он произойдёт? Пусть с этим поскорей будет покончено. Я стою на краю. Я тку детали. Как паук, что быстро-быстро плетёт паутину, эвакуируясь с грозящего упасть дерева. Семья. Работа. Детство. Романы. Здоровье. Город. Друзья. Чем больше предметных нитей, как белёсая грибница, протягиваются вокруг меня, тем больше уверенности в том, что получится. А если уж совсем честно: тем меньше неуверенности в том, что вдруг НЕ получится. Жизнь потихоньку бледнеет за плечом. Нынешние связи, привязанности, привычки, сожаления тают. Некогда сокрушаться. Или ты жесток — или ты не сможешь. Я полностью погружён в работу. Я стремительно сжимаюсь в точку.
Нет. Нет. Нет.
Впервые не получается!
Образ, который я пытаюсь держать перед собой, вялый и зыбкий. Он дрожит, может видоизмениться. А это симптом нежизнеспособности. Он должен быть из плоти и крови. Таким, чтоб его не изменить ни кистью, ни долотом, не бензопилой. Он должен сопротивляться любым попыткам внести коррективы — это показатель, что он созрел и затвердел.
Думай же, думай, думай.
Я зажмуриваюсь так сильно, что начинают болеть глаза. Считаю про себя до пятидесяти. Пытаюсь расслабиться, чтобы образ сам сместился в ту сторону, в которую желает. Где лодка, что перевезёт меня на тот берег? Фейл, фейл, фейл. Нарисованное тускнеет. Дрожащий контур смазывается. Я теряю картинку, которую так старательно удерживал перед собой около часа. Пустышка. А помнится всё больше и больше, и это значит, что скачок вот-вот произойдёт. В любой момент может потребоваться предъявить единственный пропуск в жизнь, и у меня его нет.
Делаю несколько глубоких вдохов.
Пытаюсь медитировать.
Перебираю слова, предвкушая, что какое-нибудь отзовётся и рванёт яркой картинкой.
Нет. Ничего. Зеро.
Я трясущимися руками отпираю дверь. Пальцы почти забыли эту реальность. Вылетаю в коридор. Натыкаюсь на галерею чьих-то лиц. Их тоже нужно вытаскивать из глубокого небытия. Кто, откуда, как зовут. Даже думать не хочу, сколько прошло времени, что на мне надето, надето ли вообще, не размазана ли косметика. Я ломлюсь в дверь напротив.
— Лесли! — кричу я. — Открой!
Круглое девичье лицо выглядывает и озаряется улыбкой
— Привет. А нам пиццу как раз принесли. Хочешь кусочек?
— Дай нож для колки льда. Пожалуйста.
— О, у кого-то вечеринка с шампанским?
— Нет.
— Что-то случилось?
Да, дура, я умираю.
— Мне никак не выковырять одну штуку, которая закатилась под плинтус, я уже всё перепробовала.
Объяснение полная лажа. Но мне похер, если честно.
Я выхватываю нож у неё из рук.
У меня почти не осталось времени. Всё вокруг пульсирует, сжимается кольцами удава. Я из последних сил сопротивляюсь пульсации, пробираясь к своей комнате как через толщу воды.
Запираю дверь. Кладу левую руку на стол.
Вгоняю нож в тыльную сторону распростёртой на столешнице кисти.
Меня встряхивает мощным разрядом адской боли. Порванные нервы вопят.
И я вижу картинку.
***
Венис-бич — это такое место, чувак, где ты пускаешь корни прежде, чем соображаешь, что замедлил шаг. Прямо из пяток они стремительно растут через песок до центра земли. У каждого есть своё местечко на нашей круглой славной планете. Такое, откуда ноги отказываются тебя уносить. Ты бросаешь торбу на землю, стаскиваешь куртку, утираешь пот со лба, садишься и говоришь: всё, я пришёл. И дальше мне никуда не надо.
С океана всегда тянет прохладцей. Утром шум волн разбудит, вечером убаюкает. Сон на свежем воздухе — что отруб после бутылки качественного винца. У меня есть топчан, на котором я наслаждаюсь ничегонеделанием. Всегда находится кто-нибудь, кто подкинет бакс-другой, а то и пятёрку. Всегда какая добрая душа поделится гамбургером, чипсы притащит, тако или апельсин. Компании сменяют одна другую, и каждая угощает косяком или пивком. Старые знакомые подсаживаются поговорить за жизнь. Радуют чем могут.
«Как дела, Бубба?» — спросит, бывало, такой знакомец. Чисто рай — отвечаю я.
Я поскрёб подбородок, соображая, какой нынче день. В спутанной бороде песок после вчерашнего ветра. Сбоку играют в баскетбол. Жадные чайки вопят над добычей.
Океан, это, чувак, такая тема. Что ещё надо человеку? Пляж, травка, солнце. Одним словом, это Венис-бич. Меня занесло сюда тридцать лет назад. А может, и того раньше.
Крупный мужик в жёлтых шортах зачерпнул водицы в прозрачное ведёрко с розовой акулой. Потащил с серьёзным видом. Небось, у шезлонга его ждёт пацанчик лет пяти. Спасатели бдят на своих насестах. Смельчаки на досках далече от берега демонстрируют удаль. И везде беспутная разноцветица купальников, детских жилетов, мячей. Волна горбится на манер кобры. А потом со змеиным шипением ползёт пенистой сеткой. И хочешь верь, хочешь не верь, чувак, следы испаряются быстрее, чем ты скажешь «напас». Оплёвывая мельчайшей водяной пылью. Закручивается белёсым валом, набирает угрожающий гул. Накатывает с грохотом, ворчит громом, нанеся удар. Иногда подбирается к самому лежаку. Целый день можно наблюдать, как таращатся на гигантские волны детёныши, как визжат худосочные тинейджеры и их подружки с цыплячьими грудками, если их цапает за щиколотку прилив. Водяная пыль оседает на моей бороде. Океану тесно в берегах. Он потягивается, примеривается к новым границам.
На моей голове десятки косичек и поверх яркая повязка. От загара ноги забронзовели. Я — как бронзовый Будда. Вот натурально. Постучи ложечкой — зазвеню. У меня широкая улыбка без одного зуба (и ещё один шатается, предатель!). Но я всё равно в любую погоду ношу шорты в яркие пальмы. Волоски на руках выгорели до белого золота. На футболке птичья лапка мира.
— Как дела, Бубба?
— Всё путём, брат.
По утрам мимо трусят джоггеры, почти у полоски прилива. Позже спешат на работу служащие — по полоске асфальта, у другой кромки пляжа. Наверное, когда-то я тоже был таким. А потом меня забрал к себе Венис-бич. Спасибо ему. Мне нравится этот безалаберный бедлам. Растаявшее мороженое кляксами на набережной, запах средств для загара, замешанный на густом духе канабиса, визгливые голоса, накладывающиеся на треньканье хипповских гитар, глухое уханье там-тамов и режущие распевы губной гармошки, мильон лавчонок. А я говорю вам, дети мои, не заботьтесь о завтрашнем дне. Все мои пожитки умещаются в две пластиковые сумки. Иногда меньше, если кто решит поживиться за моей спиной. А мне что — мне жалко что ли. Все мы дети матери природы или как там назови.
Тут моя семья, чувак.
Торговец хот-догами идёт по берегу, толкая перед собой тележку. Я приветствую его взмахом ладони и улыбкой. Показываю жестом: суперский денёк. Суперская жизнь. Поддёргиваю шорты, втягиваю пузо, смотрю на океан.
— Молодец, Бубба, — похлопывает он меня по плечу.
Он всегда относится ко мне по-доброму. Мировой мужик. Может, это потому, что ему известна моя история.
О том, что я потерял память.
Хочешь верь, хочешь не верь, чувак, но я ничегошеньки не помню до того момента, как приехал в Калифорнию. Будто свалился прямиком с Луны. Чудно, правда? Помню только, как шагаю по Сансет-бульвару. И на этом всё. Какими ветрами меня занесло эти края, откуда — хрен его знает. У Пампуки своя теория — типа я так накурился, что у меня отшибло все воспоминания. Кто знает. Так что у меня вроде как полжизни. Ну, я и не парюсь. Ведь так я вполовину моложе.
Пампука — гаваец. Он знает толк в ничегонеделанье и кораллах. Из них он мастерит разные хитроумные поделки. Загляденье. Толкает их туристам. Туристы такой народ — всё купят. У него всегда под рукой ганджубас, он накоротке со всеми обитателями Венис-бич, даже копы воспринимают его как счастливый талисман. А ещё он умеет гадать по руке и мутить с ароматическими палочками и травками. Однажды я сказал ему: Пампука, а прочитай моё прошлое. Не вопрос, сказал он, протягивай руку ладонью кверху. Я так и сделал. Эй, Бубба, дай мне руку, повторил он. Ты слепой дуралей, сказал я. Вот, уже. Посреди неё забавная отметка, как маленький шрамик. Как у Христа от гвоздей. Наверное. Я не вижу твоей ладони, сказал он. Так и не погадал. Ну, значит, не судьба. Может, в той потерявшейся части я детишек лишился, или срок мотал. Или папаша драл меня в задницу, а мамаша была одной из тех кошек, что рожают, а потом злятся без устали на своих детёнышей за то, что те им якобы жизнь испоганили. А сейчас мне хорошо. У меня есть океан, топчан и всё время мира. Что ещё человеку надо? И я офигенно счастлив.
Чайка села на фонарь. Перебирает лапками. Как будто там самое удобное для неё место на всём побережье. Не на скалах, не на воде, не на соблазнительной прибрежной полосе. Подай ей гладкий высоченный фонарь. С него всё видать. Каково оно — видеть всё? Поверхность скользкая. Самая естественная вещь в мире — сидеть на фонаре. Вот расправила крылья, мотнула головой, передернулась. Устроилась уже окончательно.
Справа тренькали на гитаре. Я прикрыл глаза, заложил руки за голову. Самое время вздремнуть перед ужином. Начало уже сниться, что я принимаю участие в конкурсе метателей бумеранга. И, клянусь, у меня даже личный тренер или инструктор есть, как у разных там крутых спортсменов…
И тут слышу.
«Ну и как тебе этот раз?» — спрашивает меня голосок.
Ехидный такой голосок, сладенький, юношеский.
«Помнишь меня, Бубба?..»
Вкрадчивый, что тающее мороженое. Из-за угла. Как будто сейчас примется втюхивать что-нибудь.
Я сел, потёр глаза. Оглянулся. Рядом никого. То есть много кого, но не так чтоб в ухо шептать. Пампука храпит возле лестницы. Эх, какой затейливый сон пропал!
Моя голубка принялась целовать меня в губы. Два года уже со мной живёт. Я её у бродячего фокусника купил. Она не белая, хотя с хвостом-веером. Она палевая, а глаза у неё маленькие зёрнышки агата. У фокусника она хворала, но я снёс её к Пампуке, он что-то ей дал, а после правильного питания и без изматывающих выступлений девочка моя быстро набрала форму. Я погладил её по голове и вынул из кармана горсть зерна и семечек. Она затопталась по мне лапками.
Солнце уже готовилось баиньки. Розовые облака тут — закачаешься какие. Говорят, по облакам тоже можно гадать. Но у нас тут больше фотографы по этому делу. Щёлкают направо налево, объективами обвешались что гранатами, иногда на живот плюхаются — и щёлкают. Я их понимаю. Красота. От первом минуточки заката до самой распоследней.
«Помнишь себя?»
В голове. Он в голове у меня балакает.
От такого глюка аж передёрнуло слегка. Я побрёл к ближайшей компании: Луис каких-то заезжих студентиков развлекает байками. Ну и хорошо. Может, ему рассказать о своём сне? Заодно голову проветрю.
Луис своей аудитории меня представил. Сказал: вот мол, самый заслуженный и почётный обитатель, летописец пляжа прям. И щедро протянул косяк.
— Убери от меня это дерьмо, — автоматически отрезал я.
Луис вылупился.
— Ты чего это хорошую шмаль ругаешь?
Оп-па. Я тоже принялся соображать, чего это вдруг такое ляпнул. Да ещё так нехорошо — брезгливо. Сроду такого не говорил.
— Прости, брат, — покаялся я.
Пошёл назад к своему ложу, достойному богов и зависти простых смертных.
...И тут я увидел, как он проплывает мимо, по облакам. Быстро-быстро и медленно одновременно. Типа как в мультике, где аппликация скользит поверх фона. Перебирая ножками. Такой лёгкий, стремительный. Такой молодой. Рюкзачок за спиной, на одной лямке. Личико чистое. Взгляд насмешливый.
Мимоходом поворачивает голову.
— Пора ставить точку, — говорит он, улыбаясь располагающе и жёстко одновременно.
Мне этого мальчонку хочется в равной степени убить — и прижать к груди, чтоб разреветься самыми росистыми слезами за все мои полвека с лишним. Или побежать за ним, разинув рот.
Привиделось, привиделось! — твержу я себе.
Как однажды я видел утку с голубым клювом. Ей богу. Она тусовалась на камнях. Сама обычная, чернявая. А клюв небесно-голубой. Хочешь верь, хочешь не верь, чувак. Я старался не моргать даже, пока не спущусь поближе. Но добился только того, что она улепетнула — уплыла быстренько, когда я спустился. И ещё оглядывалась: что за стрёмный мужик до неё докапывается? С тех пор гадаю, в самом ли деле у неё клюв был голубой, померещилось мне, свет так падал… Да, чувак, так всё и было.
Под мышкой нестерпимо чешется. А в ноздре мелкая ракушка застряла. Ох уж этот ветер.
Я захожу по колено в океан. Вокруг пенится ласково прилив. Водяные путы коварно принимаются затягивать к себе, поближе к глубине. Им в хозяйстве всё пригодиться, даже раздутый труп такого пузана, как я. Ох, дружочек, как мне сейчас нужна твоя поддержка. Впервые за долгое время я подозрительно чётко мыслю. Туманец в голове расходится, сменяется обескураживающей трезвостью. Чудно это как-то. После стакана красненького такой чёткости в глазах и мозгах не должно быть. Видать, Алехандро таки разбавляет винишко. Океанская водица колет ноги. От пяток прохлада ползет по ляжкам, на них щедро высыпают мурашки с четвертак размером.
Краем уха слышу, как Луис покрикивает хрипло:
— Эй, Бубба, куда тебя понесло? Не попадись течениям, мудак ты этакий!
Не попадусь. Двигаюсь я нынче... иначе. Половчее. Живот как чужой. Будто на меня навесили бутафорские накладки, типа как в кино, когда жирдяяев и беременных делают, плюс налепили фальшивую бороду. Внутри меня, в кишках где-то, сосредоточенность. Ну, вроде как готовность сигануть с вышки в бассейн. Ничего подобного я уже много лет не знал.
Моя голубка выписала надо мной несколько кругов. А садиться наотрез отказывается. От этого мне сиротливо. И тревожно. Да что там, так-перетак, по-детски боязно. Что твориться-то?.. Я протягиваю ей руку, но она шарахается как от чужого. Голубка моя, ты зачем так?
«Некогда» — говорит голосок невидимого сопляка. А вслед за тем начинает раздвигать мою грудную клетку.
И что-то я уже плохо различаю, где он, где я.
«Вот же ты, мелкий засранец, какого хрена ты придумал мне такую жизнь?» — рявкаю я на него. Отчего-то начинаю реветь. В носу хлюпает. Я отворачиваюсь, чтоб никто не засёк меня за этим делом. Не хватало ещё, чтоб решили, будто Бубба совсем расклеился. Слёзы капают в прилив.
Образ сам рисуется перед глазами. Если это работает всегда, может, сработает и сейчас? Самый простой вариант. Я очень хочу, чтоб оно получилось.
Нарисуй себе образ, Джейми.
Симпатичный мне парень, который верит в удачу. В зелёной футболке и неприметной толстовке с капюшоном. Быстрый, сообразительный, ловкий. Даже несмотря на то, что у него всего одна рука. Он прячет искусственную кисть в кармане, придерживает ремень сумки на плече левой, и идёт пружинной походкой целеустремлённого человека с морем планов. Он полон сил и люб мне всем. Мне нравится его деловитость, его живость, фигура, бесконечное количество вариантов его будущего. То, что жизни у него впереди так много — обычной, в единственном числе, просто с большим количеством дней и годов. Целиком его. Он делает всё, что захочет, только для себя, а не для химер. Я скучаю по нему.
Я рисую себя.
Хрум!
Зубы Лиланда появляются ниоткуда. Как в комиксах — когда голова откидывается, словно крышка чайника, и тупой угол пасти утыкан акульими зубами, острыми в несколько рядов, с парой более крупных клыков. Я не вижу его самого. Только зубы. Они вгрызаются в картинку, обернувшуюся беззащитной бумагой. Компостируют её, позволяют полюбоваться аккуратными круглыми отверстиями. Она как сыр.
— Это так не работает, — скрежещуще говорит он. — Это нечестно, мальчик. Тебя никогда нет. Так что — кыш отсюда и делай что положено.
***
Образы теснятся за границами век. В каждом из них я задержался не дольше чем на… сколько? Как-то я попытался оценить, сколько в среднем живу. Год? Три? Что было существованием, а что — лишь воспоминанием о нём, перешедшим в наследство вместе с новой картинкой? Каждый раз мне доставались младенчество, детство, юность, молодость… Но они все умещались в том моменте, в который я приходил. Вдруг я воплощаюсь лишь на несколько суток до очередного безумного трансфера?
И никогда, оставляя жизнь, я не прибавлял за прожитые годы ни дня. Мой возраст остаётся неизменным. Сколько я уже промчался призраком? Есть ли ещё на этих скоростях понятие времени? Порой мне кажется, я живу только в кратких вспышках между двумя жизнями. Парящий странствующий дух, незримый закадровый голос. Пустой чемодан, из которого вытаскивает новых и новых людей. Я сохранился только в переливах радуги. Маленький шершавый камушек, возможно, стал огромной скалой. Вытеснил всё остальное, освободив себе место. Иногда мне хочется оценить размер ущерба. А потом втихомолку думаю: к чёрту подсчёты. В моих руках такая атомная сила, что солнца разбиваются вдребезги. Меня штырит, как моих клиентов от чистейшего кокса, как слушателей от моей музыки, как жену от нашего секса, как спасаемых в последний миг из шторма от протягиваемой мною руки.
Там, где я прохожу, в воздухе расцветают лотосы, источающие приторную сладость. Достаточно тронуть струны пустоты. Лёгкое движение. Кошачий шаг. Смотри. Оранжевые кувшинки в синих травах. Зелёные тигры резвятся посреди океанов. Айсберги  растут в пустынях. Летучие рыбы порхают над горизонтом. Затонувшие корабли всплывают со дна. Стрелки часов бегут в обратную сторону, сплетаются в косу, пускают побеги. Стайки колибри выскальзывают из моего уха. И узоры закручиваются от моего дыхания. Облака под ногами тугие и пружинят, как маршмелоу. Потанцуем на весах, зависших над плоской землёй? Я пропарываю слой за слоем, как рыба-меч.
Взрыв зеркальных осколков, каждый из которых становится сияющим миром.
Я вечно молод. И вечно живущ.
Я несуществующ.
Что остаётся после моего ухода? Продолжает ли существовать сотканная реальность, только с дыркой от исчезнувшего меня, или сворачивается, как сухой лист, стоит шагнуть за порог? Мне не дано отследить оставленную жизнь. Не успеть проверить её на следующей станции. Не попасть назад. Я никогда не чувствовал их смерть. С другой стороны, это ни о чём не говорит. Мы расходились как поезда по разным веткам. Я — субстанция, вылетающая из построенного здания. Может, так в улье, называемом Землёй, и умножается человечество?
Быть может, они выдавливают меня, созрев. И потом зовут наваждением. Фантомной памятью. Кризисом или срывом. Или духом, на время овладевшим их личностью, а потом, за ненужностью, изгнанным. Одержимостью, излечимой только экзорцизмом. Или — и скорее всего — их вовсе не трогает опасный вопрос, откуда приходит это «накатывает», ощущение двери за воздухом, зыбкого замка в облаках, прошлого и будущего, выстроившихся в бесконечный зеркальный коридор. Никто не задумывается, что такое импульс, оживляющий плоский штрих. Что такое вдохновение.
Две фигуры, толстая и тонкая, шагают с металлическим звоном по небесам. Вы наверняка видели их когда-то. От них на землю падают тени, а саундтреком служит разгул маятника. Им ошибочно присваивают красивые имена и добрые намерения. Они небрежно помахивают резными ветвями и острым стилусом, периодически используя их как кнут для своих крылатых стад. И полы их одежд, меняющихся с каждым шагом, подметают линию заката и стирают её. Гонят вперёд бесплотный дух и волю существ, некогда бывших человеками. Таких, как я. Тех, кого высасывают и вышвыривают в вечное странствие через ещё незаселённую и приготовленную к посевам пустоту. Им не нужны молоко и мёд; они алчут крови.
Придумано много высоких слов. А всё не так.
У вдохновения просто нет выбора.
***
Пустыня провожает день и встречает ночь. Белые одежды развеваются по жаркому ветру. Горячий песок. Горячее небо. Там, за чередой остывающих дюн, мой шатёр. Далеко отсюда — огни Дубаи. Мой отец, шейх Фарид, считает, что бедуинам нельзя надолго отрываться от пустыни. Время от времени нужно приезжать слушать её голос. В ней наша сила.
Отец не знает, что, безболезненно миновав университет, где не подвергал сомнению его слова, сейчас я внутренне готов к переменам. Большим переменам. Днём мой сокол парит над пылающей плотью пустыни. По рисунку, созданному им в небе, я пытаюсь увидеть будущее. А после жду темноты. Она шепчет странные обещания. Звёзды складываются в послание, вытканное Создателем. Да простит меня Аллах, более пронзительное, чем я видел в Коране. Последние ночи я близок к тому, чтобы прочесть его. Оно адресовано мне напрямую. Две музы стоят по бокам небесного свитка и подгоняют меня палками, как нерадивых верблюдов.
Я пишу на песке . Из-под под пальца выходит связный узор. Чёрточки складываются в надпись на незнакомом языке. Зашифрованное письмо от Создателя. Да будет воля Его. «Я засадил в тебя крючок, и теперь вожу тебя по кругу» — вспыхивает в голове фраза.
И поэтому я знаю, что очень скоро сокол перейдёт к моему младшему брату.
 
Комментариев: 4 RSS
Влада Медведникова1
2019-02-10 в 15:24:47

Необычная вещь. Не могу сказать, что полностью поняла вампирический механизм, движение души по кругу из одной фантомной жизни в другую. Возможно, я слишком отвлекалась на сами эти жизни, слишком переживала за распадающуюся реальность. Но рассказ понравился. Возможно, вернусь и перечитаю, чтобы понять нюансы.

Это прекрасно. Все хотела написать, но не знала что, пока Влада тоже не отозвалась на это.

Я не думаю, что перебираемые жизни фантомные: не более чем наше бытие in corpore. Парня заставляют создавать миры, которые истинны хотя бы в том смысле, что он учится а) быть внутри чего-то великого и возвышенного, б) смотреть на великое со стороны и отделять себя от него, в) менять и отбрасывать маски (вплоть до маски половой принадлежности) и слои, одновременно совершенствуя душу. Две последних ипостаси - беспечный дервиш, хиппи или растаман, который, судя по брошенной вскользь реплике, спасает утопающих; шейх, душа которого созрела и подобна соколу, брошенному в небо.

Отлично закольцовано на этой картине: сокол и пустыня.

Бог его поймал.

Хороши также просторечные реплики, которые гасят пафос.

Вот только я не особо углядела вампиров, то есть поняла, но почему именно они? Кровь - это душа, поэтому?

Ну вот не могу. Второй раз пытаюсь прочитать этого автора. Первый раз был сколько-то лет назад, главными героями были маньяк и наркоман. И вот здесь снова – бандит, наркотики. Но у меня при этом полное ощущение, что написано благополучным мальчиком, который не имеет ни малейшего представления, о чём пишет. Если в реале автор – дока по части психологии преступников, то прошу прощения. Но в произведении это не чувствуется. Зато описания комфортного быта – ужасающе убедительные. Мне на них реально плохеет. Наверное, нужно сказать – от зависти к финансовому положению героев. Но, если честно, то – от пошлости.

padjevi

Я себе позволю поинтересоваться парой непонятных для меня моментов.

Полагаете психология преступников принципиально отличается от общечеловеческой? Чем? На основании чего такое предположение?

Быть благополучным мальчиком = не иметь фантазии описать действия неблагополучных? С чего бы? И как же мы все тогда пишем о вампирах/русалках не будучи ими?

Реалистичные описания комфортного быта = пошлость? Комфорт это плохо? Умение убедительно его подать как-то дискредитирует автора?

Отдельно занятно, конечно, судить об авторе в целом по двум непрочитанным произведениям, но тут уж каждый волен сам решать, на чем составлять мнение ))

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз