Роман «Дорога во тьму. Книга 2». Часть 1. Гай Северин


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Дорога во тьму. Книга 2
Часть 1. Детство
МЭРИ НЭЛЛ ОРЛЭНДА САНТОРО
1867–1887 (США)
 
Глава 1
Детство есть у каждого человека. И у каждого вампира оно тоже было, ведь и мы родились людьми. Я все реже вспоминаю о тех годах, а о чем-то мне очень хотелось бы забыть. Похоже, что со сменой веков прошла целая эпоха, а вслед за ней изменилась и я. То, что прежде казалось незыблемым и правильным, нередко вызывает лишь горькую усмешку или ностальгическую улыбку. Но я по-прежнему молода и впереди вечность. Почему бы не вспомнить о том, что со мной произошло за эти десятилетия?
 
***
Я появилась на свет вскоре после Гражданской войны, двадцатого октября 1867 года в имении отца недалеко от городка Гринвуд в округе Лефлор, штат Миссисипи, на восточном берегу великой реки с одноименным названием. Там же прошло мое раннее детство. До сих пор в тех красивых местах кое-где сохранилась полудикая природа, непроходимые болота, густые леса, богатые дичью. Повсюду многочисленные реки, озера и тихие заводи соседствуют с обширными угодьями, засеянными кукурузой и хлопчатником.
Мой отец Николо Санторо вместе со старшим братом были итальянскими переселенцами, владевшими крупнейшими в округе хлопковыми плантациями, а также предприятием по изготовлению ваты и ткацкой фабрикой. До отмены рабства это приносило приличный доход и позволяло им входить в число самых обеспеченных и уважаемых горожан. Дядя был вдовцом, растившим после смерти жены и старшей дочери троих сыновей — Джиэнпэоло, Троя и Марко.
С началом Гражданской войны мой отец и уже взрослый Трой вступили в ряды армии конфедератов. Боевые действия затянулись, и пути родственников на время разошлись. А еще через три года повзрослевший Марко также присоединился к войскам Южан. Самый старший, Джиэнпэоло, как приходский священник, оставался в городе.
Гринвуд оказался в эпицентре боевых действий и подвергся серьезным разрушениям. Однако усадьба Санторо, как и многие дома, расположенные вдоль реки, почти не пострадала.
Дядя являлся весьма рачительным хозяином и отличным предпринимателем. На фабрике ваты он создал производство по изготовлению нитроцеллюлозы — основы для изготовления взрывчатых веществ, востребованных обеими воюющими сторонами. Таким образом, в отличие от большинства соседей, сумел не только сохранить капитал, но и приумножить его, несмотря на сложное время. Однако счастья это ему не принесло: оба младших сына числились пропавшими без вести. А в последний военный год дядя заболел желтой лихорадкой и вскоре скончался.
В результате этих несчастий падре Джиэнпэоло, и прежде имевший тяжелый характер, стал еще более мрачным и нелюдимым. Когда мой отец вернулся с войны и вскоре женился, священник настоял на разделе собственности, чтобы свои средства беспрепятственно направлять на нужды прихода.
Экономика южных штатов после поражения и отмены рабства пришла в упадок. Поэтому отец, получив свою долю в виде отдаленной плантации, фабрики и банковских счетов, смог почти за бесценок приобрести поместье у разорившегося соседа неподалеку от дома Джиэнпэоло в надежде на поддержание родственных отношений с племянником.
Даря финансовое благополучие, судьба, словно в насмешку, продолжала лишать Санторо самых близких людей. Не успел отец и пяти лет прожить в счастливом браке, как скоропостижно овдовел.
О маме у меня осталось совсем немного воспоминаний, я была еще слишком мала. Красивая грустная женщина с лихорадочным румянцем, лежащая на широкой кровати. Помню ее добрые нежные руки и ласковый голос. Она умерла вскоре после рождения второго ребенка — недоношенного мальчика, не прожившего и дня. Поэтому в основном я знала о ней из рассказов отца, тяжело пережившего потерю жены и сына. Да и домашние слуги, побаивавшиеся строгого хозяина, о покойнице говорили с искренним сожалением.
Так и получилось, что в результате войны и последовавшей череды горестных событий, у Николо Санторо от некогда большого семейного клана остались лишь я и племянник, фактически удалившийся от мирских дел.
При крещении меня нарекли Мэри Нэлл Орлэнда. Отец очень любил меня, окружал теплом и заботой и ни в чем не отказывал, но принимал в моем воспитании весьма малое участие, после смерти жены целиком перепоручив это няне-кормилице негритянке Нэнси. Черная как антрацит, полноватая и добродушная молодая женщина отдавала мне все свое сердце, любила как своего ребенка и во многом заменила мне мать.
В раннем детстве я общалась в основном с чернокожими детьми прислуги и работников с плантации. Самым первым другом стал для меня Джо — озорной и бойкий молочный брат, неутомимый выдумщик и проказник. Первые годы жизни вспоминаются мне самыми счастливыми, беззаботными и веселыми. Я играла в незамысловатые игры, бегала по саду и двору, любила заходить в конюшню, где смешно фыркали красивые породистые лошади и моей собственный пони — смирный и покладистый, с густой рыжей гривой, в которую я любила вплетать яркие ленты.
Отца я могла видеть не так часто, как хотела бы. Он много работал в своем кабинете или разъезжал по делам. Обычно няня приводила меня к нему по утрам нарядную и причесанную, чтобы поздороваться, а вечером он сам заходил спросить, как прошел день и пожелать доброй ночи. Поэтому я особенно ценила то время, когда он брал меня с собой, и я каталась на маленькой лошадке по окрестным лугам или засаженным хлопком бескрайним полям, где сотни чернокожих наемных работников — освобожденных после войны рабов — прилежно гнули спины.
Лет с пяти раз в неделю меня возили в воскресную школу при церкви падре Джиэнпэоло, которую посещали сыновья и дочери белых прихожан разного возраста. Но, к сожалению, оба часа занятий падре целиком посвящал чтению проповедей и изучению библии, запрещая отвлекаться, а после детей забирали гувернантки или няни, поэтому пообщаться и здесь не удавалось.
Но в остальном весь мир тогда казался мне прекрасным и волшебным, все в нем было словно создано для меня, а все желания и капризы, как правило, выполнялись почти сразу. У меня имелись самые нарядные платья, красивые куклы и игрушки. Будущее казалось совершенно безоблачным. Однако по мнению падре, который являлся духовником нашей семьи, отец слишком баловал меня и был недостаточно строг.
— Я не могу наказывать дочь за резвость и обычные детские шалости, — не соглашался папа. — Я очень люблю малышку, так похожую на свою мать. И я обещал умирающей Анабелле быть добрым к Мэри и не обижать ее. Тем более, что до сих пор виню себя в смерти жены….
— Именно разумная строгость испокон веков служила доказательством подлинной родительской любви и заботы, — возражал Джиэнпэоло. — «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка», — сказано в библии. Отец наш небесный карает неразумных чад своих, дабы указать им путь истинный. Он же и направляют длань благочестивого родителя, наказывающего свое чадо из любви к нему. Вспомни печальную историю моей грешной сестры Паломы, которой отец без меры потакал. Наш долг перед Господом — уберечь душу Мэри от пороков и соблазнов. Да и тебе пора жениться снова. Срок траура и твоего покаяния истек, а девочке необходимо материнское наставление.
Я тогда совершенно не понимала, о чем идет речь, и в чем винил себя папа. Для меня отец — высокий импозантный мужчина — казался тогда идеалом во всем. Знала лишь, что он меня очень любит, и, привыкнув ни с кем не делить его внимание и заботу, уверенная, что так будет всегда, ни в какой новой маме нужды не ощущала. Однако неизбежные перемены в моей жизни все-таки назрели.
Мне было тогда лет шесть. Во время одной из наших верховых прогулок мы свернули с дороги в сторону дубравы. Солнце стояло в зените, и густая зелень так и манила укрыться в ее тени и отдохнуть от зноя. И тут навстречу выехала всадница на красивом вороном жеребце. Сидя боком в дамском седле, одетая в атласную амазонку ярко-алого цвета, леди смотрелась весьма элегантно.
Когда мы поравнялись, отец тепло и радостно поприветствовал даму и, поцеловал ей не руку, как принято, а склонившись и прижимая за спину, в щеку. Женщина же ответила тихим смехом, ничуть не против подобных вольностей. Тогда я еще многого не знала и не понимала, но что-то острое больно кольнуло в сердце.
— А это, полагаю, твоя дочь, Николо? Какая милая девочка! Добрый день, Мэри, наконец-то мы с тобой познакомились, — с улыбкой обратилась она ко мне.
Вежливо ответив на приветствие, я, однако, не почувствовала расположения и желания улыбаться незнакомке. Мисс Гвендолин, как представил ее отец, присоединилась к нам на остаток прогулки, полностью завладев его вниманием. Их лошади шли рядом неторопливым шагом, а сами наездники держались за руки, непринужденно воркуя. Впервые я понимала, что в данный момент абсолютно лишняя. Никогда прежде не испытываемая интуитивная ревность безошибочно дала понять, что эта женщина — не просто знакомая или соседка. Она вторглась в мою жизнь, отобрала и так редкие часы в обществе отца. На повороте к нашему поместью мерзкая женщина, наконец, покинула нас, вновь подставляя щеку для поцелуя отца, а меня одаривая все той же приторной улыбкой.
— Мэри, — удивленно обернулся папа, не дождавшись моего ответа. — Попрощайся же с мисс Гвендолин.
Буря чувств, бушевавшая в груди, мешала произнести хоть одно положенное слово. Никогда прежде я не позволяла себе подобного, но злое упрямство взяло верх. Понимая, что поступаю отвратительно, я сделала вид, что ничего не слышу, и, толкнув пятками бока пони, заставила его двинуться вперед. Вскоре отец догнал меня, и какое-то время с мрачным видом молча двигался рядом. Однако, не доезжая до поместья, он вдруг решительно осадил коня и остановил мою лошадку.
— Что произошло? — раздраженно спросил он, с негодованием глядя мне в глаза. — Как ты посмела не ответить мисс Гвендолин?
Было очень стыдно и немыслимо объяснить ему такое. Пожалуй, о своих собственнических чувствах я могла поведать только Нэнси, поэтому, отвернувшись, буркнула в ответ:
— Просто не захотела.
— Не захотела, значит! — очевидно, подобная дерзость рассердила отца еще больше. Выхватив из седла, он уложил меня перед собой поперек холки жеребца и начал наносить ладонью шлепки, приговаривая: — Моя дочь не смеет меня позорить! Девочка обязана быть вежливой!
Когда от обиды я расплакалась, он остановился, вновь посадил меня на пони, и, взяв его за узду, направил к дому, пустив рысью. Было совсем не больно, и я понимала, что неправа, но ужасно злилась и чувствовала себя очень несчастной. Из-за противной мисс Гвендолин, которая посмела вести себя так, словно имела на отца какие-то права, он рассердился на меня, да еще и отшлепал, чего никогда прежде не было. Всю дорогу я хлюпала носом, папа молча хмурился, но к этому инциденту мы больше не возвращались. Но только эта неприятность стала забываться, отец, решив, что я не получаю образования и воспитания, положенного девочке из приличной семьи, поспешил исправить эту оплошность. Мое абсолютно свободное и беззаботное детство внезапно закончилось.
По рекомендации мадам Аластер, супруги папиного партнера по бизнесу, в доме появилась гувернантка — англичанка мисс Элизабет. Особа молодая, но очень чопорная и строгая, к обязанностям своим подходившая с неукоснительной ответственностью. Теперь няня приходила ко мне по утрам, чтобы не только причесать и помочь одеться, но и, ворча, зашнуровать ужасно неудобный и тесный корсет, который по требованию воспитательницы появился в моем гардеробе.
Почти весь мой день с тех пор занимали нудные и скучные уроки. С утра под руководством гувернантки, а во второй половине дня я должна была самостоятельно выполнять ее задания. На смену свободе и веселым играм пришло почти полное их отсутствие и огромное количество требований, правил и ограничений. При этом мое мнение полностью игнорировалось. И как было не сопротивляться такому резкому изменению образа жизни? Конечно же, все это вызывало у меня обиды, слезы, капризы и упорное нежелание подчиняться. В результате мне приходилось выслушивать бесконечные замечания и нравоучения, любые проявления упрямства, непослушание и резвость резко пресекались, да еще непременно следовали жалобы отцу, которого они всегда огорчали. Меня это, в свою очередь, тоже расстраивало и злило, поэтому я считала гувернантку ябедой и сильно недолюбливала.
Ритмичные негритянские песни, которые мне всегда нравились, я теперь слышала лишь издали, обычно ложась в постель, специально оставляя окно открытым. Удивительно, но у молодых чернокожих парней и девушек после изнурительной работы на плантации еще хватало сил танцевать под звуки мандолины и гармошки, отбивая ритм натруженными ладонями. Мисс Элизабет считала это моветоном и варварством, и мне, естественно, приходилось разучивать под ее руководством совсем другую музыку.
Веселые шумные игры на воздухе теперь вспоминались с тоской и грустью, тогда как прогулки в сопровождении англичанки оказались просто невыносимыми. Мне приходилось чинно идти рядом с ней, сохраняя ровную осанку и выслушивая очередную скучнейшую поучительную высоконравственную историю.
Несмотря на бесконечные нотации и пристальный неусыпный надзор гувернантки, стоило ей лишь на минуту отлучиться или отвлечься, я пользовалась любой возможностью, чтобы убежать поиграть к своим чернокожим друзьям, без которых очень скучала. Или хотя бы просто скрыться подальше от ее глаз. К сожалению, это удавалось очень редко. И, разумеется, в итоге следовал длинный строгий выговор, и меня, лишив десерта и заперев на ключ, заставляли в очередной раз переписывать и заучивать правила поведения для девочек из учебника по этикету — любимой книги мисс Элизабет.
Мне остро не хватало общения со сверстниками. Я очень жалела, что у меня нет ни брата, ни сестры, и завидовала своим чернокожим приятелям, которые всегда держались вместе. А мне теперь, порой, и поговорить по душам было не с кем.
Городские праздники в те годы устраивались только для взрослых, и едва ли не единственным доступным развлечением для меня остались редкие поездки к соседям или дни, когда знакомые отца с семьями сами посещали нас. Тогда и мне позволялось общаться с детьми, конечно же, в пределах этикета и под присмотром мисс Элизабет.
К сожалению, даже такие развлечения случались довольно редко. Гораздо чаще наш дом посещали незамужние леди, обычно в сопровождении матерей или компаньонок, либо вдовы, которых после войны оказалось не меньше, чем девиц. Дамы пили чай, иногда оставались на обед, подолгу общались с отцом. Гувернантка не позволяла мне во время их визитов прерывать занятия и выходить из детских комнат. Нэнси эти гостьи почему-то не нравились. Каждый раз, услышав об очередных визитершах, няня недовольно ворчала под нос что-то вроде «поналетели, вороны» и незаметно сплевывала.
А на День независимости, устроив большой праздник, в присутствии приглашенных соседей и друзей отец объявил о своей помолвке. Гости наперебой поздравляли его и избранницу — мисс Гвендолин — вдову офицера армии конфедератов, ту самую всадницу, с которой я не попрощалась. Глядя на довольное и благодушное папино лицо, я почувствовала себя преданной. Мне стало очень грустно и одиноко, и, даже не спросив разрешения у мисс Элизабет, я ушла к себе.
На тот момент мне показалось, что я лишняя в гостиной, а, возможно, и в жизни отца теперь тоже. Захотелось побыть одной, подумать, осмыслить происходящее. Но меня насторожили непривычные звуки. Из гардеробной раздавались негромкие всхлипывания, и, заглянув туда, я обнаружила Нэнси, которая развешивала мои отглаженные наряды и тихо плакала. Я бросилась к ней, уткнулась в пышную грудь и тоже разревелась, это оказалось именно тем, что мне было необходимо в тот момент. Испуганная няня принялась меня утешать, спрашивать, не обидел ли кто, а я в свою очередь поинтересовалась причиной ее слез.
— Простите, мисс Санторо, это я так, о своем, — успокоившись, проговорила негритянка. — Боюсь, новая хозяйка может меня выгнать. Большая Вы уже стали, и без няни можно обойтись, раз гувернантка есть. А для услуг горничную Вам приставят. И куда мне тогда? Снова на плантацию? Да и отвыкла я уже от той жизни. Новые дети могут и не появиться, не молода уже эта миссис, а то и привезет свою служанку, а я лишняя стану.
С ужасом я вдруг поняла: помимо появления в нашей жизни ненавистной мисс Гвендолин, которая отбирала внимание отца, я могу лишиться еще и няни, а, следовательно, и Джо — своих единственных друзей. И кто же мне тогда останется? Нет, этого я не должна допускать, любыми средствами обязана воспрепятствовать!
— Не бойся, Нэнси, — горячо зашептала я, обняв ее. — Я поговорю с папой и стану просить его, чтобы тебя оставили, — заверила я, не сомневаясь, что отец не откажет.
— Ох, мисс Санторо, добрая Вы душа, — поцеловала она меня в лоб полными губами. — Принесла же нелегкая на нашу голову эту новую хозяйку. Разве плохо без нее жили? — запричитала негритянка. — Но Вы и не думайте об этом, и в голову мои глупые слова не берите, — снова заохала Нэнси. — Вас-то масса Санторо никому в обиду не даст. Давайте-ка я лучше Вас умою, да ступайте в зал к гостям, а то злыдня эта, гувернантка Ваша, опять отчитывать начнет.
Свадьбу назначили на осень, после сбора урожая и Дня благодарения, но приготовления начались заранее. Однако мысли о своей ненужности, а также слова и слезы Нэнси никак не шли из головы, что совсем лишило меня покоя, поэтому я все-таки решилась прийти с вопросами к отцу.
— Ну, что ты, глупышка, — тот даже рассмеялся моим страхам. — Неужели думаешь, что я стану меньше тебя любить? Никто и никогда не займет твоего местечка в моем сердце. И разве Гвендолин похожа на злую мачеху из сказки? — поинтересовался он. — А мама тебе просто необходима.
— И потом, Мэри, — добавил он, — ты всегда хотела брата и сестру. Но ты же понимаешь, что для этого я обязательно должен жениться?
Я кивнула, немного приободренная словами отца. Брат или сестра являлись для меня тогда веским аргументом. И хотя я по-прежнему осталась уверенной, что новая мама мне совсем ни к чему, но понимала: без нее не обойтись. Раз уж отцу нужна жена, ничего не поделать. Его мнение было безусловным законом для всех в доме. Когда же я попыталась замолвить словечко за Нэнси, отец также велел о ней не беспокоиться и рассказал почему:
— Когда тебе не исполнилось и года, в комнату заползла гремучая змея и свернулась в колыбели. Нэнси ее заметила, когда ты проснулась и захныкала, а аспид поднял голову и угрожающе зашипел. Если бы она попыталась позвать на помощь или поискать палку, змея могла укусить тебя. Не раздумывая, Нэнси крепко схватила гадину и выдернула, а та вцепилась ей в запястье.
Няня так и не разжала кулак, пока на ее крик не подоспели другие слуги. Укуси змея младенца — это верная гибель, тебе бы уже ничего не помогло, но и Нэнси несколько дней пролежала при смерти с распухшей почерневшей рукой. Она спасла тебе жизнь, понимая, что сама может умереть. То, что она для нас сделала — бесценно, и я тогда же решил, что если она выживет, то останется с нами столько, сколько сама пожелает. Так что не волнуйся за няню, я никому не позволю ее выгнать. К тому же, ей, возможно, вскоре придется нянчить и других детей в нашей семье.
Теперь, когда сомнения разрешились, будущее рисовалось уже не таким мрачным, хотя и не безоблачным и ярким, как прежде. Нэнси после рассказа отца стала мне еще ближе и дороже.
 
Глава 2
Накануне моего седьмого дня рождения в доме неожиданно появились гости, которых я прежде никогда не видела — мои кузены — Трой и Марко, считавшиеся пропавшими без вести много лет назад. Почему-то горничная не впустила их сразу, а с озадаченным видом попросила отца спуститься.
После удивленных восклицаний они какое-то время переговаривались в холле, а потом прошли в гостиную. К удивлению, туда же позвали и меня. Всегда невозмутимый и сдержанный отец был на редкость возбужден, эмоционально и шумно выражал свою радость. Он давно уже мысленно похоронил любимых племянников, о которых рассказывал с родственной теплотой, и сожалел лишь, что они не упокоились на фамильном кладбище, и, конечно, не чаял увидеть их живыми. Поистине, большой сюрприз.
В детстве тридцатилетние мужчины казались мне почти стариками. Но папа почему-то особенно изумлялся, что племянники выглядят слишком молодо для своих лет.
Сероглазый, как и я, угрюмый шатен Трой, был похож на старшего брата Джиэнпэоло. Невзрачный, с ранней залысиной и бакенбардами, переходящими в редкую бородку и усы, он не привлек моего внимания. Зато от Марко я не могла оторвать глаз. Это был мужской вариант моей покойной красавицы-кузины Паломы, портретом которой я нередко любовалась в гостиной. Выше и стройнее своих коренастых неприметных братьев, с выразительными темно-карими глазами на бледном лице с тонкими чертами, с длинными золотистыми локонами, он точь-в-точь походил на принца из книги сказок.
Заметив мой восторженный взгляд, Марко снисходительно улыбнулся. За ужином, где и мне было позволено присутствовать, словно по волшебству, златовласый красавец оказался за столом рядом, поддерживая легкую светскую беседу, положенную этикетом, уделял мне внимание, словно взрослой девушке, что только усилило мое восхищение и польстило самолюбию. Это было непривычно, но безумно приятно. Трой, напротив, на меня внимания не обращал, больше общался с дядей, вспоминающим их довоенную жизнь, лишь иногда переводя мрачноватый взгляд на брата.
Вечер подошел к концу, и мисс Элизабет приказала мне прощаться с кузенами и отправляться в спальню. Но не успела я произнести приличествующие слова, лелея в душе надежду на скорую встречу с золотоволосым Марко, втайне мечтая, что, может быть, смогу найти в нем не только родственника, но и друга, как, к большому огорчению, услышала об их завтрашнем отъезде. Как же так?! Не обращая внимания на возмущенный взгляд гувернантки, я бросилась отцу на шею и горячо зашептала:
— Папочка, милый, пожалуйста! Завтра же мой день рождения! Попроси кузенов задержаться хотя бы на один день и пригласи их к нам. Это станет для меня самым лучшим подарком!
Отец, разумеется, только обрадовался подобной просьбе, сочтя ее проявлением вежливости и родственных чувств с моей стороны. И, конечно же, он с удовольствием озвучил приглашение племянникам. Трой сдвинул брови еще сильнее и стал отказываться от визита, говоря о необходимости и срочности отъезда, но Марко перебил его:
— Конечно, братишка, поезжай, раз так торопишься, а я задержусь еще на денек. Не могу же я отказать очаровательной юной леди в день ее рождения, — воплотил он мои робкие надежды.
Я едва не запрыгала от радости. Остановил меня только возможный гнев гувернантки, которая подобное выражение эмоций считала неприличным и недопустимым.
Под испепеляющим взглядом мисс Элизабет я поспешно сделала реверанс и, попрощавшись со всеми, удалилась в свои комнаты. После того, как Нэнси помогла мне принять ванну и тщательно расчесала волосы, я быстро помолилась и, наконец, забралась под теплое одеяло, чтобы предаться мечтам о завтрашнем дне.
Наутро меня ожидало несколько красиво упакованных подарков — большая книга с цветными иллюстрациями, великолепный перламутровый гребень и восхитительное нежно-розовое бальное платье с пышной юбкой, турнюром и широким кринолином из китового уса. В миниатюрной коробочке на бархатной подушечке лежали чудесные «взрослые» золотые серьги, усыпанные маленькими бриллиантами, которые я тут же вставила в уши. Но не успела я как следует все рассмотреть и порадоваться, как явилась мисс Элизабет и твердо заявила, что праздник для меня начнется позже, а пока никто не отменял утренних занятий. И мне пришлось плестись в классную комнату.
К счастью, все неприятное тоже имеет свойство заканчиваться, уроки подошли к концу. Мне позволили переодеться в новое платье, и я попросила Нэнси причесать меня как можно лучше. Вскоре начали съезжаться гости. Первыми прибыли старый товарищ отца — мистер Аластер с супругой — сдержанной молчаливой женщиной и розовощекими детьми-погодками в сопровождении гувернантки — одиннадцатилетней Бьянкой и десятилетним Квентином.
Почему-то именно этого мальчика мисс Элизабет постоянно выделяла и ставила в пример, призывая обратить внимание на его безупречное воспитание и поведение. Мне же он казался высокомерным занудой. Следом явились еще две соседские семьи с детьми. Все меня поздравляли, дарили подарки, но впервые общество сверстников не увлекало, а любимые игры не занимали должным образом.
Но вот, наконец, колокольчик в прихожей уведомил о прибытии последних гостей, и братья прошли в празднично украшенный зал. Трой принес мне большую нарядную куклу, которая могла сама ходить, если ее держать за руку. Быстро взглянув на это игрушечное чудо, вызвавшее завистливые вздохи девочек, и вежливо поблагодарив кузена, я отложила ее к остальным подаркам.
— Милая кузина, позволь и мне тебя поздравить, — услышала я слова Марко.
В его руках была небольшая филигранная шкатулка из серебра. Старательно, но с трудом сдерживая эмоции, чтобы не выглядеть маленькой глупышкой, я произнесла положенные слова благодарности, с восторгом рассматривая изящные узоры. Как же мне стало приятно, что Марко выбрал «взрослый» подарок, а не какую-то куклу, которых у меня и так целая коллекция. «А если вдруг, — размечталась я, — он напишет мне письмо, я смогу хранить его в этой шкатулке!».
Вскоре начались танцы. Леди и джентльмены закружились в вальсе, а меня пригласил Квентин. Несмотря на слова мисс Элизабет, он казался увальнем и танцевал не слишком хорошо, определенно хуже меня, хотя и был старше, и, конечно же, я мечтала о другом партнере. Однако, Марко, к моему огорчению, похоже, не собирался сегодня никого приглашать. Большую часть вечера он просидел в кресле с довольно скучающим видом, потягивая виски и совсем не обращая на меня внимания.
Спустя какое-то время, танцуя «польку» с соседским мальчиком, бывшим на полголовы ниже, я вдруг заметила, что моего главного гостя уже нет на прежнем месте, да и вообще в гостиной. А вдруг он решил уйти и даже не попрощался со мной? Праздничное настроение развеялось, как дым, и я с трудом удержалась, чтобы не прервать танец, хотя выговор по поводу неподобающего поведения получила бы вряд ли, гувернантки тоже не оказалось в зале, что было совсем нехарактерно для нее.
Едва музыка остановилась, внимательно оглядевшись, я решила воспользоваться отсутствием мисс Элизабет. Оставлять гостей являлось верхом неприличия, но какое-то странное упорство и разочарование толкали меня вперед. Однако стоило выйти в коридор, прикидывая, куда Марко мог деться, как на моем пути внезапно возник второй кузен.
— Мэри, вернись обратно, — строго сказал он.
Вспыхнув, я растерянно остановилась, не зная, как поступить. С одной стороны, следовало беспрекословно послушаться старшего брата, а с другой, очень хотелось сделать, как задумала. Заметив мои сомнения, Трой взял меня за руку и еще более настойчиво произнес:
– Не нужно их искать, вернись к гостям, пока тебя никто не хватился.
На меня неожиданно накатила волна дерзкого отчаянного упрямства, как тогда возле леса с мисс Гвендолин. Мне захотелось то ли затопать ногами, то ли выкрикнуть кузену что-то нехорошее. Но понимая, что это перейдет уже все мыслимые границы приличий, чувствуя, как от стыда, унижения и разочарования на глаза наворачиваются злые слезы, я выдернула руку и, резко развернувшись, направилась обратно.
— Постой! — Трой снова задержал меня, протягивая платок.
Чувствуя в тот момент, что просто ненавижу его, я все-таки вынуждена была воспользоваться предложенным, и только после того, как он удовлетворенно хмыкнул и отпустил меня, гордо подняв голову, вернуться в зал. Сделав вид, что устала, я отказалась от предложения Квентина, хотя в этот момент началась моя любимая мазурка, и уселась на банкетку. Хотелось, чтобы праздник, наконец, закончился. Казалось, ничего хорошего от сегодняшнего вечера ожидать уже не стоило.
К огромному облегчению, через некоторое время Марко все же вернулся в гостиную. Судя по улыбкам, которыми одаривал окружающих, пребывал он теперь в хорошем настроении. Правда, меня он так и не заметил, но я снова устыдилась своей глупой выходки. И чего мне взбрело в голову его разыскивать? Может быть, ему нужно было ненадолго уединиться, а я…. О господи! Вслед за кузеном явилась на удивление довольная мисс Элизабет, набросившая на шею пушистый боа из страусовых перьев. Заметив ее, Трой, который стоял неподалеку, почему-то облегченно вздохнул.
Вечер, принесший столько разнообразных, ранее неведомых эмоций и чувств, закончился. Гости стали разъезжаться. Вежливо улыбаясь, я стояла рядом с отцом, еще раз выражая всем благодарность. Трой тепло попрощался с дядей, обнял его и, видимо, почувствовав мое нерасположение, ограничился легким поклоном в ответ на мой реверанс. Марко же, напротив, вновь одарил меня своей улыбкой и, взглянув на брата, ухмыльнулся и послал мне воздушный поцелуй:
— До встречи, моя маленькая принцесса.
Просто удивительно, как мало мне нужно было для счастья! Если я его принцесса, значит, он мой сказочный принц! Мир вокруг вновь сиял и переливался всеми цветами радуги.
Праздник закончился. Я тогда даже предположить не могла, что это был последний по-настоящему счастливый день моего детства, а впереди ждали не краски мира и даже не серые будни, а самая настоящая черная полоса. Провидение словно окончательно отвернулось от нашей семьи. Вместо ожидаемых свадебных торжеств в дом пришли поистине страшные события.
 
Глава 3
Начиналось все вполне безобидно. Зачитавшись подаренными сказками, я не выучила заданных мисс Элизабет стихотворений Альфреда Теннисона. В итоге раздраженная «вопиющим неуважением к британской поэзии» гувернантка, лишив десерта и прогулки, заперла меня, предупредив, что, если перед ужином не расскажу ей все назубок, лягу спать голодной.
Проводив взглядом в окно двуколку, в которой англичанка отбыла по своим делам, и показав ей вслед язык, я заметила в саду Джо, призывно замахавшего руками:
— Иди сюда, Мэри, будем запускать змея!
Этого я никак пропустить не могла! Какой Теннисон?! «Гувернантки нет, надо пользоваться случаем, — не колеблясь, решила я. — Ужина лишусь — не беда, Нэнси все равно украдкой чем-нибудь угостит. Зато с друзьями поиграю, к тому же, в саду полно спелых медовых груш».
Дверь на запоре, но под окнами проходил широкий карниз, а в стену буквально упирались толстые ветки великолепной раскидистой магнолии. К счастью, я еще не забыла, как лазать по деревьям, хотя корсет и кринолин сильно мешали. Через минуту была уже рядом с другом. И вскоре, никем не замеченные, с ватагой чернокожих детей мы по очереди в восторге бегали по лугу с длинной бечевкой. А на другом ее конце парил в небе, извиваясь, великолепный самодельный бумажный дракон с длинным мочальным хвостом.
Время пролетело незаметно. К счастью, осенью темнеет рано, и, спохватившись, мы с Джо побежали обратно к дому, пока англичанка не вернулась. Мальчишка подсадил меня повыше, я удачно добралась до карниза, цепляясь за ветки, и тут услышала шум въезжающего во двор возка. Оставалось совсем немного, но в это время, как назло, юбка зацепилась за сучок. Заторопившись, я посильнее ее дернула и с треском порвала, оставив клочок ткани на ветке, словно флажок.
Быстро забравшись в окно, я юркнула за парту и раскрыла книгу, в надежде, что гувернантка в сумерках ничего не успела заметить, хотя мое платье оказалось не только порвано, но и перепачкано, да и туфельки в земле. Не тут-то было! Через полминуты щелкнул замок, и в классную влетела разъяренная фурия. Выдернув за руку из-за парты, она внимательно оглядела меня, гневно сверкая глазами, затем, еле сдерживаясь, сухо, но язвительно спросила:
— Вы, конечно, готовы рассказать стихотворения?
— Нет, мисс Элизабет, — коротко ответила я, ожидая, что сейчас последует очередное нудное нравоучение.
Вместо этого англичанка поджала тонкие губы и молча вышла из комнаты. Подождав какое-то время, сообразив, что больше не заперта, я решила отыскать Нэнси, чтобы переодеться. Однако, проходя мимо кабинета отца с неплотно прикрытой дверью, я стала случайным свидетелем разговора, который невольно заставил меня остановиться и прислушаться. Англичанка жаловалась на злостное непослушание и называла мое поведение крайне неприличным, возмутительно своевольным и вызывающим:
— Я учитывала, что мисс Санторо несколько лет росла без строгого материнского воспитания и попала под дурное влияние чернокожих дикарей! — патетически воскликнула она. — Следуя Вашим пожеланиям, я старалась проявлять христианское терпение и исподволь внушала ей приличия, скромность и добродетель. Однако подобная снисходительность и мягкость воспринималась ею как вседозволенность и попустительство. Мне еще не встречалась столь своенравная, капризная, упрямая и избалованная девочка. Но сегодняшний вопиющий случай перешел все мыслимые границы! — гувернантка эмоционально живописала мое отношение к урокам и, особенно, побег через окно, и, утверждая, что исчерпала другие методы воздействия, настаивала, что исправить меня могут только розги: — Покорно принимая заслуженное наказание, юная леди учится беспрекословному повиновению — важнейшему женскому качеству, — заявила она. — А в случае с мисс Санторо телесные наказания — это единственно возможный способ искоренить вольнодумие и строптивость, вырастить из нее в будущем достойную мать семейства. Только строжайшая дисциплина позволит держать ее в полном послушании старшим, привить кротость и благонравие, целомудрие и безупречные манеры. Как Вы знаете, мистер Санторо, отпрыски обоего пола самых знатных фамилий Великобритании, включая королевскую, с первых лет жизни веками воспитывались подобным образом, что всегда давало самые замечательные результаты.
Наступила тишина. Буквально не дыша, я замерла у двери, стараясь не пропустить ни слова, ожидая ответ отца. Я и прежде знала, что многих детей наказывают подобным образом. Да и на занятиях в воскресной школе, случалось, тот или другой шалун с осторожностью присаживался на жесткую церковную скамью, вызывая красноречивые взгляды или даже негромкие смешки остальных.
Англичанка и раньше не раз твердила, что меня следует хорошенько высечь, но я мысли не допускала, что подобное возможно на самом деле, это казалось пустыми угрозами. Такое могло быть с кем угодно, но не со мной. «Нет, мой добрый папа, конечно же, ей откажет, он ведь не считает меня упрямой и строптивой! Он любит меня и не станет ее слушать. Ну, в крайнем случае, опять отшлепает, как тогда в лесу», — мысленно убеждала я себя, тем не менее, с нарастающим страхом осознавала, что грехов в этот раз слишком много, и едва ли я отделаюсь так просто.
— Мне крайне неприятно слышать подобное мнение о дочери, мисс Элизабет, — с досадой проговорил отец. — Еще меньше хотелось бы услышать в будущем от ее супруга. К сожалению, сегодняшний безрассудный поступок, который мог сделать Мэри калекой, сорвись она с карниза или ветки, окончательно убедил меня, что Вы, как и падре, правы, настаивая на телесных наказаниях, — услышала я уверенный и твердый, хотя немного раздраженный голос отца, почувствовав, как от страха в животе все скрутилось в узел. — Видимо, пока еще не поздно, пришла пора и моей дочери познакомиться с вразумляющим действием ивовых прутьев. Полагаю, мне следует самому сообщить об этом Мэри.
С колотящимся сердцем, тяжело дыша, я поспешила скрыться у себя, шокированная, с трудом осознавая, что меня ожидает и как к этому относиться. Звук открываемой двери заставил подскочить.
— Мэри, мне очень жаль… — строго и непреклонно начал отец.
Но я, поняв, что сейчас прозвучит приговор, не подлежащий обжалованию (ведь его слова всегда были неизменными), не раздумывая кинулась к нему, схватила за руку и, толком не соображая, что говорю, быстро затараторила, перебивая:
— Папочка, милый, пожалуйста, не надо ивовых прутьев! Я выучу все стихотворения Теннисона, только не разрешай ей…
— Ты подслушивала?! — впервые в жизни повысив голос, он отстранил меня за плечи, возмущенно глядя в глаза.
Я никогда прежде не видела отца в таком гневе. Его взгляд буквально прожигал насквозь. От страха едва не подкосились ноги, и я с трудом промямлила что-то невразумительное.
— Замолчи! — резко оборвал он мой жалкий лепет. — Не добавляй еще и ложь к своим провинностям. Ты постоянно нарушала запреты и указания мисс Элизабет, и я напрасно закрывал на это глаза. Помимо прочих проступков, сегодня ты глупо рисковала жизнью. Я полагал не быть на первый раз слишком суровым, надеясь увидеть твое искреннее раскаяние и сожаление. Но вместо кротости и признания вины, как надлежит хорошей дочери, ты позволяешь себе перебивать старших, ставить условия, да еще смеешь подслушивать и лгать мне! Как это низко и отвратительно! Ты очень огорчила и разочаровала меня, Мэри.
Окончательно растерявшись, я испуганно молчала, не зная, как объяснить, что все произошло случайно, и никогда прежде мне и в голову не приходило шпионить. Однако мои объяснения уже никто не собирался слушать.
— Мисс Элизабет, — обернулся отец к стоявшей с непроницаемым лицом англичанке. — Я требую наказать мою дочь со всей строгостью, и в дальнейшем поступать так, как необходимо для ее должного воспитания. Я распоряжусь приготовить розги и иметь их запас на будущее, — сухо бросил он, приводя меня в состояние безумного ужаса.
Дальнейшие события этого вечера проходили как в тумане. Я до последнего не могла поверить, что это может произойти. Все казалось страшным сном, от которого невыносимо хотелось проснуться, чтобы все было как прежде. Нэнси, как обычно, помогала принять ванну и приготовиться ко сну, но в ушах звенело, и я совершенно не воспринимала ничего из того, что она говорила. И только встав на молитву, я словно очнулась и, как никогда прежде, горячо обратилась к Господу.
Едва я закончила, как вместо папы, обычно целовавшего меня пред сном, в спальню вошла гувернантка. Коротко бросив Нэнси: «Вас немедленно требует к себе мистер Санторо», она выжидающе остановилась посреди комнаты. Следом пожилой садовник внес что-то вроде напольной вазы, из которой торчали голые тонкие прутья, связанные бечевкой в пучки по три штуки. От этих жутких приготовлений душа окончательно съежилась и заледенела. Поставив «букеты» на пол и сочувственно взглянув, мужчина молча вышел.
— Мисс Санторо, я обязана Вас наказать, — сухо и официально объявила англичанка. — Подойдите ко мне.
Подобное было выше моих сил. Чувствуя, как от лица отливает кровь, я отступила назад, словно затравленный зверек, одновременно озираясь и прикидывая, успею ли сбежать. Заметив мой маневр, мучительница предупредила:
— Вы леди, а не кухаркина дочь. Советую вести себя достойно и не сопротивляться, иначе получите дополнительные розги.
Но никакая сила не заставила бы меня добровольно пойти на казнь. Поддавшись панике, я бросилась к двери. Однако мисс Элизабет оказалась проворнее, и через мгновение я уже трепыхалась в ее цепких руках. Поймав меня, она уселась на софу, и не успела я опомниться, как оказалась перекинута через ее левое колено в крайне неудобной и постыдной позе, с задранной ночной сорочкой и спущенными панталонами. Отчаяние и стыд заставляли изо всех сил сопротивляться, однако англичанка держала крепко, и все попытки вывернуться не давали ни малейшего результата.
— Нет! Я не хочу! Вы не смеете! — возмущенно выкрикивала я.
Но тут раздался короткий свист, и злые прутья впились в кожу. Неведомая прежде, жгучая боль обрушилась столь внезапно, что слезы брызнули из глаз, а я, захлебнувшись криком, пронзительно завизжала так, что у самой заложило уши.
— Мисс Санторо, — холодно произнесла англичанка, приостановившись и дождавшись, пока мои вопли немного стихли. — Не ухудшайте своего положения. Вы хотите, чтобы вся прислуга была в курсе, что Вас наказывают?
Для меня это уже не имело никакого значения. Казалось, это немыслимо выдержать, выпрыгивающее сердце вот-вот лопнет. Давясь слезами, я отчаянно прорыдала:
— Прекратите! Не бейте меня! Мисс Элизабет! Не надо! Пожалуйста! Я же умру!
— Не смешите меня, мисс Санторо! — фыркнула гувернантка. — И не пытайтесь разжалобить, от этого не умирают. Розги пойдут Вам исключительно во благо. У детей короткая память. Но теперь Вы хорошо усвоите, к чему приводит непослушание, поумнеете и будете благодарны за этот урок.
Казалось, это никогда не прекратится! Как я ни старалась увернуться, каждый взмах прутьями достигал цели, не давая погаснуть полыхающему огню. Я была уверена, что сзади полностью содрана кожа и ручьями течет кровь, а этот вечер мне не суждено пережить. Я готова была пообещать все, что угодно, и каяться в том, что совершала и не совершала, если бы могла хоть что-то членораздельно сказать. Все тело сотрясалось мелкой дрожью, пальцы рук и ног судорожно сжимались и разжимались, а лицо опухло от слез.
Но наконец, когда прошла, казалось, вечность, экзекуция неожиданно закончилась, и гувернантка поставила меня на подламывающиеся ноги. Как ни странно, я действительно не умерла, и даже пылающая кожа оказалась на месте, только от поясницы до колен была покрыта сеткой вздувшихся багровых полосок.
— Ко всему, мисс Санторо, Вы еще трусливы, изнежены, истеричны, и доставляете массу хлопот, — презрительно бросила мне англичанка. — Вы получили бы вдвое меньше, если бы приняли наказание с должной покорностью и терпением. Советую хорошенько запомнить это на будущее, поскольку уверена, что эти розги для Вас далеко не последние. Подумайте об этом, а теперь извольте умыться и отправляйтесь спать.
Лежа на животе, я еще долго ревела в подушку, отвернувшись к стене, теперь уже больше от обиды и пережитого унижения, вновь и вновь прокручивая в голове произошедшее. «В следующий раз?! Неужели это когда-то может еще повториться?!»
Мой прежний мир, созданный для меня, — добрый, счастливый и уютный — разваливался на глазах. Отец так и не заглянул больше в тот вечер, а я почему-то очень надеялась, что он зайдет, чтобы пожалеть и утешить, скажет, что любит меня и что никакого «следующего раза» быть не может. Никого больше не желая видеть, я чувствовала себя очень одинокой, брошенной и несчастной. Хотелось умереть, чтобы смотреть с неба, как все станут горевать, жалеть меня, особенно, конечно, папа. Пусть бы он пострадал и понял, как был неправ. Ведь занятый подготовкой к свадебному торжеству, он уделял мне все меньше времени. Мне казалось, что он уже не любит меня как прежде, что я не нужна ему, ведь у него теперь есть мисс Гвендолин.
Впервые я испытывала сильнейшие негативные чувства. Злую англичанку я возненавидела всей душой, а на отца осталась острая обида, смешанная с ревностью. Пусть я и виновата, но была уверена: если бы он решил наказать меня сам, то, конечно, не был бы так жесток и непреклонен, как гувернантка.
А если и миссис Гвендолин окажется совсем не доброй, а такой же, как мисс Элизабет? Лучше бы мне тогда, и правда, умереть. От острого приступа жалости к себе слезы потекли с новой силой. Няня еще долго сидела рядом, ласково гладя меня по голове и плечам, жалея меня и тихо что-то шепча, пока я не заснула.
Наутро каждый шаг чувствительно напоминал о вчерашнем наказании. Словно не замечая моей обиды, отец, ласково обняв, попросил впредь слушаться воспитательницу:
— Мне ведь тоже очень неприятно и больно оттого, что так случилось, — вздохнул он. — Когда вырастешь, станешь мамой, и тебе самой придется взять в руки розги, чтобы проучить маленькую дочку-шалунью, ты поймешь меня.
— Ни за что и никогда я не буду бить своих детей! — отстраняясь, возмущенно заявила я севшим от вчерашнего крика голосом. — Что бы они ни натворили! И никаким гувернанткам не позволю.
— Я тоже когда-то также думал, когда отец меня наказывал, — снисходительно улыбнулся папа. — Но, вот, пришлось для твоей же пользы. Пойми, Мэри, светское общество никогда не примет девушку, которая не умеет себя как следует вести, зато отлично лазает по деревьям. Как и все девочки, ты ведь наверняка мечтаешь выйти замуж за достойного джентльмена? — поинтересовался он, очевидно, не сомневаясь в моем ответе.
— Вовсе нет, — возразила я изумленному отцу. — Совсем не хочу. Это скучно и неинтересно.
На самом деле, я даже не задумывалась об этом. Но мне почему-то очень не хотелось соглашаться и спорила я из вредности, чтобы хоть так донести свою обиду.
— Но кем же тогда себя видит моя дочь? Монахиней? — очевидно, других возможностей для женщины отец просто не представлял.
— Нет, конечно, это еще скучнее, — выпалила я. — Хочу быть как Мэри-освободительница!
— Та-ак, — протянул папа, внезапно помрачнев и сурово нахмурившись. — И откуда тебе известно про эту бандитку? Кто рассказал тебе эту ересь?
Легенды о героической девушке, когда-то помогавшей беглым рабам, отважно нападавшей на плантаторов, чтобы отбирать деньги и драгоценности и направлять их на спасение и выкуп других невольников, мне поведал Джо, узнав от своих старших друзей. Иногда мы даже играли в нее, и я неизменно брала на себя роль своей отважной тезки. Однако сообразив по виду и интонации отца, что сейчас не стоит откровенничать, чтобы не стать ябедой, но, не зная, что сказать, я молчала, уставившись в блестящий паркет.
— Значит, Мэри, ты отказываешься отвечать на мои вопросы? — к моему ужасу, в голосе отца послышался закипающий гнев. — Не хочешь выдавать чернокожих приятелей? Что ж, я и без твоих объяснений понимаю, откуда здесь ноги растут. Я настаиваю, чтобы ты выбросила из головы эти негритянские глупости и категорически запрещаю отныне общаться с Джо и неподходящей для тебя компанией. Надеюсь, не посмеешь меня ослушаться, иначе прутьев хватит и тебе и им. Раз пока не понимаешь, в чем твое истинное предназначение и что нужно для твоего блага, изволь подчиняться требованиям взрослых, — жестко закончил он разговор.
Мне, естественно, хотелось любой ценой избежать повторения вчерашней экзекуции, и я изо всех сил пыталась не злить ненавистную гувернантку. Но сосредоточиться на уроках было очень трудно, я непрерывно ерзала, несмотря на пуховую подушку, предусмотрительно положенную няней на мой стул. Но еще сильнее беспокоил разговор с папой. На душе было очень горько и тягостно. То и дело приходилось смахивать набегающие слезы. Несомненно, отец желал мне только добра. И, наверное, знал, что для меня лучше. Но почему он совсем перестал меня понимать? Почему счел моих друзей «неподходящими»? И почему нам нельзя больше видеться? Первое детское горе легло на душу, и никакого выхода я не находила.
Мрачный, пасмурный день тянулся очень долго. Погода испортилась, пошел дождь. Вместо прогулки мисс Элизабет вновь заставила учить постылые стихи Теннисона. Не думаю, что когда-нибудь добровольно я открою книгу этого поэта. Тягостные мысли все время уводили в сторону, и когда пришло время ложиться спать, я кое-как помнила лишь половину. То и дело взгляд невольно возвращался к вазе с ужасными прутьями, вызывая приступы паники. Ее оставили в комнате, очевидно, мне в назидание. Страшно было даже представить, что завтра скажет англичанка и чем это может закончиться.
Еще больше я расстроилась, когда папа снова не зашел, как обычно, поговорить и поцеловать меня перед сном, хотя Нэнси объяснила, что дело не в том, что он сердится. Отец уехал с визитом и вернется довольно поздно, когда я буду уже спать. «Значит, он сейчас улыбается мисс Гвендолин и даже не вспоминает о своей дочери», — вновь роняла я слезы в подушку.
 
Глава 4
Октябрь — пора ненастная. За окном громыхали сильные раскаты грома, молнии озаряли спальню даже сквозь плотные портьеры, а в стекла тревожно бил дождь, мешая спать. Непогода разыгралась не на шутку.
Стояла глубокая ночь. Отец давно вернулся и наверняка уже отдыхал. Часы за стеной пробили полночь, потом час, два и три, а я так и не сомкнула глаз. Мои тягостные бессонные раздумья внезапно прервали крики и шум, дремавший дом наполнился топотом ног. Я вскочила с колотящимся сердцем, понимая, что случилось что-то нехорошее. Тут в комнату влетела запыхавшаяся дрожащая Нэнси и, не зажигая свечи, кинулась ко мне:
— Скорее, мисс Санторо, бегите со мной, — быстро зашептала она. — Только молчите, не то беда случится.
Ничего не понимая, кроме того, что произошло нечто ужасное, я выбежала следом. Няня быстро тянула меня по полутемному коридору в одной ночной сорочке и босиком, не обращая внимания на усиливающийся шум и пронзительный женский визг, лишь еле слышно поторапливала:
— Скорее, мисс Санторо, скорее!
Страх сковывал движения. Не в силах оставаться в неведении, попыталась о чем-то спросить, но негритянка прижала дрожащий палец к губам и резко мотнула головой, призывая к молчанию. Сбежав по неосвещенной черной лестнице в подвал, няня почти ощупью втолкнула меня в темноту, и сама быстро скользнула следом, плотно затворив за собой дверь, и, судя по звуку и ее натужному дыханию, придвинула ко входу что-то тяжелое.
— Нэнси, что случилось, от кого мы бежим? — испуганно спросила я, когда она, прижав меня, усадила на колени, а сама устроилась прямо на ледяном полу.
— Там плохие люди, мисс Санторо, грабители и убийцы, — зашептала она. — Сидите тихо, как мышка, здесь они нас не найдут, если Господь от нас не отвернется.
Несмотря на холод, меня словно жаром обдало:
— Там же остался папа! — в панике попыталась я вскочить, но няня только крепче прижала меня к себе, зажимая ладонью рот.
— Тише, тише, — она снова пыталась меня успокоить. — Масса Санторо — сильный мужчина, и у него есть оружие. Да и управляющий уже послал за подмогой. Все будет хорошо, только нужно немного подождать. И молиться.
В голове лихорадочно скакали кошмарные мысли, теснилось множество вопросов, но Нэнси упорно призывала к молчанию. В подвал не проникал ни один лучик света, пахло плесенью и сыростью. Ступни едва ни примерзали к полу, а страх сжимал сердце. Мысленные картины происходящего наверху, одна ужасней другой, всплывали перед глазами, наполняя душу отчаянием. Каждый подозрительный шорох снаружи приводил к новой волне паники, и, если бы не рука Нэнси, прикрывавшая мне рот, я непременно отчаянно завопила бы на весь дом, когда почувствовала на ноге чье-то легкое движение. Наверное, это была мышь, в темноте не разобрать. Я задергалась, забилась, но няня по-прежнему крепко меня держала, шепотом успокаивая.
Замирая от ужаса, мы сидели так, прижавшись друг к другу, трясясь от холода и страха, пока в доме все не затихло. Но и после этого Нэнси еще долго меня не выпускала, лишь когда снаружи послышался знакомый голос соседа, зовущего меня по имени, мы выбрались из укрытия.
Тогда взрослые постарались скрыть от меня подробности произошедшего. Детали я узнала много лет спустя от Троя, но об этом расскажу позже. Да и едва ли я в то время о чем-то расспрашивала. События последующих дней остались словно в горячечном бреду. Только теперь я узнала, что такое настоящее горе. От рук чернокожих бандитов при нападении погиб отец. Кроме него убиты или ранены несколько слуг. Мисс Элизабет я с тех пор не видела, она оказалась в больнице. Но меня совершенно не беспокоило, что с ней и в каком она состоянии, потому что с гибелью папы уже ничего не имело значения.
Целыми днями я не выходила из спальни, тихо проливая слезы в постели, или сидела на подоконнике, обхватив ноги под коленями, глядя в окно невидящими глазами. Делать мне замечания все равно было некому. Нэнси приносила еду, пыталась отвлечь, уговаривала хотя бы погулять с ней в саду, но я с трудом заставляла себя выпить несколько глотков прежде любимого какао и от всего отказывалась. Кроме страшной утраты, на сердце давило чувство вины перед отцом, которую теперь уже ничем невозможно было искупить.
Через положенное время после того, как на семейном кладбище Санторо появился еще один могильный холм, из Гринвуда приехал душеприказчик, и выяснилось, что я осталась единственной наследницей отца, а до совершеннолетия или замужества опека надо мной и всем имуществом возлагалась на мистера Аластера и падре Джиэнпэоло. Нэнси, к ее удивлению, полагался небольшой пенсион и право пожизненного проживания в доме.
Казалось, куда хуже? Самое страшное, что могло, уже случилось. Но беды и неприятности продолжали сыпаться на мою сиротскую голову. После оглашения завещания опекуны уволили большую часть наших домашних слуг, оставив управляющего, одну горничную, конюха и садовника. С ними же осталась и Нэнси, а меня увезли в дом Аластеров, чтобы там решить дальнейшую судьбу. Няню, несмотря на мою просьбу и слезы, взять с собой категорически не позволили. И, конечно же, разлука с единственным оставшимся близким человеком только усугубила мое печальное положение.
Миссис Аластер встретила меня приветливо и доброжелательно, хотя довольно сдержанно. Выразив соболезнования, тем не менее, она сочла необходимым напомнить мне, что уныние — тяжкий грех. Мой отец сейчас на небе среди ангелов, рядом с мамой. Своими слезами и грустью я расстраиваю родителей, которые хотели бы видеть меня довольной и счастливой, а, главное, прилежной католичкой и послушной девочкой.
По ее словам, Господь позаботился, чтобы, став сиротой, я не оказалась на улице или в приюте, а даровал людей, которые, как истинные христиане, позаботятся о моем будущем. Мой же долг — оправдать их надежды и вести себя благопристойно, регулярно воздавать хвалу Господу и не забывать просить его о спасении душ моих покойных родителей. Наверное, она говорила правильные слова, ведь тоже самое твердил и падре Джиэнпэоло. Но чем заполнить пустоту в сердце, оказавшись в чужой семье, оторванной от всего, что дорого, да еще и без няни?
Временно меня поселили с Бьянкой. Ее воспитанием тоже занималась английская гувернантка мисс Адмиранда — холодная и сдержанная, строгая, похожая на мисс Элизабет, только очень худая и в пенсне.
Девочка очень обрадовалась моему появлению, ей, как и мне, не хватало друзей, несмотря на наличие брата. После ужина нам разрешили пойти в детскую, и Бьянка с удовольствием показывала альбомы с рисунками, вышивки и коллекцию кукол, наряды для которых она шила под руководством наставницы. Я даже на время немного отвлеклась от своих несчастий, надеясь, что, может быть, здесь окажется не так плохо.
Подошло время готовиться ко сну. Первый раз в жизни мне пришлось все делать самой. Кое-как вымывшись, я с трудом разодрала длинные волосы, удивляясь, как легко и безболезненно это делала няня. Тощая англичанка лишь неодобрительно взглянула и больше не обращала на меня внимания. Наконец, прочитав молитвы, мы оказались в постели.
После ночного нападения я стала бояться темноты, поэтому Нэнси оставляла на столике новинку того времени — керосиновую лампу. Но в этом доме они не использовались. Хорошо хоть мисс Адмиранда в виде исключения разрешила не гасить на ночь одну свечу, но не могла при этом не высказать недовольство:
— Вижу, мисс Элизабет не преувеличивала, говоря, что Вы, мисс Санторо, капризны и избалованы.
На широкой кровати Бьянки места хватило бы на несколько таких, как мы. Утомленная и уставшая за этот невеселый день, тем не менее, я думала, что не смогу заснуть в чужом доме. Постель казалась неудобной и неуютной, темнота, слабо разгоняемая тусклым светом свечи, — гнетущей, дом и люди в нем — совершенно чужими. В груди стоял комок. Сейчас я почувствовала себя особенно одинокой, ведь ни разу прежде я ни дня не оставалась без близких.
Наконец понемногу спасительный сон стал одолевать меня, как вдруг я резко вздрогнула, услышав за стеной крик. Воспоминания об ужасных событиях были еще совсем свежими, сердце бешено заколотилось, и я резко села, готовая в панике бежать. Но тут я заметила, что Бьянка не только не напугана, а довольно улыбается во весь рот и хихикает. Вопли в соседней комнате продолжались, и наконец я сообразила, что это голос Квентина.
— Что случилось?! Почему твой брат кричит?! — встревоженно воскликнула я.
К моему удивлению, Бьянка радостно захлопала в ладоши:
— Это папа его наказывает, вот он и орет! Ух, и здорово он его! Так ему и надо! — жизнерадостно воскликнула она.
Ничего уже не понимая и не зная, как реагировать, в полном недоумении я уставилась на нее. Слава богу, крики за стеной прекратились, и я снова спросила:
— Так что же такого страшного натворил Квентин? И почему ты радовалась, ведь ему было ужасно больно? — хотя мне не слишком нравился заносчивый подросток, но, помня недавние собственные ощущения, стало его очень жалко, а Бьянке он, все-таки, родной брат.
— Конечно, еще как больно! — охотно подтвердила довольная подруга. — Папа, наверняка, сильно бил его тростью. Так ему и надо! — к девчонке снова вернулась злая радость.
По ее словам, у их отца в кабинете находилось ружье, которое детям трогать строжайше запрещалось. Это было, пожалуй, самое неукоснительное правило в доме, потому что когда-то, нарушив подобный запрет своего отца, случайно погиб младший брат мистера Аластера. Воспользовавшись отсутствием родителей, Квентин осмелился зайти в кабинет, взять оружие и долго играть с ним, представляя себя офицером Конфедерации. Бьянка же это заметила и все рассказала отцу, который страшно разгневался.
— Брать ружье без спросу, конечно, плохо. Но зачем ты стала ябедничать? — попыталась я разобраться. — Наверное, стоило остановить брата, ведь и правда, опасно, он мог пострадать?
— Нет уж! — фыркнула девчонка. — Этого воображалу целый год никто не пальцем не трогал. Я специально хотела, чтобы папа его как следует выпорол. Мне чуть что, так сразу делают замечания, а то и наказывают. Это же несправедливо! Я старшая, мне скоро будет двенадцать, а Квентину всего десять, но, видите ли, я должна уважать брата, слушаться его, потому что он папин наследник и всеобщий любимчик из-за того, что родился мальчишкой. Он ходит в школу, его вечно хвалят, ставят в пример, ему все можно, а ко мне только придираются.
Когда на прошлой неделе мама сильно высекла меня прутом, и я тоже кричала и плакала, а он потом смеялся надо мной. Вот я ему и отомстила! А ведь и мне тогда было очень-очень больно. Зато сегодня смеялась уже я и смогу завтра дразнить его. А давай скажем ему, что и ты тоже смеялась, что он визжал, как девчонка! — предложила вредина.
— Ну, уж нет, — возмутилась я. — Я такого говорить не стану.
Я только представила, какой стыд испытает несчастный мальчик, услышав подобное от меня, так самой захотелось сквозь землю провалиться. Я постаралась отговорить Бьянку от этой затеи:
– Не стоит и тебе его дразнить. Это отвратительно, да и он тоже захочет отомстить.
Подруга немного призадумалась. Вот так дела! Я была крайне удивлена подобными отношениями брата и сестры. Завидуя детям, которые живут в больших семьях, я представляла все совсем иначе.
— А тебе от мамы за что досталось? — я снова задала вопрос, пытаясь разобраться во взаимоотношениях в этом доме.
— Ну… — Бьянка почему-то сильно смутилась и даже покраснела. — Я залезла в панталончики и трогала пальцем то место, которое не разрешается трогать, — глупо хихикнула она. А мисс Адмиранда заметила. Сначала сама отхлестала линейкой по рукам, а потом еще и нажаловалась! Мама ужасно рассердилась, раскричалась, долго стыдила меня, а потом еще и высекла.
Я тогда так и не поняла, зачем Бьянке понадобилось что-то там трогать в панталончиках и почему за это ее так жестоко наказали. С трудом уговорив подружку ничего не говорить брату, ведь он и сам понимает, что все его слышали, я наконец попыталась заснуть.
Но теперь мне стало еще более одиноко и неуютно, в голову лезли тоскливые мысли: «Как там моя Нэнси? Может быть, тоже сейчас не спит, а думает обо мне? Ведь и ей наверно грустно…. И как же жить в этом ужасном доме, где все друг на друга ябедничают, а детей бьют? Значит, и меня будут… — с ужасом осознала я. — А ведь здесь меня ни защитить, ни пожалеть некому. И что меня ждет? Может быть, тихо встать, собраться и попытаться сбежать?»
Кое-как одевшись, стараясь не разбудить Бьянку, я подошла к окну. Детские, как и спальни, традиционно располагались на втором этаже. Но, увы, ни деревьев поблизости, ни карниза, как в нашем доме. Выбравшись из комнаты, я на цыпочках направилась к парадной лестнице, залитой голубоватым лунным светом, падавшим из широкого окна. Замирая от каждого шороха и отчаянно труся, надеясь, что все уже спят, я кралась по коридору. Впереди беззвучно отворилась дверь, и мое сердце едва не выскочило из груди. На пороге возникла гувернантка в ночном чепце с канделябром в руке.
— Куда это Вы собрались, мисс Санторо? — грозно поинтересовалась она, с подозрением меня оглядывая. — Да еще и одетая, как на прогулку. Ночная ваза под кроватью, так что Вам здесь нечего делать. Вернитесь немедленно в детскую, а завтра я все сообщу миссис Аластер, пусть она с Вами разбирается.
Вновь забравшись под одеяло, размазывая слезы, я думала, что сделала только хуже: «И куда бы я пошла? Только к няне. Так ведь мистер Аластер первым делом именно там меня и стал бы разыскивать. Не могу же я все время просидеть в чулане. Да и Нэнси, если откроется, выгнали бы из дома. Нет, так нельзя, видно, придется повременить с побегом. Ну, почему моим опекуном назначили мистера Аластера? — с горечью думала я. — Ведь у меня же есть еще родственники — взрослые мужчины, мои кузены. Почему моим опекуном не назначили Марко? — вспомнила я со вздохом своего прекрасного принца. — Хотя, наверное, это потому что они с Троем очень далеко, и никто не знает, где их можно отыскать. Поэтому, очевидно, их и на похоронах не было».
Даже угрюмый Джиэнпэоло, которого я всегда побаивалась, казался мне сейчас более близким и родным. Но моего желания никто не спрашивал. Я попыталась что-нибудь придумать, как можно известить кузенов, но, не найдя никакого выхода, забылась беспокойным сном.
На следующий день, однако, никто не вспоминал о прошлой ночи. Бедняга Квентин к завтраку не вышел, а на обед спустился хмурый и бледный, не поднимая глаз. Выглядел он неважно, ел стоя, отодвинув стул. Бьянка насмешливо поглядывала на него, но хотя бы помалкивала.
После обеда к моему опекуну снова приехали душеприказчик отца и падре Джиэнпэоло, и они вместе с миссис Аластер закрылись в кабинете. День был солнечный и почти по-летнему теплый. Бьянка писала сочинение, а я в одиночестве гуляла в саду, думая о своем. Заслышав голоса взрослых, доносившиеся из открытого окна, и поняв, что речь идет обо мне, я остановилась, мучимая сомнениями. Подслушивать нельзя, это я теперь прекрасно знала. Если меня поймают за этим занятием, нового наказания не избежать. Но ведь там решалась моя судьба. Я ужасно трусила, но все же не смогла удержаться. Тихонько устроившись на лавочке неподалеку, внимательно прислушиваясь, я делала вид, что любуюсь хризантемами.
Миссис Аластер долго и нудно говорила о приличиях. Она утверждала, что я не могу оставаться в их семье. Ведь у них подрастает сын, и это может создать ненужные пересуды среди соседей, скомпрометировать меня, и вообще это недопустимо. Я уже обрадовалась, что меня вернут домой к Нэнси, но, конечно же, напрасно.
Падре Джиэнпэоло настаивал, что меня необходимо отправить в Италию на воспитание в закрытую школу при монастыре. Миссис Аластер его поддержала, она утверждала, что училась в такой до самого замужества, и именно там заложили основы ее нравственности и христианской морали. Подобная перспектива повергла меня в ужас. От мисс Элизабет я слышала о крайне строгих и суровых условиях содержания и обучения в подобных заведениях. Казалось бы, вопрос решен, но тут воспротивился молчавший до поры мистер Аластер:
— Мне нужно, чтобы из нее выросла не тихая церковная мышь, а хорошая жена и хозяйка, — грубовато отрезал он. — Если неприлично оставить Мэри в нашем доме, значит, до замужества она будет находиться в пансионе для девочек.
Неизвестно, как на его заявление отреагировала миссис Аластер, которую наверняка возмутило сравнение с мышами воспитанниц монастырской школы, а значит, и ее тоже, но возражать в этот раз никто не стал, так и решилась моя участь.
 
Глава 5
Закрытый частный пансион в Мемфисе располагался в большом трехэтажном здании с колоннами, окруженном обширным красивым парком. Являясь одним из дорогих женских учебных заведений Юга, он содержал под своей крышей школу и колледж, где с шестилетнего возраста проходили обучение дочери плантаторов и промышленников ближайших штатов.
Конечно, такого же полноценного образования, как мужские колледжи, он не давал. Зато большое внимание уделялось религиозному воспитанию, изучению иностранных языков, классической литературе, музыке и танцам, рисованию. Различные рукоделия, а позже кулинария и домоводство были ежедневными.
Как и желал мистер Аластер, пансион готовил в первую очередь образцовых жен плантаторов и предпринимателей. Красной нитью через весь курс обучения проходила мысль, что настоящая хозяйка, независимо от финансового достатка, должна уметь выполнить любую работу, которую будут делать слуги: вымыть полы и приготовить обед, проверить счета и даже подоить корову.
Едва ли многим из пансионерок пришлось бы в будущем заниматься подобным. Но, чтобы правильно руководить прислугой, хозяйка должна уметь все делать сама. И главное, что обязана была постичь каждая воспитанница, заключалось в осознании роли женщины, как хранительницы домашнего очага, преданной супруги и матери, а также умении правильно держать себя в обществе и вести светскую беседу.
Поначалу в новой обстановке мне приходилось очень трудно. С первых дней срочно пришлось учиться самой застилать постель, штопать чулки, чистить платье, с помощью подруг плести косы и гладко убирать волосы, а также шнуровать корсет. К опрятности и внешнему виду девочек предъявлялись самые строгие требования. Домашний уют сменился на довольно суровые, почти спартанские условия.
С родными воспитанницы могли видеться лишь в особых случаях, непродолжительное время в присутствии классных дам. Единственным исключением был ежегодный рождественский бал, на который приглашались близкие родственники. Больше всего пансионерки опасались, что за какие-либо проступки их могут лишить поездок домой, которые дозволялись лишь раз в год — на неделю рождественских праздников. Я же, независимо от наличия ко мне претензий, всегда оказывалась на положении наказанной. Няню ко мне не допускали, и мне приходилось проводить каникулы в пансионе.
Падре Джиэнпэоло ежегодно приезжал незадолго до Рождества, чтобы благословить меня и оставить в подарок духовную книгу. Не могу сказать, что и второй опекун обо мне забыл. Также раз в год, в день моего рождения, мистер Аластер регулярно приезжал в Мемфис, чтобы внести плату за обучение, выслушать от классной дамы о моих успехах и неудачах в учебе, а также вручить мне подарок. Всегда это было одно и то же — новое бальное платье вместе с необходимыми аксессуарами, а также небольшая сумма «на булавки», которую я могла тратить в течение года, попросив кастеляншу купить в галантерейной лавке шпильки, ленты или какие-нибудь нужные мелочи.
Впрочем, нарядиться я тоже могла лишь раз в год — на рождественский бал. Все остальное время пансионерки были обязаны ходить исключительно в форменных платьях, обуви и даже белье, причем строем и почти никогда — по отдельности. Мы все делали вместе: с утра умывались, одевались и приводили себя в порядок, вставали на молитву, ели, спали. Зато у меня появились подруги, и со временем домашняя жизнь стала забываться.
Большие спальни рассчитывались на целую группу — два десятка пансионерок. И только когда по вечерам за дверью стихали шаги воспитательницы, мы оставались предоставленными сами себе. Мы очень сдружились с девочками, по сути, стали одной большой семьей. Со временем жизнь до пансиона начинала казаться чем-то далеким, почти ненастоящим. Первые пару лет я еще иногда вспоминала Марко. Но время шло, а в моем положении ничего не менялось. Я взрослела, и собственные детские мечты начинали казаться наивной глупостью.
Конечно же, в далеком детстве остались и мысли о Мэри-освободительнице. Осиротев, я с большой опаской и недоверием относилась к чернокожим мужчинам. Впрочем, подобное было нередким в те годы среди девушек-южанок. К тому же, мучаясь виной перед отцом, я часто вспоминала его слова о моем предназначении. Полагая обязанной выполнить его последнюю волю, я старалась вести себя, как подобает леди. Да и урок, преподанный когда-то мисс Элизабет, продолжал действовать. К счастью, физические наказания в этом учебном заведении практиковались довольно редко. Тем не менее, как и другие пансионерки, если не больше, я безумно боялась получить воспитательную порку. Никому из нас не хотелось оказаться на месте провинившихся девочек, которые заплаканные выходили из кабинета начальницы пансиона.
Особенно грустно становилось, когда почти все разъезжались по домам и оставались только я и еще несколько разновозрастных девочек-сирот.
Только однажды, через четыре года после разлуки, во время каникул я увидела Нэнси. Она так хотела встретиться, что сумела договориться с чернокожим садовником, и тот осторожно передал мне, что няня поджидает за оградой на заднем дворе.
Обнявшись через прутья решетки, мы вспоминали прошлое и делились новостями, няня даже всплакнула, с умилением восклицая, какой взрослой и хорошенькой я становлюсь. Со слов Нэнси, мои кузены больше не давали о себе знать, и я решила, что они просто забыли обо мне, возможно, женились, обзавелись семьями и хозяйством в каком-нибудь из многочисленных североамериканских штатов. Оставалось лишь желать им счастья и благополучия.
В пансионе девочки имели право находиться до совершеннолетия, к этому приурочивалось и окончание колледжа, хотя, большинство уходило раньше двадцати одного года. Если родители выдавали их замуж, счастливицы покидали стены учебного заведения навсегда. Каждая из нас очень хотела оказаться на их месте, грезила о своем принце, и я не была исключением. В моих мечтах он обычно очень напоминал Марко. Да и о чем еще мы могли думать, ведь в то время для девушек из приличных семей не было других возможностей проявить себя, кроме как в роли жены и матери, хозяйки дома.
 
Глава 6
Подходил к концу 1881 год, воспитанницы старательно готовились к Рождеству. В пансионе царило радостное оживление, вызванное предвкушением праздника, долгожданных встреч с родными, подарков и каникул. Я уже была достаточно взрослой, чтобы перестать надеяться на чудо, но, общее приподнятое настроение передалось и мне, ведь Рождество — это, пусть и не исполнение всех желаний, но веселые и добрые традиции.
Наконец приготовления закончены, и мы чинно парами прошли в большой бальный зал, занимающий целое крыло первого этажа. В тщательно натертом паркете отражались огни сотен свечей, стены украшены перевитыми еловыми гирляндами, в воздухе витал запах хвои и воска, смешиваясь с ароматами парфюма гостей.
Разрумянившиеся девушки с блестящими глазами в разноцветных пышных платьях из шелка или бархата с турнюрами, шлейфами и многочисленными оборками, украшенными венским кружевом, с тщательно уложенными причёсками напоминали оранжерею, полную дивных цветов. Вдоль стен зала слева и справа стояли и сидели на стульях гости, родные воспитанниц, и взволнованные пансионерки вертели головами, отыскивая близких.
Конечно, я никого не ждала, смотрела по сторонам лишь из любопытства. Для меня это являлось маленьким кусочком другой, почти неведомой жизни, протекающей за стенами учебного заведения. Но вдруг мой взгляд, скользящий по лицам гостей, споткнулся, а сердце сделало переворот. Эти золотистые локоны и глаза цвета шоколада! Ошибки быть не могло, хотя и казалось наваждением. Возле колонны с довольным видом стоял Марко и улыбался, глядя на меня.
Не в силах поверить в чудо, я едва не задохнулась, стиснутая жестким корсетом, голова закружилась, а за спиной словно крылья выросли. Больше я не замечала ничего и никого вокруг, даже не сразу осознала, что заиграла музыка, и начался традиционный рождественский танец. Хорошо хоть подруга, с которой я стояла в паре, вовремя дернула меня за руку, приводя в чувство.
Потом звучали официальные речи, и нам пришлось обернуться в сторону балкона над главным входом. Но даже спиной я чувствовала присутствие кузена и не понимала ни слова из того, что говорилось директрисой пансиона.
Наконец начался и сам бал, когда отцы и братья получили возможность танцевать и общаться с девочками. Кузен, оказавшись рядом, с легким поклоном предложил мне руку, приглашая на вальс. Так и не начав толком соображать, я ощущала какое-то особенное блаженство, скользя по паркету, ведомая его уверенными руками. Сейчас, в модном приталенном фраке и белоснежной сорочке с накрахмаленным жабо, Марко казался еще прекраснее, чем я когда-то запомнила.
Когда прозвучал завершающий аккорд, он отвел меня в сторону, и мы получили возможность немного поговорить. «А ведь «мой принц» совсем не изменился за прошедшие годы, — мельком отметила я про себя, не в силах оторвать от него взгляд. — Также молод и прекрасен. Время будто не властно над ним».
— Ты очень хорошенькая, Мэри, и обещаешь вскоре стать настоящей красавицей, — сделал он мне комплимент, вручая рождественский подарок — тоненькую золотую цепочку с маленькой подвеской в виде сердечка.
Испытывая непривычную смесь смущения, восторга и неудобства, я поблагодарила кузена, извинившись, что ничего не приготовила ему взамен. Мы с девочками каждый год своими руками делали многочисленные подарки для родных, подруг и даже классных дам и сотрудников пансиона. Но разве я могла надеяться, что мне может понадобиться еще один?
— Тебе ведь, кажется, уже четырнадцать? — задумчиво уточнил Марко, а потом еле слышно добавил: — Что же, значит, через несколько лет я приеду за тобой, чтобы забрать взамен этого твое сердце. Жди меня, Мэри.
Могла ли я услышать что-то более прекрасное? Пристально глядя в глаза, он медленно поднес мою руку к губам, слегка прикоснувшись ими к коже над кружевной перчаткой. Обычный вежливый жест, а меня словно электрическим разрядом ударило. Кузен усмехнулся, продолжая улыбаться, и вдруг мне показалось, будто в его глазах, устремленных прямо в мои, мелькнуло что-то очень опасное — хищное, жестокое. Но я моргнула, и уже ничего странного не замечала, скорее всего, показалось. Я тут же выбросила увиденное из головы, зачарованная магией его вкрадчивого голоса, особенно словами.
Этот день промчался словно мгновение. К сожалению, Марко, вежливо раскланявшись, простился со мной еще до окончания праздника. Безумно не хотелось расставаться, но, конечно же, я не посмела поинтересоваться причиной такой поспешности или спросить, когда увижу его снова. Не исчезла лишь надежда, подаренная его обещанием.
Как обычно, нас осталось несколько человек из почти трех сотен воспитанниц. Вся группа разъехалась вместе с родителями на каникулы, и большая спальня встретила меня непривычной тишиной. Впервые за годы пребывания в пансионе мне не стало грустно. Скорее, наоборот, в тот момент я испытывала потребность побыть одной. Меня переполняли радужные мысли и сокровенные чувства, которыми ни с кем не хотелось делиться. Наверное, пришло время первой влюбленности. Многие подружки рассказывали о подобном. Они ведь пользовались возможностью хотя бы раз в год общаться с родными и знакомыми, среди которых, конечно же, имелись и взрослые молодые люди. Вернувшись после каникул, взволнованно прижимая руки к груди, с придыханием и дрожью в голосе они рассказывали о вспыхнувших чувствах к соседу-студенту, блестящему офицеру или молодому секретарю отца, о клятвах верности, и даже жгучих поцелуях и любви до гроба. Но мне это казалось наигранным и неестественным, словно пересказанным из дамского романа.
А теперь я даже не пыталась заснуть, вспоминая по минутам сегодняшний праздник, те сладостные ощущения от руки Марко, поддерживающей меня во время танца, от улыбки, и, самое главное, от его слов. Я сжимала в руке маленькое золотое сердечко и чувствовала, что сама не могу перестать улыбаться. Марко сказал, что через несколько лет заберет мое сердце. А мне казалось, он уже его похитил.
Возможно, несколько лет для кого-то показались бы очень долгим сроком, но я была согласна ждать сколько угодно. Ведь что еще могли означать эти слова, кроме того, что я очень нравлюсь кузену, и он непременно приедет, чтобы сделать мне предложение? Вот так и появилась большая личная тайная — первая наивная влюбленность, которая, я ничуть не сомневалась, и являлась той самой настоящей великой любовью на всю жизнь, о которой писали поэты и мечтали все девушки.
Утром мою радость омрачило страшное известие о трагедии, произошедшей после вчерашнего праздника. Растерзанные тела двух воспитанниц были обнаружены истопником в дровяном сарае. Тут же вызвали шерифа, тем не менее, расследование не дало никаких результатов.
Обе погибшие обучались в старших группах. Одна — сирота, а вторую оставили в пансионе за какую-то провинность. Выяснилось, что никто не мог вспомнить, поднимались девушки после праздника в спальни или, воспользовавшись суматохой, смогли незаметно выйти из здания прямо в бальных платьях. Верхняя одежда несчастных так и осталась в гардеробной.
Конечно, мне никто не сказал, что именно обнаружил истопник, но история настолько всех шокировала, что поневоле я то и дело ловила обрывки разговоров взрослых, из которых складывалась ужасающая картина преступления. Обе девушки перед смертью лишились невинности, на шее у каждой следы укусов, прочные корсеты разодраны, что невозможно сделать руками обычному человеку, грудные клетки проломлены, как предположил шериф, чем-то тяжелым, хотя орудие преступления не найдено. Сердца у несчастных были вырваны, а в зияющих ранах лежали плотные куски картона, наподобие визиток.
Одну такую карточку шериф мне показал, когда опрашивал возможных свидетелей, и поинтересовался, не видела ли я подобных? На размокшей картонке темно-бордового цвета вытиснена фраза золотыми буквами: «Iter habeam in voluntate Dei». Подобных визиток я прежде не встречала, а вот сама фраза на латыни была мне более чем знакома.
«По воле Бога», — эти слова постоянно звучали в церкви, неоднократно слышала я их от падре Джиэнпэоло. Но какой преступник посмел бы так кощунствовать? Если только сам дьявол? Но едва ли повелитель преисподней стал бы оставлять свои визитки.
И совершенно непонятно, почему никто не услышал ни крика, ни стона в ночной тишине.
Несколько дней в пансионе царил ужас на грани паники. Это был беспрецедентный случай, трагедия, с какой не сталкивались стены заведения за всю историю существования. Наверное, каждого встретившегося с подобным, одолевали гнетущие вопросы о нечеловеческой жестокости и бессмысленной ее демонстрации. Какие демоны могли овладеть разумным существом, чтобы превратить его в страшную убийцу?
Ответов никто дать так и не смог, следствие зашло в тупик, а в сердцах людей надолго поселился страх.
Тем не менее, после каникул постепенно все вернулось в прежнее русло, разве что присмотр за нами усилился, и мы сами стали осторожнее. В конце концов, все сошлись во мнении, что подобное зверство мог совершить лишь умалишенный маньяк или дикарь-язычник, потому что ни один богобоязненный человек в здравом уме не способен на такое.
 
Глава 7
Прошло еще четыре года моего пребывания в пансионе. Ужасная трагедия забывалась, обрастая вымышленными подробностями и превращаясь в страшилку для новеньких.
Я терпеливо дожидалась, когда Марко сочтет меня достаточно взрослой, чтобы приехать и исполнить обещание. Девушки имели возможность покинуть пансион, достигнув возраста замужества, но для этого требовалось согласие родителей или опекунов. Мне еще в позапрошлом году исполнилось шестнадцать, но, возможно Марко считал меня недостаточно взрослой. А, может быть, он хотел, чтобы я сначала закончила колледж? Или опять находился в отъезде? По крайней мере, опекуны ничего мне не говорили, а я, естественно, не имела права спрашивать.
Я уже смирилась с мыслью, что придется пройти полный курс обучения, когда в день моего двадцатилетия неожиданно приехал мистер Аластер, однако впервые не один. Вместе с ним прибыли падре Джиэнпэоло и солидный молодой мужчина с правильными чертами лица и горделивой осанкой, в котором я с большим трудом узнала упитанного зануду Квентина из своего детства. Признаться, я очень удивилась их визиту в таком составе, но мне и в голову не могла прийти истинная его причина.
Они дожидались меня в холле. Поздравив с праздником и задав несколько дежурных вопросов, гости приступили к главной цели своего визита. В присутствии классной дамы до меня довели, что, оказывается, много лет назад, вскоре после моего рождения, отец и мистер Аластер заключили договоренность, чтобы породниться семьями. Я узнала, что еще в двухлетнем возрасте была помолвлена с Квентином, и с тех пор являлась его нареченной невестой.
В первый момент я даже не поняла, о чем речь. Если подобное имело когда-то место, в памяти совсем ничего не сохранилось, даже разговоров таких не припоминалось. Но, возможно, я была слишком мала, чтобы что-то запомнить. Или отец не считал нужным раньше времени говорить об этом.
С возрастающим ужасом, я осознала, что все сказанное вовсе не шутка, и Квентин находится здесь, чтобы сделать официальное предложение уже от себя лично. Самодовольно улыбаясь и ничуть не сомневаясь в моем согласии, он произнес положенные слова, взял меня за руку и выжидающе замер.
Пульс бешено заколотился где-то в районе горла. Больше всего хотелось закричать: «Нет, ни за что на свете! Я не выйду замуж за Квентина, потому что люблю и жду Марко!».
Но ведь все одиннадцать лет, которые я провела в пансионе, основное, чему меня учили, — это беспрекословное подчинение главе семьи. До брака — отцу или опекуну, а после — супругу. Нам вполне определенно давали понять: общество создано мужчинами и для мужчин. Девушка должна не только осознавать свою целиком зависимую роль, но и с радостью и благодарностью принимать ее. Эти непреложные истины словно в мозгу были выжжены. Не в силах противиться тому, что считала совершенно правильным и естественным порядком вещей, тем не менее, я не могла отречься от Марко и от своих чувств и тех обещаний, которые сама себе дала. Ни за что, не бывать этому!
Ощущая себя настоящей преступницей, я отдернула руку, возможно, чересчур поспешно. Все в немом изумлении уставились на меня, классная дама аж рот приоткрыла, довольно неприлично, а я, впервые оказавшись в ситуации необходимости выбора между долгом и своими желаниями и чувствами, растерявшись и осознавая, что начинаю паниковать, постаралась хотя бы как-то оттянуть принятие решения:
— Я благодарна за ту честь, которую оказал мне Квентин. Но все это явилось для меня полнейшей неожиданностью. Я никогда прежде не думала о нем, как о своем будущем муже. Поэтому прошу дать немного времени, чтобы я могла спокойно обдумать столь важный и ответственный шаг, — пролепетала я, стараясь, чтобы голос не выдал моего истинного отношения к происходящему.
— Позволь, дорогая, о чем тут думать? — возмущенно нахмурился Аластер-старший. — Кажется, я объяснил, что это воля твоего отца, он уже подумал об этом за тебя, и ты должна быть искренне ему благодарна. Вопрос давно решен. Квентин лишь из уважения выразил желание лично поставить тебя в известность.
Но тут в разговор вмешался кузен:
— Господа, позвольте мне на правах духовника поговорить с Мэри наедине.
Аластеры, все еще недовольно хмурясь, попрощались, и мы с падре прошли в часовню. Как только за нами закрылась дверь, благостное выражение лица кузена сменилось жестким, даже грозным и, сурово сдвинув брови, он начал резко и раздраженно меня отчитывать:
— Что еще за новости, Мэри?! Как ты посмела позорить семью?! Неужели не понимаешь, что твое согласие — пустая формальность? Квентин мог вообще тебя ни о чем не спрашивать. Как твои опекуны, мы имели право принять решение за тебя, известив лишь о дне свадьбы. Тебе действительно была оказана большая честь, а ты лишь продемонстрировала, что обучение в пансионе так и не сделало из тебя истинную леди и не научило христианскому смирению. Я очень сожалею, что в свое время не настоял на монастырской школе, теперь лишь остается надеяться, что хотя бы супруг сумеет поставить тебя на место. Благо, он достойный сын своего отца, и не позволит капризной девчонке своевольничать. Твоя благочестивая мать сгорела бы со стыда, видя какой ты выросла, а отец, наверняка, не знает покоя на том свете, наблюдая за тем, как ты топчешь его решение своим неуважением.
Чувствуя себя буквально придавленной к земле надвигающейся реальностью, я все-таки осмелилась задать вопрос:
— Но, падре, как же это может быть формальностью? Ведь, если я у алтаря ответила бы Квентину «нет», разве Вы могли бы нас обвенчать?
Кажется, эти слова показались кузену просто кощунственными. Зло сверкнув глазами, он постарался скрыть свой гнев под маской иронии:
— В таком случае, дорогая сестра, тебе потребовалась бы очень веская причина для отказа, — ехидно произнес он, заведомо уверенный, что никаких причин у меня в принципе быть не может, тем не менее, выжидающе уставился, ожидая аргументов.
Сердце частыми и сильными толчками гнало кровь по сосудам так, что мне казалось, что я слышу его стук, к лицу приливал жар. В наступившей тишине я негромко ответила:
— У меня есть такая причина, я не люблю Квентина, — мои слова прозвучали почти жалобно.
Джиэнпэоло презрительно рассмеялся:
— Ты действительно глупая девчонка, раз так рассуждаешь. Что ты можешь знать о любви? Разве ты забыла, что устами родителей с нами говорит Господь? Твой отец, который смотрит сейчас с небес, позаботился о тебе. Со временем ты обязательно полюбишь своего мужа и станешь возносить хвалу Всевышнему, даровавшему тебе счастье. Супружество — это долг женщины, перед Богом и обществом. В противном случае, Мэри, тебя ждет монастырь. Об этом, будь уверена, я позабочусь, чтобы хоть как-то смыть позор с семьи.
Я растерянно молчала, не в силах разрешить внутренние противоречия. Ведь я даже не могла назвать имени Марко, не имея от него официального предложения. Те его слова, очевидно, не предназначались для посторонних ушей. Да и сомнительно, что для падре это могло иметь какое-то значение.
— В общем, так, дорогая кузина, — тоном, не терпящим возражений, подвел Джиэнпэоло итог. — Я сообщу мистеру Аластеру и Квентину, что ты безусловно с радостью согласна на этот брак и приносишь им свои глубочайшие извинения за непочтительное поведение, вызванное растерянностью и волнением. Через неделю я приеду за тобой и отвезу домой, где ты еще раз сама это согласие подтвердишь во время официальной помолвки, а также примешь участие в подготовке к свадьбе. Твой покойный отец дал слово, и ты не посмеешь его нарушить! — гремел в моих ушах голос Джиэнпэоло.
Когда падре, наконец, уехал, больше всего на свете я мечтала остаться одной, чтобы дать волю душившим слезам. Но классная дама затребовала меня к себе для воспитательной беседы. Поэтому пришлось выслушать еще одну гневную речь о дерзости и непослушании, всеми силами сдерживая рвущиеся изнутри чувства.
— Мисс Санторо, Вы эгоистка и не цените своего счастья, более того, Вы позорите наш пансион! — дрожа от возмущения, словно левретка на холоде, кипятилась менторша: — Вам выбран в мужья не дряхлый старец, как иногда случается, а молодой, состоятельный мужчина. Он умен, образован, мало того, будучи единственным наследником своего отца, является, пожалуй, самым завидным женихом, о каком можно только мечтать!
«Все это так, — с отчаянием думала я, пока она эмоционально расписывала мои многочисленные, открывшиеся для взглядов людей грехи: непочтительность, своеволие, упрямство, непослушание, отсутствие стыда и боязни кары Господней — совершенно неприемлемые для леди качества. Также она, в противовес мне, вновь перечисляла неоспоримые достоинства моего суженого. Только, что мне с этого? Дело же вовсе не в нем. Хотя с детских лет у меня остались о Квентине не самые лучшие воспоминания, окажись мое сердце свободным, я и не подумала бы противиться».
Когда классная дама немного остыла, то сообщила, что обязана вместо матери подготовить меня к той стороне супружества, о которой до свадьбы девушкам знать не полагается. Затем последовало витиеватое иносказательное вступление об особенных мужских потребностях, которых у женщин не существует, и о том, что мы созданы для того, чтобы эти потребности удовлетворять.
— Запомните, мисс Санторо, — твердила она мне: — Вы обязаны беспрекословно исполнять все, что пожелает Ваш муж. Я не могу сказать больше, поскольку Вы должны достаться ему невинной телом и душой, лишенной грешных мыслей. Супруг сам обучит Вас всему, что сочтет нужным. Вам же полагается, без промедления и со всей причитающейся обходительностью следовать его воле.
«Господи, о чем еще она говорит?!», — я с огромным трудом сохраняла на лице выражение вежливой заинтересованности, перестав вообще что-либо понимать, думая лишь о том, что никогда больше не увижу Марко, а мадам продолжала поучать:
— Первая брачная ночь обычно связана для девушки со стыдом, страхом и болью, но и с осознанием, что это ее обязанность — доставить удовольствие супругу. Долг порядочной женщины — в любом случае сохранять достоинство. Воздержаться от криков, стонов и жалоб, а также и в дальнейшем держаться скромно, не позволять себе никаких вольностей и непристойных телодвижений. Если же Ваш муж доставит Вам приятное чувство, Вам также надлежит проявить сдержанность и вежливо поблагодарить его в деликатных выражениях.
Сквозь нарастающий звон в ушах я почти не различала ее слов. Кажется, в кабинете слишком жарко натоплено, а, возможно, причиной явились мои невыплаканные слезы, не дававшие вздохнуть, но перед глазами потемнело, и я погрузилась в спасительное небытие.
Очнулась я от резкого запаха нашатыря под ворчание доктора Годтфри о том, как глупые девицы чрезмерно затягивают корсеты, и мне наконец позволили удалиться в спальню, где я смогла дать волю чувствам, пока остальные девушки находились на занятиях. Когда они вернулись, я уже успела выплакаться. Как я и ожидала, никто из подруг меня не понял и не поддержал. Но ведь ни одна и не знала подлинных причин моих сомнений.
Однако, в душе я понимала, что мне придется примириться с этим браком и постараться стать хорошей женой Квентину, независимо от желания и чувств к нему. Так положено. Спасти от этой участи меня могло только чудо. Если бы Марко внезапно приехал за мной и предложил бежать на край света, я бы ни секунды не раздумывала. Но было бы глупо на это рассчитывать, такое происходит только в сказках.
Чудес не бывает, к тому же, проснувшаяся совесть напомнила, какая я отвратительная дочь. Незадолго до смерти отец говорил о моем предназначении, позаботился о моем будущем. Квентин — это в первую очередь его выбор, и лишь потом опекунов, падре прав. Да и время, проведенное в пансионе, не прошло даром, а внушаемые год за годом правила крепко отложились в голове. Едва ли я смогу забыть Марко или полюбить Квентина, но то, что происходит в душе, будет ведомо мне одной, об этом никто никогда не догадается. Умению сохранять лицо в любых обстоятельствах нас обучили, пожалуй, лучше всего остального. Необходимость и обязательство подчиниться воле старших, соблюсти интересы семьи, исполнить долг, вытеснили наивные и скромные девичьи мечтания. В общем, к приезду Джиэнпэоло я уже полна была смирения и, хотя сердце, казалось, разорвано в клочья, а подушка ночами не просыхала от слез, готова принять свою судьбу.
Глава 8
Непривычно и даже странно вернуться домой через столько лет. Большое белое здание в классическом колониальном стиле с широкой подъездной дорожкой показалось мне значительно меньше того, которое сохранилось в детских воспоминаниях. Нэнси, утирая слезы радости, поспешила мне навстречу.
Прежде полноватая молодая негритянка превратилась за эти годы в дородную чернокожую матрону. В черных жестких кудрях заблестели ниточки седины, а возле глаз залегли морщинки, но по-прежнему она не чаяла души в своей мисс Санторо. Ну, что же, хоть мне и придется выйти за Квентина, с Нэнси расставаться больше не потребуется. Не думаю, что жених откажет в этом, тем более что мне теперь положено иметь личную горничную, а вскоре, вероятно, и няню для детей.
Коснувшись будущего рождения младенцев, я, наконец, смогла понять, на что так таинственно намекала классная дама. В отличие от нее, Нэнси оказалась убеждена, что, выходя замуж, девушка должна точно знать, что ожидает ее на супружеском ложе и как зачинаются дети, чтобы первая брачная ночь не стала для нее кошмаром.
— Так, да не совсем, — фыркнула она, услышав мой пересказ советов, полученных в пансионе. — Если все по большой любви случается, то и объяснять ничего не нужно. Все само образуется. Только такое счастье мало кому перепадает.
Краснея и бледнея, сгорая от стыда, слушала я рассказ о том, чем отличаются от нас мужчины и что же это за особые потребности, ради которых они женятся. С удивлением узнала, что дети появляются вовсе не от поцелуев, как утверждали подружки в пансионе. Негритянка говорила спокойно, вдумчиво, понимая мою полную непросвещенность, стараясь не напугать, а успокоить.
— Правильно сказала ваша дама, — покивала головой няня. — Никогда нельзя спорить с мужем, требовать, перечить и злить его, особенно в постельных утехах. Хочется тебе или нет, устала или не в духе — никогда не показывай норова, но и не терпи с постным видом, а всегда будь доброй, покладистой, веселой. Возможно, тебе и самой по душе придется.
Багровея, словно спелый томат, через тринадцать лет я узнала, что именно трогала в панталончиках Бьянка.
— Говорят, положено у благородных, чтобы женщина лежала как бревно, только я точно знаю, что мужчины любят бойких и ласковых, — поучала Нэнси. — И присматривайтесь, что супругу приятно, а что особенно нравится. Коли научитесь доставлять удовольствие, тут не Вы в его, а он и не заметит, как в Ваших руках окажется, — делилась няня женской хитростью. — И тогда, пусть муж уверен, что он в семье главный и все решает, а он все сделает, как Вам захочется. Масса Квентин — молод и силен — лучше не найти. Жаль, что против воли Вас венчают, но привыкнете, узнаете поближе и, может, обретете женское счастье.
Я совсем не представляла Квентина в подобной роли, это было ужасно стыдно, казалось неестественным и диким, и едва ли я когда-то полюблю его. Однако выбора не было, и проявлять должное уважение я все-таки обязана. Я, конечно, хотела иметь детей, а раз так, то придется смириться.
Не сказать, что мне все это очень понравилось. Попытавшись представить Марко на месте младшего Аластера, я вдруг поняла, что и его не слишком представляю в таком качестве. В мыслях о «принце» дальше страстных объятий воображение меня не вело. Наверняка, Марко куда больше понравились бы танцы, прогулки под звездами, нежные поцелуи, чем эти странные телодвижения, о которых рассказала няня.
Но о чем я думаю? Надо постараться пореже вспоминать свои мечты и готовиться стать миссис Мэри Аластер.
На следующий день планировался визит к будущим родственникам в сопровождении падре, чтобы обсудить формальности предстоящей помолвки. Однако его внезапно вызвали к умирающему прихожанину, и мне пришлось отправиться без него, в отсутствие белой компаньонки, взяв с собой Нэнси.
В гостях усилилось ощущение, что я на одиннадцать лет оказалась отрезана от внешнего мира. Изменились не только мода и прически, за этим в пансионе мы старались следить, но и люди. В доме Аластеров тоже произошли перемены. Бьянка там больше не жила. Оказывается, еще три года назад ее выдали замуж, и она переехала в соседнюю Луизиану к мужу — крупному судовладельцу. У нее уже подрастала маленькая дочь, и моя будущая золовка вновь ждала прибавления. Мадам Аластер заметно постарела и сдала. Почти все время моего визита она провела, сидя в кресле, подслеповато разглядывая меня сквозь лорнет. Квентин получил диплом бизнес-колледжа в Кембридже и теперь работал вместе с отцом, потому, вероятно, для него и пришло время жениться.
Стало грустно и немного обидно, что никто из будущих родственников за все эти годы не удосужился хоть как-то держать меня в курсе событий, раз уж мне суждено было войти в их семью. Однако я, конечно же, никак этого не показала, сохраняя должное выражение лица. Проведя день у Аластеров, я, кажется, вполне достойно справилась со своей ролью, вновь вызвав самодовольную улыбку Квентина и одобрительную его отца, и отправилась домой с чувством выполненного долга и полного опустошения в душе.
Официальная помолвка назначалась через неделю, свадьба — через месяц. Сейчас эти мысли уже не вызвали почти никаких эмоций. Плавно покачиваясь в карете, на обратном пути я раздумывала о предстоящих хлопотах. За оставшееся время нужно не только изготовить подвенечное платье, но и заказать у модисток и частью купить новый гардероб, начиная от нижнего белья и обуви и заканчивая юбками, корсетами, жакетами, перчатками и шляпками на все случаи жизни.
Необходимо предварительно хорошенько ознакомиться с последней модой, чтобы не стать объектом для насмешек местного общества. Мистер Аластер позволил мне не скупиться и, не ограничивая себя в расходах, все счета направлять ему. До венчания моими средствами по-прежнему полностью распоряжался он, после это станет делать муж.
Тут мои рассуждения прервал неприятный скрежет, карета резко остановилась и накренилась так, что мы с Нэнси съехали по сиденьям в сторону дверцы. Оказалось, переднее колесо попало в выбоину на размытой недавним дождем дороге, и ось сломалась. Двигаться дальше не представлялось возможным. Мы находились где-то на середине пути, в нескольких милях как от дома Аластеров, так и от своего.
Можно, конечно, пройтись пешком, но вокруг чернели деревья, а мои туфельки определенно не предназначались для таких прогулок. Солнце уже скрылось, значит, мы попадем домой глубокой ночью. Осенний лес казался зловещим, полным опасностей, так что пеший вариант представлялся далеко не лучшим.
После безуспешных попыток кучера исправить поломку, я решила переждать на месте, пока молодой парень сбегает за подмогой и другой каретой. Он выровнял наш экипаж, подложив под ось какую-то подпорку, и мы с Нэнси снова забрались внутрь. В карете гораздо теплее, ветер почти не задувал. Если представить, что мы мерно движемся, то и не так страшно, как снаружи. Я даже собралась немного подремать под оханье и негромкое ворчанье негритянки, пока возница отсутствует. Было темно и тихо, лишь неподалеку раздавалось тревожное уханье ночной птицы. Но не успела я сомкнуть глаз, прислонившись к мягкому плечу няни, как вдруг послышался какой-то шум, затем громкий мужской возглас, и все стихло.
Мы резко выпрямились на сиденье и тревожно переглянулись. В сгущающихся сумерках я еще могла разглядеть округлившиеся от волнения и страха глаза чернокожей спутницы. Душа ушла в пятки. Кучер не успел далеко отойти и на него кто-то напал? Хищники в наших краях встречались довольно крупные — волки, а иногда и ягуары попадались. Или возница поранился, оступившись в темноте? Некоторое время мы прислушивались, но разобрать что-либо снаружи не представлялось возможным. Однако оставаться в неведении оказалось еще страшнее, поэтому я осторожно приоткрыла дверцу кареты и выглянула наружу.
В полусотне метров впереди, прямо на дороге, в холодном свете луны, зависшей над лесом, было отчетливо видно, как какой-то человек склонился к шее нашего кучера, очевидно, вцепившись в нее, придерживая его руками. Не зная, что и подумать, леденея от ужаса, я решила, что это сам сатана, поэтому, растерявшись, и не найдя лучшего, осенила его крестным знамением со словами: «Сгинь, проклятый дьявол!».
Однако это не произвело ни малейшего эффекта, скорее, наоборот. Исчадье оторвалось от своей жертвы, подняло голову, потом, оттолкнув возницу в сторону, в мгновение ока оказалось рядом с экипажем. Он рванул дверцу, наши глаза встретились, и я почувствовала, что от страха не могу произнести ни звука, а по спине побежала струйка холодного пота. Эти воспалено-багровые глаза, несомненно, были порождением преисподней. Жуткий оскал обнажал нечеловеческие клыки, а с уголков губ стекали капли крови.
В полной уверенности, что это мои последние мгновения, но не в силах вспомнить ни одной молитвы, я почти погрузилась в беспамятство, чувствуя нарастание звона в ушах и не в силах шевельнуться.
— Масса Трой! — судорожно вздохнув, прошептала вдруг за моей спиной Нэнси.
Это звучало так неожиданно, что даже мой спасительный обморок отступил. Демонический оскал ночной твари принял совершенно обычные человеческие черты. И тут ко мне пришло узнавание. Кажется, кузен, а это, несомненно, был все тот же Трой, средний из братьев Санторо, тоже понял, кто перед ним. На его лице отразилось смущение, и он протянул руку в успокаивающем жесте.
Однако на меня это произвело прямо противоположное действие. Обретя возможность двигаться, я вдруг отчаянно завопила и, забыв обо всем, соскочила с подножки. Я неслась вглубь леса, не разбирая дороги, подгоняемая собственным криком. Ветки хлестали по лицу, платье цеплялось за кусты, оставляя обрывки ткани. Панический ужас гнал вперед, и ничто не могло остановить, пока я не запнулась о какой-то корень, и плашмя не полетела лицом вперед, едва успев зажмуриться.
Вместо падения в прелую листву, я ощутила, что подхвачена сильными руками и оказалась прижата к груди настигшего меня чудовища. Наверное, никогда в жизни я не испытывала такого страха, как в тот момент. Отчаяние заставляло меня рваться изо всех сил. Я даже не осознавала, что у меня нет против него ни одного шанса.
— Тише, Мэри, не бойся, я не трону тебя, — успокаивающе заговорил Трой. Но я продолжала истерично вопить, оглашая лес на мили вокруг и вырываться, не воспринимая никаких уговоров. — Мэри, посмотри мне в глаза, слышишь, подними голову, — он слегка встряхнул меня за плечи, заставляя слушать, но тут появилась моя спасительница.
— Отпусти ее немедленно, а не то убью! — услышала я запыхавшийся голос няни.
Догнав нас, негритянка угрожающе замахнулась большой палкой. После этих слов моей защитницы я немного пришла в себя. И поняв, что пронзительно завываю на одной ноте, смогла замолчать, лишь судорожно икала.
Обернувшись в сторону Нэнси, Трой ровным голосом произнес:
— Брось палку. Ты никогда больше не посмеешь угрожать мне или пытаться напасть. И никому не расскажешь обо мне. А теперь развернись и возвращайся к карете.
Словно зачарованная, няня послушно отбросила дубинку в сторону и, всхлипывая, пошла обратно, оставляя меня один на один с монстром. В отчаянии глядя ей вслед, я поняла, что теперь мне уже никто не поможет.
— А теперь ты послушай! — кузен вновь встряхнул меня за плечи. — Мне очень жаль, что ты это увидела. Действительно жаль. Но я никак не ожидал встретить тебя ночью в лесу, а не в пансионе в Мемфисе. Впрочем, это даже к лучшему, так мне проще все объяснить. Сейчас мы поедем к тебе домой и там поговорим. Я отпущу тебя, но не пытайся больше убежать. Сама видишь, это невозможно. Он разжал руки и слегка подтолкнул меня в сторону дороги.
Едва ли я смогла бы пытаться сбежать, даже если бы захотела. Ноги подкашивались, и я неимоверными усилиями заставляла их передвигаться, чтобы избежать помощи чудовища, с готовностью предлагавшего руку. Когда мы вернулись к экипажу, я увидела, что кучер жив, Нэнси помогала ему перевязать горло какой-то тряпкой, кажется, оторванной от платья оборкой. Это немного привело меня в чувство, вернулась способность соображать, справляясь с паникой, я попыталась как-то объясниться:
— Мы не можем поехать домой, — лязгая зубами от страха и холода выдавила я. — У нас сломана карета.
— Сам вижу, — усмехнувшись, заметил Трой. — Но у вас же есть лошади.
— Но они же без седел, — резонно возразила я, удивляясь, что могу еще о чем-то рассуждать. — Иначе бы мы и сами сразу ими воспользовались.
Не обращая внимания на мои слова, Трой быстро распряг одного из жеребцов, оборвав руками постромки, вскочил верхом, сжав коленями бока заартачившегося было коня и легонько похлопав его по шее. Потом кузен наклонился, и не успела я ахнуть, как он боком усадил меня перед собой, вновь заставив трепыхающееся сердце провалиться куда-то в желудок. Желая избежать прикосновений злодея, я попыталась хотя бы отодвинуться, но это оказалось практически невозможно.
— Вот и все, как видишь, никаких проблем, — будничным голосом сообщил он, а потом обернулся в сторону няни и кучера: — А вы следуйте за нами, как сочтете нужным. Хоть сами в карету впрягайтесь.
Глухо рассмеявшись, чем вызвал во мне новую волну паники, Трой, ударив коня каблуками, пустил его крупной рысью, а мне пришлось судорожно вцепиться в его руку, чтобы не соскользнуть вниз.
Вскоре замелькали перепаханные поля, потянулись плантации и пастбища. Осадив скакуна возле дома, кузен громко свистнул, заставив меня вздрогнуть. Испуганный мальчишка — помощник в хозяйстве — выскочил из конюшни и подбежал к нам, принимая взмыленного жеребца, в изумлении и страхе не решаясь спросить, что произошло.
Скорее всего, ватными ногами я бы и двух шагов не сделала, но Трой, схватив меня за локоть, буквально потащил к парадному крыльцу и тут потребовал, чтобы я пригласила его войти. Ничего уже не соображая, мечтая, чтобы это оказалось страшным сном, я безвольно замерла на месте, не произнося ни звука, сцепив плотно челюсти, потому что стук собственных зубов пугал меня еще больше.
— Мэри, — серьезно обратился ко мне нахмурившийся кузен, — думаю, ты понимаешь, что это не шутки. Я могу тебя заставить. Но если ты сейчас же не пригласишь меня, я сверну шею этому мальчишке, — мотнул он головой в сторону конюшни.
Словно очнувшись и обреченно поняв, что это самая настоящая ужасающая явь, я судорожно всхлипнула, непонятно как удерживаясь от подступающего безумия.
— Входи, Трой, — через силу выдавила я.
Глава 9
Мы вдвоем в каминном зале. Я сидела в том самом кресле, где прежде любил отдыхать отец. Жарко пылал огонь, но я вся заледенела. Безуспешно пытаясь согреться, протянула к пламени дрожащие руки, от страха меня мутило и слегка подташнивало. Трой с видимым удовольствием потягивал бренди, неторопливо прохаживаясь с бокалом в руке, а я поймала себя на дикой мысли, что завидую кучеру и няне, которые бредут в темноте по ночному лесу. Надеюсь, им повезет, и никакое чудовище больше не встанет на пути.
Видимо, ужас лишил меня возможности соображать, ведь я до сих пор не задалась вопросом, с кем имею дело. Зачем кузену вообще потребовалось кусать несчастного кучера? Память услужливо обратилась к детским воспоминаниям, когда мои чернокожие друзья делились местными легендами о жутких красноглазых призраках — душах грешников, сгинувших в трясине, живущих на болотах, подбирающихся в тумане к человеческому жилью или подстерегающих одиноких путников, и высасывающих из людей жизнь, отчего они чахнут и вскоре умирают. Эти жуткие воспаленные глаза монстра с набухшими венами, увиденные сегодня, я не забуду до самой смерти. Но, судя по тому, как выглядел кузен, едва ли он обитает на болоте. Он практически не изменился с тех пор, как я его видела тринадцать лет назад — все та же неаккуратная бородка и крошки табака в усах.
Слышала я и от няни истории про огромного волка-оборотня, который иногда появлялся по ночам возле хижин рабов, убивая всех, кто оказывался за порогом. Но Трой даже в том жутком обличье не походил на волка. Крестного знамения он не боится, значит не дьявол. Кто же он тогда? И что я могу ожидать? Почему он не напал на меня или Нэнси? Потому что я Санторо? Или это лишь отсрочка? Тогда что ему от меня нужно? И почему он заставил пригласить его в дом? Можно подумать, ему мог бы кто-то помешать войти? — теснились в голове вопросы, на которые я не видела ответов.
Задавать их я, конечно, не решалась, зато Трой приступил к расспросам, перебив мои мысли:
— Итак, Мэри, ты должна еще год учиться в Мемфисе. Почему же вернулась в Гринвуд?
— Через неделю моя помолвка, — еле слышно ответила я, понимая, что лучше не злить его.
Шаги затихли, заставив меня непроизвольно сжаться. Воцарилась напряженная тишина.
— И кто счастливый жених? — деланно равнодушно поинтересовался Трой.
— Мистер Квентин Алаcтер.
От злого смеха кузена я снова вздрогнула.
— И что, ты действительно любишь его? Или, может, капиталы захотелось объединить? Они-то давно об этом грезят, запустить мечтают алчные руки в наши акции. Но ты? Отвечай правду и не трясись так, я тебя не съем, — раздраженно прикрикнул он. — По крайней мере, не сейчас.
Меньше всего мне хотелось откровенничать с этим чудовищем. Но я панически боялась его, поэтому нехотя заученно проговорила:
— Так пожелал мой покойный отец и на этом настаивают опекуны. Квентин — достойный воспитанный джентльмен, и со временем я обязательно полюблю его, — мой голос задрожал, но я старалась говорить, как можно убедительнее.
Трой остановился напротив, насмешливо глядя:
— Этот зануда Квентин! Только его нам в родственники не хватало! У него же одни доллары в голове, а кроме цены на хлопок, больше ничего не интересует. Полагаю, и в тебе его привлекло наследство, которое эта семейка не желает упустить, а твои красивые глаза — лишь приятное к нему дополнение. Аластеры — высокомерные снобы, выскочки, я всегда их терпеть не мог. И как твой отец вел с ними дела, да еще и на брак единственной дочери согласился?
Мэри, я понимаю, так тебя учили. Но неужели ты сама веришь в то, что говоришь? — хмыкнул он. — Ты хоть представляла, что тебя ожидает в подобном браке? Ты умрешь от скуки раньше, чем найдешь в нем хоть какие-то достоинства! Зачем тебе нужна эта свадьба? Хочешь нарожать Квентину кучу маленьких Аластеров, быстро состариться и умереть? О такой жизни ты мечтала? В тебе же кровь Санторо! Неужели не хочешь путешествовать, посмотреть мир, побывать в больших городах? Подумай. Если ты не влюблена в него, к чему так торопиться? Был бы жив твой отец, за столько лет он вполне мог изменить свое мнение, и ссылаться на его волю просто несерьезно. Я понимаю, почему твой опекун поспешил воспользоваться своей властью. А у Джиэнпэоло есть свои причины желать этой свадьбы. Но разве ты не хочешь быть свободной? Всего через год ты достигнешь совершеннолетия, и тогда сама сможешь распоряжаться не только наследством, но и своей судьбой.
Он выжидающе замолчал, очевидно, не понимая, какую боль причиняет, снова заставляя чувствовать себя предавшей Марко. И где он был со своими советами, когда все настаивали на необходимости выполнить родительскую волю? И о чем теперь можно рассуждать, когда все решено и согласие дано? Не далее, как вчера, его старший брат толковал об обратном, угрожая монастырем, а теперь мне в душу вновь вносят смятение!
— Я жду, Мэри, — Трой приподнял мой подбородок, не давая отвести взгляд. — Расскажи мне, что у тебя на сердце и что бы ты сама хотела? Какого будущего для себя?
И неожиданно, как под гипнозом, я вдруг начала рассказывать о Марко и его рождественском подарке, о его обещании приехать за моим сердцем. И о том, как я ждала его все эти годы, как мечтала быть вместе. Я никогда ни с кем этим не делилась, даже с Нэнси, а тут никак не могла заставить себя замолчать, выворачивая душу перед тем, кого ненавидела и боялась сейчас больше всего на свете.
Трой больше не смеялся, он выслушал мою исповедь со всей серьезностью, только сильно помрачнел, а глаза заполыхали яростью:
— О да! Не сомневайся, раз мой брат пообещал, он непременно вернется за твоим сердцем, только не так, как ты рассчитываешь, дурочка, — язвительно прокомментировал он. — Это вот этот его подарок ты носишь?
Он небрежно приподнял пальцем маленькое сердечко, которое виднелось в вырезе платья. Почему-то показалось, что Трой сейчас сорвет цепочку с моей шеи, и я судорожно сжала подвеску в руке, словно пытаясь ее защитить. И тут меня запоздало осенила страшная разгадка: «Те две девочки в пансионе, жестоко погибшие от рук маньяка, у них ведь тоже были прокушены шеи. Так это был Трой!»
Я непроизвольно отшатнулась, вновь погружаясь в пучину паники. «Значит, пока я танцевала с Марко на рождественском балу, его брат находился неподалеку и развлекался по-своему!» — метались в голове безумные мысли.
— Кто ты?! — вырвалось у меня против воли.
Кузен удивленно вскинул взгляд:
— Разве ты еще не поняла, Мэри? Я вампир, — ответил он просто.
О чем он вообще говорит, что за бред? Да, вампир — убийца, пьющий ночью кровь. Но ведь их не существует, это же выдуманные существа из детских сказок, вроде гномов или эльфов. А он вот, стоит передо мной, вполне настоящий. Но и та кровь на его губах была не выдумкой моего воображения. Как бы ни казалось это глупым и одновременно отвратительным, приходилось поверить в новую страшную реальность. Наверное, в жизни все-таки существуют вещи, объяснить которые рационально не всегда возможно.
— Но как же так получилось? — я не могла это принять на веру, поэтому пыталась разобраться. — Ты мой кузен, твои братья — обычные люди, а Джиэнпэоло даже священник. Как ты превратился в вампира? Тебя укусил другой кровопийца? Значит, и кучер станет таким же?
— Не все так просто, — спокойно пояснил Трой, как ни в чем не бывало, усаживаясь в кресло напротив и снова наливая себе виски. — За него можешь не волноваться, он останется человеком. Меня действительно обратила вампирша во время войны. Ей нужен был помощник. Не скажу, что я этого очень хотел, но и не возражал особо, потому что быстро осознал преимущества своего положения. Я могу очень многое, о чем обычный человек только мечтает, и я никогда не жалел о том, что случилось. Джиэнпэоло — да, наш братец-ханжа — обычный человек, а вот насчет Марко ты заблуждаешься. Твой сказочный принц такой же кровопийца, если не сказать больше.
«Да как он смеет наговаривать на брата!» — вознегодовала я, забыв про страх перед Троем:
— Нет! — не удержалась я, — Этого не может быть! Он ни за что бы не согласился! Не смей так говорить о нем, чудовище!
— Может, и не согласился бы, — не стал спорить кузен, пропустив мимо ушей оскорбление. — У него не оказалось выбора. Я нашел его в госпитале без сознания, умирающим от гангрены, едва успел. Он не дотянул бы до утра, а я не мог этого допустить. Несколько капель моей крови, влитых ему в рот, и распухшее почерневшее тело приняло естественный здоровый вид. Не удивляйся. Я не собирался принудительно его обращать. По крайней мере, хотел вначале рассказать обо всех преимуществах, как тебе сейчас, но вмешался случай. Рядом с палаткой разорвался снаряд, осколок пробил сердце Марко, он умер мгновенно. Тело брата я забрал, якобы похоронить, а к вечеру он очнулся вампиром. Но он упрямый и обидчивый. До сих пор простить не может, что я не спросил его согласия, хотя прекрасно пользуется преимуществами, не отказывая себе ни в чем. Всего о нем и его делах тебе знать незачем. Не для девичьих ушей эти мерзости, поверь. Одно скажу точно: твое счастье, что меня прежде встретила, чем он за тобой вернулся. Боюсь, Квентин бы тебя не уберег. Марко — вовсе не сказочный принц, каким ты его вообразила. Он жестокий и хитрый мстительный упрямец, убийца, настоящее кровавое чудовище, ты оказалась бы очередной игрушкой в его руках. Он совсем не тот, кто тебе нужен, выброси из головы все, что ты о нем придумывала, забудь его, — настойчиво и строго потребовал кузен.
Мне бы помолчать, но возмущение подобной напраслиной пересилило голос разума:
— Ты лжешь! Это ты — чудовище, ты сломал брату жизнь, а теперь наговариваешь на него! Ты жестокий убийца, а Марко веселый и добрый! — истерично выкрикнула я, забыв о воспитании, и тут же осеклась, взглянув в потемневшие от гнева глаза нависшего надо мной кузена.
— Да. Я убийца, — отчетливо проговорил он. — И поэтому советую думать, прежде чем бросать мне обвинения во лжи. Если бы ты для меня ничего не значила, я бы стер тебе память и исчез из твоей жизни навсегда, но тогда мой брат действительно придет за тобой. Однако ты мне не чужая, и я полагаю, из гуманных соображений лучше убить тебя прямо сейчас.
Я вжалась в спинку кресла, не смея вздохнуть, уставившись на Троя, снова прощаясь с жизнью, а он продолжал пристально меня разглядывать, постепенно успокаиваясь и беря себя в руки. Наконец, его взгляд потеплел, и он заговорил уже более мягко и даже с воодушевлением:
— Не беспокойся, Мэри, ты дорога мне, поэтому я предлагаю тебе лучший выбор. Человеческая жизнь коротка и полна опасностей и болезней. Молодость и красота не вечны. Останься я человеком — выглядел бы сейчас как мой старший братец — пузатый, с залысинами, страдал бы от подагры и ревматизма. И посмотри на меня. Разве я изменился за те тринадцать лет, что мы не виделись?
Как бы ни была я напугана, очевидное не могла отрицать. Трой действительно выглядел, скорее, как сын Джиэнпэоло, чем как брат. Теперь пришлось выслушать доводы монстра. Он говорил о радостях, о силе, скорости, о вечной жизни, о ярких чувствах и безграничных возможностях, об отсутствии условностей и обязательств.
С ужасом я осознавала, что Трой не просто так мне все это рассказывает, но до последнего гнала от себя догадку, пока он не произнес вполне недвусмысленно:
— Я предлагаю тебе стать одной из нас и обещаю заботу и покровительство. Мы можем стать гораздо ближе, чем ты сейчас представляешь.
Его речи были очень привлекательны, если не думать об обратной стороне. Вдвойне притягательно это смотрелось в свете нежеланного замужества, но….
— Расплата за все эти блага — человеческая кровь, так? — тихо уточнила я, уже зная ответ и понимая, что ни за что не соглашусь.
— Да, так и есть, — снисходительно усмехнулся кузен. — Поверь, ты скоро убедишься, что это не столь большая плата, как поначалу кажется.
Все во мне: вера, мечты, душа, память о родителях, мое воспитание, жизненные принципы протестовало против подобного. Что бы он ни говорил про своего брата, я не могла в это поверить. Согласиться же на предложение кузена было ужаснее, чем продать душу дьяволу, это означало самой стать таким же дьяволом, поэтому, собравшись с духом, я осмелилась возразить:
— Нет, Трой! Я никогда не соглашусь стать такой, как ты! — как можно убедительнее заявила я, хотя, отчаянно боялась и безумно хотела жить.
— Ладно, Мэри, я пытался по-хорошему. — Трой говорил обманчиво спокойно. — Значит, предпочитаешь умереть? Будь по-твоему.
Стало очень тихо. Слышно лишь, как в камине потрескивают дрова, тикают большие напольные часы, вероятно, отмеряя мои последние минуты, да тяжелое дыхание монстра. Неимоверным усилием я заставляла себя не отводить взгляд от наливающихся кровью глаз. Но через мгновение не выдержала:
— Нет, Трой, прошу тебя, не надо! Я слишком молода, и ничего еще не видела! Я не хочу умирать, но и убийцей стать не могу. Не заставляй меня делать такой ужасный выбор, это невозможно. Оставь меня, просто оставь, если я хоть что-то значу для тебя, — молила я кузена со слезами на глазах, трясясь от страха и забыв о достоинстве.
Гнев в глазах монстра сменился снисходительным выражением, он заметно расслабился от моих жалобных призывов:
– Похоже, Мэри, ты такая же, как другие женщины, ничего сама не можешь выбрать правильно: ни мужа, ни судьбу. Странно, что я на что-то рассчитывал, — высокомерно заявил кузен. — Не так представлял я нашу беседу. Думал будет время спокойно тебя подготовить. К сожалению, Марко не оставил нам выбора. Ни при каких обстоятельствах я тебя ему не оставлю. И раз ты не можешь сама решить, это сделаю я.
Быстрым движением он прокусил себе запястье и плотно прижал его к моему рту, запрокинув мне голову так, что я не могла вздохнуть. Я задергалась, вцепившись в него, но силы оказались несопоставимыми. Теплая соленая жидкость стекала в мое горло, и я вынуждена была сделать несколько глотков, чтобы не захлебнуться.
— Достаточно, — монстр ослабил хватку, позволив мне вдохнуть, и на удивление мягко сказал: — Не бойся, я все сделаю очень быстро.
Пожалуй, никогда еще я не испытывала такой ненависти, пересиливающей панический страх. Скорее бы уж все закончилось!
— Я сделала выбор. Убей меня и сам гори в аду! — в обреченном отчаянии завопила я.
— Поздно, — усмехнулся Трой, и прежде чем погрузиться в темноту, я успела почувствовать острую боль в сломанной шее.
 
Часть 2. Путь
МЭРИ
1887–1891 (США)
Глава 1
Я возвращалась в сознание, но пробуждение было непривычно мучительным и страшным. Сперва я ощутила острую нехватку воздуха, словно грудь сдавило тисками или я тону, придавленная смертельной толщей воды. Панически дернувшись и распахнув глаза, я схватилась за горло в немом крике, не выдавив и звука. Лишь узнав собственную спальню, легкие бирюзовые занавески, подсвечники в форме чудесных ярких птиц, я заставила себя немного успокоиться и медленно вдохнуть. Моя попытка вызвала острую резь в пересохшем горле и мучительный кашель.
Какой жуткий сон! Настолько отчетливый и реалистичный, что, казалось, события, привидевшиеся ночью, облепили мерзкими объятиями и не отпускают. Потерев холодными ладонями щеки, я отчаянно пыталась избавиться от последствий кошмара. Наверное, я заболеваю, говорят, ослабленное хворью сознание часто терзает человека призраками прошлых грехов или предчувствиями будущих бед. Но как же неудачно, накануне помолвки! Или это знамение свыше? Нельзя об этом думать, назад дороги нет.
Превозмогая слабость, я оглядела хорошо знакомую с детства комнату и вскрикнула от испуга и неожиданности. В кресле у окна вальяжно развалившись и попыхивая бриаровой трубкой, пуская колечки дыма, сидел довольный… Трой!
— Вот видишь, Мэри, все хорошо, — как ни в чем не бывало, весело произнес он.
Господи! Неужели я все еще сплю? Или он действительно здесь? Едкий табачный дым проникал в ноздри, раздражая воспаленное горло, значит, он мне не чудится. Но как же все остальное? Эти видения не могут быть правдой!
— Ты помнишь, что произошло накануне? — окатывая ледяной волной ужаса, поинтересовался кузен.
Все это реальность! ... Не сон, а кошмар наяву. Лучше бы я не приходила в сознание. Когда же это закончится? Сколько он намерен издеваться? Уж раз решил убить, так лучше бы сразу, чем заставлять умирать от страха перед необъяснимыми дьявольскими проделками. Зачем он появился на моем пути, да еще когда я почти примирилась со своей судьбой?
— Что ты сделал со мной, чудовище?! — всхлипнула я, ненавидя его всей душой.
— Я тебя убил, — добродушно усмехнулся кузен. — Но не волнуйся, ты не мертва. Просто превращаешься в вампира. Все хорошо, скоро станешь таким же чудовищем. Тебе понравится. Это точно лучше, чем загубить жизнь в семействе Аластеров.
Он попытался взять меня за руку, но я отшатнулась:
— Убирайся, мерзавец! Оставь меня в покое!
Он на секунду задумался.
— Да, возможно, тебе лучше побыть одной, подумать. Когда почувствуешь, что готова принять мой дар, позови, я помогу закончить обращение, — снисходительно улыбнувшись, кузен вышел из комнаты.
Его слова казались дикостью. Потрясенная, не в силах смириться со свершившимся, я медленно села. Болела голова, ныла шея, меня мутило. За окном занимался хмурый рассвет, солнце еще не поднялось, но мне казалось, что вокруг сгущается тьма безысходности. Оставшись в одиночестве, я пыталась сосредоточиться, осознать произошедшее, хоть как-то взять себя в руки. Но этот абсурд просто не укладывался в мое восприятие, не вписывался в привычный мир. Да еще сильнейшие голодные спазмы заставляли думать только о еде, словно животный инстинкт заглушал отчаяние и страх, не давая привести мысли в порядок.
Кухарка — молоденькая негритянка, недавно нанятая на работу — удивилась моему раннему появлению, но сейчас мне не до нее.
Я жадно накинулась на ломти ветчины и хлеба, найденные в буфете, поспешно заталкивая в рот кусок за куском, запивая большими глотками лимонада, не в силах остановиться. Хорошо, хоть Трой оставил меня, а не продолжил разрывать душу богомерзкими посулами. На меня нахлынуло сильное, почти неконтролируемое раздражение и, чтобы случайно не сорваться на служанке, испуганно и недоуменно взирающей на хозяйские причуды, дожевывая на ходу, я вернулась в спальню.
Я никак не могла поверить словам кузена, не замечая в себе внешних изменений. Но он где-то поблизости, я чувствовала его гнетущее присутствие и понимала, что мне срочно необходимы помощь и совет. Разумнее всего обратиться к Аластерам, но, если я попытаюсь воспользоваться лошадьми, Трой наверняка меня задержит. Оставался падре Джиэнпэоло, он живет неподалеку, и уже должен вернуться. У кого, как не у служителя церкви, просить защиты от дьявольских сил?
Добравшаяся до дома Нэнси, перепуганная событиями ночи и сильно волновавшаяся за меня, смахивая слезы и тихонько причитая, помогла привести прическу в порядок. Соблюдая конспирацию, я сказала ей, что хочу посетить могилы родителей. Не знаю, слышал ли меня Трой, но мешать не стал, и я быстро направилась в сторону кладбища, то и дело нервно оглядываясь. Пробившееся между туч утреннее солнце неприятно резало слезящиеся глаза. Когда я появилась на пороге, падре собирался в приход, но, окинув меня взглядом, молча вернулся в дом.
Такого выражения ужаса и омерзения на его лице, как после моего сумбурного рассказа, я еще не видела.
— Негодяй, исчадье сатаны, да как он посмел! Он же знал, что ты моя последняя надежда! — потрясенно восклицал побледневший Джиэнпэоло, не усомнившись в моих словах ни на мгновение, чем окончательно привел в отчаяния, исключая ошибку моего воспаленного сознания.
— Значит, Вы все знали, падре? И ничего не предприняли? — поразилась я, чувствуя, как ускользают последние нити призрачной надежды.
— А что я мог сделать? Вампиры — порождение Дьявола, а я всего лишь слуга Господень. Я не могу даже молиться за их души, потому что они навечно прокляты, хотя они мои родные братья, ставшие на сторону темных сил. Наверное, это Отец наш Всевышний посылает испытание моей веры, — всегда уверенный в своей правоте кузен словно оправдывался. — Теперь я понимаю, что это божья кара за грехи нашей семьи, — еле слышно произнес он, покрываясь холодной испариной и закрыв лицо ладонями.
— Но что же теперь делать? — робко напомнила я о себе, все еще наивно ожидая его помощи. — Я не хочу становиться вампиром. Вы были моим духовным отцом, так помогите, сделайте что-нибудь.
— Правильно, что пришла ко мне, Мэри, — стряхнув оцепенение, ответил священник. — Еще не все потеряно. Ты же не пила кровь, следовательно, надежда есть. Мы сможем спасти твою душу, сможем прервать проклятие нашего рода, хотя никогда уже не возродим его! Но на все воля Божья! За грехи мы должны ответить! — падре уже торжествовал, фанатично сверкая глазами, напугав меня еще больше, если такое возможно. — Ты покинешь этот мир, но не уподобишься отродьям тьмы, душа твоя останется чистой и невинной и вознесется к небесам. Хвала Господу!
«Неужели мне все-таки суждено умереть? — отчаянно сжалось сердце, ноя от несправедливой безысходности. — Но как? Не станет же священник меня убивать, а души самоубийц не получают прощенья», — обреченность окончательно сломила.
Глаза пастора лихорадочно блестели, и он быстро, но очень настойчиво заговорил:
— Слушай внимательно, Мэри. Ни в коем случае не пей кровь, терпи, молись, не поддавайся искушению, прими это как испытание. Считай, что сегодня твой строгий пост. Господь укрепит тебя, но помыслы должны быть тверды и непоколебимы, какой бы мучительной не казалась дьявольская жажда, как бы велико не было искушение. И тогда ты тихо заснешь, а проснувшись, воссоединишься с отцом и матерью. Думаю, мне следует запереть тебя, если вера твоя не так сильна, как должно, — предложил он «помощь».
Чувствуя себя опустошенной, разочарованной и преданной, я отвергла его предложение. Сил держаться почти не оставалось, а раздражение, обида и даже злость буквально рвались наружу.
— Спасибо, падре, но раз это мой последний день, я хочу провести его достойно. Если это испытание, я должна пройти его сама. Я отправлюсь на могилы родителей, как и собиралась.
Очевидно, было в моем голосе, звенящем от невысказанной обиды, что-то такое, отчего даже Джиэнпэоло, смутившись, отступил. Он с подозрением посмотрел на меня, однако задерживать не стал, предупредив напоследок:
— С Богом, Мэри, иди, а я предупрежу Аластеров о расторжении помолвки. Думаю, завтра, когда я объявлю о твоей скоропостижной кончине, они поймут причину. А потом я проведу весь день и всю ночь коленопреклоненным в молитвах о спасении твоей души. Но помни: если ты дрогнешь, проявишь слабость, ты станешь исчадьем ада, я прокляну тебя и не стану покрывать. За тобой придут силы, борющиеся с нечистью, все равно убьют, и тогда не избежать тебе вечных мук преисподней. Давно следовало поступить так с братьями. Прости, Господи, мою слабость! — буквально выкрикнув последние слова, Джиэнпэоло судорожно схватился за крест на груди.
Тихое семейное кладбище Санторо с маленькой белой часовней, увенчанной покосившимся крестом, навевало грусть и покой. На покрытом мхом надгробье кузины Паломы, замерев, ловила теплые лучи крупная ящерка. Возмущенная моим вторжением, она вертко шмыгнула в траву. Медленно и бесшумно кружился в воздухе золотистый листок, пока не нашел приют среди собратьев, устилавших дорожку.
Помолившись у родительских могил, я долго стояла возле потемневших плит и с горечью думала, что скоро лягу рядом с ними. Зябко поежившись, представила, как неуютно и холодно здесь зимой, или как безжалостно будут заливать это место весенние ливни, хлеща и неумолимо разрушая камень временем и силой стихий. Мне нестерпимо захотелось жить, стать счастливой женой и матерью, отмерять годы и встретить положенную старость, умереть, оставив после себя что-то, зная, что появилась на свет не зря. Но ничего этого никогда уже не произойдет... Даже следующее утро я, скорее всего, не увижу...
Остывающее осеннее солнышко укуталось в лохматую тучу. В воздухе повисла невесомая морось. Пахло свежестью и грибницей. Слезы медленными струйками сбегали по щекам, смешиваясь с дождевыми каплями. Сердце тоскливо ныло. Какая ужасающая несправедливость! Умирая, мама была всего на два года старше, чем я сейчас. Но она познала любовь и счастье с моим отцом и успела подарить жизнь дочери. «Господь не оставит меня, — безуспешно уговаривала я себя. — Очень скоро я вновь увижу родителей. Это должно служить утешением, значит, такова моя судьба».
Пробиваясь сквозь дымку, вновь показалось небесное светило, оно ласково коснулось щеки, но у меня немилосердно заболели глаза, а головная боль и чувство голода усилились. Вдобавок отвратительно зудели и ныли десны, а раздражение росло так, что в груди тесно становилось. Пришлось возвращаться домой.
Очень не хотелось думать о скорой смерти, которая казалась неизбежной. Не то, чтобы я смирилась с ней. Она по-прежнему безумно страшила, несмотря на слова Джиэнпэоло, но я уже смогла кое-как взять себя руки. «Леди в любой ситуации обязана вести себя достойно», — упорно напоминала я себе.
Не пожелав видеть ненавистного Троя, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, я предпочла остаток дня провести с Нэнси. Наверное, няня — единственный человек, кто будет искренне горевать обо мне. Лишь бы кровопийца не выместил злость на ней, когда я нарушу его планы.
Пища и напитки по-прежнему не приносили облегчения. К сожалению, я уже отчетливо осознавала, чего именно так сильно жаждала. Старательно вспоминая счастливое прошлое, рассеяно рассказывая смешные случаи из жизни в пансионе, я отодвинулась от няни подальше, стараясь отвлечься от дикого, мучительного желания вцепиться ей в горло. Казалось, я слышу, как под ее черной кожей неторопливо течет по венам вожделенная кровь. Силы постепенно оставляли меня. Я понимала, что конец уже близок, только эта мысль и позволяла держаться, но мучения становились все нестерпимей. Солнце село, день заканчивался, и, попрощавшись с плачущей Нэнси, не осмеливаясь даже обнять ее напоследок, я решила не рисковать и не искушать судьбу и осталась одна, шепча молитву Pater noster (Отче наш — лат.).
Однако Трой лишил меня возможности умереть истинной христианкой. Он потребовал, чтобы я вышла в темнеющий сад, буквально вытащив за руку. Там ожидала молоденькая служанка-негритянка, смирно и отрешенно не обращающая на нас внимания. Ноги у меня подгибались, голова кружилась, а внутри все дрожало от еле сдерживаемого невыносимого желания вцепиться в темнокожую девушку. Усадив меня на скамейку, кузен продолжил расписывать, как весело нам будет вместе, мы сможем путешествовать и предаваться любым развлечениям, какие мне и не снились. Но все эти разговоры лишь усиливали отвращение к нему и приступы ненависти.
— Оставь меня, дай уйти из жизни спокойно, — взмолилась я. — Мне очень, очень плохо сейчас.
— Я не могу позволить этого, ты дорога мне, Мэри. Зачем так мучиться? Не нужно сопротивляться, — нашептывал змей-искуситель. — Достаточно сделать несколько глотков, и все изменится. Ты увидишь совсем другой мир! — уговаривал меня злодей. — Смотри как это просто, — он медленно наклонился к шее девушки и прокусил ее. Тоненькие багровые струйки потекли по шоколадной коже в вырез платья, заставив меня непроизвольно сглотнуть. — Попробуй, только попробуй, какой чудесный вкус, — он обмакнул палец и медленно облизал его.
Желудок судорожно сжался, безумная жажда иссушила горло, но, зажмурив глаза и стиснув зубы, я обнаружила рвущиеся из десен нечеловеческие клыки. Осознавая, что я уже отчасти проклятая тварь, отчаянно замотала головой. «Господи! Укрепи меня, дай силы выдержать дьявольское искушение! Не позволь ему погубить мою душу, это все, что у меня осталось!», — изо всех сил мысленно молилась я, стараясь не дышать, чтобы не чувствовать пьянящий аромат, забивающий ноздри.
— Зачем отказываться от того, что никогда не пробовала? Я же знаю, как тебе сейчас это нужно, — продолжал настаивать Трой.
Он подвел служанку к скамье, поставил на колени и наклонил к моему лицу. Дурманящий запах крови сводил с ума, лишая последних остатков воли, в ушах стоял звон, голова кружилась все сильнее, в глазах потемнело, боль в горле стала невыносимой… и вдруг все исчезло. Ничто больше не имело значения, только это невероятное ощущение эйфории, безумного восторга и неземного блаженства!
Я знала, что пью кровь бедной девушки. Да что там пью, я жадно глотаю, как иссушенный пустыней путник, захлебываюсь от восторга! Солоноватая и сладкая одновременно, волшебная жидкость несла в себе самое большое наслаждение из прежде испытанных. Мои благие решения и предстоящая геенна огненная развеялись как дым, остановиться, казалось, немыслимо! Я не желала этого!
— Достаточно! Довольно, я сказал! — отрезвил грубовато-насмешливый голос Троя, буквально вырвавшего девушку у меня из рук. — А то ты убьешь ее. Не хватало мне в придачу к полоумному брату, чтобы и ты пошла по его стопам. Я научу тебя контролировать жажду.
Оторванная от служанки, я с гневом и яростью смотрела на кузена, лишившего меня источника счастья, едва не бросаясь на него. Он же, напротив, поглядывал весело и даже ласково, несмотря на ворчливые интонации.
— А ты вставай, перевяжи рану, забудь все, что произошло и быстро уходи, — велел девушке злодей, и она поспешно ретировалась.
Я растерянно посмотрела ей вслед. Почему все сразу ему подчиняются? Эта девушка — словно зачарованная. И Нэнси в лесу, не побоявшись кинуться на мою защиту, послушно бросила палку по одному его слову.
— Ты что, владеешь гипнозом? — не удержалась я от неуместного вопроса.
— Внушением, — фыркнул Трой. — Теперь и ты им владеешь. Говорил же, жизнь станет намного интересней.
И тут я вспомнила, как не могла остановиться, рассказывая о влюбленности в Марко, хотя вовсе не желала делиться сокровенным. Чувствуя, как багровею от стыда и негодования, я потребовала ответ:
— Ты и со мной это проделывал, подлец?
— Было дело, — не стал он отказываться. — И, как оказалось, правильно поступил. Не воспользуйся я внушением, не узнал бы об опасности и не смог тебя уберечь от страшной участи. Ты должна меня благодарить, а не возмущаться.
— Что могло случиться страшнее того, что ты сотворил со мной?! — гневно воскликнула я.
Очевидно, кузена задели мои слова.
– Похоже, тебя привлек тоскливый кретин Квентин, глупая, наивная девчонка. Вот и делай добрые дела неблагодарным родственникам. Не думай о жажде, прислушайся к ощущениям. Оглянись по сторонам, почувствуй себя и мир вокруг.
Ночь действительно ощутимо менялась. Очертания предметов приобрели удивительную четкость, а природа, наоборот, казалась сказочной и волшебной. Все выглядело объемнее, шире, краски ярче, сочнее. Я слышала каждый звук, каждый шорох, случайный скрип или вздох на расстоянии немыслимом для человеческого уха, могла разглядеть каждую букашку на травинке. Тело налилось силой, которую я представить раньше не могла, стало невероятно гибким, наверняка, быстрым и ловким.
— Ну, вот и все, обращение завершено, все прошло прекрасно, я и не сомневался, что ты передумаешь! — удовлетворенно и торжественно сообщил кузен.
Но тут ко мне пришло, наконец, полное осознание случившегося: «Я не устояла, не выдержала, я пила кровь, я теперь ночной демон, погубивший душу, я проклята навеки».
Черная волна отчаяния накрыла с головой плотным пологом, лишая воли и суля подбирающееся к сердцу безумие. Это было таким контрастом с недавним счастьем, что я едва не разрыдалась на глазах у Троя. «За что, почему это случилось? Я же не хотела?!» — мысли бились в голове, причиняя невыносимую боль.
— Расстраиваешься? — внимательный взгляд серых глаз. — С новичками это бывает. Но быстро пройдет.
Дернув плечом, я молча сбросила руку, которой негодяй попытался обнять меня.
«Провались ты в преисподнюю со своими обещаниями! Пусть лучше остается эта боль, как наказание за мою слабость», — я упрямо сжала губы готовясь утонуть в океане черной тоски.
Глава 2
— Утром взойдет солнце, тебе нужно укрыться, иначе сгоришь, — перебил мои мысли Трой. — Эта цена, которую платят вампиры за вечную жизнь и другие блага. Таких, как я, нашедших выход, кому солнце не страшно, очень мало. Сам лично не встречал. Но я это заслужил, ты — нет, — его самодовольный тон вызывал отвращение. — Так что смирись, все приспосабливаются, так или иначе. А сейчас пора отдохнуть. Из-за тебя я не спал уже двое суток. Живых владельцев у твоего дома больше нет, и мы не сможем войти. Подожди здесь, я отыщу управляющего. Сегодня переночуем у него, а следующей ночью покажу все наши способности и научу пользоваться ими, уверен, тебе понравится.
Кузен исчез, а я даже не стала задумываться над его словами. Гораздо сильнее беспокоило, как я теперь должна поступить? Что бы мне посоветовал отец? Убить злодея, а потом себя? Боюсь, ни на первое, ни на второе не хватит мужества, к тому же, умереть — теперь означало попасть в преисподнюю, и это страшило похуже проклятий падре.
Со стороны дороги послышался шум, к дому подлетела двуколка, запряженная каурым жеребцом, из которой спрыгнул негодующий и озадаченный Квентин. Что же, очень кстати, нам необходимо объясниться. Свадьбе, конечно, не бывать. Меня это не слишком волновало, но жених имеет право знать причину. Едва ли сумеет чем-то помочь, но я не собиралась ничего таить от него, а дальше — будь что будет.
— Мэри, дорогая, как это понять?! — строго спросил он, сохраняя на холеном лице выражение праведного гнева. — Вчера днем мы все решили. Все вопросы улажены, а сегодня посыльный привез от падре письмо об отмене помолвки. Это очередной Ваш каприз или глупая шутка? Подобное поведение в обществе недопустимо, и Вам это известно! Извольте же, наконец, объяснить, что это значит! — раздраженно потребовал Квентин.
Смутившись от обвинений, я не знала, что сказать, ведь он прав, и, в тоже время, все гораздо ужаснее. Как объяснить, что я стала чудовищем, да и поверит ли он, узнав правду? И что предпримет? Последние сутки я старательно сдерживала эмоции, но тут меня словно прорвало. Комок, который давно стоял в груди пролился градом слез, и, словно маленький ребенок, забыв о воспитании и правилах приличия, я отчаянно зарыдала в голос. Теперь уже растерялся Квентин. Он неуверенно попытался обнять меня и притянуть к себе, чтобы успокоить, это и стало роковой ошибкой.
Жених что-то говорил, о чем-то спрашивал. Но его слова заглушал равномерный стук сердца, пульсация крови в жилке, вздувшейся над ключицей — как это завораживало, как влекло и манило! И опять странное головокружение, тот же спазм, и, не владея собой, я вцепилась клыками в его горло.
Ничего похожего на первое эйфорическое блаженство. Вместо нектара в моей глотке жидкий огонь, сжигающий изнутри и раздирающий болью. Я закричала. Квентин резко оттолкнул меня, и странная слабость во всем теле не позволила устоять на ногах, я упала, корчась, на землю.
— Ты меня укусила, мерзавка! У тебя бешенство?! — в ужасе отшатнулся мужчина, зажимая рукой кровоточащую рану и пожирая меня гневным взглядом. — Поэтому падре отменил помолвку?! Падре! — ошарашенно воскликнул Квентин, глядя на мои корчи. — Так вот зачем он требовал, чтобы прихожане пили его настои травы на святой воде, утверждая, что это спасет нас от кровососущих тварей! Так он прав, это не бредни!
Если бы не безумная боль, раздирающая горло, я, наверное, испугалась бы его слов и того, что за ними может последовать, но в тот момент мне хотелось лишь, чтобы мучение прекратилось.
— Ты нежить! Дьявольское отродье! Ты хотела меня убить! — закричал мужчина с искаженным ненавистью лицом. — Я сам убью тебя прежде, чем ты погубишь кого-то! Сжав обеими руками трость, он высоко занес ее над головой, нацелившись в мою грудь. — Бешеная ты или кровопийца, умри, и очисти мир от скверны!
Где мои силы? Невозможно даже отползти в сторону. — «А, может, это к лучшему? Я же собиралась умереть. Пусть так и будет, — с каким-то облегчением мелькнуло в голове. — Лишь бы скорее закончилось!»
Но внезапно я увидела, как рот Квентина судорожно раскрылся в безмолвном крике, и со свернутой набок головой, выронив из ослабевших рук занесенную трость, мой несостоявшийся жених тяжело осел на землю.
— Ни на минуту тебя нельзя оставить одну, — раздался недовольный голос Троя. — Забыл предупредить, многие горожане, в том числе Аластеры, пьют вербену. Скажи «спасибо» Джиэнпэоло. Наш благочестивый братец позаботился о своих белых прихожанах. Говорят, на каждой проповеди напоминает о пользе этой травы и необходимости ее ежедневного употребления со святой водой, чтобы защититься от проклятой нежити. А эти суеверные идиоты, верят во что угодно, убедительно сказанное. Так что поосторожнее, выходя на охоту, эффект ты уже ощутила. Но ничего, скоро она выйдет из организма, и силы вернутся. Здесь в Гринвуде лучше утолять жажду чернокожими, целее будешь. И держись хотя бы первое время рядом, мне бы не хотелось оставлять гору трупов в родном городе. И так с этим повозиться придется, — он ткнул носком сапога неподвижное тело Квентина.
Кузен с легкостью взял меня на руки (не было сил даже протестовать) и отнес в сарай на охапку сена.
— Сдается мне, — задумчиво произнес он, с сомнением поглядывая сверху вниз, — твой жених неспроста здесь появился. Запомни, Мэри: не пытайся что-то делать у меня за спиной, иначе очень пожалеешь об этом, — предупредил он с явной угрозой в голосе. — Теперь в Гринвуде оставаться опасно. Отдых в доме управляющего отменяется, полежи немного здесь. Мы должны уехать как можно скорее, поэтому нужно срочно решить вопрос с твоей защитой от солнца. Карета осталась в лесу, а открытый возок или фаэтон не подойдут. Попробую найти у соседей. Постарайся успокоиться и поспать, разбужу рано. И никуда не выходи, хватит на сегодня трупов, — с этими словами Трой исчез, оставив меня одну.
Боль от вербены постепенно стихла, хотя слабость еще не прошла. Всхлипывая и дрожа всем телом, я лежала на колючем сене. Квентин с занесенной тростью, остывающим трупом лежащий на крыльце с неестественно запрокинутой головой, по-прежнему стоял перед глазами. Он погиб из-за меня! Сердце сжималось от презрения и ненависти к себе и своему мучителю. Чем я лучше его? Не удержалась от завершения обращения, потом напала на жениха, и теперь он мертв...
Я помнила его с раннего детства — правильного благовоспитанного мальчика с хорошими манерами, потом заносчивого подростка, а в последние дни смирилась с мыслью, что этот важный мужчина должен стать моим мужем. Пусть я не полюбила его, но не желала ему зла. Совесть сжирала меня, заставляя думать о родителях Квентина. Вспомнилось, как сама страдала, когда погиб отец. Как же мистер и миссис Аластер переживут смерть сына, ведь он всегда был их любимцем и гордостью? И как мне со всем этим жить? А сколько раз еще кровь обагрит мои жуткие ненасытные клыки?
Последние двое суток, проведенные с Троем, стали самыми невыносимыми в моей жизни. Не понимаю, как я до сих пор не сошла с ума? «А ведь он говорил, что теперь мы всегда будем вместе!», — с ужасом вспомнила я.
Бежать! Немедленно бежать отсюда! Но куда податься и что я буду делать одна? Я совершенно не представляла, что может понадобиться в дороге, ведь никогда не покидала дома или пансиона, а раздумывать времени нет. Наверное, стоит взять одежду и деньги, которые имелись на мелкие расходы.
Пошатываясь, я добрела до крыльца заднего двора. Заставить себя подойти к парадному я не могла, снова увидеть тело Квентина — выше моих сил. Приоткрыв дверь, скользнула было внутрь, но словно уперлась в упругую невидимую стену. Что за ерунда? Так вот почему Трой требовал пригласить его, и почему сегодня мы не могли ночевать в доме. Это какой-то бесконечный кошмар!
Может, воспользоваться лошадью? Но верхом злодей меня догонит, а спрятаться легче пешей. Мне бы только затаиться, сбить его со следа, а когда он уедет, решу, как жить дальше. У меня есть Нэнси, она поможет. Не раздумывая более, я развернулась и пошла прочь. Страх подгонял и прибавлял сил. Постепенно становилось легче, и я, подобрав длинную юбку, перешла на легкий бег.
Через некоторое время, напрягая обостренные чувства, стараясь не привлекать внимания, я бежала все быстрее и быстрее, чувствуя, словно за спиной вырастают крылья, и я могу мчаться, как стрела. «Хотя, о чем я? — одернула я себя. — Крылья растут у ангелов, а не у чудовищ».
Выбравшись на мощеную дорогу, я повернула в сторону Мемфиса. Через пару часов ноги принесли к знакомому белому зданию с колоннами. Пансион, на долгие годы ставший мне домом. Здесь мне знаком каждый камушек и каждый закоулок. Можно спрятаться, например, на чердаке, а девочки помогут или хотя бы подскажут, что теперь делать.
Город спал, для человека показалось бы, что тишина почти осязаема. Мне же были слышны малейшие звуки, нарушавшие безмятежный покой. Скрип кресла-качалки в одном из домов — вероятно, хозяина мучила бессонница, шуршание котов в отбросах, сваленных в подворотню. Откуда-то тянуло подгоревшим молоком и тушеной капустой. Это и пугало, и вызывало восторг одновременно. Наверное, нужно время, чтобы привыкнуть к такому многообразию новых ощущений.
Почти все окна пансиона погрузились в темноту. Лишь в комнате одной из воспитательниц тускло мерцала свеча, да в сторожке виднелся свет керосиновой лампы. Успев убедиться по пути в своих возросших способностях, без усилий я перебралась через ограду и прокралась под окна своей бывшей спальни. Легкий прыжок — и я устойчиво встала на карнизе, заглядывая в окно. Ни малейшего страха высоты. Приоткрыть раму оказалось секундным делом. Осторожно рукой потрогала воздух и не ощутила никакого препятствия.
Но тут в тишине дортуара я услышала отчетливое биение почти двух десятков сердец, и горло мучительно заполыхало, вытесняя разом все мысли, кроме жажды. Особенно привлекательным казалось вот это, ближайшей подруги. Почти против воли я подалась вперед. Осталось одно движение, и я получила бы желаемое.
Но в тот же миг где-то за спиной раздался резкий крик охотящейся совы, заставивший вздрогнуть от неожиданности и обернуться. Это отвлекло меня, пусть на мгновение, вернув способность мыслить. «Да что же я делаю?! — пришло ужасное осознание. — Чуть не убила подругу. О чем я думаю? Как можно так рисковать?».
Не задерживаясь ни на секунду, чтобы не поддаться соблазну, я быстро опустила раму и скользнула вниз.
Нет, в пансионе остаться невозможно, я поняла, что иначе не удержусь и до утра совершу убийство, а то и не одно. Значит, следовало отыскать хоть какое-то безлюдное укрытие, где я могла бы переждать день.
Медленно брела я по пустынным улицам, в отчаянии осознавая весь ужас ситуации и степень своего одиночества. Для близких людей я теперь опасна, как самый страшный злодей. Неужели Трой прав, и моя дальнейшая жизнь возможна только рядом с ним? Но сила ненависти к родному человеку, так легко поломавшему мне жизнь, отметала подобную перспективу, несмотря на безвыходность. Наконец, найдя за городом старый полуразваленный сарай, я встретила в нем утро в горестных размышлениях.
Всего два дня назад я была молодой невестой, к тому же, богатой наследницей. Меня ждала спокойная человеческая жизнь, нормальное будущее. А теперь по воле Троя я потеряла все. У меня не осталось дома, в ближайшее время мне нельзя возвращаться в Гринвуд. Дело не только в том, что Квентина, наверняка, уже хватились, и не в страхе перед кузеном. Жажда мучила все сильнее, и я понимала, что смертельно опасна, как для Нэнси, так и для других слуг. К тому же, падре знает обо мне, и нет причин рассчитывать, что он позволит мне жить. «Придется сначала научиться терпеть, сдерживаться, ведь Трой не кидался на всех подряд», — твердо решила я.
Взошло солнце. Поднеся руку к лучу, пробившемуся сквозь щель в досках, я вскрикнула от боли в обожженной кисти. Злодей не обманул, днем мне не выйти наружу.
Однако решить оказалось легче, чем сделать. Все мысли были теперь только о крови, меня трясло от мучительной жажды, и когда в углу под крышей захлопал крыльями голубь, я не раздумывала. Одна только мысль, что в этом сизом тельце пульсирует спасительная жидкость, пробуждала хищника и заставляла забывать о брезгливости.
Поймать птицу оказалось на удивление несложно, вскоре пернатый трепыхался в моей руке. Но кровь голубя имела отвратительный привкус, ничего общего с блаженством, дарящим человеческой. Подавляя тошноту, сплевывая противный пух, липнущий к губам, я с трудом заставила себя выпить до конца. Это почти не придало сил, меня мутило от отвращения и вскоре вырвало. Я чувствовала, что слабею, и теряю рассудок, понимала, что убью любого прохожего, который окажется на пути, несмотря на все благие помыслы и самоубеждение, а осуществить это мешало лишь дневное светило. Страшные сказки и предостережения о ночных блуждающих кошмарах обрели реальность в моем лице.
Еще была ненависть. Жгучее чувство к человеку, поломавшему мою жизнь, ненависть к себе от осознания: скоро жажда пересилит. Я ненавидела собственную слабость, ведь не могла заставить себя выйти на солнце, чтобы сгореть и избавить мир от убийцы, как поступила бы настоящая христианка. Нет, я продолжала лежать, скрючившись в вонючем сарае, с ужасом и нетерпением ожидая захода солнца.
Ближе к вечеру судьба послала мне первую жертву. Им оказался бродяга — высокий бородатый человек, от которого разило мочой и перегаром. Он забрался в сарай, наверняка, с целью переночевать в моем убежище. Едва ли я смогла бы сдержаться и, как только солнце скрылось, неизбежно отправилась бы на охоту. Бородач ускорил события и решил свою судьбу, когда, глумливо скалясь щербатым ртом, хотел воспользоваться подвернувшейся удачей и развлечься с несчастной девушкой, показавшейся ему легкой добычей. И вот он прижат к земляному полу, а я жадно захлебываясь, пила его кровь из морщинистой грязной шеи. Мужчина дергался, хрипел и, наконец, замер.
Жажда отступила, сила вновь вернулась. А вместе с ней вспыхнули гнев и омерзение к собственной сути, боль и отчаяние. Как же я проклинала Троя, желала ему мучительной смерти, призывала на его голову кары небесные, сомневаясь, однако, что Бог слушает мольбы исчадий ада. Большая часть свободного времени, которого теперь оказался переизбыток, проходила именно в таком состоянии.
Понимая, что веду себя нетипично для бездушной кровососущей твари, я сознательно позволяла отчаянию вновь и вновь поглощать меня, действуя как бы вопреки, боясь потерять эти человеческие качества, не позволяющие стать не просто кровопийцей, а хищником безжалостным и беспощадным.
Когда жажда становилась сильнее боли и мук совести, я выбиралась на охоту. Нападала на припозднившихся гуляк в темных переулках и пила их кровь, а потом вновь забивалась в сарай, чтобы упиваться страданиями. Если вампиры могли сходить с ума, наверное, я была на грани этого.
Обычно ночные вылазки проходили гладко, меня ни разу не заметили, мне везло. А вот я как-то столкнулась с одной из нас. Запах свежей крови плыл в воздухе, перебивая ночную сырость и вонь трущоб. Ведомая манящим ароматом, заглянув в подворотню, я увидела, как неопрятная пожилая женщина пила кровь молоденькой девушки. Заметив меня, она повернула искаженное оскаленными клыками лицо и зарычала. Непроизвольно я ответила тем же. Ничего, кроме презрения у меня не возникло, и я продолжила охоту, раздумывая, неужели и я выгляжу так же дико и гадко?
Так прошло несколько бессмысленных, тяжелых и печальных недель. Пансионат, детские годы — все это казалось далеким и сказочным сном, другой жизнью, не моей, словно подсмотренной у кого-то в бессильной зависти.
Зимы в наших краях мягкие, снег за все время шел лишь однажды и тут же таял. Тем не менее, я очень скоро оценила особенность вампирского организма. Хотя холод и сырость, как и физическую боль, я ощущала по-человечески, это вызывало лишь дискомфорт и не влекло никаких последствий. Болезни и смерть от переохлаждения мне не грозили.
Иногда я спускалась к реке, пытаясь кое-как вымыться в ледяной воде, пусть без мыла, и постирать одежду. Пока платье и белье сохли, спала, зарывшись в кучу старой соломы. Это было неприятно, но еще хуже чувствовать себя грязной и неопрятной. Врожденная аккуратность не исчезла, лишь постепенно приглушилась неподобающими условиями жизни. Почему-то ни разу мне не пришло в голову воспользоваться вещами убитого или его кошельком. Не из-за моральных принципов или благочестия. Перед охотой я могла думать только о крови, а после нее лишь терзаться муками совести. Жизнь превратилась в бесконечный круговой кошмар.
Платье мое вскоре истрепалось, туфли развалились, и я осталась босиком. Волосы спутались и свалялись колтунами, это ныне не имело никакого значения. Мне казалось, что постепенно я превращаюсь в полудикого зверя, медленно теряя человеческий облик. Очевидно, вскоре так и случилось бы, или, доведенная до предела отчаянием и омерзением к самой себе, я бы встретила в поле утренние лучи. Но однажды произошла встреча, кардинально изменившая мою жизнь.
Измученная жаждой, которая вновь выгнала на страшную охоту, я бесшумно кралась по вечернему городу в поисках добычи. Дождливая погода позволила выбраться раньше обычного, а ждать темноты не хватило терпения. В этот раз путь оказался недолог. Слегка пошатываясь и напевая, очевидно, заглянув после работы в бар, мимо меня шел молодой парень из рабочих или подмастерье. Пропустив его, я тихо двинулась следом, выбирая момент для нападения. Бросок — и теплая кровь снова дарит мне краски жизни и непередаваемое ощущение. Видимо, наслаждаясь этим, я утратила бдительность, потому что, только осушив тело, заметила, что невдалеке стоит человек и пристально наблюдает за мной.
Глава 3
Если когда-то в мечтах я представляла своего «принца» в образе Марко, то сейчас предо мной стоял… могущественный Властелин. Почему-то пришло именно такое сравнение, столько незримой, но безошибочно ощутимой силы или даже мощи исходило от него. Прежде я никогда не встречала подобных мужчин. Все в нем — величественный вид, благородная осанка, идеально уложенные русые кудри, спокойный, чуть насмешливый взгляд и строгий, великолепно сидящий костюм — казалось чем-то неземным, нереальным в этом пустынном месте на окраине города. Его проницательные серо-зеленые глаза, казалось, прожигали темноту и видели меня насквозь.
— Добрый вечер, леди, — с полуулыбкой произнес таинственный незнакомец, галантно протягивая белоснежный носовой платок.
Я осознала, что, с жадностью поглощая кровь, вся перепачкалась. Это давно стало привычным, но сейчас вызвало сильнейшее смущение и стыд. Щеки запылали.
— Благодарю Вас, сэр, — сделала я реверанс, вспомнив о приличиях.
В голове мешались беспорядочные мысли: «Почему он не удивлен и не возмущен представшим зрелищем?».
— Дамианос Ксандрийский, — с легким полупоклоном представился мужчина, все также пристально разглядывая меня, словно экзотического зверька в зоопарке. Во взгляде мелькала то насмешка, то неодобрение, то, как будто, скучающее любопытство.
— Мэри Нэлл Санторо, — чуть слышно прошептала я в ответ, не смея поднять глаза, представляя, какой неопрятной замарашкой выгляжу со стороны.
— Прошу извинить за нескромный вопрос, мисс Санторо, — прищурился он. — Мне хотелось бы удовлетворить интерес, вызванный Вашим появлением. Как Вы оказались в таком… плачевном состоянии?
После его слов я готова была провалиться сквозь землю, уповая лишь на то, что темнота хоть немного скрывает мой негожий внешний вид. Только сейчас я осознала и ужаснулась, во что превратилась и как скверно выгляжу. И это после одиннадцати лет пансиона, где маленькое пятнышко на платье или выбившийся из прически локон приравнивались к преступлению!
— Простите, мистер Дамианос, но Вы… тоже вампир? — вместо ответа осмелилась поинтересоваться я, поняв по его словам, что он в курсе. К тому же, обычный человек едва ли так спокойно наблюдал бы за моим «ужином».
— Да, я «тоже», — дернул уголком губ мужчина. — Но, в отличие от Вас, я древний вампир. И, должен признаться, мне всегда неприятно видеть своих потомков в столь неподобающем положении, — он некоторое время помолчал, задумчиво потирая подбородок, а мне становилось все более неуютно под испытывающим взглядом.
– Скажу Вам честно, мисс Санторо, обычно я убиваю тех молодых и необученных, кто демонстративно ставит под удар факт нашего существования. Не потому, что я неоправданно жесток, хотя и этого не отнять, у меня есть на то причины. Ваше неразумное поведение не только привлекло внимание людей, напуганных появлением искусанных трупов в округе, но может вызвать интерес еще одной персоны, встреча с которой для Вас точно будет фатальной, а также весьма нежелательна для меня. Поэтому…
Я слушала спокойный, приятный голос, говорящий такие вещи, от которых кровь в жилах стыла. Кажется, это и есть мой конец, я погибну от руки этого величественного господина, как жалкая мышка от когтей кота. И он совершенно прав, я, несомненно, заслужила свою участь. Пусть лучше так, чем влачить жалкое существование, стать угрозой городу и пугалом для мирных жителей. Даже геенна огненная меня больше не страшила. К тому моменту, как он подошел к вердикту, я вновь почти смирилась с неизбежной смертью.
— ...я хотел бы предложить Вам отужинать со мной сегодня, — закончил Дамианос свою речь, и в его холодных глазах заплясали смешинки. — Мне весьма интересно послушать Ваш рассказ.
— Поужинать, в смысле…? — уточнила я, не понимая, что вообще происходит. Я совершенно запуталась и, кажется, устала бояться.
— В смысле, сходить в приличный ресторан, — снисходительно пояснил Дамианос, предлагая мне руку, которую даже принимать было неудобно грязной ладонью. — Жажду Вы утолили, так почему бы не пообщаться и не перекусить в тепле и комфорте?
Предложение прозвучало совершенно неожиданно. Во-первых, я была уверена, что мое время истекло. А во-вторых, все эти безумные ночи я питалась исключительно кровью, даже не задумываясь, что может быть иное, забыв, что такое горячий ужин и ароматный чай. В Гринвуде я избегала Троя, поэтому видела лишь, что он пил коньяк. Впрочем, воду из реки я тоже пила. И сейчас я поняла, насколько соскучилась по стряпне нашей кухарки, да что там, даже по столовой в пансионе.
— Да, но я… мой вид … — в растерянности я снова опустила взгляд на полинявшую заляпанную юбку, а потом невольно залюбовалась его изысканным вечерним костюмом под небрежно накинутым плащом. — Боюсь, я поставлю Вас в неловкое положение, мистер Дамианос.
— Это не проблема, пойдемте.
Словно зачарованная, я последовала за ним. Я смотрела на этого ослепительного мужчину, умом понимая и не сомневаясь, что он вампир, такой же кровопийца, как я или Трой, но сейчас он казался кем-то вроде сказочной феи. Словно очнувшись от тяжкого кошмара, впервые со дня обращения я могла думать о чем-то другом, кроме безумной жажды или не сходить с ума от угрызений совести.
По вечернему парку мы быстро прошли к самому центру города. Только сейчас я с удивлением заметила, что листья с деревьев почти облетели, а платаны и клены тянули голые черные ветки к небесам, словно руки в безмолвной молитве. Мы остановились у ближайшего магазина дамского платья. Настойчиво разбуженная сонная хозяйка, потирая припухшие глаза и зевая, без малейших возражений быстро обслужила нас, полностью обновив мой гардероб, а также обеспечив необходимыми женскими аксессуарами.
Мне даже некогда было задуматься, имею ли я право принимать столь щедрые подарки от незнакомого мужчины. Прилично ли это? В ином положении, в том обществе, где я выросла, подобное считалось бы недопустимым. Но сейчас казалось совершенно естественным, будто я только и ждала все это время, что придет кто-то, кто позаботится обо мне, поэтому и не думала возражать или отказываться. Потом в гостинице Дамианос снял для меня номер, приказал приготовить ванну и дал время привести себя в порядок, пообещав, что будет ждать внизу в холле.
Испытывая неземное блаженство, я застонала от удовольствия, погрузившись по шею в горячую воду. Впервые за свое бродяжничество я тщательно вымылась с ароматным земляничным мылом. С трудом раздирая спутанные волосы, высушила их у камина и аккуратно уложила, а также привела в порядок обломанные ногти. Получив возможность внимательно разглядеть себя в большом зеркале, осталась довольна увиденным. Поразительно, но превращение в вампира определенно пошло на пользу внешности. Чистые волосы были необычно пышными и шелковисто блестели, а на гладкой коже не оказалось ни одного прыщика или царапинки. Немного пудры, капелька духов — и я сама собой залюбовалась. Надеюсь, что и Дамианос приятно удивился перемене. Возможно, впервые после встречи с Марко на балу, мне захотелось произвести впечатление на другого мужчину.
— Прекрасно, Мэри, — одобрительно улыбнулся он, подавая мне руку. — Я сразу понял, что ты красавица, и сейчас вижу, что не ошибся, леди не спрятать даже под рубищем, — благосклонно произнес он, пролив бальзам на мою истерзанную самооценку.
Стояла глубокая ночь, и ресторан на первом этаже отеля закрывался. Тем не менее, для моего спутника беспрекословно сервировали столик в уютном кабинете, приняли заказ, и я узнала то, что не было новостью для других созданий тьмы. Мы можем вести удобную и комфортную жизнь, выполнять любые желания, ни в чем себе не отказывая.
Также, я открыла для себя, с аппетитом поглощая стейк из говядины со спаржей, что человеческая пища нам не только не противопоказана, но и желательна. Она снижает раздражительность и немного притупляет жажду. Да и крови, если полноценно питаться, требуется гораздо меньше. Очень приятная новость.
Раз уж я встретила такого опытного и мудрого вампира, то захотела задать ему массу вопросов, даже не могла сразу выбрать, что важнее. Сегодня мне неслыханно повезло, а я не знала, чем обязана такой милости.
— Мистер Дамианос, для чего существуют такие, как мы? Богомерзкие монстры! — я осеклась, смутившись своей горячности, запоздало сообразив, что мои слова могут оскорбить собеседника. — Как Господь допустил подобное?
Вампир ухмыльнулся, глядя на меня, как на неразумное дитя.
— Не думаю, что мнением твоего Господа поинтересовались в данном вопросе. Так что же у тебя произошло? Почему твой создатель тебя оставил? — продолжил он расспросы, меняя тему. — Ничему не научил, не объяснил, а сама ты учиться не захотела. В нашем сообществе это считается нежелательным. В Америке, стране огромных просторов и неиссякаемых возможностей, конечно, проще и свободней на этот счет. Будь мы в Европе, тебя давно бы растерзали другие вампиры, что и я намеревался сделать ныне.
Мне очень хотелось получить ответы, но пришлось вначале, по его просьбе, поведать свою горестную историю.
— Что же, довольно забавно, — хмыкнул Дамианос.
Непонятно, что забавного он нашел в моей трагедии, не мне судить. Наверняка, он слышал множество подобных жалоб. Невежливо было с моей стороны не поинтересоваться в свою очередь его историей, учитывая, что он являлся одним из древнейших представителей нашего вида. Едва ли мне доведется в ближайшем будущем познакомиться с кем-то подобным. К тому же, он назвал меня своим потомком. Как это может быть? Сомневаюсь, что мы в родстве. И главное, когда и каким образом появились на земле первые вампиры, оказавшись не страшной сказкой и не вымыслом?
Не вдаваясь в личные подробности, которые, разумеется, были не моим делом, Дамианос, однако, не отказал мне в удовлетворении любопытства, хотя и был довольно краток.
Появление первых вампиров, оказывается, имело место в начале ХII века. Средневековье — глухое, темное и малопросвещенное время, очень подходящее для зарождения чудовищ и монстров. Дамианос родился и вырос в Антиохиском княжестве в обычной человеческой семье и вовсе не мог предполагать, что станет одним из Изначальных. Обращением своим он обязан владению матерью темной магией и ее сильной любви к своему семейству. В результате сложнейшего ритуала четыре человека — Дамианос, его брат, сестра и их отец начали путь вечности в новом качестве. Все остальные вампиры, населившие Землю, уже дело рук одного из них. Таким образом, пусть очень разбавленная, частица крови Дамианоса или его родных присутствует в крови каждого обращенного.
— Я пощадил тебя, но одной тебе не выжить, — как бы между делом заметил он. — Тебе следует вернуться к своему создателю. Право слово, я с удовольствием оторвал бы ему голову за халатность и безответственность, за то, что ничему не научил. В Европе подобное вообще вне закона, сам факт твоего обращения преступен. Представь себе, они там живут по законам, — неожиданно Дамианос расхохотался. — Глупцы. Мы высший вид, мы вне закона, — так же резко, как поддался веселью, этот пугающий вампир вновь стал серьезным. — Решать тебе, Мэри, но в следующий раз может так не повезти.
Он бесспорно прав, и эти ужасные недели еще раз подтвердили истинность слов Дамианоса. Раз уж я не решилась выйти на солнце, следовало принять себя в новом качестве и искать возможности устроить судьбу. На мне слишком много крови, и я всем сердцем желала научиться жить нормально. Но как это сделать, если не на кого опереться, не у кого спросить совета? Все мысли в голове смешались. Я не обманывалась, передо мной сидел отнюдь не добрый Санта Клаус, но его элегантность, осанка, манеры выдавали в Дамианосе человека высокого положения, привыкшего повелевать. А вернуться к Трою — существу, к которому, кроме ненависти и отвращения, я ничего не испытывала, и которого винила во всех бедах — это выше моих сил, поэтому я неожиданно для себя решилась робко спросить:
— Простите, сэр, очевидно, с моей стороны — это верх бестактности и неприличия, но не могли бы Вы взять меня с собой?
— Послушай меня, Мэри, — мягкий голос визави не слишком гармонировал с холодными равнодушными глазами. — Не стоит переоценивать мою доброту. Я вовсе не благотворитель, и в новообращенных вампирах не вижу большой пользы. Я помог тебе сегодня, но ты всего лишь развлекла меня свободным вечером, — он лениво любовался игрой света в бокале с вином. — На самом деле, и вскоре ты это поймешь, большинство вампиров стараются не попадать в поле моего зрения. Но сегодня, похоже, ночь благих дел, поэтому дам тебе два совета, и от того, воспользуешься ли ты ими, будет зависеть твое будущее.
Первое: всегда уничтожай за собой трупы, тебя ведь в детстве учили не разбрасывать мусор? И второе: вернись к своему создателю. Пусть ты и ненавидишь его, для вампира он не сделал ничего плохого. То, что он пьет кровь — это наша сущность и единственная возможность бытия. Он убил твоего жениха, чтобы спасти тебе жизнь, помог завершить обращение. Он обещал поддержку и помощь, не пренебрегай этим. А без него, во что ты превратилась? — это напоминание вновь заставило меня вспыхнуть до корней волос.
— Очевидно, Вы правы, сэр, я так и сделаю, — с горечью согласилась я, хотя не представляла, как смогу показаться на глаза кузену.
Изначальный удовлетворенно хмыкнул.
— Я очень благодарна Вам, мистер Дамианос! — искренне воскликнула я. — Но, может быть, Вы не откажете еще в одной просьбе? — я умоляюще посмотрела в высокомерно-холодные, но умные глаза хищника, начиная понимать, что перехожу границу его терпения. Но для меня это было очень важно, поэтому я продолжила: — Научите меня не совершать каждый раз убийства! У меня не получается, как бы я не старалась, но я знаю, способ есть. Возможно, пройдет какое-то время, прежде чем я отыщу кузена, а мне не хотелось бы Вас подводить.
— Учить не стану, это дело твоего создателя, а меня ждут дела. Скажу лишь кратко, — милостиво согласился вампир. — Не терпи жажду, пей кровь каждую ночь, как можно чаще, если есть возможность и желание. Тогда жажда не будет затмевать разум и заполнять мысли, — и Дамианос объяснил, как уловить момент, когда нужно остановиться, слушая сердце жертвы.
Я очень старательно внимала и запоминала, понимая, что до возвращения к Трою это моя единственная возможность чему-то научиться. К тому же, я не исключала, что после побега кузен не пожелает меня знать.
— И напоследок уже не совет, а пожелание, — по тому, как жестко сузились его глаза, я поняла, что это, скорее, приказ. — Если кто-то вдруг будет расспрашивать обо мне или самой захочется поболтать, лучше держать язык за зубами, чтобы потом не пожалеть. Прощай, Мэри!
На меня словно холодом дохнуло, захотелось поежиться. Не осталось ни малейших сомнений, что в случае нескромности моя вечность тут же оборвется.
Дамианос исчез, а я, ощущая странную усталость или, скорее, подавленность, поспешила обратно в номер.
Весь день я проспала, впервые за долгое время в мягкой уютной постели, пахнувшей крахмалом и горячим утюгом, не беспокоясь, что кто-то меня потревожит. А вечером, тщательно приводя себя в порядок, собираясь на охоту, я обдумывала последние события и советы древнего вампира.
Признавая его правоту, тем не менее, я откровенно трусила возвращаться к Трою с покаянной головой. Для такого шага необходимо набраться мужества. А что если попробовать найти Марко? Прекрасная мысль! Я не сомневалась, что он согласился бы стать моим учителем. Вот только где его искать? Может, падре о нем что-то знает? Я решила сначала поохотиться, попытаться воспользоваться советами Дамианоса, а потом возвращаться в Гринвуд, положившись на судьбу. Если Трой все еще меня дожидается, я попробую наладить отношения с ненавистным кузеном. Ну, а если он уехал, возьму карету, кучера, соберусь в дорогу и попробую отыскать Марко.
Пожалуй, впервые я оправлялась на поиски жертвы не только мучимая жаждой, но и в приподнятом настроении. «Если я научусь обходиться без убийств, можно будет жить в ладу со своей совестью», — мечтала я.
Но стоило мне пройти до соседей улицы, как от стены дома отделилась тень, изрядно напугав, и передо мной вырос Трой собственной персоной.
— Здравствуй, Мэри! — и в то же мгновение резкая боль, раздирающая внутренности, настигла меня.
Глава 4
Теряя сознание, сгибаясь пополам, я падала на тротуар, глотая воздух. Сильные руки подхватили меня, еще несколько мгновений, и я оказалась брошенной на пол. Быстрым движением Трой выдернул обломок сучковатой палки, боль сразу стихла, и по пульсирующим движениям внутри я поняла, что рана начала затягиваться. Теперь я могла оглядеться и осознать, что нашла, кажется, совсем не то, что собиралась искать. Хотя глупо было надеяться на радужную встречу. Мы находились в каменном доме, зияющем пустыми глазницами окон, видимо, не восстановленном после пожара или брошенном еще с войны.
Ледяные глаза кузена были полны гнева:
— Я целый месяц искал тебя по всему штату, чуть не каждое захолустье и каждый подвал обшарил! Во всех округах промышляют охотники, и я почти смирился с мыслью, что они нашли тебя раньше. Идиот, переживал, даже винил себя! Думал, ты или мертва, или, если повезло, прозябаешь где-нибудь в развалинах, одинокая и страдающая. А ты, оказывается, прекрасно устроилась в центре Мемфиса и совсем не выглядишь несчастной, — бушевал он.
Троя буквально распирало от негодования.
— Как ты нашел меня? — простонала я, с трудом поднимаясь на ноги.
На новом светло-кофейном суконном платье вокруг дыры на корсете подсыхало большое кровавое пятно.
— Да не велика проблема, на самом деле, — язвительно фыркнул кузен. — Мне пришлось всего лишь поездить по окрестным городам, послушать да почитать местные бульварные газеты, чтобы узнать, где в последние месяцы находили обескровленные трупы со следами укусов на шее. У тебя даже не хватило мозгов прятать их, закапывать или хотя бы как-то пытаться изобразить нападение животного! И как только полиция не вышла на тебя? Видно, действительно, ты везучая, хоть и дура. Ну, а после этого отыскать тебя не составляло труда.
Мне нечего было возразить на его тираду. Дамианос недвусмысленно объяснил мои промахи. Почему-то за все время одиночества я даже не задумалась, что не только лишала кого-то жизни, но и совершала уголовные преступления, и, скорее всего, полиция уже подбиралась ко мне. А еще какие-то охотники. Падре тоже ими угрожал. Похоже, мне действительно очень повезло, что древний вампир встретился раньше их или служителей закона. Да и Трой нашелся прежде, чем я могла надеяться.
— Итак, ты вся нарядная и цветущая, вполне довольная жизнью, обитаешь в гостинице, в номере, который для тебя снял какой-то важный господин, как сообщил администратор. Я с ног сбился, а ты, оказывается, сбежала, чтобы стать содержанкой этого напыщенного хлыща! Не слишком долго о свежеусопшем женихе скорбела! Хотя, чему я удивляюсь, вы, женщины, как кошки, приспосабливаетесь ко всему, — презрительно бросал грязные слова Трой.
Почему он позволил себе так разговаривать со мной?! Конечно, я совершила много ошибок, но это не дает ему право оскорблять и предъявлять мне такие гнусные обвинения.
— Это неправда! Не смей так говорить, ты ничего не знаешь! Этот мужчина — вампир, который помог мне и поддержал. Он благородный человек и ничего не требовал взамен! В отличие от тебя, он джентльмен! Я не просила меня разыскивать. Ты не отец мне, не муж и не опекун, и я не обязана тебе подчиняться! Видеть тебя не хочу, и знать не желаю! — запальчиво воскликнула я, уже не вспоминая о своих благих намерениях вернуться.
— Замолчи! — в бешенстве заорал он. — Я пытался с тобой по-хорошему, Мэри, но, мое терпение не безгранично. Я твой создатель, а значит, твой господин, и отец, и опекун, и муж, и любовник, и кто пожелаю, запомни это! Ты уедешь со мной и будешь покорной, так что, кто бы он ни был, ты никогда больше не увидишь своего «джентльмена». Теперь я твой кавалер и единственный мужчина в твоей жизни, и уж поверь, не хуже этого франта буду.
Вспыхнув от обиды, я безумно пожалела о своем решении вернуться. Никто еще не позволял себе так кричать на меня. Жгучие слезы злости и унижения навернулись на глаза, но я никак не могла показать свою слабость перед негодяем и, сжав губы, мотнула головой, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Ты ничтожество, Трой! Ненавижу тебя! Я убегу от тебя при первой возможности! Спрячусь так, что не найдешь. И ты не коснешься меня никогда. Кто угодно, но не ты! — и откуда только нашла в себе столько смелости?
— Ах ты!.. — окончательно разъярился он. — Сначала Марко, потом Квентин, теперь этот красавчик, а я, значит, тебе не подхожу? Недостаточно благородный для тебя? Ну, ничего, от ненависти до любви один шаг. Не коснусь, значит?! Ты меня совсем не знаешь. Я хотел по-хорошему, сама напросилась! — заломив мне обе руки одной своей, другой он стал сдирать с меня платье.
Кажется, даже в грязном сарае или около очередного обескровленного трупа мне не было так мерзко, как сейчас. Отчаяние придало сил, я отбивалась, как могла.
— Трой, пожалуйста! — умоляла я, захлебываясь слезами. — Не надо, не трогай меня! Я собиралась вернуться к тебе, честное слово! Я буду делать все, что ты скажешь, только не это! — казалось, что мои рыдания лишь раззадоривали его. — Пожалуйста, ради всего святого! Остановись! Ведь ты наверняка любил кого-то! Ради нее, умоляю, не делай этого!
Странно, но хватка ослабла, и, грязно выругавшись, он позволил мне отползти в сторону. Я торопливо попыталась привести в порядок платье, пока он не передумал. Резкими движениями отряхнув брюки, продолжая изрыгать проклятия и богохульствовать, он достал из кармана и сунул в рот трубку, а потом стал раздраженно чиркать спичками. Сломав три штуки, так и не добыв огня, отшвырнул коробок в сторону.
— Ладно, с тобой разберемся позже, — отрывисто бросил кузен, доставая кожаную седельную сумку. — Завтра мы уедем из города, а пока мне нужно подготовиться. Но я приму меры, чтобы ты больше не сбежала, потому что не верю тебе ни на йоту. Эти веревки вымочены в вербене, так что порвать их не получится. Тебя ждет ночь незабываемых ощущений, раз уж отказалась испробовать другие.
Натянув кожаные перчатки, он перебросил шнур через потолочную балку и, подтолкнув, стянул мои запястья. Руки словно огнем обожгло, я попыталась вырваться, невольно застонав от жгучей боли. В довершение, мучитель натянул веревку, отчего я почти повисла.
— Надеюсь, не слишком туго? — глумливо ухмыльнулся Трой. — Ничего, немного потерпишь, заслужила. Слишком много беспокойства ты мне доставила за эти недели. Следовало бы выпороть, как строптивую рабыню, раз тебя так и не научили послушанию. Жаль, кнута под рукой нет, но это всегда успеется. И не советую кричать и звать на помощь пока я отсутствую. Места вокруг пустынные, дома брошенные, а я убью любого, если застану, вздумай ты своевольничать, — предупредил он таким тоном, что у меня и сомнений не возникло — угрозы он непременно выполнит. — И нечего реветь, сама виновата, что так получилось, — прикрикнул он с досадой.
Несколько часов, показавшихся вечностью, мне пришлось простоять, тихо скуля и приплясывая на кончиках пальцев. Внутренности крутило, пересохшее горло полыхало, ведь я не успела поохотиться. Ну, почему он так жесток? Почему оскорбляет и унижает? Я же действительно собиралась вернуться. Почему мой создатель — этот грубый мужлан, а не благородный мистер Дамианос? Ненависть и обида разъедали душу не хуже веревок с проклятой вербеной, казалось, прорезавших руки до кости, а попытки освободиться только причиняли лишние страдания. «Выбора нет, придется смириться, что именно Трой теперь станет главой нашей странной семьи, лишь бы он меня не трогал», — уговаривала я себя, глотая слезы.
Но вот, наконец-то, вернулся истязатель и привел чернокожего парня.
— Освободи меня, пожалуйста, мне больно, и я умираю от жажды, — взмолилась я, чувствуя, как при виде человека клыки рвутся из ноющих десен, а слюна едва не стекает по подбородку.
Может, потому, что я сама потеряла кровь из-за раны в животе, горло полыхало сильнее обычного. Наконец кузен смилостивился и позволил припасть к вене жертвы. С огромным облегчением ощутив привычный, несравнимый ни с чем вкус крови, я вновь потеряла голову, забыв и слова Дамианоса и свои благие намерения, опомнившись, лишь, когда Трой оторвал меня от чернокожего.
— Похоже, с тобой придется повозиться, — недовольно проворчал он. — Я не позволю тебе убийствами привлечь охотников. Основная заповедь вампира: как можно меньше выделяться, если не надоела вечность. Советую сразу запомнить, — строго произнес он. — Думаю, тебе не хватает стимула. Но ничего, уверен, что смогу научить.
«Мне бы твою уверенность», — мысленно вздохнула я, с сожалением признавая, что в этот раз должна лишь кузена благодарить, что избежала еще одной смерти на своей совести.
— Так как твоим словам я не верю, чтобы больше не пыталась обмануть, я принял меры. Глаз я с тебя не спущу, а чтобы не сбежала в мое отсутствие, с нами поедет твоя няня. Она ждет в карете. Если будет новая попытка, я убью Нэнси, — бескомпромиссно заявил Трой. — А если вам удастся удрать вдвоем, я сначала вернусь и убью всех ее родных, а потом найду вас и убью ее тоже, и она знает об этом.
Если Трой хотел припугнуть меня, то просчитался. Его слова, напротив, очень обрадовали меня. Бежать все равно некуда, в этом я уже убедилась, а воссоединиться с любимой няней — это ли не подарок?
В путь мы отправились перед рассветом в закрытой коляске, плотно задернув все шторки, а с солнечной стороны прикрыв деревянные ставни. В карете царил полумрак, так что мне ничего не мешало. Кузен сам правил лошадьми, сидя на козлах, что меня устраивало гораздо больше, чем видеть его рядом. Я лишь старалась держаться на расстоянии от няни, не слишком доверяя себе, хотя чувствовала, что уже не так невыносимо страдаю от жажды, как в первое время. Самое главное, что моя дорогая Нэнси со мной. Само ее присутствие дарило спокойствие и надежду, что все еще наладится. Да и няня счастлива быть рядом, это видно, она по-прежнему любила меня, несмотря на мои ужасные изменения, и от этого на душе становилось легче.
Когда карета тронулась и затряслась на ухабах, я подумала, что последний месяц прошел как в угаре. Будто смотришь вокруг, но не можешь понять, что происходит, кто ты и где находишься. Я не помню ни города, ни улиц, по которым много ночей кралась в поисках жертв, даже сарай свой не смогла бы описать, словно и не было его вовсе. К огромному облегчению, я и лиц несчастных, кому не повезло встретиться на пути, не сохранила в памяти. Единственное воспоминание о Мемфисе запечатлелось с появлением величественного Дамианоса, точно он разбудил меня от болезненного бреда, в котором я провела первые недели вампирской жизни. «Наверное, это к лучшему, — вздохнув, подумала я. — Память бывает очень жестока».
По дороге Нэнси рассказала о том, что случилось после моего бегства. Тело Квентина обнаружили в реке, ниже по течению от того места, где наутро под обрывом нашли обломки двуколки и каурого жеребца со сломанной шеей. Мое исчезновение так и оставалось необъясненным. А недавно в нескольких милях ниже Гринвуда в воде нашли неузнаваемый полуразложившийся женский труп. На нем были остатки платья, в котором я наносила визит к Аластерам, поэтому сомнений не возникло, что я погибла вместе с женихом. Так что у меня теперь своя могила на фамильном кладбище, где покоилась неизвестная утопленница. Получается, какая-то несчастная заплатила жизнью за то, чтобы меня больше не разыскивали.
Няня была единственной из всех, кто знал правду или о многом догадывался, не считая, пожалуй, падре, который молчал. Нэнси ничего не могла бы сказать полиции, если бы и хотела. Взбешенный Трой после моего побега несколько раз выпытывал у нее, где и у кого я могла скрываться. Очевидно, заодно и внушил помалкивать.
В тот же день мы остановились на постоялом дворе в каком-то маленьком городке. Было светло, но Трой собрался поохотиться. К тому времени я снова проголодалась и не удержалась от вопроса:
— А как же я? Мне тоже нужна кровь. Ты приведешь с собой кого-то?
Нагловато ухмыльнувшись, кузен возразил:
— А у тебя еда всегда с собой, Нэнси не даст умереть от жажды.
— Нет, Трой, это невозможно! — запаниковала я. — Ты же знаешь, я не умею сдерживаться, я могу убить ее.
Похоже, мой страх только забавлял злодея.
— Ну, почему же невозможно? — спокойно возразил он. — Она кормила тебя в детстве, покормит и сейчас. Зато у тебя появился тот стимул, о котором я говорил, — издевался кузен, привалившись к косяку — его откровенно забавляла эта сцена.
— Трой, не будь так жесток! — взмолилась я. — Няня мне как родная!
— Как хочешь! — равнодушно пожал он плечами. — Только ты знаешь, что все равно не выдержишь. А чем голоднее будешь, тем больше вероятность, что не сможешь остановиться, и точно убьешь ее, — закрывая дверь, усмехнулся изверг.
Похоже, для него нет ничего святого. Неужели он не понимает, как дорога мне Нэнси? Ее убийство станет той последней каплей, после которой я уже никогда не смогу простить и принять себя. Знакомые симптомы нарастающей жажды подсказывали, что неизбежно наступит время, когда я не удержусь и преступлю запретную черту. Так, может, пока я еще владею собой, прервать затянувшийся кошмар?
Между неплотно задернутых портьер в щелку пробивался веселый лучик с танцующими в воздухе пылинками. Словно зачарованная шагнула я к нему, чтобы отдернуть штору. В последнее мгновение негритянка повисла на моей руке:
— Мисс Санторо, опомнитесь! Не делайте этого! Не думайте о плохом! Как мне жить, если я Вас не сберегу?
«Какая же я эгоистка! — спохватилась я. — Трой ведь предупредил, что Нэнси заложница. Он не пощадил бы ее, случись что со мной».
— Няня, милая, что же нам делать? — с отчаянием обратилась я к доброй негритянке, но тут в голову пришла новая мысль. — Давай лучше позовем хозяина или его жену, чем рисковать тобой.
— Не стоит злить массу Троя, — возразила Нэнси. — Он поймет, что его обманули, и придумает что-нибудь похуже, все равно настоит на своем. Мужчина, если чего захотел, лучше не перечить. Ничего, мисс Санторо, пейте, не бойтесь. Вы всегда будете моей маленькой хозяйкой, малышкой Мэри, что бы с Вами не случилось, — гладила она меня дрожащей рукой. — Отольются этому Ироду Ваши слезы!
Няня прижимала меня к пышной колышущейся груди, а я вновь ощутила, как опасные синдромы искажают лицо. Но тут из подсознания пришла спасительная мысль. Метнувшись к столу, я схватила большой «химический» карандаш, лежащий возле стопки бумаги, и вручила Нэнси.
— Вот, держи крепче! Если я сама не оторвусь, как почувствуешь слабость или головокружение, бей со всей силы ниже корсета или в шею, куда удобнее, и не бойся, со мной ничего не случится. Трой в меня большую палку воткнул, боль была безумная, а ни следа не осталось. Рана тут же заживет, а опомниться я успею. Только не терпи и не тяни, я на тебя надеюсь.
— О, Господи, прости меня! — только перекрестилась няня, сжав карандаш в ладони.
Оттягивать больше не стоило. В этот раз я прокусила вену на левом запястье, предоставив Нэнси большую возможность действий. Погружаясь в нирвану, я всеми силами старалась не утратить связи с реальностью, вслушиваясь в частое-частое биение сердца самого дорогого человека. «А ведь ей сейчас страшно, очень страшно», — мелькнула мысль, перебивая кровавую эйфорию.
Я смогла остановиться, даже не приблизившись к опасной черте, сделав, по сути, лишь несколько больших глотков. А вскоре пришло насыщение и осознание, что сейчас мне этого вполне достаточно. Радость от победы, что няня не пострадала, оказалась столь сильной, что я снова едва не разревелась, в этот раз от счастья.
Перевязав Нэнси запястье, я попросила заказать в комнату сытный ужин. Остаток вечера мы провели в разговорах, вспоминая счастливые дни, и стараясь не думать о плохом.
Больше суток я не смыкала глаз и была измучена последними событиями, поэтому, переодевшись на ночь, устроилась на широкой кровати, не дожидаясь возвращения кузена. Нэнси постелила себе на топчане в прихожей. Почти мгновенно уснув, я проснулась оттого, что рядом улегся Трой.
— Что ты здесь делаешь?! — воскликнула я, отшатнувшись. — Мы не можем спать вместе!
— Еще как можем, Мэри! Днем ты никуда не денешься, а ночью с тебя станется. Пока не поклянешься, что не сбежишь, придется тебя стеречь. Я сплю очень чутко, сразу услышу, если захочешь встать! Кроме того, у нас есть возможность прекрасно провести время, продолжить то, что не закончили вчера! — в своей насмешливой манере произнес он.
Может, это результат моей сегодняшней победы, но почему-то в этот раз у меня не возникло панического страха, взамен пришла отчаянная решимость:
— Трой, я даю слово только в одном: если ты тронешь меня, знай, что следующим утром проснешься с колом в сердце, — твердо произнесла я. — Вернее, совсем не проснешься. И рука у меня не дрогнет, не сомневайся, не промахнусь!
Наступила тишина. Потом, чуть скрипнув пружинами, Трой поднялся на ноги. — Ладно, спи, не трону я тебя, — проворчал он, сердито хмурясь.
Глава 5
Потянулись серые дни нашего совместного путешествия.
Чтобы избавиться от скуки и скоротать время в пути, я брала с собой рукоделие — непременный атрибут светской девушки, чаще всего, вязальный крючок и мотки пряжи. В полумраке кареты я видела не хуже, чем днем.
Моих скромных географических познаний хватило, чтобы понять: постепенно мы перемещались на север. Осенью и зимой погода преобладала пасмурная и дождливая, изредка с мокрым снегом. Если не считать мучительной жажды, больше всего мне не хватало солнца. Кому-то покажется блажью, ведь тысячи вампиров по всему миру прекрасно живут ночной жизнью, да и аристократическая бледность по-прежнему в моде, но я всегда любила прикосновение ласковых лучей. Да и вечная жизнь в полумраке не выглядела особенно привлекательной. Казалось ужасно несправедливым, что Трою дневное светило ничуть не мешало, а я, как крот в норе, боялась выглянуть наружу.
Конечно, я всячески пыталась выведать секрет защиты, мечтая получить такую же. Однако кузен неизменно отказывал, утверждая, что я не заслуживаю ни его доверия, ни подобной привилегии. Приходилось довольствоваться лишь непродолжительными вечерними прогулками, да редкими походами в магазин или лавку в его сопровождении, если погода позволяла. На охоту он по-прежнему ходил один, оставляя меня с Нэнси, не слушая уговоров.
По моему настоянию мы всегда брали в гостиницах два отдельных номера. Хотя я видела, что Трою это не нравится, но он уступил. Это давало возможность меньше видеть его и исключало постоянные препирательства. Мы редко задерживались на одном месте. Кузен не говорил ни о цели путешествия, ни о его сроках, ни о маршруте, и, конечно же, я не могла не поинтересоваться.
Мой создатель, как он любил себя называть, пребывал в благодушном настроении, и лишь хитро улыбнулся:
— Сколько нам предстоит провести в пути — несколько дней или много лет — я тебе не скажу, сам не знаю, как повезет. Кого и зачем мы ищем, тоже пока не открою. Уверен только, что ты будешь счастлива, если все получится.
Неужели это то, о чем я и мечтать не смела?! Сердце восторженно заколотилось, и, не раздумывая, я воскликнула:
— Это же Марко?! Трой, не мучь меня, скажи, мы ведь его ищем, правда?
Лицо кузена мгновенно побагровело от ярости:
— Все еще об этом негодяе думаешь?! Я же приказал тебе забыть его навсегда! Он мерзавец, чудовище из чудовищ, хуже самого ужасного из кровопийц. Ты никогда ему не достанешься, Мэри. Если придется, я сам тебя убью, но ему не отдам. Я не прикончил его до сих пор лишь потому, что он мой брат. Но если однажды его сожгут охотники, или другой вампир оторвет ему голову, я не расстроюсь и горевать не стану. Рассказать тебе, что он вытворяет с девушками, попавшими ему в руки? Может, тогда одумаешься.
Демонстративно зажав уши ладонями, я не пожелала слушать всю эту грязь, которую грубиян выливал на моего «прекрасного принца». Очевидно, нам все же придется искать компромисс, раз я вынуждена продолжать путешествие с Троем. Но тогда и я имею право выдвигать условия:
— Я обещаю не пытаться сбежать и сдержу слово, — начала я, когда кузен немного выдохся. — Но и ты обещай никогда больше не говорить плохо о Марко.
Повисла тяжелая пауза. Неторопливо раскуривая любимую трубку, мужчина внимательно обдумывал мои слова.
— Ладно… — протянул он. — Согласен. Но если не считать смазливой физиономии, чем, по-твоему, он лучше меня?
Да что же они такие непонятливые? Что Джиэнпэоло, что Трой.
— Дело в моих чувствах, — вздохнула я. — Сердцу не прикажешь.
— Однако чувства не помешали тебе дать согласие Аластеру, и ты несомненно понимала, что тебе пришлось бы услаждать его в постели, а не только вести хозяйство и принимать гостей, — продолжал ехидно настаивать кузен. — Почему же ты меня отталкиваешь, что во мне не так?
Да что он себе позволяет?! Разве допустимо задавать девушке подобные вопросы? Призвав все свое терпение и выдержку, я постаралась ответить сдержанно и спокойно:
— Квентин, упокой Господь его душу, был бы супругом, назначенным мне отцом, и это был мой долг — подчиниться и выполнять его волю, к моим чувствам это не имеет отношения. Тебе же я ничего не обещала и не должна. Прости, я очень устала, и хочу отдохнуть.
Когда за ним с треском захлопнулась дверь, едва не слетев с петель, я обняла Нэнси, уткнувшись в мягкое плечо, с трудом унимая дрожь в пальцах, которые, оказывается, держала стиснутыми в кулаки. К счастью, больше кузен подобных разговоров не заводил. Но я прекрасно видела, что он не оставил свои мысли, лишь сменил тактику. Теперь он старался проявлять заботу и внимание, следил, чтобы наше путешествие было удобным, а я не испытывала каких-либо лишений.
Трой наконец-то позволил мне охотиться ночью, естественно, под его присмотром. Надо сказать, я испытала огромное облегчение, ведь от постоянных, пусть небольших, кровопусканий Нэнси, к моему ужасу, ослабла.
Надо отдать должное, кузен оказался неплохим учителем, хотя, порой, бывал нетерпелив. Он на примерах доходчиво объяснял, где и как лучше выследить и подстеречь жертву, что внушать, а чего стоит опасаться. Вампир рассказывал, как определить по реакции человека, что он употребляет вербену, как эффективнее избавиться от трупа, если возникнет такая необходимость, делился знаниями о наших особенностях и возможностях. В итоге я признала, что Дамианос оказался во многом прав, и если не злить создателя, то он хороший и заботливый наставник.
Надо сказать, мода на широкополые шляпы и перчатки, а также жакеты, пальто и закрытые платья в пол во многом облегчала жизнь. При необходимости, даже в ясную погоду я могла спокойно проделать несколько шагов от кареты до крыльца гостиницы или магазина, отделываясь лишь легким покраснением кожи и слабым жжением, которое моментально проходило. А весной можно будет использовать зонтик от солнца.
Сейчас же стоял конец декабря, темнело рано, так что частенько мне удавалось выходить и днем вместе с Нэнси, прогуливаться или посещать галантерейные лавки, обычно в сопровождении Троя. Постепенно я начала привыкать к нему, стараясь не вспоминать прошлое. Он уже не казался таким омерзительным.
В Спрингфилд, штат Кентукки, мы прибыли к вечеру. Уютный отель оказался красиво украшен, пахло хвоей, а когда хозяин, вручив ключи от номеров, пригласил нас на поздний ужин, спохватившись, я поняла, что сегодня рождественский сочельник. Видно, совсем перестала следить за календарем. Нэнси попросила отпустить ее на ночное богослужение, а у меня настроение окончательно упало. У всех людей чудесный праздник, а я проклята.
— Мисс Санторо, может, и Вы пойдете? — предложила добрая женщина.
— Мне бы очень хотелось, Нэнси, — вздохнула я. — Но уж раз вампир не может попасть в жилой дом, то, наверняка, в храм ему доступ закрыт.
— А вот и нет, — вмешался заглянувший Трой. — В церковь Джиэнпэоло я заходил без проблем. Видно, проклятий моего братца оказалось недостаточно, — хохотнул он. — Так что, пойдем все вместе, традиция, как-никак. Но предупреждаю сразу: я захожу первым. Если, окунув пальцы в освященную воду, кивну, можешь смело поступать также. Если нет, сделай вид, что обмакнула руку.
— Значит, это правда, что святая вода для вампиров губительна? — я вспомнила то, о чем когда-то рассказывали подруги.
— Значит лишь то, что рьяный падре Джиэнпэоло добавлял вербену в святую воду, да и вообще везде, куда можно, — фыркнул Трой. — Чертов фанатик, он бы и клистиры ею ставил, если бы таковая необходимость возникла. Как здесь — я не знаю, но должен быть готовым ко всему. Охотничьи кланы часто пакостят таким образом нашему брату-вампиру. Не хотелось бы, чтобы ты нас ненароком выдала.
К счастью, вода в чаше при входе в украшенную деревянную церковь не вызвала ожогов, и мы с Троем спокойно прошли и уселись на последней скамейке. Нэнси, чтобы не раздражать белых прихожан, смешалась с толпой чернокожих, стоящих у стены, как это принято на Юге. Богослужение проходило очень красиво и торжественно, но на сердце у меня не было той возвышенной радости, что прежде. Знакомые слова и мелодии псалмов и рождественских гимнов, навеяли далекие и сладостные воспоминания о детских годах, унося в далекое прошлое.
Рождественский дух начинал витать в воздухе задолго до начала праздника, складываясь из приятных хлопот, нетерпеливого ожидания чуда и светлых надежд. Постепенно в него вплетался блеск начищенных бронзовых канделябров, запах воска и еловых веточек, мишура ярких лент и звон колокольчиков. Я помнила это в мельчайших деталях, казалось, даже сейчас, через столько лет и испытаний, чувствую волшебные ароматы свежеиспеченных булочек с корицей, имбирного печенья и кексов с изюмом, щедро украшенных марципанами. Словно сейчас ворвусь со смехом на кухню, закружусь вокруг охающей кухарки, и мне непременно позволят съесть ароматную горячую выпечку, хотя еще и не время обеда. Впрочем, возможно, эти мысли были навеяны витающим в воздухе предрождественским возбуждением и особым запахом, выплывающим из окрестных домов, перемешивающимся и долетающим до моего обостренного вампирского обоняния.
Но каковыми ни были мои воспоминания, ощущение светлого праздника исчезло. Я смотрела на радостные лица прихожан в нарядных одеждах и, казалось, между нами пролегла незримая, но непреодолимая пропасть. Мне больше нет смысла загадывать желание на первую звезду, как и нет надежды на его исполнение.
Имею ли право просить о прощении, став монстром и столько раз нарушив важнейшую заповедь? Слышит ли Господь молитвы таких, как я? Едва ли, ведь выходя после службы и оставив в кружке пожертвование, я так и не почувствовала ни облегчения, ни просветления в душе.
Вернувшись под утро в гостиницу, я подарила Нэнси пуховую кружевную шаль, которую с любовью вязала все эти дни. Трою я не приготовила подарка, едва ли мы с ним их заслуживали, хотя и не смогла отказать няне, в свою очередь, связавшей мне теплые чулки. Однако, у кузена было иное мнение по этому поводу. Он сообщил, что вечером в особняке мэра Спрингфилда состоится благотворительный рождественский бал, который мы можем посетить. Праздники и танцы я всегда очень любила, поэтому с радостью согласилась.
— Тебе нужно выбрать подходящее платье. Я не слишком разбираюсь в этом, и хотел немного поспать, так что, может, сходишь сама? — предложил он, хитро улыбаясь. — Прогуляйся по магазинам, погода сегодня просто замечательная. С ночи выпал снег, потом подморозило, прямо рождественская картинка.
Он что, решил поиздеваться? Сквозь щели в портьерах пробивались жгучие лучи, какая может быть для меня прогулка? Шутка показалась слишком жестокой, и, вспыхнув, я отвернулась, скрывая навернувшиеся слезы. Но, оказалось, кузен вовсе не смеялся.
— Я дам тебе на время свой защитный амулет, — торжественно возвестил он, прекрасно зная, как я мечтаю погулять под солнцем. — Вечером вернешь. Нэнси, конечно, останется со мной. Я еще не настолько уверен в твоей преданности, чтобы дать такой шанс, — ворчливо закончил он, не сомневаясь в моем восторженном согласии.
Расстегнув ворот сорочки, он снял скрытый под одеждой янтарный брелок на золотой цепочке. Сама подвеска выглядела довольно неказисто — небольшой диск, на котором словно выжжен рунический рисунок. Но, как оказалось, для вампира это скромное украшение стоило дороже самого бесценного бриллианта.
Трой рассказал, что пару лет назад он спас от смерти ведьму, которую вместе с маленькой дочерью рьяные куклуксклановцы готовились линчевать. В благодарность та сделала ему великолепный подарок — дала возможность жить, практически не отличаясь от людей. Это действительно невероятное везенье. Если и были другие ворожеи, владевшие подобными заклинаниями и способные изготовить такой талисман, то они хранили это в строжайшей тайне, да и не мудрено. За подобное их же коллеги сжили бы отступницу со света.
Так вот, оказывается, в чем секрет! Все так просто и одновременно сложно. Если бы кузен не поделился, едва ли я сама бы догадалась. Неторопливо прогуляться, любуясь рождественскими витринами и сверкающим на солнце снегом — это замечательно! Как бы я хотела тоже получить подобный амулет! Возможно, он помог бы примириться с новой сущностью. Но у меня нет ни заслуг перед ведьмами, ни знакомых ворожей. Видимо, и Трой не в силах помочь или не желает. Спросить об этом мне не позволяла гордость.
— И ты смотри, никому не проговорись, чем я защищен от солнца, — он строго посмотрел на меня. — Это наше огромное преимущество, но будет худо, если вдруг слухи поползут.
Приподняв на затылке волосы, я открыла шею, давая возможность Трою застегнуть замочек цепочки. Но он раздраженно указал на золотое сердечко, по-прежнему бережно мною хранимое:
— Да сними ты эту безделушку, наконец! Глупо и неуместно. И вообще, как можно быть такой сентиментальной дурой?
Молча сжав губы, я опустила цепочку поглубже в вырез платья, спрятав драгоценный подарок Марко на груди. После таких слов настроение резко упало, а прогулка больше не казалась заманчивой. Отведя руку кузена в сторону, я как можно прохладнее и равнодушнее произнесла:
— Спасибо, Трой, но мне расхотелось гулять. Думаю, Нэнси не хуже меня купит все необходимое. Я тоже предпочту немного отдохнуть.
Глава 6
Через несколько часов, красиво уложив волосы и облачившись в светло-серебристое бальное платье с глубоким декольте, расшитое цветами серебряной канителью, я получила от кузена другой подарок. Он достал из саквояжа бархатную коробочку, в которой оказался тяжелый золотой браслет, украшенный изумрудами в обрамлении бриллиантов. На мой взгляд, для молодой девушки слишком массивный, и определенно очень дорогой. «Он ограбил ювелирный магазин или решил поразить меня щедростью?», — мелькнуло не слишком приятное подозрение.
Я должна была испытывать благодарность, но меня почему-то это не обрадовало, словно мешало нехорошее предчувствие.
Очень хотелось отказаться, однако я не рискнула, чтобы снова не злить создателя и не портить вечер, и вежливо, хотя и сдержанно поблагодарила, позволив молча кивнувшему, и, кажется, разочарованному Трою застегнуть на запястье замочек.
Наконец мы отправились на бал, хотя настроение у обоих было не слишком радужным.
В этот раз мы воспользовались наемным экипажем с открытым верхом, и я любовалась окрестностями, освещенными газовыми фонарями. Спрингфилд — самый обычный небольшой городок, но выглядел необычайно милым. Аккуратные двухэтажные дома, украшенные венками и еловыми гирляндами, казались такими уютными, а горожане веселыми и приветливыми.
Жажду я утолила незадолго до отъезда, поэтому, когда начался бал, я буквально растворилась в его волшебной атмосфере. Зал был поменьше, чем в пансионе, но те же рождественские запахи, смешанные с ароматами женских духов, те же звуки вальсов и мазурок позволяли забыться и вернуться в человеческое прошлое, время надежд и безудержных мечтаний. Я кружилась без перерыва, получая неимоверное удовольствие и от почти позабытых мелодий и от танцев, которые и прежде любила, а теперь чувствовала, как помогают приобретенные ловкость, сила и грация.
Портил чудесный вечер лишь Трой. Уверенный, что я не могу ему отказывать, он пытался ангажировать меня, не обращая внимания на других желающих и положенную очередность. При этом, двигался он весьма посредственно, позволяя себе держаться непозволительно близко, громко шепча на ухо вульгарности, очевидно, полагая их комплементами. В конце концов, пришлось твердо попросить его соблюдать приличия, или я вынуждена буду вернуться в отель. Недовольный кузен продолжил развлекаться по-своему. Все больше мрачнея, он прогуливаться с бокалом бренди, периодически останавливая одного из снующих официантов, разносивших крепкий алкоголь, а также шампанское и мороженое.
Я была никому не знакома, поэтому мужчины и юноши из местного общества, проявляя любопытство и интерес, наперебой представлялись и просили оставить для них танец. Я не успевала делать записи в агендами — бальную книжечку, но, помня о своем бдительном спутнике, старалась не увлекаться и не уделять никому чуть больше внимания, чтобы не разозлить Цербера.
Когда вечер подошел к концу, как ни жаль, пришлось возвращаться к реальности, к тому же, от Троя сильно пахло алкоголем, и он слегка пошатывался. Хотя он и утверждал, что вампирам спиртное только на пользу, тем не менее, в этот раз он заметно перебрал. По дороге он снова начал делать пошловатые комплементы, постоянно хватая за руки. Настроение окончательно испортилось, и я не чаяла, как бы поскорее оказаться в номере.
Однако, проводив меня, Трой не поторопился уйти к себе. Придержав дверь, он вошел следом.
— Тебе что-то нужно? — обернулась я к нему, предчувствуя нехорошее.
— Да, нужно! — кузен резко привлек меня к себе и попытался поцеловать.
Вскрикнув от неожиданности, я постаралась увернуться и оттолкнуть его.
— Что это Вы тут делаете, масса Трой?! — возмущенно уперев руки в пышные бока, на пороге комнаты грозно возникла моя отважная защитница.
Вампир ослабил хватку, и я заметила, как вздувшиеся вены искажают его черты, а губа приподнимается, обнажая клыки. Осознав, что мужчина пьян и почти не владеет собой, а ситуация может стать смертельно опасной для няни, я, резко вывернувшись, подлетела к ней и быстро заговорила, внушая:
— Ты ничего не видела и не слышала. Трой сейчас уйдет. Ты зашла, чтобы попросить посетить еще одно ночное богослужение, — а потом продолжила почти спокойно, выталкивая женщину из комнаты:
— Да, Нэнси, иди, конечно, помолись хорошенько за мою душу.
Мне было очень страшно, ужасно не хотелось оставаться наедине с нетрезвым вампиром. Я понимала, что он продолжит свои притязания, однако помочь няня ничем не смогла бы, а рисковать ее жизнью я не желаю. Когда шаги негритянки затихли, я решительно повернулась к кузену:
— Трой, уйди немедленно. Мы все решили в прошлый раз, — с уверенной твердостью проговорила я, хотя внутри все трусливо трепыхалось. — Я благодарна за вечер и подарки, но это ничего не изменит в нашем договоре.
— Мэри, ты же знаешь, как я отношусь к тебе. Другую бы я давно затащил в постель, и спрашивать не стал, а с тобой хочу полюбовно. Ну, хватит строить из себя недотрогу-монашку, Мэри! — настойчиво продолжил Трой, вновь попытавшись заключить меня в объятия. — Кровопийце это не пристало, эго глупо, в конце концов! Ты отослала няню и правильно сделала. Нам теперь никто не мешает насладиться друг другом. Я покажу тебе, что такое вампирские утехи, настоящая страсть, и ты поймешь, что мы зря теряли время.
Как ни пыталась я отчаянно вырываться, крепкий молодой мужчина, разогретый алкоголем, заведомо сильнее, да и опыт в подобной борьбе у меня отсутствовал. Сдавив так, что я почти задохнулась, он принялся жадно целовать мою шею, обдавая запахами бренди.
— Так нельзя, Трой, остановись, это неправильно! Я не хочу! Пусти меня, не трогай, не доводи до греха, — сдерживая рвущиеся эмоции, уговаривала я его, пытаясь оттолкнуть и отстраниться.
— Да не дергайся ты, дурочка, — настойчиво твердил он, шумно и тяжело дыша, опускаясь губами все ниже, еще сильнее распаляясь от моего сопротивления. — Я буду ласковым с тобой, очень ласковым. Мы — вампиры, для нас нет неправильного. Ты мне понравилась еще маленькой упрямой девчонкой, а увидев, какая ты стала красавица, повзрослев, я совсем потерял голову. Я хочу тебя, Мэри, давно хочу, безумно и страстно. Я ждал непростительно долго.
Мои познания в интимной сфере были скудными. Пожалуй, почти все, что я знала, было вынесено из беседы с Нэнси накануне несостоявшейся помолвки. Тогда я с этим вполне примирилась, понимая, что так положено. Но сейчас передо мной нет брачных обязательств. Наверное, мой создатель прав, для порождения тьмы и убийцы глупо думать о девичей чести. Но, что бы он ни наговаривал на брата, я никогда не устану ждать Марко, а он достоин самой лучшей невесты, а не распутной блудницы. Трой ведь сам недавно утверждал, что я не должна против воли выходить за Квентина. Что изменилось от того, что я теперь кровопийца? Создатель — не мой муж, и не жених, и никогда им не станет, следовательно, я не собираюсь заботиться о его мужских потребностях, и выполнять прихоти. Эти влажные страстные поцелуи тошнотворны. Колючие усы неприятно царапали кожу, а капли пота на залысине и взмокшие топорщащиеся волосы вызывали отвращение.
— Не прикасайся ко мне, ты мне противен, омерзителен! — не выдержав, закричала я.
— Вот как, значит! Другие тебе хороши, а я омерзителен! — в пьяном возмущении взревел Трой. — Ты готова мило улыбаться этим жалким людишкам, а я даже потанцевать лишний раз с тобой недостоин?! Я хочу тебя, изнываю от желания, я твой создатель, в конце концов! Я имею право на твою ласку и внимание! Может, прикажешь в бордель идти? Нет, ты будешь моей! — навалившись, он завел мои руки за спину, обхватив запястья ладонью, и рванул шнуровку корсета.
Я поняла, что слова уже не помогут, но не имела возможности схватить хотя бы нянин карандаш или канделябр, чтобы использовать вместо оружия. И тут что-то темное и грязное поднялось из глубины души. Словно вспомнив, что я хищник, даже не задумываясь о том, что делаю, я резко наклонилась и изо всех сил вцепилась в ухо кузена, крепко сжав зубы и рванув на себя. Заорав, Трой разжал руки и оттолкнул меня, схватившись за левую сторону головы. Между его пальцами быстро стекали струйки крови.
Я с отвращением выплюнула откушенный кусок плоти, а кузен, к моему изумлению, мерзко ругаясь, подхватил его и быстро прижал к ране. Замерев от ужаса, вжавшись в стену, я смотрела, ни жива, ни мертва, даже не пытаясь представить, что он со мной сделает. Однако, похоже, боль немного отрезвила варвара. Продолжая изрыгать проклятия, держась за голову, он резко развернулся и выскочил из номера. Сотрясаясь нервной дрожью, я просидела на кровати до возвращения Нэнси, словно она могла меня защитить, не рискуя ни раздеться, ни лечь, хотя слух вполне отчетливо различал, как за стеной пьяно храпит кузен.
Наутро он сдержанно и сухо извинился за непотребное поведение, сказав, что был пьян и ничего не помнит, хотя мы оба прекрасно знали, что это ложь. Больше мы в тот раздень не разговаривали, скоро он куда-то исчез до ночи. Утром мы вновь продолжили путешествие, покинув гостеприимный Спрингфилд.
Погода испортилась, пошел липкий снег. Это позволяло держать занавеси открытыми, но мрачный пейзаж не радовал, а резкий порывистый ветер замазывал стекла мокрыми разводами. Карета постоянно вязла в раскисшей грязи, приходилось давать отдых измученным лошадям.
Трой почему-то обычно избегал небольших поселений, поэтому общину из двух-трех десятков чернеющих бревенчатых домов и нескольких строений, наподобие больших амбаров, мы проехали мимо, направляясь к реке. Кузен торопился в Джонтаун на границе штата Виргиния, до которого оставалось несколько миль, погоняя лошадей, чтобы заночевать в отеле, но внезапно наш путь прервался. Переправа оказалась недоступна, деревянный мост обрушен, из воды лишь торчали кое-где бревна-опоры.
Слушая приглушенные, ставшие привычными, злобные ругательства Троя, доносящиеся снаружи, я понимала, что нам придется возвращаться до развилки, и, похоже, всю ночь провести в пути до ближайшей переправы. Перспектива отвратительная, да и няня устала и озябла, хоть и не подавала виду. К тому же, мне нужна была кровь, и я предложила кузену вернуться в то поселение, что мы недавно оставили позади. Мне думалось, что это община мормонов или каких-то сектантов, возможно, вполне гостеприимных людей, которые войдут в положение усталых путников, но Трой отказался наотрез и абсолютно ничего не желал слушать.
Он свернул с дороги, проехав вдоль берега, остановил лошадей под деревьями и приказал устраиваться на ночлег, как есть. Не испытывая ни малейшего желания провести ночь в одной карете с ним, без горячей ванны и ужина, и видя страдальческое выражение несчастной няни, я принялась спорить, пытаясь воззвать к его разуму.
То ли разума как такового не было, то ли спорить я не умела, но Трой, не слушая, молча устроился, заняв целую скамью, и преспокойно уснул, не обращая внимания на мои возмущенные взгляды. Лошади, хотя и сытно накормленные овсом, тоже были недовольны предстоящим ночлегом в разыгравшейся непогоде, сквозь завывание ветра было слышно, как они пофыркивают и храпят, переминая копытами землю.
Нэнси перекусила скудными запасами из хлеба, сыра и холодного чая, а мне вновь пришлось обратиться к ней за кровью, проклиная несговорчивого и упрямого кузена, храпящего напротив.
На рассвете он неожиданно разбудил меня. Оказалось, нам с Нэнси удалось-таки задремать, прижавшись друг к другу, мы даже не слышали, что Трой куда-то уходил. Сейчас он вернулся мрачный, как грозовое небо, и велел выбираться из кареты.
— Жду тебя на улице, покажу прелестное человеческое развлечение, — сквозь зубы процедил он.
Недоумевая и поеживаясь на предрассветном морозе, я выбралась наружу, и мы быстро пошли мимо леса вдоль дороги, по которой приехали вечером. Крупные снежинки медленно танцевали в воздухе, дорога застыла, и подернутые льдом лужи блестели, отражая тонкий бледный месяц, изредка проглядывающий над лесом. Это было очень кстати, иначе я бы завязла в грязи, путаясь в длинной шерстяной дорожной юбке.
Трой привел меня к той общине, куда я так хотела попасть вчера, приказав скрытно двигаться за ним, прячась за стенами сараев. На окраине собралась небольшая толпа местных жителей, преимущественно из крепких молодых мужчин. У некоторых в руках горящие факелы, придающие действу одновременно торжественный и зловещий вид. Мы остановились поодаль, укрывшись за покосившейся изгородью. Кузен прижал палец к губам, призывая к осторожности.
В центре утоптанной площадки высился вкопанный столб, а к нему, затравленно озираясь, как дикий зверь, веревками привязана девушка. Худенькая и совсем юная, на вид не старше шестнадцати лет, очень напуганная. Со всех сторон на нее сыпались проклятья и злобная ругань, летели камни и палки. Бедняжка даже не могла уклониться, и только вздрагивала и жалобно стонала, изредка оскаливаясь. Сказать, что я была ошарашена таким зверством, ничего не сказать. Казалось, это сумасшествие какое-то. Двое подростков, притащили по охапке хвороста и бросили к ногам несчастной.
— Трой, зачем они это делают? — взмолилась я, не в силах спокойно наблюдать подобное. — Это немыслимо, что за дикое средневековье? Мы должны что-то предпринять!
— С какой это стати? Она же вампир. Такой же омерзительный монстр, как я. Разве она достойна сожаления? — язвительно огрызнулся кузен. — Я ее не знаю и не собираюсь ради нее рисковать. Это община охотников, их много, и у них достаточно оружия против нас. Все они профессионалы, свое дело знают. Так что стой и смотри, что произойдет, желательно молча.
Его заявление прозвучало, как гром с ясного неба, я не нашла что ответить и замерла в немом ужасе. Голубоватый лунный свет упал на лицо пленницы, обреченно поникшей на путах.
— Смерть кровопийце! — выкрикнул кто-то из толпы.
Его возглас был тотчас подхвачен десятками глоток. И, словно по команде, в сторону приговоренной полетели факелы. Подожженный с разных сторон, хворост загорелся почти моментально. Девушка истошно завопила, потянуло удушливым запахом горелой плоти, и тут она вспыхнула и превратилась в сноп огня. В ужасе я зажмурилась, не в силах выносить это зрелище. Толпа бесновалась и ликовала, и только пронзительный крик страдалицы еще пару минут, показавшихся вечностью, заглушал все звуки вокруг.
Хмурая и опустошенная, я торопилась к месту ночевки, чтобы быстрее уехать. Теперь я поняла, почему Трой настоял на своем, и, конечно, он оказался прав, но от осознания легче не стало. Задерживаться здесь не было ни малейшего желания. Кузен занял место возницы, я подтолкнула недоуменно ожидающую нас Нэнси обратно к карете, и мы тронулись в путь.
На ближайшей стоянке Трой счел необходимым провести со мной очередную воспитательную беседу:
— Понимаешь, зачем я показал тебе эту казнь? Будь погода получше, они бы и хворост тратить не стали, просто дождались бы восхода солнца. Вот он — человеческий гуманизм. Чаще они, стараются убивать сразу — кол в сердце или арбалетный болт, ведь взять живым вампира непросто. Но, когда удается, устраивают вот такие показательные аутодафе для подрастающего поколения охотников. Ты должна осознавать, что опасность реальна, врагов у нас много. Есть те, кто работает в одиночку, но, в основном, они держатся группами. Поэтому и мы должны быть вместе, только так я смогу помочь тебе, защитить, без меня ты долго не протянешь, — настойчиво увещевал он меня.
Затем последовала лекция о том, что необходимо придерживаться больших густонаселенных городов, никому не доверять, особенно незнакомцам, ни с кем не откровенничать, ни в коем случае не открывать правду о защитном амулете.
— Пока мы можем выходить при свете дня, обнаружить нашу сущность, очень сложно, но, если вдруг попадешься, держись до последнего. Возможно, это даст тебе выжить, дождаться помощи или шанса на спасение. Не сдавайся, знай, что я в любом случае постараюсь тебя вытащить.
Глава 7
Дни слагались в недели, недели в месяцы, а неторопливое путешествие продолжалось. Дом начал забываться, казалось, вся моя жизнь прошла в бесконечной дороге и чужих незнакомых городах. Мы объехали все Восточное побережье, сельскохозяйственный юг сменился промышленным севером. Вместо бескрайних плантаций, полей и лугов все чаще попадались промышленные пейзажи, большие города, дымящие трубы и угольные отвалы. В дороге случалось всякое, но чаще мы старались находить приют с удобствами, как обычные люди. Иногда мы оставались в отелях только переночевать, а порой задерживались на несколько недель на съемном жилье.
Что или кого искал Трой в этих местах, мне оставалось неизвестным. Периодически он исчезал на несколько часов, каждый раз напоминая об осторожности, хотя, на мой взгляд, в этом не было необходимости. Я уже в полной мере ощутила, насколько с кузеном безопаснее и надежней. Постепенно я все больше привыкала к нему, проникалась доверием, исчез прежний страх и опасения.
Он был щедрым, неплохо решал бытовые проблемы, возникающие в пути, старался сделать наше путешествие комфортным, насколько было возможным. Легкую карету сменил большой утепленный дормез с мягкими раскладными диванчиками. Жизнь в «золотой клетке» не тяготила, меня хорошо подготовили к женской доле. Моя «клетка», конечно, оказалась немного необычной, но достаточно удобной. Хотя свободного времени оказалось излишне много, зато, постепенно, помимо рукоделия, я пристрастилась к чтению, часто делала это вслух, к большому удовольствию неграмотной няни.
Трой не чурался всевозможных развлечений, с удовольствием посещая ярмарки, зверинцы, городские праздники или представления бродячих цирков с карликами, уродцами и бородатыми женщинами, стараясь и меня брать с собой. Нэнси от подобного не отказывалась, поэтому, в первую очередь, ради нее я и соглашалась на эти увеселения. Меня такое времяпровождение не слишком прельщало, оно казались грубоватым, предназначенным для людей простых и необразованных. Я предпочитала классические спектакли и оперу, подходящие для леди, но настоящие театры встречались лишь в больших городах, а кузен оказался равнодушен к подлинному искусству.
Огорчало, что Трой по-прежнему продолжал проявлять ко мне особый интерес, старался сесть рядом, к месту и не к месту приобнять, поцеловать руку, задерживая ее в ладонях, напоминал о своих желаниях и чувствах. Он постоянно сводил разговоры к тому, что для вампиров не существует человеческой морали, и мы не подчиняемся обычным законам. У нас не рождаются дети, следовательно, нет ни малейшего смысла в воздержании. Осуждать нас за это некому, ведь для общества мы, как бы, и не существуем вовсе. Целомудрие и стыд — понятия чуждые существам, которым нет места в раю, и которых не должны волновать заповеди Господни. Мы можем жить в свое удовольствие, будь то кровь или плотские утехи. На меня эти речи действовали удручающе. Однако, видя мое категорическое нежелание, определенных границ Трой не переходил, вероятно, надеясь добиться своего терпением.
Прошло почти два года совместного путешествия, когда в конце октября 1889 года мы обосновались в Джексонвилле, штат Мэн. Стояли теплые осенние дни, листья на высоких кленах приобретали золотую и багровую окраску. Город оказался большим и многолюдным, чистые мощеные улицы пролегали мимо высоких — трех-, четырех— и даже пятиэтажных домов. На центральных улицах гуляла нарядная публика, проезжали многочисленные экипажи. В этот раз мы остановились в частном пансионате, что предполагало долговременное пребывание.
Нас с Нэнси всегда радовали такие остановки. Это значило, что я смогу наконец-то пройтись спокойно по магазинам, купить необходимые для девушки товары, а также книжные новинки, и не трястись по бездорожью в опостылевшем дормезе. Я все больше пользовалась доверием кузена. И если он никуда не собирался по делам, то в солнечные дни иногда разрешал пользоваться его амулетом.
Сам же мой создатель по-прежнему уходил на несколько часов. Его отсутствие всегда воспринималось без малейшего огорчения. Но в этот раз все получилось иначе. Погода была ясная, и янтарный кулон был у меня. В галантерейную лавку привезли много новых товаров, и задержалась я довольно долго, выбирая кружево, тесьму и ленту, чтобы попробовать самой украсить шляпку. Потом решила купить перчатки, а по дороге вспомнила, что не мешало бы зайти в книжную лавку. В итоге, когда вернулась, Нэнси сообщила, что едва стемнело, Трой, не дождавшись, разозлился и ушел на охоту один, а мне велел безвылазно сидеть в номере до его возвращения, а если сильно проголодаюсь, воспользоваться ее кровью.
«Вот еще новости! — возмутилась я, — Подумаешь, немного опоздала. Из-за этого я не должна кусать няню».
Однако провоцировать создателя не стоило, можно было надолго лишиться амулета. Поэтому в качестве компромисса я воспользовалась одним из постояльцев пансионата.
До утра кузен так и не появился. Не вернулся он и к полудню. День выдался солнечный, защиты у него не было. Может, выпив лишнего, сидит теперь в питейном заведении, не имея возможности выйти, а я зря переживаю? Однако волнение нарастало с каждым часом, и я не находила места. Даже не предполагала прежде, что буду так тревожиться за него. Но, когда солнце село, а кузен так и не пришел, уверившись, что произошло что-то серьезное, вместе с Нэнси мы отправились на поиски.
На душе было крайне неспокойно, словно предчувствие надвигающейся беды сжимало сердце. Пока няня оглядывала соседние дворы, я успела обежать несколько ближайших кварталов, заглядывая по пути в питейные и другие общественные заведения, в слабой надежде, что Трой весело проводит время в одном из подобных мест.
Нэнси обнаружила кузена в грязной подворотне всего в двух кварталах от пансионата. Со свернутой набок головой он лежал на куче отбросов.
Первой реакцией обеих был сильный испуг, мы растерянно смотрели друг на друга, совершенно забыв, что он вампир, а, значит, сломанной шеей его не убить. Но потом я вспомнила о целительных свойствах нашей крови и, не представляя, что еще можно предпринять, прокусила запястье, прижав его ко рту кузена. Это оказалось совсем не так больно, как ожидалось, зато действие было почти моментальным. Сделав несколько жадных глотков, Трой открыл глаза и прервался, удивленно уставившись на меня.
С трудом поднявшись на ноги, он огляделся вокруг, потом молниеносно выхватил из кармана часы, выругавшись на циферблат, и резко потянул меня за собой.
— Бежим, Мэри! Нужно срочно выбираться из города!
— Подожди, что происходит? Как же Нэнси?! — попыталась я его удержать.
— Быстро, я сказал! Мы уже опоздали! — рявкнул Трой, дергая меня за руку и едва ли не волоком потащил за собой, стремглав полетев со всей возможной скоростью.
Я еще успела краем глаза заметить, как няня, подобрав юбку, припустила следом, хотя у нее не было никакой надежды угнаться.
Мы действительно опоздали. Не успели мы пробежать и нескольких кварталов, как в ушах зазвенело, и страшная боль обрушилась на голову, заставив закричать и упасть на колени. Это было что-то невероятное, неиспытанное прежде, казалось, это невозможно вынести. Рядом корчился схватившийся за голову кузен. Но вот в глазах потемнело, и я погрузилась в беспамятство.
Очнулась я, ощущая необычную слабость. Надо мной колыхалось ночное небо, и, с трудом повернув чугунную голову, я поняла, что мы уже за городом, рядом няня, а мы трясемся в какой-то повозке. Вскоре пришел в себя и Трой. Недолго думая, он перекусил возницей, которого, как оказалось, не растерявшись, отыскала догнавшая Нэнси, наткнувшись на наши бездыханные тела. Она сообразила сказать простодушному мужчине, что ее хозяева перепили в гостях, и он участливо помог ей погрузить нас, после чего направился за город, как ему было указанно. Остановились на берегу реки.
Нужно было выбираться из враждебного города. Поблагодарив за спасение, кузен велел няне вернуться в пансион, собрать вещи и пригнать сюда дормез, а сам тем временем рассказал о том, что случилось в Джексонвилле нынче вечером.
Одна из его знакомых (Трой не сказал тогда, кто именно) по старой дружбе предупредила, что ведьмы вместе с охотниками, озабочены большим количеством жестоких убийств в городе. Предполагая, с какой напастью это связано, они решили разом очистить его от кровопийц. Действовать они планировали с наступлением темноты, когда вампиры выбираются из своих домов и убежищ на охоту. С помощью совместных магических сил они должны были взять город в кольцо, из которого не смог бы выбраться ни один из наших собратьев, постепенно сжимая его и сгоняя оставшихся к центру. Потом они просто собрали бы наши бездыханные тела, чтобы уничтожить разом.
А вернее, так и произошло уже, в эту ночь, наверняка, погибло много кровопийц, и лишь мы чудом избежали той же участи. Конечно, Трой не упустил возможности поворчать, что я не выполнила его наказа и самовольно покинула пансионат. Останься я в номере, просто отлежалась бы до утра без сознания, прочесать все дома охотники бы не смогли, да и не собирались. Но он не скрывал, как благодарен, ведь послушай я его, он разделил бы участь остальных вампиров этого города.
— А кто на тебя напал? — поинтересовалась я. — Если охотники, то почему не убили?
— Нет, Мэри, не охотники, — неожиданно разозлился Трой. — Это твой распрекрасный Марко подло свернул мне шею!
В ушах вновь зазвенело и стало трудно дышать, но виновата была не магия, а мои внезапно всколыхнувшиеся чувства.
— Марко здесь?! — ахнула я, чувствуя, как сердце едва не выпрыгнуло из груди. — Где он? Остался в городе? Он может погибнуть! — запаниковала я.
— Да уж, куда там! — продолжал яриться кузен, в темноте ночи его глаза гневно сверкали. — Златовласый ангелочек мигом покинул Джексонвилл, бросив подыхать меня и тебя, кстати, тоже. А все потому, что я предупредил его об опасности, которую, между прочим, он и накликал на всех нас! Залив город кровью, он собрал сюда наших врагов со всего штата. Вот как он отблагодарил меня за заботу! — заводился Трой все сильнее. — Говорил я тебе, что он не герой рыцарского романа! Он хладнокровный убийца, мерзавец и подлец!
Но я почти не слышала его гнусных слов о брате, вернее, не воспринимала их. Волна раздирающих душу эмоций обрушилась на меня. Казалось, за два года я уже свыклась с мыслью, что мне суждено жить рядом с не самым приятным кузеном, почти не позволяя себе мечтать. И лишь изредка лелеяла в глубине души надежду, что однажды братья встретятся и Марко узнает, что я жива и тогда…
Оказалось, он был совсем рядом, но почему же сердце у меня не дрогнуло? Как же я не почувствовала его? А теперь он уехал из города и увижу ли я его еще когда-нибудь?
— Зачем ты так, Трой! Почему ничего не сказал мне?! Почему не позволил увидеть Марко?! — выкрикивала я, забыв о воспитании и сдержанности, сжимая в отчаянии кулаки и едва не набрасываясь на него. — Ты опять все испортил! Как ты мог, ты же знал, как я его ждала, как мечтала о встрече!
— Что ты себе позволяешь? — разъярился с новой силой кузен, чуть не слюной брызгая. — Плевать мне на твои глупые мечты, раз ты не слушаешь меня, и умнеть не собираешься! Этот зарвавшийся щенок не слишком-то жаждал встречи с братом. Я, видишь ли, мешаю ему наслаждаться вампирской жизнью в полной мере, пытаюсь ограничивать и поучать, морали читаю. А то, что его утехи всех нас приведут к гибели, об этом он не думает! Видишь, чем закончилось общение с ним?
Меня аж передернуло от таких слов. «А, может, Марко, как и я, сбежал от старшего брата-тирана? Вот младшему и пришлось защищаться», — предположила я и почти сразу же поверила в это.
— Что ты сделал с Марко? — продолжала я наседать. — Зачем ты наговариваешь на него? Не просто так он тебе шею свернул, ни за что не поверю. Это ты напал первым! И куда он мог податься? Он хотя бы знает, что я жива, что я здесь?
Серые глаза Троя больше не пылали, они налились холодной яростью.
— Не сомневайся, Мэри, я сказал ему, что ты вампирша, и он не получит твоего сердца, что никогда ты не станешь его игрушкой и орудием мести. Он знает, что я твой создатель, а ты моя женщина и под моим покровительством и защитой, а он свое упустил, пока упивался кровавыми оргиями без меры. А тебе я два года назад приказал выбросить из головы эти глупости о прекрасном принце. Он не принц! Запомни: он маньяк, убийца, каких среди вампиров еще поискать! — под конец, сорвавшись, Трой уже буквально орал.
Когда дело касалось меня, я старалась сдерживаться и проявлять терпение, понимая, что это обязанность девушки перед старшим братом. Но в этот раз Трой перешел все границы, он вновь разрушил мой мир и мои надежды. Это было выше сил, к тому же речь шла о Марко, и, позабыв приличия и страхи, я готова была идти напролом.
— Я ненавижу тебя, Трой! Ты столько раз ломал мою жизнь. Как ты посмел сказать такое? Я не твоя женщина и никогда не стану ею. Ты лгал ему обо мне и лжешь мне о нем. Марко — веселый и добрый, я знаю. А ты не можешь вечно держать меня силой. Я долго терпела, думала, что привыкла к тебе, но ты просто омерзителен! Это подло и низко, так обращаться со своими родными. Мы договаривались, что ты не будешь плохо говорить о брате. Раз ты нарушил условие, то и я свободна. Я ухожу, не могу больше видеть тебя. Я найду Марко и останусь с ним навсегда!
Мне казалось, что Трой разорвет меня на части. Никогда не видела его в такой безумной ярости, он почти утратил человеческий облик, вокруг него, казалось, даже воздух сгустился и потемнел. Дорого бы я дала, чтобы вернуть свои слова обратно.
— Кажется, Мэри, ты забыла условия другого нашего договора! — прорычал он.
Пока я, в шоке от собственной смелости и решительности, пыталась сообразить, о чем говорит этот негодяй, и что еще он задумал, чтобы сломить меня, в тишине на проселочной дороге, идущей от города, послышался стук копыт и скрип экипажа. Это возвращалась Нэнси. Не знаю, смогла бы я остановить его, если бы среагировала вовремя, но произошедшее стало для меня полнейшей неожиданностью.
Трой подлетел к приближающейся карете, и в призрачном, холодном свете луны я увидела, как голова няни безжизненно повисла на переломанной шее.
— Я предупреждал, что она умрет, если ты осмелишься сбежать, — прошипело чудовище.
Отчаяние, горе и страшный гнев, обрушились, прижимая к земле, затопили разум. В это мгновение во мне очнулся тщательно скрываемый монстр. Не задумываясь и не соображая, я кинулась к Трою, подхватив с земли кривую мокрую корягу. Видимо, он не ожидал нападения, потому что не увернулся и не отбил удар. Толстая палка легко проломила его ребра в паре сантиметров от сердца. Я жаждала его убить, он заслужил это, наверное, и совесть меня бы не беспокоила. Но промахнувшись, видя, как исказилось мучительной гримасой его лицо, как он медленно оседает на каменистую землю, судорожно хватая ртом воздух, я поняла, что не смогу его добить, эту черту мне не перешагнуть, и Трой останется жить, в отличие от моей несчастной няни.
— Никогда! Запомни — никогда я тебе этого не прощу! — меня душили непролитые слезы, страшное горе и бешеная ярость. — Я ухожу, Трой, и ты ничем не сможешь больше меня удержать! Потому что если попытаешься, одному из нас придется умереть!
Не знаю, откуда у меня взялись силы что-то говорить. Я люто ненавидела кузена каждой частичкой души и не понимала, что именно не позволило мне нанести последний удар. Сильнее ненависти оказалось только страшное осознание невосполнимой потери.
— Прости, Мэри, — прохрипел кузен. — Я сожалею…
Из уголка его губ потекла тоненькая алая струйка.
— Прощай, Трой!
Разжав руку и оттолкнув его, я развернулась и склонилась над бездыханной няней, упавшей в дорожную пыль, не обращая внимания на кашляющего и корчащегося вампира за спиной. Завернув еще теплое тело в покрывало, я взяла ее, как ребенка, как когда-то, наверное, она держала меня, и пошла прочь, ничуть не сомневаясь, что ее убийца не станет меня преследовать.
Вокруг царила ночь. Я двигалась, глядя перед собой невидящими глазами, которые застилали беспрерывно текущие слезы. Не вспомнив ни про охотников, ни про ведьм, ни события этой ночи, повлекшие страшную трагедию, я вернулась в город. Вероятно, уже все было кончено, потому что рассвет я встретила, сидя на пороге местного католического храма. Только тогда поняла, что защитный амулет так и остался у меня. Но уж точно, Трою я его возвращать не собиралась. Пусть считает это платой за жизнь, и радуется, что дешево отделался. Священнику я отдала все, что нашлось в моем кошельке. Немного внушения и после совершения положенных обрядов на тихом джексонвилльском кладбище стало на одну могилу больше.
Когда могильщики ушли, я уселась рядом с холмиком и разревелась в голос. Рыдания сотрясали мои плечи, и я никак не могла остановиться, оплакивая последнего человека, который был мне дороже всех на свете и который все это время связывал меня с прошлым.
Глава 8
Перевернулась очередная страница моей жизни. Как бы ни сложилась дальнейшая судьба, я была уверена, что никогда не вернусь к Трою. Я обязана ему очень многим, но убийством Нэнси он необратимо все перечеркнул. После смерти няни в сердце поселились пустота и одиночество. Заполнить его могло только одно — у меня осталось важное дело, и лишь оно не позволяло скатиться в бездну отчаяния. Я не знала, как и где искать Марко, но впереди вечность, а, значит, рано или поздно, мы обязательно встретимся.
Хоть и отказался в свое время кузен признать, что ищет младшего брата, думаю, опять солгал. Едва ли их встреча была случайной. Очевидно, придется упорно и методично обследовать те города и городки на Восточном побережье, где мы побывали, в надежде познакомиться с другими вампирами. Кто-нибудь наверняка что-то слышал о Марко Санторо или видел его.
Теперь, как бы не было это непривычно, мне самой приходилось заботиться о себе, принимать решения и отвечать за результаты. Но сейчас я уже не та напуганная новообращенная вампирша, прозябающая в полуразвалившемся сарае на осколках своей погубленной жизни.
Для путешествия необходимы средства, но как их раздобыть честным путем, я не представляла. К счастью, у меня остался подаренный Троем браслет, который я вовсе не собиралась хранить и беречь. Как я и предполагала, он оказался довольно дорогим, так что на первое время хватит. Постараюсь быть бережливой и экономной, как нас учили в пансионе.
Не знаю, верны ли мои предположения, но я решила снова возвращаться на юг, для начала двинувшись в Портленд. Проще всего, дешевле и безопаснее, перемещаться по железной дороге, но я сознательно предпочла менее комфортные дилижансы, чтобы останавливаться в тех местах, где мы бывали прежде.
На одинокую молодую путешественницу смотрели с удивлением и осуждением, отсутствие компаньонки или другого сопровождающего вызывало подозрения. Но постепенно я научилась не обращать внимания на косые взгляды, стараясь держаться достойно и выглядеть уверенно, в крайних случаях, используя внушение.
Тяжелее всего переносилось одиночество. Будь со мной Нэнси, я больше ценила бы свободу. Мне необходимо было стать сильной, развить упорство и не позволять грусти и неприятностям сбить с пути. Я думала лишь о Марко, его поиски стали навязчивой идеей. Помимо расспросов, я даже попыталась нарисовать его портрет, бережно храня образ в памяти, сожалея, что никогда не отличалась художественным талантом, и получившийся «шедевр» весьма отдаленно напоминал оригинал.
Вскоре выяснилось, что отыскать кровопийц совсем непросто. Каждый приспосабливался, как мог и, естественно, не жаждал быть обнаруженным, да и мне приходилось проявлять осторожность, помня уроки Троя. Изредка удавалось встретить наших собратьев, обычно, совсем молодых, но никто ничего не мог сказать о Марко.
Прошло полгода странствий, пока весной 1890 года в городе Хартфорде, штат Коннектикут, мне повезло найти подругу. Элизабет, или просто Лиз, как она просила ее называть, оказалась старше на несколько лет, как человеческих, так и вампирских, опытней, мудрее, но при этом милой и дружелюбной. Худощавая, но крепкая и энергичная, она была очень независимой в суждениях и весьма уверенной в себе, имела выстраданные, но совершенно непривычные для меня убеждения.
В годы человеческой жизни Лиз была печальным, но нередким примером женской доли нашего времени. Ее немолодой супруг оказался крайне жестоким, деспотичным и эгоистичным человеком. Помимо многочисленных пагубных пристрастий, он не упускал возможности поднять на жену руку, унижая и оскорбляя несчастную, к тому же, постоянно упрекая в бездетности.
Однажды ночью, будучи в очередной раз избитой, с трудом вырвавшись из дома и лап осатаневшего от безмерных возлияний супруга, она брела по улице, раздумывая о том, как ей лучше свести счеты с жизнью. Несостоявшуюся самоубийцу, готовую спрыгнуть с моста, сдернула с высоты неведомая сила. Открыв, что на свете существуют вампиры, страдалица взмолилась кровопийце убить ее, предлагая всю кровь без остатка. Удивленная таким поворотом, Дэрин — так звали создательницу подруги, заинтересовалась ее судьбой и, проникшись, проявила женскую солидарность и желание помочь.
Первой жертвой новообращенной вампирши стал ее подонок-муж. Меня поразила ее история. Не знаю, что выбрала бы я на ее месте, но Лиз мне очень понравилась, и мы быстро нашли общий язык.
Она не любила долго задерживаться на одном месте, и у меня наконец-то появилась компания. В целях безопасности мне пришлось вновь перейти на ночное время. Открыть правду о защитном амулете я побоялась даже ей, но возможность иметь подругу была намного важнее, чем привычный распорядок жизни.
Лиз оказалась прекрасной компаньонкой и спутницей. Она, безусловно, знала гораздо больше меня, хорошо разбиралась в философии, социологии, юриспруденции и во многом другом. От нее я впервые услышала о набирающей силы борьбе женщин за равноправие, что вначале показалось ужасной дикостью.
Подруга была рьяной феминисткой и мужененавистницей, даже для охоты выбирала жертвы, наиболее походившие на покойного супруга. Она много и с глубоким убеждением говорила о важности и необходимости получения образования, как основного шага к достижению равного положения с сильным полом, собиралась пойти учиться. И хотя она откровенно высмеивала мою мечту найти Марко, утверждая, что подавляющая часть мужчин ничуть не лучше Троя, а многие гораздо хуже, и едва ли мой принц окажется исключением, но не отговаривала от поиска.
Лиз много и серьезно читала, и время в пути проходило в бесконечных разговорах и спорах о месте и роли женщины в обществе. Я не воспринимала так глубоко ценности феминизма, более того, идеалом для меня по-прежнему оставалась семья, где у каждого своя гендерная роль, тем не менее, общение с ней на многое открыло мне глаза.
— Я не сомневаюсь в необходимости получения женщиной образования и профессии! — кипятилась подруга. — Если она может заработать и прокормить себя и детей, то и не нужно ей терпеть рядом с собой шовиниста и самодура. Да и вообще, рожать ли детей или посвятить себя науке, творчеству или общественной деятельности должна решать сама женщина! Нам навязали множество глупых правил, придуманных мужчинами для собственного удобства!
В чем-то я была согласна, но во многом мы не смогли прийти к единому мнению.
Несмотря на экономию, деньги, вырученные за браслет, подходили к концу, и я, отчаявшись что-либо придумать, решилась на неблаговидный поступок. Ужасно робея, я посетила местный банк, и нанесла визит его хозяину. Внушение способно решить самые разные проблемы, но тут оно не сработало. Хорошо хоть явилась я светлым днем, и банкир, очевидно, решил, что я авантюристка или сумасшедшая, а не кровопийца. В результате, меня всего лишь выставили за порог. Похоже, кто-то заботился о защите банковской системы от таких, как я.
Заметив мои затруднения, Лиз поинтересовалась их причиной, и очень удивилась, почему я не пользуюсь наследством, положенным по закону, чем ввергла меня в растерянность и недоумение.
По ее словам, проблемы вполне решаемые, и она с готовностью предложила помощь, которую я с радостью приняла.
Не откладывая, мы воспользовались благами цивилизации и средствами Лиз, и в удобном купе женского спального вагона первого класса с задернутыми портьерами отправились в Мемфис. Для меня железнодорожная поездка оказалась в новинку, хотя паровозы я видела и прежде, они появились до моего рождения. Широкие мягкие диваны, обитые бархатом, электрический светильник под потолком, удобный столик, небольшой шкафчик, ковры и даже умывальник в углу, мягко покачивающийся состав и возможность вечером поужинать в вагоне-ресторане — все создавало комфорт и поднимало настроение в пути, суля удачу.
Глядя в окно, на пробегающие огни больших городов и маленьких станций, я подумала, что и жизнь человеческая нередко также пробегает мимо, все же у нашей вечности немало преимуществ.
В Мемфисе мы отыскали молодого предприимчивого нотариуса мистера Финкеля, и, заручившись при помощи внушения его молчанием, заключили взаимовыгодный договор на ведение моих наследственных и всех дальнейших дел. Вскоре от него же, рьяно приступившего к своим обязанностям, я узнала еще об одной смерти в нашей семье. В прошлом месяце при странных обстоятельствах погиб мой старший кузен падре Джиэнпэоло. По версии шерифа, он сломал шею, очевидно, выпав из окна. Все это показалось очень подозрительным и наводило на мысли о Трое.
За несколько дней мистер Финкель сумел выяснить все вопросы с наследством и даже отыскать в соседнем штате кузину моей мамы сорокачетырехлетнюю вдову, миссис Эмилию Старк. Задним числом я составила на нее завещание, и вскоре она стала числиться хозяйкой моего дома. Миссис Старк оказалась приятной скромной женщиной, которой мне, тем не менее, также пришлось кое-что внушить. К примеру, что после изготовления мистером Финкелем новых документов для меня, я стала троюродной племянницей Эмилии, и единственной наследницей.
Благополучно решив столь важный вопрос, я навестила могилы родителей и падре в Гринвуде, а заодно взглянула на плиту под памятником с беломраморным ангелом, где была выбита надпись: «Мэри Нэлл Орлэнда Санторо 20 октября 1867 — 7 ноября 1887». Да, пожалуй, тут все верно написано. Та Мэри действительно умерла почти три года назад.
Вернувшись в Мемфис, мы продолжили путешествие в дилижансе, объездив за год почти все южные штаты. Подруга занималась общественно-просветительской деятельностью, встречалась с местными представительницами женских организаций, безуспешно пытаясь привлекать и меня.
Но у меня была цель. Я больше не испытывала нужды, а значит средства для ее достижения тоже имелись, как и время. Я смогла принять свою сущность и научилась с ней жить. Оставалось набраться терпения. У меня даже не возникало сомнений, что когда-нибудь я отыщу Марко, и я была счастлива этой надеждой. Жизнь текла размеренно и неторопливо, ничто не предвещало беды.
Из Провиденса, штат Коннектикут мы направлялись в сторону Бостона. Дорога тянулась бесконечной лентой среди полей, серебристых в лунном свете, огибала лесистые холмы. Мы дремали, убаюканные покачиванием дилижанса и равномерным цоканьем подков по каменистому тракту.
Внезапно раздался громкий свист, и тут же следом выстрелы и отчаянное ржание. Дернувшись, экипаж резко остановился, и в воздухе поплыл запах крови. Нетрудно догадаться, что мы попали в ограбление — явление довольно частое и никак неискоренимое, несмотря на усилия полиции и развешенные повсюду портреты бандитов с указанием примет и сумм обещанных вознаграждений за их поимку. «Железные ящики» под сиденьями, наполненные деньгами и ценностями пассажиров, а также посылками, всегда являлись любимой добычей для проходимцев всех мастей.
Выскочив из кареты, мы застали удручающее зрелище. Три лошади лежали окровавленные без движения, четвертый жеребец хрипел и бился в агонии, повиснув на постромках. Возница и стрелок, оказались убиты на месте. В нас нацелились четыре винтовки, но сообразив, что перед ними всего лишь невооруженные женщины, преступники оживились.
— Парни, сегодня очень удачный день, — весело проговорил один из них.
— Ошибаешься, милый, это нам повезло! — задорно воскликнула Лиз, и лицо ее исказилось оскалом. — Мэри, ужин готов! — прорычала она и бросилась вперед.
Это не были несчастные невинные жертвы. Думаю, им не впервой убивать на дороге. Уверенная, что совесть в этот раз мучить не станет, я не собиралась сдерживать звериную сущность, рвущуюся вперед, подстегиваемую манящим ароматом, раздражавшим ноздри.
Не колеблясь, Лиз свернула шеи двоим бандитам, вторую пару мы выпили досуха. Обычно мой рацион ограничивался несколькими глотками крови, а сейчас я чувствовала себя не просто наполненной ею, но и появилось эйфорическое ощущение безграничного могущества и силы. Можно понять, почему зачастую вампиры не хотели сдерживаться.
Забрав свои саквояжи, мы подожгли дилижанс вместе с телами. Не бросать же людей на поживу дикому зверю, заодно и следы замели. Оставив скорбное место происшествия, мы решили добраться пешком до ближайшего города. Стояло индейское лето, погода была чудесной, после случившегося ночная прогулка не предвещала никаких неприятностей.
В ясном небе светила полная луна. Обсуждая внезапные события, мы двигались по широкой дороге. Напрягая зрение, высматривали падающие звезды, чтобы загадать желания. И вдруг, когда значительная часть пути уже осталась позади, мы увидели напротив ощерившегося большого волка, пригнувшегося для прыжка. Зрелище, пугающее неожиданностью. В такие моменты не сразу вспоминаешь, что ты вампир и сама хищник, и вряд ли зверь способен причинить тебе какой-то вред.
Подруга, конечно, считала также, поэтому оскалила на волка клыки, уверенная, что тот убежит, поджав хвост. Для нас обеих стало настоящим ударом, что животное с огромной скоростью бросилось на нас и в прыжке вцепилось в плечо подруги.
Я буквально остолбенела, холодея от нахлынувшего ужаса, интуитивно чувствуя, что эта встреча будет роковой. Лиз истошно закричала, упав на землю, придавленная остервенело рычащим хищником, но видно не потеряла голову, как я, или боль придала ей сил. Она резко рванула голову волка вбок, ломая хребет, а потом отшвырнула тушу в сторону, и он, хрипя, дергая лапами и разбрызгивая слюну, упал к моим ногам.
Наступила потрясенная тишина, мы растерянно смотрели друг на друга и не могли унять нервную дрожь. Я помогла Лиз подняться уверенная, что она уже в порядке, укус наверняка зажил, как и любые другие раны, мы отделались испугом и порванным платьем подруги.
К моему удивлению, она внезапно побледнела и покачнулась, хватаясь за раненое плечо, лицо исказилось болью. С возвращающимся в сердце ужасом мы смотрели на кровавые следы волчьих зубов на ее коже, не только не заживающие, а разрастающиеся по руке и причиняющие женщине сильные страдания. На глазах подруги показались слезы.
— Что это?! — воскликнула я, не поверив своим глазам. — Так у нас не бывает. Почему не затягивается укус?
— Это не волк, Мэри, оглянись, — всхлипнула подруга. — Я ведь слышала об этом, но не верила, думала, досужие сказки, страшилки для детей. Дура, ведь мы существуем, почему же они не могут? Я так мало прожила, даже для человека мало, думала, вечность впереди, а уже конец, — почти рыдала бедная Лиз.
Мне казалось, я столько успела повидать, за последние годы, что поразить меня чем-то невозможно. Однако у меня волосы на голове зашевелились, когда вместо ожидаемого издохшего волка я увидела лежащего на спине обнаженного мужчину с запрокинутой головой и сломанной шеей. Характерные черты и медная кожа выдавали в нем индейца.
Подруга глухо застонала, и я обернулась к ней, стряхивая наваждение. По телу несчастной прошла судорога, но вот ей стало чуть легче, и она продолжила:
— Это оборотень, мне говорили. Они обращаются в полнолуние и ненавидят вампиров. Их укус смертелен для нас и противоядия не существует.
Я бы не поверила в такое. Но доказательство лежало передо мной. Мертвый мужчина вместо зверя и умирающая подруга, еще минуту назад бывшая сильной женщиной, полной планов и надежд. Так я впервые столкнулась с оборотнями. Странно, что Трой ничего не рассказывал, предупреждая об опасностях, видно не доводилось встречаться.
— Прости, Мэри, если бы я была умнее, если бы мне раньше проверить эти слухи… — голос ее выдавал мучения, которые она силой воли старалась подавить. Рана на плече все увеличивалась, обнажая кость и приобретая вид и запах гниющего мяса.
— Мэри, выполни, пожалуйста, мою просьбу. Запомни адрес Дэрин — моей создательницы в Бостоне, — судорожно втягивая воздух, сквозь стиснутые зубы говорила Лиз, сжав мою ладонь. — Расскажи ей обо мне. Она хорошая женщина и не откажет в помощи. И еще, послушай совета: поступай учиться, не откладывай, как я, ничего в этой жизни не откладывай…
— Я все сделаю, — заверила я подругу дрожащим голосом. — Но, может быть, чем-то можно помочь тебе? Хоть что-нибудь? Только скажи.
Я в растерянности и с состраданием смотрела, как женщина корчится от ужасной боли, скребя пальцами по земле, не в силах сдерживаться.
— Мэри… помоги… помоги мне умереть... — с трудом выдавила Лиз и сорвалась на пронзительный крик.
Сердце сдавила безумная жалость. Похоже, все кончено, ее страдания станут только усиливаться. Но как же решиться на такое? Как собственноручно лишить жизни близкого человека?
— Быстрее… умоляю… — вырвалось из груди несчастной, и полные невыносимой мукой глаза встретились с моими.
Это стало последней каплей. Лес — бесконечный арсенал оружия против вампиров, да и опыт у меня уже был. Но одно дело — ярость на ненавистного кузена, поломавшего мне жизнь, а другое — хорошая женщина, успевшая стать добрым другом. И на этот раз все должно закончиться одним ударом. Рука сжала крепкую ветку. Резко замахнувшись, я пробила грудину подруги, пригвоздив ее к земле. Дернувшись последний раз, тело Лиз замерло, лишь из открытого рта хлынула почерневшая кровь.
Сжав зубы и глотая подступающие слезы, из последних сил подавляя рыдания, дрожа и спотыкаясь на ватных ногах, я перенесла труп на ближайшую открытую поляну, и в оцепенении присела рядом. Сколько я так просидела, бездумно глядя на огромный, идеально круглый диск луны, принесший новое горе, я не представляла. Скорее всего, близился рассвет. Наконец, приняв решение, я бросилась в сторону первого попавшегося городка. Бесцеремонно разбудив хозяина магазина похоронных принадлежностей, я заставила его отыскать подходящую урну для праха и понеслась обратно в злополучный лес.
После восхода мне осталось лишь собрать пепел, в который на глазах превратилось то, что осталось от подруги, прежде чем его развеял ветер. Я решила похоронить Лиз в так любимом ею Бостоне.
Это был тяжелый удар, у меня вновь не осталось близких. По ночам нередко снилась оскаленная пасть огромного волка, с клыков которого капала отравленная слюна. Он набрасывался на меня, впивался в горло, и я просыпалась от собственного крика. Во мне исподволь накапливалась ненависть к оборотням.
В Бостоне после похорон подруги, выполняя предсмертную просьбу, я нанесла визит ее создательнице, принесла скорбную весть, рассказала о смерти подруги и месте захоронения. Дэрин оказалась приятной, доброжелательной вампиршей лет сорока на вид, давно обращенной. Она пригласила меня посидеть, помянуть Лиз, послушать рассказ о ее гибели. Дэрин была удивлена моим поступком, очень тронута и благодарна, что я не бросила прах подруги в лесу, ведь обычно у кровопийц не остается могил.
Так мы с ней и познакомились. Женщина проживала одна в собственной квартире в доме, отстроенном вскоре после великого пожара 1872 года. Она не придерживалась столь радикальных взглядов, как погибшая подруга и оказалась довольно сентиментальной, что не очень характерно для таких, как мы.
— Послушай, Мэри, — поделилась она мыслями. — В этом районе я живу больше четверти века. Слишком часто соседи стали обращать внимание, что я почти не изменилась, да и мой ночной образ жизни вызывает подозрения. Пора перебираться. Мир становится все более тесным, и я решила следующие лет двадцать прожить в Австралии. Но в этом городе я родилась, на местном кладбище нашли покой мои родители, там же похоронен мой муж. Я бы хотела потом сюда вернуться, в качестве собственной племянницы, к примеру. А тебе, я смотрю, здесь тоже нравится. Говоришь, собиралась учиться? Может, поживешь пока в моем доме? Не хотелось бы оставлять квартиру пустой или сдавать неизвестно кому.
Познакомившись с вампиршей ближе, я поняла, что этот вариант — лучший для обеих. И мне не придется искать жилье, и, в то же время, не будет такого якоря, как «собственное гнездышко», из которого может не захотеться улетать.
Так я поселилась в Бостоне. Финансовых проблем передо мной не стояло. Большая часть отцовских земель миссис Старк сдала в аренду, к тому же, накапливались проценты на банковских счетах, оставшихся от отца. Однако я привыкла не демонстрировать достаток, чтобы оставаться немного в тени, старалась лишь всегда выглядеть достойно, как истинная леди.
Не оставляя надежды найти своего «принца», я вовсе не собиралась забрасывать поиски, но поняла, что пришло время сделать перерыв, и подумать о себе. В полной мере я насладилась тем, что называется осесть на одном месте, окружить себя домашним уютом, познакомиться с соседями, стать на время своей среди обычных людей. С каким удовольствием я поливала цветы, разведенные Дэрин на крохотном балкончике, словно оживала и распускалась ежедневно вместе с разноцветными растениями. Строила планы на будущее и мечтала, что вскоре я воспользуюсь советом Лиз, поступлю в женский колледж и завершу образование. А после найду свою мечту и предстану перед ним достойной парой.
Порой я задумывалась, как много в жизни зависит от случая. Кто знает, не сломайся тогда колесо на лесной дорогое, скорее всего, я была бы замужем за Квентином, вместе с Нэнси растила бы детей и не задумывалась об иной участи. Или все было предопределено в том далеком 1875 году, когда в канун моего дня рождения, в наш дом вернулись кузены? Или еще раньше, когда возле госпитальной палатки разорвался снаряд, приведший к обращению Марко?
Но ведь и от нашей воли зависит не меньше. Даже став вампиром, можно не превратиться в мерзкое чудовище, главное, что ты сам выберешь для себя, теперь я знала это точно. Жизнь приобретала новый смысл, казалось, все теперь будет хорошо.
 
Часть 3. Предназначение
ЭНДЖЭЛЬ ЛОРЕТИАНН
1902–1918 (США)
Глава 1
Хорошо, что у каждого есть выбор. Даже если кажется, что это не так, что все предрешено, а жизнь расписана и ты должен следовать судьбе и тому, что заложено природой, выбор все равно есть. Порой его очень трудно сделать, решиться, поступить вопреки обстоятельствам или предназначению. И все же, очень редко, но бывает, что выбор не вызывает ни малейших сомнений. Все происходит само собой, с полной уверенностью в его правильности, хотя со стороны это кажется немыслимым и противоречащим всей твоей сущности. Именно так и сложилась моя жизнь, однажды совершив крутой вираж. И если бы существовала возможность начать все сначала, вернуться к истокам, даже зная, что меня ждет, я, не колеблясь, повторила бы свой путь.
У каждого народа или вида существ есть легенды и истории. Есть они и у таких, как я. Наши предания и верования говорят, что мы созданы самой Природой — истинной и первозданной. Мы ее воплощение, гармония, одни из самых древних и совершенных существ на планете. Природа выпускает нас в мир при рождении как частицу себя и вновь забирает после смерти. Мы не отделяем себя от нее, она позаботилась о нас, дала силы, способности и место на Земле наряду с другими существами. Так было от начала времен, но все, что имеет начало, имеет и конец.
В мире ничто не вечно, даже мы. С каждым днем остается все меньше места тому, что для нас важно и жизненно необходимо. А вместе с Природой, да еще и при помощи многочисленных врагов, умираем и мы. Возможно, я последняя из истинных бессмертных созданий на Земле. По крайней мере, так считают другие, для кого это имеет значение и смысл. Я же старалась не задумываться о своей сущности или особенностях, приспосабливаясь к жизни среди людей и других существ. Но чувство одиночества преследовало меня долгие годы, а, возможно, полностью не покинет никогда.
Время, когда моей матери довелось произвести меня на свет, нельзя назвать благоприятным и безоблачным. Начало ХХ века — эпоха прогресса и технологий. Скорее всего, исчезновение моего народа было предрешено. Люди обуздали природу и покорили почти всю планету, уничтожая то, что делится с нами силой, без которой даже мы не можем жить вечно.
Повзрослев настолько, чтобы узнать то, о чем не подозревала в раннем детстве, начав понимать причины и следствия исчезновения своего рода, наверное, я должна была ужаснуться или попытаться хоть что-то исправить. Но, выросшая в чужеродной среде, я никогда не чувствовала связи с истоками, и выбор мой был сделан по велению сердца, а не разума или долга. В древности таких, как я, редких отрекшихся, убивали собственные сородичи, клеймя как предателей и отступников, но даже этого сделать оказалось некому. Скорее всего, я действительно последняя.
Родилась я на северо-западе штата Пенсильвания в городе Титусвилл, одном из первых в Соединенных Штатах центре нефтяной промышленности, насквозь пропахшем «черным золотом», деньгами, а также кровью и потом рабочих, своим здоровьем, а иногда и жизнью, отдававших дань золотому тельцу на все новых и новых открывавшихся скважинах. Все окружающее пространство пропиталось грязью, отчаянием, безысходностью. Век технического прогресса начинался с человеческой боли и адского труда.
Город не имел ничего общего с моим народом, все в этом промышленном краю было противоестественным для нас. Более неподходящего места даже вообразить трудно. Стальные нефтяные вышки, куда не устремишь взор, безжалостно вгрызались в землю, высасывая из ее недр подземные богатства, лесные массивы вырубались, освобождая место под расширение бурового промысла, уродуя и истощая окружающую среду. Металлургические заводы и деревоперерабатывающие предприятия отравляли и воздух, и землю, и водоемы, заставляя природу склониться перед индустриальным прогрессом.
Воспоминания о тех годах остались у меня довольно однообразные, какой, собственно, и была жизнь в Титусвилле.
Наверное, нужно начать с самого начала, чтобы понять, как и почему я пошла против своего рода, истинной сущности и, вероятно, своего предназначения.
Каким непопутным ветром мою мать занесло в такое отвратительное место без родни и друзей, на поздних сроках беременности и с сыном-подростком, мне так и не довелось узнать. Долгое время в этой части моей жизни зияла пустота, и никто не мог ее восполнить. Прибыв на место, познакомившись с бедной женщиной, чей муж работал на скважинах, и приютившей нас под своей крышей, родив меня, мать неожиданно исчезла вместе с сыном, оставив новорожденную девочку в семье этих добрых людей.
Вообще-то, во все времена случалось подобное. Голод, тяжелый труд, болезни вынуждали женщин из низших слоев оставлять детей в приютах или под дверьми богатых домов, не имея возможности прокормить и вырастить малюток самостоятельно. И хотя в семье моих приемных родителей уже было шестеро детей, они решили оставить и этот нежданно свалившийся на них «подарок».
Все это я узнала в шестилетнем возрасте из рассказа женщины, у которой и прошло мое детство. Я не сомневалась в ее доброте и сострадании, но она с улыбкой часто говорила, что решиться им помогла я сама, когда из крохотного тихого свертка внимательно смотрела на мир переливающимися золотистыми глазками, слишком серьезными для новорожденного младенца. Через некоторое время, лишь только семейство уверилось, что мать меня действительно бросила, и решило обратиться в городскую ратушу за разрешением по удочерению или опеке, вернулся мой брат.
Хмурый, высокий, не по годам развитый подросток вкратце сообщил, что мать умерла и он сам похоронил ее несколько дней назад. Перед смертью она просила передать этой семье просьбу по возможности позаботиться о ее дочери, так как ни родни, ни друзей у нее не было. Брат назвал мое имя, оставил деньги на первоначальное содержание и кулон матери и ушел в неизвестном направлении.
В последующие годы о его существовании только и напоминали регулярно присылаемые деньги, которые мать забирала на почте, больше я о родном брате ничего не знала. Вероятно, далеко не каждый сирота может похвастаться тем, что у него был кров и люди, которых можно назвать семьей. Поэтому, несмотря ни на что, я благодарна судьбе за спокойное и достаточно безмятежное детство.
По крайней мере, из слов старших, мимолетом услышанных от родителей или соседей — таких же угрюмых неразговорчивых мужчин, как и мой приемный отец, — можно было понять, что жили мы не так уж плохо. В отличие от многочисленных наводнивших город переселенцев из Латинской Америки, Мексики, Европы и Азии, не говоря о коренных жителях — индейцах, как и другие, претендующих на рабочие места.
Семья Стоунов принадлежала к тому низшему слою рабочего класса, силой и тяжелым трудом которых поднимались Соединенные Штаты как сильнейшее капиталистическое государство. Если бы я в этом могла разбираться, то сказала бы, что жили мы практически на грани бедности, без каких-либо шансов на улучшение или облегчение материального положения. Разве что дочерям повезет удачно выйти замуж, или сыновья смогут выбиться в люди. Но это были, скорее, лишь призрачные надежды и мечты, которые только и остаются семьям бедняков.
Однако для большинства рядовых американцев это было привычным, так же жили и их соседи. И уже то, что глава семьи Грехам Стоун имел работу, крохотный типовой домик на окраине рабочего поселения и клочок возделанной земли за ним, считалось счастьем.
Приемного отца — крепкого, и сурового человека — я побаивалась и не очень переживала из-за того, что редко вижу. Каждый день, за исключением воскресений, он проводил на добыче нефти, на строительстве новых веток железной дороги или на лесопилке, там, где в данный момент требовались рабочие. Домой, усталый и хмурый, он возвращался поздно вечером и вновь уходил засветло.
Дети при нем отличались беспрекословным послушанием. Мне же порой казалось, что он вообще не подозревает о моем существовании или вспоминает крайне редко. Когда он бывал дома, то не обращал на меня внимания, и я рано поняла, что не вправе считать иначе. Я не могла этого объяснить, но буквально кожей чувствовала полное его безразличие по отношению ко мне. То же касалось и самого старшего из шести детей Стоунов — Тревора. Его я видела еще реже, ведь к моменту моего рождения он был достаточно взрослым, чтобы работать наряду с отцом, а также иметь личные дела.
Мать была очень доброй, не сломленной изнуряющей работой и многочисленным потомством. Даже среди бесконечной череды домашних дел она находила время для каждого из детей, чтобы помочь и выслушать, а порой и пожурить. Немного полноватая, ширококостная, с натруженными руками и спрятанными под косынку густыми русыми волосами, собранными в большой пучок, в отличие от своего мужа, она никак не обделяла меня вниманием, и глаза ее светились лаской и заботой.
Росла я послушным ребенком и, как говорила мама, очень милой девочкой. Она рассказывала, что в колыбели я почти не плакала. Даже когда старшая сестра Джоанн по ошибке дала мне слишком горячее для младенца молоко, или когда Брайди, очевидно из ревности, колола меня шпилькой, мама говорила, что я только моргала грустно своими блестящими глазами и обиженно морщилась.
Беспрестанно дымящие трубы заводов, частые пожары на скважинах, большое количество рабочей и строительной техники создавало в городе серьезную угрозу экологии и здоровью людей. Тяжелый быт и скученность также способствовали распространению болезней. Дом нашего большого семейства был маленьким и тесным, а задымленный воздух делал свое дело. Как взрослые, так и дети часто кашляли, у некоторых слезились глаза, кого-то мучили головные боли.
Я же совсем не болела даже обычными детскими болезнями. При малом для своего возраста росте и хрупком, с виду болезненном телосложении, я отличалась крепким здоровьем и никогда ни на что не жаловалась.
Как и большинство сверстников, заряженная неиссякаемой энергией, я была любознательна и активна, отчего порой попадала в не слишком приятные ситуации, за которые бывало очень стыдно, хотя мама утверждала, что шалости — непременное условие счастливого детства. Например, одно из таких воспоминаний сохранилось особенно ярко, хотя счастливым я его назвать не смогла бы.
Глава 2
День рождения всегда был моим самым любимым праздником. Живя в большой семье, являясь к тому же самой младшей и не слишком уверенной в себе, я старалась никому не доставлять хлопот, быть прилежной и послушной. Обычно у меня получалось, но именно в день рождения появлялась возможность хоть раз в год выбраться из тени и побыть в центре внимания. Мама, как и каждому из детей, на праздник пекла для меня вкусный пирог с ягодами и сахарной пудрой, и я получала долгожданный подарок — что-то, что могло быть только моим и чем не обязательно делиться с сестрами. В раннем детстве — куклы, сшитые мамой, или деревянная лошадка, большие яркие леденцы или плюшевый зверек. Когда я стала старше, то в подарках чаще стали появляться новое платье или красивое зеркальце с заколкой для волос. Но все равно это было очень волнительно и безумно приятно.
В день пятилетия я с утра буквально места себе не находила от нетерпения, предвкушая долгожданный сюрприз и угощение, которое мы обязательно получим, когда вся семья соберется за ужином. Но надо же так случиться, что вредина Брайди вдруг решила подшутить надо мной. Она была на полтора года старше, но всегда смотрела на меня, как на несмышленую малышку, поучала и командовала.
И вот сегодня со словами, что я, дескать, уже стала взрослой и мне не по возрасту возиться с куклами, отобрала мою любимицу, связанную мамой специально для меня на прошлый праздник. Отчаянные призывы вернуть куклу вызвали у негодницы Брайди лишь смех, и в азарте своего поступка она лихо закинула ее на самый верх большого старинного буфета.
Этот огромный предмет мебели, высившийся мрачной громадой в углу общей комнаты, служившей нам гостиной и столовой, всегда вызывал у меня нервозность. Один из братьев даже утверждал, что в нем живет семейство домовых, перебравшихся в дом вместе с буфетом от бывших хозяев. Глядя на потрескавшиеся от времени дверцы и просевшие полки, я склонна была верить ему, очень уж устрашающий вид был у буфета. А еще в верхнем углу над ним постоянно висела большая паутина. Мама тщательно следила за чистотой, но не проходило и нескольких дней, как пауки вновь сплетали свою сеть на облюбованном месте. И сейчас именно около той самой паутины и лежала моя бедная куколка, наверняка с ужасом глядя глазами-пуговками на большого паука, возмущенного вторжением в его жилище. Я даже видела ее ногу, свесившуюся с края. Наверное, воображение издевалось, но мне казалось, что она дергается от страха.
Рассердившись на гадкую Брайди, я запустила в нее веником, которым до этого подметала пол, и, когда она со звонким смехом унеслась, задумалась, как помочь кукле. Оставить ее на съедение пауку я точно никак не могла, даже если мне и подарят сегодня новую.
Вероятно, правильно было бы попросить помощи старших. Но я давно привыкла не надоедать окружающим просьбами, не привлекать к себе лишнего внимания, не вызывать раздражения и недовольства, так что решила попытаться стравиться самостоятельно. Ростом я не выдалась, поэтому вряд ли мне удастся дотянуться до верха, даже встав на стул. Можно еще попробовать поставить на него табурет, возможно, подтянувшись на верхней полке, у меня есть шанс.
Осталось только выполнить задуманное. И вот, балансируя на неустойчивой башне из стула и табурета, я все же поняла, что так тоже не дотянусь. А в ушах уже чудился жалобный крик бедной куклы, призывающей о помощи. Тогда, невзирая на страх, я решила, что смогу забраться на самую верхнюю полку, если открыть дверцы и подвинуть немного банки с компотом и вареньем, бережно хранимые мамой и подаваемые ею к столу лишь по выходным и праздникам.
Старые ли доски буфета тому виной или рассерженные потревоженные домовые, но план с треском провалился, обрушившись вместе со мной, банками и полкой прямо на пол. Это была катастрофа! Я сильно ушиблась, лишь чудом оказалась не прибитой стеклянными снарядами, разбивающимися об пол, и тяжелой деревянной полкой. А апофеозом всему стал мой праздничный пирог, сладкими брызгами разлетевшийся по гостиной.
На шум сбежалась почти вся семья и, к моему ужасу, отец, как раз вернувшийся с работы. Мама, охая и причитая, хлопотала вокруг меня, пытаясь понять, не ушиблась и не порезалась ли я. Сестры и братья молча наблюдали, в глазах Брайди застыл страх, ведь она тоже была в какой-то степени виновата в случившемся. В комнате стоял жуткий бардак, а ведь до моей глупой выходки все сияло чистотой. Я оказалась вполне цела, пара царапин от стекла и синяки на коленях, но как же отчаянно я мечтала провалиться сквозь землю!
Отец задал всего лишь один вопрос спокойным, но строгим голосом. И я, глотая слезы, призналась, что, заигравшись, случайно закинула куклу на буфет и решила ее достать таким нелепым образом. Краем глаза я видела, как хлопает ресницами изумленная Брайди, которую я не выдала, как заламывает руки расстроенная мать, огорченная моим поведением, как закатывает глаза старший брат, выходя из комнаты, в очередной раз убеждаясь, что я лишь помеха в доме. Отец молча взял меня за руку и отвел в угол между кухней и чуланом. Мама с сестрами принялись наводить порядок.
Сгорая от стыда, я даже рада была, что тут, в темном углу, меня никто не видит и не нужно прятать глаза от осуждающих взглядов семейства. На трясущихся от пережитого ногах я простояла так до самой ночи. Никто не подходил ко мне, никто не поздравил с праздником. Чувство вины и стыд перемешивались с горькой обидой и жалостью к себе.
Только когда совсем стемнело и все семейство уснуло, мама отвела меня в кровать, дала стакан молока и, поцеловав, вручила приготовленный подарок, пожелав спокойной ночи. Я даже не захотела посмотреть, что же там, в этом долгожданном свертке, просто поглубже зарылась в подушку, мечтая лишь поскорее забыть о случившемся.
Конечно, как и у каждого, приятные воспоминания у меня тоже были, но по каким-то нелепым законам жизни и памяти, запоминались далеко не лучшие из них.
Поначалу я не придавала значения тому, что совсем не походила внешне на своих коренастых, русоволосых и сероглазых братьев и сестер. Из мутноватого зеркала на дверце платяного шкафа большими золотистыми глазами на меня смотрела маленькая худенькая девочка с густыми темно-рыжими волосами.
Лет до шести я пребывала в неведении о своем происхождении, не подозревая, что всего лишь приемная сирота, однако, интуитивно всегда ощущала себя чуждой окружающему миру и людям, которых считала семьей. Возможно, именно поэтому для меня осознание правды и не стало слишком большим ударом.
Титусвилл, расчерченный ровными клетками прямых улиц, находился в холмистой местности, некогда покрытой густыми лесами, от которых сейчас остались лишь массивы к востоку и северу. Центральная его часть, где проживали семьи промышленников, специалистов и городской администрации, состояла из аккуратных двух-трехэтажных каменных домов, расположенных вдоль чистых тротуаров. Но даже здесь дышалось тяжело от многочисленных дымящих труб и нефтяных запахов, пропитавших все вокруг. Там же мирно соседствовали несколько храмов и молитвенных домов различных конфессий, а также две синагоги, больница, городской театр и одна из двух школ.
Чтобы попасть в центр, нужно было перейти по мосту через Нефтяной ручей — так называлась небольшая отвратительно пахнущая речка, отделяющая нашу окраину от основной части города. Конечно же, никакой рыбы в ней не водилось, кажется, даже лягушек не было. Родители строго-настрого запрещали в ней купаться, но и без этого, пожалуй, смельчаков бы не нашлось.
Основная часть низкоквалифицированных рабочих и их семей проживала, как и Стоуны, за речкой, там же, напротив нефтеперегонного предприятия, находилась и школа для их детей.
Я не любила этот город. Наверное, странно — говорить подобное о месте, в котором родился и вырос, но я никогда не чувствовала Титусвилл домом. Мне не нравился относительно чистый ухоженный центр — слишком унылый, чтобы казаться красивым, населенный высокомерными людьми, презрительно глядящими на жителей окраин. Но и бедные районы — грязные и пыльные — не вызывали теплых чувств.
Большинство местных детей разного возраста, но одинаково босоногих и чумазых, в свободное от учебы, работы или домашних обязанностей время собиралось на большом поросшем бурьяном пустыре около водонапорной башни, где устраивались игры и веселье.
Мне всегда очень хотелось к ним присоединиться. Притягивали и радостные детские голоса, слышные на милю вокруг, и даже то, что там был уголок хоть и не первозданной природы, но все же довольно сильно разросшиеся заросли ивняка и чертополоха. Обычно тихий и спокойный ребенок, в таких местах я почему-то испытывала прилив сил, хотелось вместе с остальными играть в индейцев и ковбоев, бегать и смеяться.
Брайди только недавно позволили ходить на пустырь вместе с Ханной и Алмой, двойняшками, на два года ее старше, но, так как я всегда казалась очень смышленой, мама рассудила, что не будет ничего страшного, если они возьмут с собой и меня. Радости моей в тот день не было предела, я надеялась, что смогу найти себе новых друзей, ведь до этого со мной играла только Брайди. Она считала себя старшей, а значит, и главной, поэтому и верховодила во всех играх, командовала, отбирала игрушки, чем изрядно злила меня, а если я сопротивлялась или упрямилась, грозилась наябедничать отцу.
В тот день, стараясь произвести хорошее впечатление, я даже волосы расчесала особенно тщательно и попросила маму завязать мне бант из красивой атласной ленты, которая использовалась обычно в праздничные дни. Но мое первое знакомство с местными ребятами тогда же и закончилось, причем весьма болезненно. Стоило нам добраться до пустыря, пробравшись сквозь высокую траву и спустившись в овраг, откуда еще издали слышался довольный детский визг и смех, как, бросив взгляд в нашу сторону, от кучки мальчишек лет восьми или десяти отделился лохматый парень с расцарапанным лицом и направился к моим сестрам.
— Вы зачем притащили сюда эту бродяжку? — кривя полные губы, спросил он. — Моя мать говорит, что ее мамаша бросила, а вы подобрали. От этих бродяг добра не жди, как от цыган или краснокожих. Наверняка, она воровка или заразная. Складской сторож видел, как она с собакой приблудной возилась, а у той слизь из носа текла, не иначе бешеная. Лучше бы вы ее в приют сдали или в цирк бродячий, там ей самое место.
Я не сразу поняла, что говорили обо мне, хотя он совершенно недвусмысленно тыкал в меня грязным пальцем. Сестры, опешив, почему-то покраснели, застенчивая Алма побежала в сторону нашего второго брата Мартина, который как раз начал входить в подростковый возраст, был долговязым, нескладным и в округе слыл отвязным хулиганом, за что часто имел серьезные разговоры с отцом.
— Это он о тебе говорит, — хихикая, сообщила мне Брайди.
Почему-то ее это сильно рассмешило, а я почувствовала обиду. Про цыган всегда ходили очень нехорошие слухи, они считались ворами и крали детей, и мне не хотелось быть на них похожей. Что я сделала этому мальчику, я ведь его даже не знаю?
Подошедший Мартин, которому нажаловалась Алма, разбил пареньку нос, и тот с воем убежал. Вокруг послышался смех других детей. Моя детская наивность не позволила разобраться в ситуации, показалось, что старший брат нас защищает, и я уже было хотела его поблагодарить, но он опередил.
— Не приходи сюда, Эль, — жестко сказал он. — Не хочу, чтобы из-за тебя над нашей семьей смеялись. Играй дома.
Как же так? Я растерянно смотрела по сторонам и ни в ком не находила поддержки. Брайди по-прежнему посмеивалась, двойняшки отводили глаза в сторону, а суровый взгляд брата не оставлял надежды, что мне будет позволено остаться. Но это же нечестно! Тот грязный мальчишка с дыркой на коленке, который обзывался, куда больше сам походил на бродягу. Почему он так говорил? Не понимая причины такого отношения, тем не менее, я особенно остро ощущала именно несправедливость происходящего. Ужасно не хотелось уходить, но авторитет старшего брата и его непреклонный взгляд не позволили попросить остаться.
Вернувшись домой, не сдержавшись, размазывая по лицу слезы, я впервые пожаловалась маме на горькую и незаслуженную обиду. Я просто не понимала, почему меня выгнали, слова мальчишки и заявление брата были лишены всякого смысла. Чем я хуже других детей? Глядя на мои слезы и слушая жалобные вопросы, крайне расстроенной произошедшим маме пришлось рассказать о моем рождении.
Так я узнала правду, повлиявшую на дальнейшую жизнь в этой семье. Конечно, мама не могла поведать историю, откуда я родом и даже откуда пришла моя родная мать. Знаю только, что однажды в городке появилась очень усталая, изможденная женщина. По словам приемной матери, она была удивительно красива, несмотря на болезненный вид и грязную одежду. Она будто несла в себе частицу света, озаряющую все вокруг, от нее исходило душевное тепло, вызывая расположение. Поэтому Стоуны, не задумываясь, согласились помочь ей. О брате удалось узнать еще меньше. Для подростка, на вид лет четырнадцати, он был на удивление замкнут, нелюдим, ни с кем не разговаривал.
Этот рассказ прозвучал чем-то вроде сказки, каким-то образом вторгшейся в привычную жизнь, но в детстве реальность от вымысла почти неотделима. Тогда же мать достала из небольшой шкатулки довольно странное украшение из тонких ремешков кожи сложного плетения и цветных камешков, наподобие яркой мелкой гальки. Она сказала, что этот кулон принадлежал моей настоящей маме, а когда подрасту, он будет моим. Дрожащей рукой дотронувшись до необычного украшения, я неожиданно почувствовала такую бурю эмоций, столько сильных чувств, вихрем окруживших ожившими картинками прошлого, будто чьих-то воспоминаний, ворвавшихся в голову, что едва не вскрикнула, тут же безоговорочно поверив рассказу.
Мама крепко обняла и нежно гладила меня по спине, пока я тихо плакала, наверное, впервые в жизни. Она шептала на ухо, что, несмотря ни на что, я ее дочь, и она будет любить меня, как прежде.
Пожалуй, известие о том, что я в семье не родная, в тот момент произвело на меня меньшее впечатление, чем факт, что меня не приняли другие дети. Ведь я чувствовала, что мама меня все равно любит и ее отношение останется неизменным, а вот с заветной мечтой — обзавестись друзьями — пришлось распрощаться.
Я очень обиделась на Мартина, старалась не разговаривать с ним, хотя он и сам не стремился. На Брайди я тоже обиделась, даже разозлилась за то, что смеялась, все-таки, я считала ее сестрой. До этого мы проводили вместе много времени, и теперь казалось, что меня предали.
Ханна и Алма меня наоборот пожалели, сказали, что не стоит расстраиваться и ничего интересного на пустыре все равно не происходит. Они и сами редко туда ходили, предпочитая проводить время за рукоделием, в чем были большими мастерицами, хвастались одна перед другой аккуратностью швов или красотой вышитых цветов. Девочки всегда были добры ко мне, но с ними было скучно. Шить я не умела и не чувствовала к этому интереса, починка одежды или вязание наводили тоску. Поэтому, несмотря на доброжелательность двойняшек, я мало с ними общалась, предпочитая свободное время проводить на улице на заднем крыльце дома, играя с кошками и другой уличной живностью.
Глава 3
Рассказ мамы о моей настоящей семье был слишком коротким и неполным. Многого она не знала, и большинство пробелов я заполнила наивными детскими фантазиями и мечтами, воображая, представляя и выдумывая то, чего так не хватало. В шестилетнем возрасте ребенок еще не осознает необратимости смерти. Эта красивая женщина с необычным украшением, которую я никогда не видела, казалась мне кем-то вроде сказочной феи. «Может быть, она когда-нибудь вернется? — думала я. — И где мой настоящий папа? Про него никто не знал, но ведь он где-то был. Может, он отыщет меня?».
Потом, когда я немного подросла, мысли стали обращаться в сторону родного брата. Ведь он-то не умер, и знает, где я. И эти регулярные денежные переводы, после которых появлялось новое пальто или теплые ботинки. Значит, он любит и заботится обо мне? Возможно, он очень хотел быть со мной, но мешают важные обстоятельства? А потом он обязательно приедет сюда и расскажет, что наша мама — не бродяга и не цыганка, и тогда всем станет стыдно, и они захотят играть со мной. А тем, кто будет меня дразнить, брат тоже даст в нос.
Но это были мечты, а в действительности постепенно пришло осознание того, что тот родной человек, добрый и заботливый брат, лишь плод воображения. На самом деле я ему вовсе не нужна, раз за все годы он даже не нашел возможности появиться, написать письмо или хотя бы поздравить меня с Рождеством.
Чувство брошенности и ненужности, отчуждение окружающих, которое наверняка в значительной степени я выдумала сама, с годами нарастало как снежный ком. И я еще больше, чем прежде, старалась быть ненавязчивой и не занимать чьего-то места. Видимо, тот случай все же произвел на меня сильное впечатление, потому что запомнился в деталях и потому, что именно тогда пришло осознание себя как личности. Причем, к сожалению, личности, никак не вписывающейся в окружение.
Это чувство, практически незаметное в обыденные дни, усугублялось в редкие моменты семейных праздников. Когда все собирались за столом и нехитрым угощением, которое опекуны могли себе позволить, мне становилось особенно одиноко. Приняв свою отстраненность и смирившись, я устраивалась в углу, предпочитая лишь наблюдать за весельем остальных детей.
Но в конце и я все же получала свою долю удовольствия, когда все успокаивались, рассаживались по местам и, затаив дыхание, слушали истории главы семейства о временах «золотой лихорадки», диком Западе или о Гражданской войне, последствия которой до сих пор сильно отражались на жизни людей.
Каждое лето дети с окраин много времени проводили в соседнем лесу. Кислый щавель для супа, невероятно сладкие и душистые ягоды малины и земляники, спелая голубика служили отличным подспорьем в семьях бедняков.
Пока я была слишком мала, темнеющий вдали лесной массив будоражил любопытство неизвестностью и таинственностью. Трудно описать чувства, нахлынувшие в момент, когда наконец состоялось мое знакомство с первым настоящим другом.
Довольно пыльный, с редким подлеском, поникший от дыма заводов, но еще не павший под напором топоров и бульдозеров, лес показался просто сказочным местом, уютным островком добра и безопасности, окутал волшебной атмосферой покоя. Но главное я поняла, пройдя по тропинке вглубь, когда городского шума уже не слышно, вдохнув поглубже пьянящий запах елей, мха и лесной сырости — именно здесь я дома, только здесь меня давно ждали и по-настоящему любят. Словно зачарованная, глядела я по сторонам, и не могла наглядеться.
Обильно засыпанная хвоей тропинка слегка пружинила под ногами, но мне показалась, что я почти парю над землей, и хотелось запеть, так легко и радостно стало. Ничего подобного я прежде не испытывала и на всю жизнь сохранила это ощущение особенного единения с природой.
Каждой клеточкой тела я ощущала дыхание настоящей, истинной жизни леса, не порабощенной каменными строениями и не обреченной бродить среди чужих неуютных стен. Я почти завидовала малой букашке, неспешно ползущей среди травы, ведь здесь ее место, ее колыбель.
С трудом сестрам удалось в тот день увести меня домой. Я лишь чудом не заблудилась, ничего не замечая вокруг и не слыша их окриков. Брела, полностью отдавшись новому невероятному чувству, обволакивающему своей силой. Я бы и не остановилась, не вспомнила о семье и доме, если бы не начало смеркаться и Брайди не нагнала меня, сердито призывая возвращаться. Я едва не расплакалась, так не хотелось уходить, лишаться этих новых чудесных ощущений, тем более, что в сумерках, медленно наползающих на поляну, лес преображался во что-то совершенно невероятное и чарующее.
Но сестры настойчиво тянули меня прочь, напуганные тем, что обратный путь вновь лежит через большое кладбище. Старое и довольно запущенное днем при свете солнца, в вечернем полумраке девочкам оно почему-то казалось пугающим и мрачным.
Когда по бокам тропинки стали видны покрытые мхом серые надгробные плиты и старые покосившиеся кресты, Брайди примолкла и даже опасливо вцепилась в мою руку, изредка оглядываясь на идущих следом двойняшек.
Об этой обители скорби, как встревоженным шепотом сообщила сестра, среди местных детей ходили жуткие слухи. Ханна подтвердила, что с наступлением сумерек и самые смелые не рисковали сюда соваться в одиночку. Я с удивлением услышала, что среди могильных холмиков в темноте бродят призраки — не нашедшие успокоения души нефтяников, погибших при взрывах и пожарах на скважинах. Вроде бы, те из мальчишек, кто забрели сюда ночью, чтобы доказать свое бесстрашие, домой уже не вернулись. Поэтому девочки так сердились на меня, что пришлось задержаться, и невольно ускоряли шаг, спеша поскорее выбраться из этого места.
С любопытством поглядывая по сторонам, я никак не могла найти причину для подобных страхов. Да, кладбище было старым и тихим, в густых зарослях шиповника и боярышника уже блестели светлячки и пели цикады, а тени от крестов и могильных камней создавали причудливые и жутковатые силуэты. Но сколько я ни прислушивалась к своим ощущениям, ничего опасного и страшного вокруг не находила и точно знала, что ничего ужасного в скорбном месте не таится.
С того дня, появилось место, где я не чувствовала себя ни лишней, ни чужой. При любой удобной возможности я убегала в лес. Невзирая на погоду и время года, спешила вернуться под ласковое укрытие деревьев, побродить по мягкому ковру мха, задерживаясь так долго, насколько было возможно, чтобы не быть наказанной.
Конечно, у нас хватало обязанностей, как и у всех простых людей того тяжелого времени. Вскоре, помимо домашней работы, которую мне приходилось выполнять вместе с сестрами, появилась еще и школа. Но в отличие от других, откровенно скучающих на уроках, а то и просто отлынивающих детей, считающих учебу пустой тратой времени, моя жизнь наконец потекла более интересно и занимательно.
Учительница — милая молодая девушка, приехавшая в наше захолустье после педагогического колледжа, — преподавала нам основы грамоты и счета, и я, как губка, впитывала то немногое, что могла дать недавняя студентка.
Вероятно, у меня была возможность найти друзей среди одноклассников. Интуитивно я чувствовала, что некоторые девочки добрые и не стали бы меня отталкивать. Более того, я нередко ловила их заинтересованные взгляды и даже проявления симпатии и попытки поближе познакомиться. Но я очень боялась снова пережить ту обиду и унижение, если бы кто-то закричал: «Не дружите с ней! Она бродяжий подкидыш!». Поэтому и в классе я продолжала держаться тихо и как можно незаметнее.
Помимо нескольких молодых учителей, с детьми рабочих в государственной школе — двухэтажной деревянной постройке — занимался в свободное от служб время и местный пастор. Он рассказывал про страны и государства, про войны и революции, про великих вождей и полководцев, преподавал основы духовности, а также многое другое.
Но самое главное, у пастора были книги, целая библиотека. Старые, потрепанные, но бесконечно интересные для пытливого ума, коим меня, кажется, наделила природа. Священник охотно позволял брать их каждому, кто проявлял хоть малейший интерес к истории, географии, естествознанию, и порой я зачитывалась до глубокой ночи, а то и вовсе засыпала над книгой, не в силах оторваться от увлекательного познавания мира, пусть и посредством книжных страниц. Так у меня вскоре появилось множество новых друзей и замечательных знакомых, созданных воображением писателей и живущих лишь в моих мыслях. Оказалось, что, не покидая любимой полянки в лесу, где я, удобно устроившись на поваленном дереве, с упоением погружалась в чтение, можно побывать в любом уголке мира. Хватало бы фантазии, чтобы представить наяву описанные авторами места и приключения.
Среди многочисленных томов на полках у пастора я замечала и те, которые были написаны на латыни и других языках. К сожалению, я могла только мечтать прочесть их, понимая, что едва ли когда-нибудь у меня будет такая возможность.
Помню, как однажды летом, вернув прочитанную книгу и с благодарностью взяв взамен другую, я возвращалась домой. Предвкушая чудесный вечер за чтением, я замечталась и запоздало заметила того самого мальчишку, который обидел меня когда-то на пустыре. Я постаралась поскорее пройти мимо. А он, все такой же лохматый, высокий и нескладный подросток, вдруг сильно дернул меня за косу и рассмеялся, когда я вскрикнула от неожиданности и боли.
Испугавшись, что он решит отобрать книгу, порвет или бросит ее в грязь, я не посмела возмутиться или сказать что-нибудь обидное. Прижимая драгоценную ношу к груди, я пустилась бегом домой, слыша за спиной свист и улюлюканье. И что этому хулигану от меня нужно? Почему он до сих пор не оставил меня в покое? Заступиться за меня было некому, не жаловаться же маме. Чтобы она не заметила моего настроения, я как обычно убежала в лес.
И вновь, стоило оказаться среди деревьев, как я сразу же забыла и мальчишку, и свои грустные мысли. Хорошо знакомая тропинка убегала вперед, увлекая в самую чащу. Дышалось свободно и легко. Лес полон жизни и чего-то особенного, чему я тогда не знала названия, могла лишь чувствовать, как неведомая энергия окутывает меня, даря покой, заботу и уверенность. Стояла середина лета, и птицы сидели на гнездах. Вокруг царила величественная тишина, слышна лишь кукушка, старательно отсчитывающая мои грядущие годы. Я невольно заулыбалась, поймав себя, что начала считать и сбилась.
По обыкновению, я легла на теплый мох и долго вглядывалась в кроны деревьев, сквозь которые виднелись кусочки неба. Там тоже кипела жизнь. Я не могла никого разглядеть, разве что изредка мелькала быстрой тенью белка или зависал на тонкой серебристой нити паучок. Но мне и не нужно видеть, я просто чувствовала их вокруг — сотни птиц, лису с лисятами в норе, пыхтящего ежа, семенящего по своим делам. Возможно, они тоже ощущали мое присутствие, но это их не беспокоило, словно понимали, что я такая же часть природы, как и они, и не причиню вреда.
Еще одной странности мне никто не смог бы объяснить. Почему я ощущаю эту неведомую силу? Не могли, поскольку не знали о ней. Как я уже говорила, я никогда не болела, хотя над нашим городком, как и над многими другими, не отягощенными благами цивилизации, рабочими поселениями пронеслось несколько эпидемий, унесших жизни многих изнуренных трудом людей.
В раннем детстве я заметила, что ушибы и ссадины заживают на мне гораздо быстрее, чем на названных братьях и сестрах, особенно, если я этого сильно захочу. Помню, как еще маленькой, глубоко порезавшись и испытывая сильную боль, я в слезах спряталась за домом и зажмурившись шептала: «Пусть все закончится». А заметив, что боль утихла, с удивлением обнаружила, что ранка затянулась и совсем не беспокоит. В то время я не задумывалась над тем, что это может кого-то удивить, уверенная, что так могут все, не придавала значения и не связывала со своей особенностью.
Но потом произошел случай, сильно удививший приемную мать и заставивший меня призадуматься. Утомленная тяжелым трудовым днем, мама со стоном опустилась на лавку около плиты, а мне во внезапном приступе жалости захотелось ей чем-то помочь. Неосознанно, положив руку ей на плечо, я вдруг почувствовала покалывание в ладони, слабый разряд тока, перетекающий к женщине. По тому, как разгладилось ее лицо я поняла, что боль утихла и это поразило нас обеих!
Я опять поспешила укрыться в своем спасительном лесу и обнаружила, что вся в поту, ноги как вата, еле передвигаются, а сердце бьётся так, будто я пробежала несколько миль. Обдумав ощущения, я сделала вывод, что отдала часть сил чтобы облегчить боль другого человека, хотя это и казалось немыслимым. Мать ничего не сказала, вероятно, чтобы не пугать меня, да и мне обсуждать произошедшее не хотелось.
Тем не менее, меня все это очень беспокоило. Неужели я одна такая? Я считала, что вполне естественно — поделиться силой с тем, кто слабее или нуждается в ней. А если и другие так могут, но, как и я, говорить и пользоваться подобным избегают, словно это что-то неприличное или запретное? У людей ведь очень много странных и необоснованных правил и ограничений. С тех пор я стала осторожнее, старалась не демонстрировать способности, о которых и сама еще имела весьма смутное представление.
Я пыталась найти ответ в книгах, или осторожно задавая вопросы пастору — доброму и мудрому человеку, который много знал и всегда рад был говорить со мной. Он уверял, что у каждого человека свое место в жизни и на все воля Божья, кому-то дается больше, чем другим, но только лишь затем, чтобы приносить пользу ближним и нести благо в мир. Но все же, ни о чем подобном моим способностям он не знал, а говорил, что частичка Господа и божественная сила есть в каждом, просто не все хотят или умеют ею пользоваться.
— Слушай свою душу, дочь моя, — говорил он. — Она у тебя чистая и незамутненная. Когда придет время, Отец наш всевышний непременно направит тебя и подскажет истинное предназначение.
Не верить его словам у меня повода не было, поэтому однажды вечером я все-таки решилась поговорить об этом с Брайди. Я начала рассказывать о том, почему так люблю находиться в лесу или лугу и о том, как залечиваю себе царапины и синяки, и могу помочь другому человеку. Но она мне не только не поверила, но и, как обычно, подняла на смех, уверяя, что я просто пытаюсь привлечь к себе внимание и набить цену. А в конце и вовсе заявила, что на моем месте помалкивала бы о такой ереси.
— Это похоже на колдовство, как у шамана, или черную магию. Мало того, что тебя чокнутой многие считают, так не хватало еще, чтобы говорили, что мы ведьму приютили, а потом как бы дом не подожгли! — возмущенно воскликнула сестра. — Хватит валять дурака, Эль, накличешь беду на нашу семью.
Возразить на это было нечего, возможно, Брайди права, да и другие тоже, может, я действительно ненормальная. Во всяком случае, я стала еще осторожнее. Ни прослыть ведьмой, ни подвести семью я точно не хотела.
Кто-то другой на моем месте, вероятно, обрадовался бы подобному дару, может, он знал бы, как им воспользоваться, желал бы действительно приносить пользу, помогать людям и не боялся показаться чудаком. Я же больше всего хотела ничем не выделяться, быть как все, чтобы меня не отталкивали, как чужачку, и то, что делало меня еще более странной, точно не помогло бы в этом.
Шли годы, я росла, училась, а в жизни постепенно происходили изменения, как радостные, так и очень печальные. Старшая из сестер — Джоанн обвенчалась и уехала в соседний город к мужу, такому же простому рабочему, как наш отец. Родители с нетерпением ждали вероятно скорого появления первых внуков, а мы с девочками — возможности стать тетями для малышей.
Тем же летом мы узнали, что в Европе началась большая война. Соединенные Штаты оставались пока в стороне, но среди взрослых мужчин об этом часто велись серьезные разговоры, долетавшие и до любопытных детских ушей. Видимо это, а, может быть, нежелание всю жизнь прозябать в Титусвилле, работая на нефтяных скважинах, возможность посмотреть мир, а также обещанные льготы и приличное жалование и подтолкнуло Тревора к тому, чтобы отправиться служить в Военно-морские силы.
Родительский дом постепенно пустел. Прежде домоседки, Ханна и Алма по вечерам после работы на швейной фабрике все чаще вместе с молодыми парнями ходили в городской театр или гуляли в сквере в центре Титусвилла. Однажды я услышала, как соседка, забежав к маме в гости, строила предположения, какая из девочек выйдет замуж первой.
Войны все же не миновала и наша страна, и в 1916 году старший брат вместе с другими моряками отправился в поход к европейским берегам. Теперь мама с особым нетерпением поджидала почтальона, надеясь получить весточку от сына, а отец внимательно читал газеты, чтобы следить за боевыми действиями в море.
Мартина после работы также редко можно было застать дома. Вот только у нашего брата-бунтаря, кроме девушек, возникли и другие проблемы.
После очередной аварии на скважине, повлекшей гибель нескольких человек, он принял активное участие в забастовке, призванной не допустить работы, пока руководство не примет меры по обеспечению необходимой безопасности рабочих.
В ответ хозяева, устроив локаут, объявили о массовом увольнении всех участников акции, и, набрав новых работников в соседних городах, а также среди местных безработных, попытались возобновить нефтедобычу. Чтобы доставить штрейкбрехеров на скважину, преодолев кордон забастовщиков, задействовали полицию штата. Дошло до кровопролития и массовой драки, и Мартина арестовали как заговорщика, а также активного участника сопротивления законным требованиям представителей власти, нанесшего серьезные телесные повреждения полицейскому.
Дело получилось громкое и очень неприятное, родителей вызывали на допросы. В те дни я несколько раз заставала маму в слезах, хотя она старалась никому не показывать свои переживания. Все мы ощутили, что в семью пришла беда. Сестры ходили притихшие и погрустневшие, привычные простые радости словно покинули наш дом. Кажется, именно в то время мама словно состарилась лет на десять, а суровый и молчаливый мужчина, наш отец, стал еще более хмурым и неразговорчивым. Состоялся суд, и Мартина приговорили к десяти годам тюрьмы, как опасного бунтовщика и революционера.
Говорят, что беда не приходит одна. Так и меня с тех пор не покидали смутные предчувствия грядущих неприятностей, а также того, что скоро придется навсегда покинуть этих добрых людей, заменивших мне родную семью.
Глава 4
Подсознание не обмануло, и вскоре все прояснилось с появлением в моей жизни мужчины, которого я совсем не знала. Когда-то, почти в другой жизни, я очень ждала его, мечтала о встрече, надеялась на обретение настоящей семьи. Но все вышло совершенно не так, как рисовали наивные детские фантазии.
Он появился неожиданно, без предупреждения, просто однажды постучал в дверь самым обычным днем, когда домашние хлопоты не подразумевали чего-то особенного, и ничто не предвещало коренных перемен. Дело было в послеобеденное время в разгар рабочего дня. Отец находился на вырубке леса, сестры — на фабрике, а мать готовила ужин. Мне дали задание подмести задний двор, но не успела я взяться за метлу, как услышала голос матери, зовущей меня. Тревожная интонация в ее окрике взволновала, нехорошее предчувствие всколыхнуло сердце тревогой.
Вернувшись в дом, я застала незнакомого высокого мужчину с правильными чертами лица, длинными волосами, забранными в хвост и холодными серыми глазами. Выглядел он непривычно для наших мест, походил, скорее, на ранчеро или путешественника — потертые джинсы, темная замшевая куртка, сапоги, и завершала костюм шляпа, наподобие ковбойской. Плотно сжатые обветренные губы чужака, казалось, не знали улыбки, хмурые брови усугубляли впечатление сурового и неприветливого человека. Я смущенно поздоровалась, как с любым незнакомцем, пришедшем в дом, и только потом заметила, что мать очень расстроена. Она заламывала руки, страдальчески глядя на меня.
— Энджэль, милая… — сбивчиво и в большом волнении, заговорила она.
— Я сам! — резко перебил ее незнакомец. — Оставьте нас.
От его грубого приказного тона я пришла в полное замешательство и изнутри начал подниматься неосознанный страх. Еще никто в нашем доме не позволял себе так разговаривать с хозяевами, даже арендодатель, ежемесячно приходивший за платой. И кто же этот чужак, ведущий себя столь уверенно и грубо? И какое я к этому имею отношение? Мысли метались в голове испуганными бабочками, я пыталась припомнить, что могла натворить, раз мной заинтересовался этот тип.
Мать судорожно вздохнула, но возражать не решилась, лишь приобняла меня за плечи в знак поддержки и, с тоской посмотрев на незнакомца, вышла за дверь. Это удивило и напугало еще больше.
Я стояла молча, не шевелясь, глядя в ледяную бездну глаз странника. Он так же молча разглядывал меня. Когда страх перед неизвестностью уже готов был вырваться требованием объяснить, наконец, что происходит, он спокойно, по-хозяйски уселся на стул и заговорил:
— Ты гораздо меньше, чем я ожидал. И тощая. Видно, зря я высылал деньги на твое воспитание и еду. Эти люди не заслуживают доверия, я должен был сразу это понять.
Все стало на свои места. Я поняла, почему черты лица незнакомца кажутся смутно знакомыми. У меня похожий разрез глаз, только цвет у них не стальной, как у него, а медовый. И у него такие же искорки, только не золотистые, а словно льдинки в лунном свете. Передо мной стоял родной брат Тирон, пятнадцать лет назад, оставивший меня в этом доме. Мать рассказывала о нем как о худощавом подростке, со взглядом волчонка, а сейчас это высокий, широкоплечий мужчина с гордой осанкой и взглядом лютого волка.
Первой реакцией на неожиданное открытие, несмотря на холодное приветствие, было вскинуться с радостным восклицанием, рассказать ему о надеждах на нашу возможную встречу. Спросить, скучал ли он по мне так же, как я.
Но слова, готовые сорваться с языка, буквально застывали, реальность никак не вписывалась в детские мечты. Если раньше я чувствовала равнодушие отца, любовь мамы, пренебрежение Мартина или зависть Брайди, то сейчас я понимала, что этот человек неприкрыто ненавидит меня, причем искренне и от всего сердца. Это открытие стало настоящим ударом, полностью разрушая все, на что я могла пусть в мыслях и очень скромно, но надеяться. Нехорошее предчувствие заставило нервно поежиться, а вместо ожидаемой радости возникло непреодолимое желание сбежать в лес и забыть об этой встрече.
А он все смотрел и смотрел тяжелым взглядом, явно обдумывая какую-то мысль. И я готова была поклясться, что ничего хорошего для меня он в конце концов не скажет. Жаль, но я не ошиблась.
— Я приехал, чтобы забрать тебя, — произнес он, наконец, таким тоном, будто сам себя заставлял через силу выговорить слова. — Это не доставляет мне радости, я долго откладывал решение, но пришло время тебе узнать, кто ты и в чем твое предназначение. Мне придется терпеть твое общество, как и сам факт твоего существования, но ты принесешь ту пользу, на которую я рассчитываю, хочешь того или нет. Собирайся, у нас мало времени.
Я отказывалась верить в услышанное. Как такое вообще возможно? Несмотря на прямой приказ, я застыла на месте соляным столбом, не в силах пошевелиться или произнести хоть слово. В голове мелькали сотни вопросов, которые нужно было задать, но единственная мысль вытесняла все остальное: меня хочет увезти из ставшей родной семьи какой-то чужой человек, к тому же, явно недобро настроенный. Разве он имеет на это право? Здесь мой дом, мой лес, школа и нормальная жизнь, я часть этого общества, хоть оно и не признает меня. Стало по-настоящему страшно и одиноко, как еще никогда в жизни. А незнакомец тем временем молча вышел во двор, даже не посмотрев на меня. Я все стояла, тупо глядя перед собой, чувствуя, как начинает бить нервная дрожь.
Вернулась мать и с ней сестры, возвратившиеся с работы. Девушки грустно смотрели на меня, но молчали, наверное, понимая, что изменить что-либо не в наших силах. А вот мать в слезах обнимала меня, гладя по голове.
— О, детка, я знала, что однажды этот день придет. Он предупреждал нас, что вернется, но я отказывалась верить. Мы ведь так любим тебя. Я думала, что молодому парню не будет дела до малышки, что хоть он и не забывает о тебе, но забирать не станет, ведь и не навестил ни разу. Но что же поделать, доченька, у него прав больше, чем у нас, он родной тебе, а мы всего лишь любили тебя, как могли. Никогда не забывай этого! — она судорожно всхлипнула. — Хоть бы отца с работы дождался, может, поговорили, да передумал бы?
Как бы ни хотелось еще на что-то надеяться, но в помощь Грехама Стоуна верилось почему-то с трудом.
— Значит, мне придется уехать? — я все еще не могла смириться с происходящим. — Я совсем не знаю этого человека! Что ему нужно, о каком предназначении он говорил? — я чувствовала, что начинается истерика, но ничего не могла с собой поделать.
За всю жизнь, мне еще не было так страшно. Нет, этого не может быть, не могут же родители — вот так просто — отдать меня кому-то?!
— Он твой родной брат, Энджэль, скорее всего, он понял, что тоже хочет быть твоей семьей. Ты же замечательная крошка, ты озарила мою жизнь светом и наполнила ее счастьем. Я бы никому тебя не отдала, имей я на это право. Но тебе придется уехать, как бы не горько нам было это осознавать, — мать продолжала плакать. — Только знай, что, если понадобится, всегда можешь вернуться, мы будем рады тебе в любое время. — Она перестала стискивать меня в объятиях и посмотрела в глаза. — Ты запомнишь это?
Я кивнула, чувствуя, как рушится привычный мир. Все, что я знала и любила до этого дня, теперь мне не принадлежало. Я медленно обвела взглядом маленькую гостиную, испуганные лица сестер, наши детские картинки, которые мать аккуратно развесила по стенам, мебель, утварь — больше ничего этого не останется в моей жизни. Давясь слезами, я бросилась обнимать эту милую женщину, заменившую мне родную семью. А настоящая «родная семья», в это время появившись на пороге, грубо прервал наши рыдания:
— Я же просил поторопиться! Женщина, тебе что, повторять нужно?! — от его резкого голоса мы отпрянули друг от друга.
— Почему именно сейчас? — в отчаянии воскликнула мама. — Зачем забирать ее так рано? Энджэль хорошо у нас, мы ее любим и заботимся, ни в чем не отказываем. Девочка даже школу не окончила. Нельзя ли повременить?
Мама осеклась, ее слова были прерваны гневным взглядом Тирона, полоснувшим, словно лезвие.
— Я не обсуждать сюда приехал! Кажется, при расставании, мы с вами все обсудили. У меня есть долг, вас это не касается. Ее место там, где я скажу, и ее предназначение выполнить то, что должна. Я не желаю тратить время на разговоры, женщина, поторапливайтесь, наш поезд уже скоро. И не советую ставить палки в колеса, вы не знаете меня, и не вынуждайте к более близкому знакомству, вам это не понравится. Скорее всего, вами движет простая жажда наживы, я хорошо платил за приют для сестры все эти годы. Не надо говорить о заботе, если она вам ничего не стоила!
На мгновение, все мы замерли в недоумении от несправедливости и жестокости его слов, но, словно очнувшись, как испуганная мышка мать бросилась собирать мои немногочисленные пожитки.
— Я даже не попрощалась с отцом! — в панике выкрикнула я, осознавая, что мне уже ничего не поможет. — Почему я должна уезжать с тобой, я тебя не знаю!
— Отправишь письмо, — усмехнулся он, глядя на меня с презрением. — И не задавай лишних вопросов, я не выношу этого, сказано уже достаточно, терпение мое на пределе.
Как сомнамбула я последовала за мамой, которая помогла мне одеться по-дорожному, до этого я ведь ни разу не покидала пределов города и совершенно не представляла, что может ждать в будущем.
— Кулон твоей мамы в шкатулке, Энджэль, — всхлипывая, сказала мама, вытирая мои слезы, беспрестанно текущие из глаз. — Еще я положила тебе яблочный пирог в дорогу, который приготовила к ужину, — сказала мать, целуя меня в последний раз.
— Предайте отцу, братьям, Джоанн и Брайди, что я буду скучать по ним, жаль, что не смогла увидеть их, — попросила я, обняв сестер. — А еще пастору передайте за все спасибо и книгу на столе, которую я не вернула.
Больше мне, кажется, сказать нечего и попрощаться не с кем. Надев плащ, напоследок обреченно посмотрев на бывшую семью, я подхватила небольшой обшарпанный чемодан и сумку и вышла из дома.
Слезы душили, а к горлу подкатывали рыдания, но, взглянув на того, кто нетерпеливо ждал у изгороди, я не решилась давать себе волю. Этот человек пугал, подобно дикому зверю, какими же глупыми и нереальными казались сейчас детские мысли о родных и близких! Никогда еще я так не ошибалась и не чувствовала себя такой несчастной, как сейчас.
Глава 5
Не интересуясь моим состоянием, Тирон уверенно зашагал по направлению к центру городка. Оглянувшись на дом, чтобы сохранить его в памяти, и еще раз помахав матери и девочкам, стоявшим на пороге, я на ватных ногах заковыляла за ним. Сердце вдруг странно защемило, а глаза защипало. Наш пыльный грязный Титусвилл вдруг показался невероятно милым и родным. По пути, проходя мимо, простилась со школой. Учебный год недавно начался, но мне его уже не закончить. Несколько знакомых соседей удивленно смотрели вслед, наверняка новость, что от Стоунов забрали приблудную дочь, вскоре разлетится по округе.
Так одним ничем не примечательным днем закончилось мое спокойное детство, впереди маячила пугающая неизвестность.
Брат не обращал на меня внимания, не оглядывался, не особо заботясь о том, иду ли я вообще следом. А я, плохо соображая, пыталась хоть как-то навести порядок в мыслях, при этом стараясь не слишком отстать, ведь даже его равнодушная спина внушала безотчетную тревогу.
На станции в ожидании поезда мы также не разговаривали и не смотрели друг на друга. И вообще, сегодняшний день, начавшийся так обыденно и заканчивающийся так неожиданно, казался мне каким-то нереальным, как будто все происходило во сне. Я много раз мечтала, как покину наш унылый скучный город, отправлюсь путешествовать, увижу таинственный и неведомый мир, уверенная, что никакого сожаления, прощаясь с неуютным Титусвиллем, не испытаю. В реальности все оказалось совершенно иным, будущее пугало, а прошлое стало намного дороже, чем казалось прежде.
Пыхтя и пуская клубы дыма, к перрону тяжело подкатил паровоз, таща за собой пассажирский состав. Забегали носильщики, загомонили отъезжающие и провожающие. Я брела сквозь толкающуюся толпу, не испытывая ни малейшей радости или интереса к тому, чего раньше так сильно желала. За годы, прожитые здесь, я не покидала город, наблюдая за поездами лишь издалека, когда грузовые тяжеловозы или пассажирские вагоны проезжали через поле недалеко от нашего дома, и скрывались за лесом. А я ведь тогда так завидовала тем, кто, удобно расположившись в купе, отправлялся в путь.
С трудом затолкав чемодан на багажную полку, я уселась на мягкий диван напротив брата и огляделась. На столике между нами на салфетке стояла электрическая лампа с зеленым абажуром, освещая все вокруг мягким светом. В тамбуре проводник топил печь, и в вагоне было очень тепло. Небольшое помещение, рассчитанное на двоих пассажиров, пожалуй, показалось бы мне вполне удобным, если бы моим попутчиком оказался кто-то другой, более приятный. Даже волнения от предстоящей поездки и ожидания новых впечатлений я не чувствовала, скорее, странную пустоту в душе.
Я выключила свет и отдернула полотняные шторки, надеясь, хоть мельком в последний раз увидеть вдали маленький домик Стоунов и мой любимый лес. Спустя два часа, когда за широким окном купе мелькали необжитые пустые степи и мне порядком надоело лицезреть один и тот же унылый пейзаж, Тирон наконец решил заговорить со мной:
— Итак, — я оторвала взгляд от мелькающей панорамы и нехотя посмотрела на него. — Видимо, пришло время объясниться и познакомиться поближе, раз уж нас ждет совместное будущее. И хотя это не доставляет мне ровным счетом никакого удовольствия, это мой долг. А к своим долгам я привык относиться серьезно.
Я не усомнилась в его словах, поэтому по спине побежали мурашки и руки похолодели. Но мне тоже очень хотелось прояснить ситуацию и узнать причины его появления, поэтому я собралась с духом и посмотрела ему прямо в глаза.
— Начать придется с самого начала, так как я подозреваю, что ты не имеешь ни малейшего понятия о том, кто ты, откуда и для чего вообще родилась на свет. Я буду говорить и не привык, чтобы меня перебивали, поэтому вопросы держи при себе, у тебя еще будет время задать их.
По его тону можно было понять, что он не потерпит неповиновения, и я замерла, ловя каждое слово.
— Люди — не единственные разумные существа на планете, как привыкли считать. Об этом мало кто знает, поэтому реакция на мои слова у тебя будет, скорее всего, предсказуемая, как и подобает этим жалким созданиям, среди которых ты выросла, — ровным холодным голосом начал Тирон. — Советую воздержаться от поспешных выводов и, тем более, замечаний. Я тебе не ярмарочный сказитель, дважды повторять не буду, слушай молча: Рядом с людьми живут ведьмы, оборотни и вампиры.
Стоило большого труда удержаться от изумленного восклицания. Хотя на первый момент все же показалось, что я просто ослышалась. Какую-то невероятную ерунду выдал мозг, не мог же этот серьезный и грозный человек сказать подобное? Точно не мог. А он тем временем продолжал:
— Ведьмы — природные создания. Они живут со дня сотворения мира, как и люди, отличаясь лишь магией текущей в их крови. Их достаточно много, и они различаются по силе, способностям, принадлежности к белой или черной магии, есть и нейтральные. Начиная от первых шаманов каменного века и заканчивая сильнейшими адептами тайных культов. Рассказывать подробно о них мне недосуг, потом сама прочтешь все, что необходимо в книгах, написанных нашими предками, поэтому буду краток.
У меня все шире округлялись глаза, значит, мне не показалось, и он всерьез все это говорит. В воспоминаниях сразу всплыли слова Брайди о моих способностях. Неужели, такое действительно возможно? Ведь на шутника этот человек не походил.
— Далее — оборотни. Нетрудно догадаться, что это люди, обращающиеся в волков, слухи о них вполне достоверны. Но делают они это не по своему желанию, а лишь в ночь полнолуния, представляя в это время большую угрозу всему живому. Когда они появились на земле — точно сказать сложно, существует легенда, что в древности сильная ведьма наложила заклятие на одного из них, и с тех пор проклятие передается их потомкам. Лично меня они никогда особо не интересовали, куда страшнее существование последнего вида — вампиров. Тварей — противоестественных всему живому! — даже голос его изменился, из спокойного, стал отрывистым от еле сдерживаемого гнева, а глаза потемнели, став почти черными.
Я слушала, затаив дыхание, стараясь даже не моргать, настолько невероятными казались его слова. Поверить в такое было невозможно, но на сумасшедшего брат не походил, по крайней мере, внешне. Как и разыгрывать меня у него причин не было.
— Это самые мерзкие и богопротивные существа, каких только можно представить, — продолжал рассказчик сводить меня с ума. — Умершие и вновь ожившие, ставшие отродьем, питающиеся человеческой кровью. Почти все мифы и легенды о них совершенно правдивы. Им нет места на Земле, однако они живут, размножаются и продолжают сеять ужас и смерть.
Тирон замолчал, пристально глядя на меня, словно ожидая ответной реакции. Осознав это, я постаралась придать лицу заинтересованное выражение, хотя чем больше он рассказывал, тем сильнее все это казалось бредом воспаленного сознания душевнобольного. Очевидно, с легкостью прочитав мои мысли, он еще сильнее нахмурился, заставив судорожно сглотнуть, но все же продолжил:
— Ты можешь не верить или думать, что я спятил, но вскоре убедишься в реальности моих слов, можешь не сомневаться. Теперь о главном. Надеюсь, ты уже поняла, что и мы не являемся людьми. Мы — одни из последних представителей самых древних существ. Истинно природных. Предки не видели нужды в определенных названиях, однако в человеческом фольклоре во многих странах нас упоминают довольно часто. Люди давали нам разные имена, но наиболее известное из всех — эльфы.
Кажется, он все-таки издевается или считает меня полной дурой, поэтому, несмотря на запрет перебивать, я не выдержала и возмущенно воскликнула:
— Не может быть! Это все сказки!
Еле сдерживаемая ярость заходила желваками на его суровом потемневшем лице.
— Я похож на сказочника?! –рык буквально пригвоздил меня к месту.
Вздрогнув, я благоразумно замолкла, решив не произносить больше ни звука, начиная опасаться за жизнь, в полной уверенности, что попала в руки к психу, да еще и буйному, с таким лучше не спорить. Какая насмешка судьбы. Долгожданный брат оказался полоумным, фанатично верящим в вымысел. Ну, ладно, ведьмы. Шаманы действительно существовали, но оборотни и вампиры?! И уж, тем более, эльфы?! Я чуть не фыркнула. Конечно, в библиотеке, которую я изучила довольно тщательно, находились книги об этих мифических существах. Светлые создания природы, искусные лучники, живущие в лесах, разъезжающие на единорогах, поклоняющиеся деревьям или солнцу. Но у себя я как-то не замечала острых ушей и крыльев. Точно, сумасшедший! А он, почти мгновенно успокоившись, как ни в чем не бывало, продолжал:
— Тысячелетиями наши предки жили в гармонии с окружающим миром. Мы не имели врагов и никому не угрожали. Племена всегда были немногочисленны, но не было нужды много плодиться. Мы редко гибли, а Земля давала нам силы, помогающие жить и процветать практически вечно. Хоть мы предпочитали обособленность, но всегда взаимодействовали с другими видами. До тех пор, пока не появились вампиры. Их сотворение — результат чудовищного незаконного и омерзительного эксперимента, использование запрещенных знаний и проведение опасного ритуала черной магии. Считается, что одна из наших прародительниц приняла участие в этом, используя свою кровь и силу, в сговоре с ведьмой, желая искусственным путем обратить обычных людей в подобия эльфов, наделив их нашими способностями, качествами и бессмертием. В результате появилось четверо первых вампиров огромной силы, с дикой, необузданной жаждой крови. В то время погиб практически весь наш род и целая человеческая деревня. Оставшиеся в живых, разбежались в страхе перед неведомыми монстрами. Небольшие отдельные группы наших сородичей продолжали существовать и бороться, в надежде сохранить великое древнее наследие. Однако, многое было утеряно.
Тирон помолчал, задумчиво глядя в окно купе, похоже он мысленно погрузился в далекое прошлое. Неужели сам верит в то, что говорит? У меня же в голове не укладывалась подобная реальность. Я слушала увлекательную, печальную и трагичную историю, которая могла быть написанной в виде захватывающего рассказа или романа, но только не иметь отношения к моей жизни.
— Эльфы обладают способностями, присущими исключительно нашему виду. Особыми качествами наделены только эльфийки и наследуются они по женской линии, — на этих словах он скривился, видимо считая это несправедливостью. — Они же наделены и силой природы. Раньше у каждой из вас с момента вступления в определенный возраст была наставница, передающая опыт и знания, обучающая, помогая советами. Твой возраст уже наступил, но наставницы нет! — последние слова он процедил с нескрываемой злобой, буравя меня взглядом, будто это я виновата в создавшейся проблеме. — Поэтому придется самому возиться с тобой.
И тут я будто очнулась. Надо признаться, что до последнего момента считала, что он рассказывает сказку или миф, а оказалось, он совершенно серьезно верит в то, что говорит. Более того, по всей видимости, и я должна поверить. И когда я уже почти собралась с духом, чтобы заявить о том, что он болен, вдруг вспомнила о тех странностях, происходивших со мной на протяжении жизни. О том, чему так удивлялась и не находила объяснения. За что меня считали ненормальной, и чем не вписывалась в окружение. Вот же они, ответы на мои вопросы! Но почему-то теперь, когда все, казалось бы, становится ясно, запуталось еще сильнее. А Тирон тем временем продолжал, не обращая внимания на мое замешательство.
— Я не смогу научить тебя пользоваться силой, у мужчин нет таких навыков. Мы сильны, быстры и ловки, живем очень долго, если повезет, намного превосходим людей, но и только. Тебе придется работать над этим самой и работать упорно, по книгам и, возможно, с помощью одной ведьмы. Вскоре, достигнув полной зрелости, ты не начнешь стареть и почти не будешь меняться с годами, сможешь восстанавливать свои силы или передавать их другим. Как это происходит, я не могу объяснить, понятия не имею, но способности очень полезные. Так что радуйся тому, что имеешь, женщина! — последнее он рявкнул с такой злобой, что я аж подскочила и со страхом вжалась в спинку дивана.
Казалось нереальным даже то, что мы просто едем в мерно покачивающемся поезде, за окном так же мелькает однообразный пейзаж, светит закатное солнышко. Наоборот, мир словно потемнел и сжался до размеров нашего купе. В голове теснились тысячи вопросов, но я боялась пикнуть. А Тирон снова успокоился так же внезапно, как и рассвирепел. Да, уж, мне явно будет «очень весело» в ближайшее время подстраиваться под его изменчивое настроение.
— С того памятного и трагического события, предки поклялись посвятить жизни охоте и убийству вампиров по всему свету, чтобы искупить преступление эльфийки, поставившей под удар человеческие жизни и нарушившей естественный баланс природы. Но и враги не дремлют, с каждым годом нас становилось все меньше, а противник многочисленен и жесток. Иногда ведьмы помогают, некоторые тоже становятся охотниками, хотя большинство предпочитает не вмешиваться, то же касается и людей, а в полнолуние пользу приносят оборотни, являясь главной опасностью для кровопийц. К сожалению, вампиры размножаются, создавая себе подобных с огромной скоростью. Если бы не охотники, упырей было бы уже подавляющее большинство на планете. Особо ценны именно твои женские качества, и я предоставлю возможность в этом убедиться, — на лице рассказчика появилась хищная улыбка, похожая на оскал зверя, отчего его красивое лицо изменилось до злобной маски, но посмотрев на меня, он лишь презрительно хмыкнул. — Боюсь, мне достался самый бесполезный помощник. Но выбирать не из чего, к тому же, ты моя сестра, и уж я постараюсь сделать так, чтобы ты начала приносить пользу. Более подробно мы обсудим все позже, я буду учить тебя языку, ты прочтешь эльфийские книги, и владению оружием, остальное зависит от тебя. А сейчас несколько простых правил: не перечить, не устраивать истерик, не задавать глупых вопросов, не ныть и не жаловаться, меня не интересуют никакие отговорки. Всем необходимым я обеспечу, взамен требую полное послушание. Мы направляемся в Питтсбург, там у меня временное пристанище, там же обитает несколько моих будущих жертв. Там ты наглядно убедишься в моих словах и поймешь всю трагичность нашего положения. А сейчас советую отдохнуть и подумать над моими словами. Как только будешь готова задать адекватные вопросы, я дам все ответы.
Больше не произнося ни слова, он резко встал и вышел из купе, оставив меня в полном смятении. Живя скучной обыденной жизнью, в которой самый жуткий монстр — это крыса в погребе дома, попробуйте за один час поверить в то, что мир вокруг полон мифических и жутких существ, и в то, что вы являетесь одной из них. Это нелепо. Однако, как бы неправдоподобно все не звучало, убежденность Тирона в своих словах настораживала и не сулила ничего хорошего.
Ночью я не смогла уснуть. И дело не в непривычной обстановке или каких-то неудобствах. Голова буквально распухала от обилия новых невероятных сведений, информация не желала приниматься на веру, иначе можно не сомневаться, нормальная жизнь осталась в прошлом, а будущее представляется безумием. Брат спокойно спал на соседнем диване, слегка покачиваясь в такт движущемуся поезду, во сне его лицо разгладилось и смягчилось, на какой-то момент он перестал казаться абсолютно чужим и пугающим. Может, все могло быть не так уж плохо, если бы не откровенная ненависть, которую он не считал нужным скрывать. Но чем это вызвано? Как я могла настолько досадить ему, если вижу впервые? Измученная ночными мысленными метаниями, утром я все же решилась задать главный вопрос, не дающий мне покоя с тех пор, как приемная мама рассказала о моем появлении на свет. Что же произошло в нашей семье?
За прошедшую ночь Тирон не стал более благодушным, он долго молчал, заставляя нервно поеживаться, но в потом все же заговорил:
— Я расскажу, но лишь то, что тебе нужно знать. И больше не смей возвращаться к этой теме.
Желая получить хоть какие-то ответы, я вновь замерла, забыв про недоеденный завтрак, ловя каждое слово.
— Мой отец был охотником, как и я, — медленно и напряженно начал брат, мне показалось, что эти воспоминания для него болезненны или неприятны и не ошиблась. — Он погиб от рук кровопийц, когда я был еще ребенком. Лишившись мужа и желая защитить, мать отправила меня в Ирландию, к самой древней из оставшихся эльфов, женщине, живущей много сотен лет. Через некоторое время мы узнали, что мать вновь нашла спутника, а также то, что ее преследуют, и она вынуждена скрываться вместе с твоим отцом. Я был уже хорошо обучен и нашел их. Вскоре, мы остались с матерью вдвоем, она похоронила и этого мужа, погибшего в схватке с врагом, но оказалось, что нас, однако, снова трое. Несмотря на опасности и трудное для эльфов время, вопреки здравому смыслу и моим просьбам, мать решила, что ты появишься на свет во что бы то ни стало, более того, взяла с меня слово, позаботиться о тебе, — глаза Тирона налились кровью, теперь, отчасти, становились понятны причины его ненависти.
У меня заныло сердце от осознания того, что и с папой я никогда не увижусь, хотя так мечтала об этом в детстве, но не осмелилась перебить брата, чтобы задать немного дополнительных вопросов, и вновь обратилась в слух:
— До твоего рождения мы постоянно были в бегах, не задерживались на одном месте, переезжая из города в город. Думаю, нет нужды пояснять, какой враг нас преследовал. Мать боялась, что факт о ее беременности станет известен, и тогда твоя жизнь тоже окажется под угрозой. Ее смерть не была необходимостью или убийством, она решила так сама. В первую очередь, потому что знала, что пока жива, ее не оставят в покое, а значит и нас, ее детей. Ты родилась, и, уводя след от Титусвилла, мы с матерью уехали как можно дальше. Вскоре она умерла, твое появление в мире осталось тайной, как она и мечтала.
Тирон замолчал, не глядя на меня.
Я начала понимать, сколь глубокая пропасть пролегла между нами, и ужаснулась, заглянув в нее. Никогда прежде я не ощущала себя так отвратительно. Все детские обиды и страдания казались теперь несерьезными и глупыми. Как же он может быть так жесток? Но в тоже время, сильнее его слов, меня угнетало чувство собственной вины.
В одном он точно прав, мама пожертвовала собой, выбрав мою жизнь вместо своей, оставив нас сиротами. Если бы только время повернулось вспять, я не пожелала бы никогда подобной жертвы. Не думаю, что я больше заслужила право на жизнь, чем наша самоотверженная и бесконечно любящая мама. Но все же, это был ее выбор, значит, она не могла поступить иначе. Даже волчица до последнего защищает своих щенков, и любая мать без раздумий пожертвует жизнью ради ребенка. Понятно, что он не может простить этого, что мои надежды на настоящую семью рассыпались, разбившись о его ненависть. Он лишь выполнял долг, связанный словом. Но разве этого желала бы мать? Разве об этом она его просила?
«Лучше был он навсегда позабыл обо мне и о своем обещании, — в отчаянии думала я. — Пусть бы я осталась у Стоунов, благодарная этим людям за то, что как могли, вырастили и воспитали. Пусть для людей я была чужой и странной, но ни разу я не чувствовала и малой доли той лютой ненависти к себе, рядом с которой теперь обречена жить».
Глава 6
В правдивости слов брата мне пришлось убедиться уже очень скоро. Мы прибыли в Питтсбург — первый большой город, в котором мне довелось побывать, поздно вечером. Тирон взял извозчика, приказав доставить нас в южный район города, где располагались рабочие кварталы. Там он снимал небольшую квартиру в частном доме, хозяйка которого не отличалась любопытством и не лезла в дела своих постояльцев.
Как бы я хотела оказаться здесь без него, пусть даже одна, лишь бы не чувствовать гнетущего отчуждения, затмевающего любое светлое чувство, которое могло возникнуть под впечатлением от новых событий и перемен. А так, рассмотреть город почти не удалось, но я надеялась, что у меня еще будет на это время. Отдав в мое распоряжение комнатку, больше похожую на чулан с одной кроватью и стулом, брат ушел, не сообщив куда, а также когда вернется.
Новое жилье навевало тоску. Квартира оказалась холодной и неуютной, малообжитой. В доме Стоунов — пусть маленьком и тесном — все было иначе: на окнах — фиалки и глоксинии, повсюду кружевные салфетки и накидки, связанные девочками-рукодельницами, на кроватях — веселые пестрые лоскутные одеяла, стены украшали наши рисунки и вышивки. Здесь же — лишь крашеный голый пол и такие же пустые стены, местами облупленные, никаких украшений и в помине. На кухне, как и в комнатах, чисто, из мебели только самое необходимое. Жить здесь, скорее всего, не слишком приятно. Впервые я начала понимать, что значит для человека место, которое можно назвать домом.
Решив, что могу считать себя хозяйкой, я заварила чай и поужинала обнаруженными в шкафу сыром и джемом, который я намазала на черствый хлеб. С грустью вспоминались семейные вечера, где ни разу я не оставалась в одиночестве. И хотя меньше всего я жаждала видеть брата, вдруг стало грустно и очень себя жалко. Разобрав немногочисленные пожитки, так и не дождавшись Тирона, я легла спать. Очевидно, сказалось и напряжение последних полутора дней, и плохие предчувствия, но, уткнувшись носом в подушку, я почувствовала, как слезы побежали по щекам и захлюпала носом. Тем не менее, прошлая бессонная ночь дала о себе знать, потому что, в конце концов, я заснула, так и не услышав возвращения брата.
Я попала в совершенно не знакомую и чужеродную среду, в которой предстояло, как я полагала, прожить долгие годы. Не было заботливой матери, готовой, несмотря на обилие домашних хлопот, всегда помочь и поддержать, не было щебечущих сестер, и даже хмурого отца. Один только Тирон, всегда злой и недовольный, ставший отныне моей семьей.
На следующий день он показал, где лежат деньги на продукты, хозяйство и мои расходы, объявив, что наличие сытной еды в доме теперь моя забота. К счастью, тут брат оказался неприхотлив, деликатесов не требовал, и проблемой это не стало. Также, как нетрудно догадаться, ко мне переходили уборка, стирка и прочие женские обязанности, которые он с удовольствием с себя сбросил.
Моим внешним видом он остался весьма недоволен, хотя я уже и не чаяла хоть в чем-то вызвать его одобрение.
— Купи приличную одежду, а эти тряпки выброси, — презрительно бросил Тирон глядя на меня. — Но учти, никаких глупых девичьих побрякушек. Твои вещи должны быть практичными, и не более.
Воспользовавшись возможностью, я с удовольствием посетила магазин готового дамского платья. Помня указания брата, с сожалением обошла вниманием красивые шелковые и атласные наряды. Элегантные туфли на каблуках, о каких лишь мечтать можно, тоже явно не для меня. Но несмотря на это, выглядела я теперь, как мне казалось, просто потрясающе. Долго крутясь перед большим зеркалом в примерочной, я не узнавала сама себя.
Бедная провинциалка, бегающая по лесу босиком, осталась в прошлом. Я стала похожа на гимназистку или студентку, возможно, на дочь, пусть небогатого, но уважаемого лавочника или мастерового. Это оказалось невероятно приятно, но, пожалуй, так и осталось единственным положительным изменением в моей жизни. Мельком взглянув на мой обновленный гардероб, брат потребовал, чтобы я дополнила его дамским спортивным костюмом, а также выкинула приобретенные корсеты. Мне и раньше не доводилось их носить, видно, и теперь не судьба. Интуиция с тоской подсказывала, что мне отнюдь не ездить на пикники и загородные прогулки.
Первые дни мы жили относительно мирно и спокойно. Я занималась хозяйством и готовкой. Правда, особыми талантами в этом не блистала, в доме приемных родителей было достаточно женщин, поэтому меня почти не нагружали. Также я начала изучать древний эльфийский язык, который необходим, чтобы прочесть книги, переданные мне в полное распоряжение братом. Помня свои мечты прочесть иностранную литературу в библиотеке и испытывая желание узнать что-то новое, за это дело я взялась охотно, несмотря на то, что первоначально учителем моим стал сам Тирон.
Конечно, пришлось нелегко. Терпением брат не отличался, повторять что-либо дважды не считал нужным, объяснял неохотно и, разумеется, постоянно злился. Но мне помогало то, что я всегда любила учиться, отличалась хорошей памятью, и прошло совсем немного времени, когда Тирон смог избавиться от надоевшей обязанности, считая, что азов должно хватить для дальнейшего самостоятельного изучения письменности эльфов по книгам.
Сам он приходил и уходил молча, ничего не сообщая и не посвящая меня в свою деятельность, а у меня не возникало ни малейшего желания спрашивать. Сказать по правде, чем больше я вникала в фолианты с мудростью наших предков, тем меньше хотелось знать, чем занимается брат. Убирая его комнату, я обнаружила целый шкаф всевозможного оружия, принадлежность которого не позволяла сомневаться в том, чем занимается его хозяин. Преобладало, как ни странно, дерево. Острые колья, всех видов и размеров, заточенные болты для арбалета, сам арбалет, на вид совершенно неподъемный, мотки веревки, бечевки, сети и лассо. Бутылки и склянки с какой-то желтоватой жидкостью. Потом из книг я узнала, что это настойка из цветов вербены — травы, отравляющей вампиров, ослабляющей и обездвиживающей их.
Изучив содержимое шкафа, я сделала неутешительный вывод, что брат-охотник очень серьезно относится к своим обязанностям, и, по всей видимости, потребует этого же и от меня. И он полностью подтвердил мои догадки, ежедневно экзаменуя меня о том, что я успела изучить. Практически всегда он оставался крайне недовольным, хотя я предполагала, что угодить этому человеку вообще невозможно. Он утверждал, что я не стараюсь, прикладываю недостаточно усилий, что не осознаю всю степень ответственности. С каждым днем становился все мрачнее и угрюмее.
И если бы он только ограничился грубыми окриками. В самые отвратительные из дней, после неудачной охоты, например, или пребывая в плохом настроении, Тирон бил меня, говоря, что только так можно сделать из меня хоть что-то менее ничтожное. По-моему, таким образом он просто удовлетворял свои садистские наклонности. Иногда ограничивался просто пощечиной, очень обидной, но не страшной, сцепив зубы и ненавидя его до глубины души, я терпела. А иногда устраивал, как он это называл, «хорошие тренировки», и все проходило куда более мучительно, когда, обливаясь слезами от боли, мне приходилось излечивать синяки и ссадины. А брат только пуще злился и лютовал оттого, что я даже не пыталась сопротивляться и защищаться, как он требовал, лишь закрывалась руками.
Вначале это оказалось шоком. В нашем городке, конечно, иногда случались драки между подвыпившими парнями или подростки выясняли отношения, но разве меня можно было рассматривать достойным соперником высокого мускулистого мужчины? Не говоря уже о том, что в доме у нас не приветствовались телесные наказания, и даже хулигана Мартина отец не считал необходимым пороть. Но первоначальное чувство острой обиды, унижения, оскорбленного достоинства со временем приглушились, скорее я стала относиться к избиениям как к неизбежному злу, связанному с братом. Вскоре я поняла, что со страхом жду его возвращения домой, не зная, в каком расположении он явится сегодня и к чему следует быть готовой.
А в один далеко не прекрасный день мне пришлось совсем туго. Почти под утро, Тирон ввалился в дверь, тяжело припадая на правую ногу и зажимая рукой рану на боку. Я в страхе заметалась по комнате, не зная, что предпринять и чем помочь, пока он грубо не схватил меня за руку и не дернул к себе.
— Пришло время показать, чему ты научилась, и не зря ли я трачу на тебя время, — прохрипел он. — Примени силу, излечи рану, или я сотру тебя в порошок.
С бешено колотящимся сердцем, я закрыла глаза и, взяв его за руку, попыталась представить, что это не безумный братец, угрожающий меня убить, а страждущий, нуждающийся в помощи. Он молчал, не мешал, не торопил, за что я была ему благодарна на тот момент. Почувствовав покалывание в руке, я сосредоточилась, и опомнилась только когда без сил рухнула на пол. Тяжело дыша и обливаясь потом, я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как пульс молотом бьется в висках.
Когда слух вернулся, я услышала, как Тирон хмыкнул. Больше он ничего не сказал, не помог подняться, не поблагодарил, просто ушел к себе в комнату и закрыл дверь. Как же мне захотелось оказаться в любимом лесу! Каменные стены не могли помочь, напротив, только давили, будто опустошая еще больше. С трудом перевернувшись на живот, я наполовину ползком добралась до кровати и сразу же отключилась. Ближе к обеду, совершенно разбитая, с головной болью, я выбралась из комнаты и застала брата вполне живым и здоровым.
Если я ждала хоть каких-то изменений в его отношении, то, как видно, не зря. С того дня он стал еще более требовательным и еще более жестоким, настойчиво заставляя тренироваться до изнеможения.
Примерно через пару недель со дня приезда, я решилась написать письмо маме в Титтусвилл, ведь она наверняка по мне уже скучала и волновалась. Врать, конечно, очень не хотелось, но я с комком в горле написала вполне бодрое, обнадеживающее письмо, рассказав о своей жизни только то, что хоть с некоторой натяжкой можно назвать нормальными моментами. Обратного адреса я не оставила, побоялась, что мама может ответить, а неизвестно, как на это отреагирует Тирон, если узнает. Спрашивать я не рискнула, уверенная, что услышу отказ. Возможно, я не имею права больше общаться с прошлым.
Так тянулись первые полгода новой жизни. Помимо ведения хозяйства и изнуряющих занятий, у меня выдалось несколько светлых дней, когда я позволила себе прогулку по незнакомому, огромному и интересному городу. Конечно, я боялась заблудиться, поэтому далеко не уходила, но набережную реки Мононгаела изучила вдоль и поперек. Крики портовых рабочих, запах тины и рыбы, гудки пароходов, медленно проходящих вдоль берега, вызывали провинциальный восторг и любопытство, ведь все это было необычным для жительницы маленького городишки.
Особенно мне нравились холмы вдоль берега, покрытые деревьями и густым подлеском. Оттуда открывался великолепный вид на реку и на сам город. Вдалеке виднелись громады небоскребов, по вечерам зажигалась яркая неоновая реклама, и все казалось праздничным и красочным. Там, среди зелени, я себя чувствовала хорошо и легко, позволив ненадолго забыть о своих горестях. Людей вокруг было очень много, наверное, я за всю свою жизнь не видела столько незнакомых лиц, либо спешащих мимо, либо чинно прогуливающихся, но не обращающих никакого внимания на восторженно глядящую вокруг девушку. И конечно, это оставалось в тайне от Тирона, я немало рисковала, уверенная, что он не одобрит праздного шатания вместо занятий.
Но и эта относительно спокойная жизнь закончилась, когда Тирон решил, что я могу приносить больше пользы, и перешел к практическим занятиям. Описание вампиров и теорию их убийства я знала назубок: выследил, заманил, обездвижил вербеной, всадил кол в сердце, сжег тело или избавился от него любым другим способом. Однако ни с одним из представителей этого пугающего вида я еще не встречалась, и во мне крепко зрело чувство, что не желаю встречаться и в дальнейшем. Разумеется, мое мнение по этому вопросу никого не волновало. Я даже заикнуться боялась о том, что не желаю такой участи. Думаю, в противном случае моя участь была бы еще более незавидной.
С утра Тирон пропал, сообщив, что моя первая охота состоится сегодня вечером, и предупредив, чтобы была готова. И как, интересно, я могла подготовиться? Технически я знала, что нужна скорость, ловкость и сила. Как правильно держать в руке кол и как всадить его в сердце, я тоже знала. Именно этот навык пришлось отрабатывать до автоматизма последние три месяца, в лохмотья измочалив несколько боксерских груш и манекенов. Но с остальными пунктами охоты дело обстояло плачевно. Мне не хватало ни скорости, ни ловкости, ни, разумеется, силы. Как ласково сообщил любезный брат, меня убьют на первом же задании.
И вот, после этого, он оставил меня в одиночестве, дрожащую от страха перед наступлением темноты, терзаемую сомнениями, а не сбежать ли куда глаза глядят из этого ада? Где угодно, в самом отвратительном месте на земле будет куда лучше, чем здесь и сейчас. К неотвратимому вечеру, я довела себя до крайней степени нервозности, вздрагивая от каждого шороха, а когда в стекло стукнул голубь, усевшийся на подоконник, чуть не лишилась сознания от ужаса. Тирон вернулся с сумерками. Как всегда, мрачный и сосредоточенный. Заметив мое паническое состояние, он помрачнел еще сильнее.
— Я предполагал, что ты для этого не годишься, — при этих словах я с надеждой посмотрела на него, вложив во взгляд весь свой страх и мольбу. Не сработало. — Как бы там ни было, придется учиться. Выбор у тебя не велик. Либо делаешь, как скажу, либо… — он многозначительно замолчал, предоставляя возможность самой додумать, что он сделает со мной в случае непослушания.
Глава 7
И вот, дрожа всем телом и пытаясь сглотнуть ком, вставший в горле, я спешила за Тироном темными улицами южного района по направлению к портовому кварталу. На ходу он шепотом объяснял, что уже нашел сегодняшнюю жертву, определил место ее обитания и охоты, разработал план, в котором мне отводилась, на первый раз, почетная роль решающего удара, но уже не в манекен, а в реального врага. В работе брата все было продумано до мелочей, отработано годами опыта. Стало ясно, почему он настаивал на удобной обуви с прорезиненной подошвой, двигались мы бесшумно, как тени. Кажется, редкие прохожие даже не замечали нас.
До сих пор не понимаю, как пережила ту ночь, до самого конца я так и не поверила, что все, что узнала за последние месяцы, окажется правдой. Моим первым вампиром оказался совсем юный паренек, на вид лет шестнадцати. Хорошо одетый, он мог быть студентом колледжа, но никак не тем чудовищем, о которых я читала. Похоже, последнюю фразу я неосторожно произнесла вслух, так как Тирон в бешенстве схватил меня за локти и сильно встряхнул. Сквозь зубы, свистящим от злости шепотом, он высказал, что я глупа и бесполезна, что я должна чувствовать вампира на расстоянии и у меня должна работать интуиция, что он готов прибить меня на месте только за одни такие мысли. Душевного спокойствия его слова, разумеется, не добавили.
Все прошло гладко и быстро, но до определенного момента. Я, наконец, воочию увидела охотника в действии и поняла, почему брат о себе такого высокого мнения. Он работал, как призрак — быстрый, бесшумный, ловкий. Мне отвелась роль стороннего наблюдателя — следовать за ним на почтительном расстоянии, не шуметь, не терять бдительности и, разумеется, не мешать.
Юный вампир неспешно шел по переулку, явно не чувствуя погони и не подозревая, что жить ему осталось считанные минуты. Начались складские помещения, а за ними, как я знала, находятся речные доки, улица опустела, ориентироваться приходилось в темноте. Я не представляла, что творится впереди, просто молча шла, стараясь не выдавать своего присутствия, хотя грохот сердца, наверняка, слышен всей округе. О том, что ждет меня в самом ближайшем будущем, старалась не думать, уговаривая себя, что это просто сон, жуткий, не желающий заканчиваться, но все же сон.
Остановилась я резко, завернув за поворот и наткнувшись на Тирона, стоящего посереди проулка, поджидая меня. Его темный силуэт грозно замер в свете луны. Меня вновь заколотила мелкая дрожь. Схватив за руку, он потащил меня к стене здания склада, и тут я увидела вампира. Объект погони корчился в муках, прибитый кольями к стене. Он тихо стонал, во рту торчал кляп, вероятно, пропитанный вербеной, так как шипел и слегка дымился, соприкасаясь с кожей кровопийцы. Я в немом ужасе смотрела на мучения парнишки, вблизи оказавшегося даже моложе, чем я предполагала. Совсем ребенок, непонятно, как оказавшийся в таком положении.
А потом начало доходить, что сейчас должна буду сделать, и я покрылась холодной испариной, мечтая куда-нибудь провалиться или очнуться от этого кошмара. В голове билась единственная мысль, что я не смогу выполнить то, что мучитель от меня ждет. Даже невзирая на последствия. Так мы замерли, с одинаковым ужасом гладя друг другу в глаза — охотник и жертва. И непонятно, кому в данный момент страшнее. Прошло несколько самых жутких минут в моей жизни, паника все нарастала, сердце бешено трепыхалось, готовое выскочить через горло, когда совершенно спокойный и даже насмешливый голос за спиной произнес:
— Мы так и будем тут стоять? Или ты надеешься убить его взглядом? –мерзавец наслаждался зрелищем моего ужаса.
Чертову садисту доставляло удовольствие издеваться надо мной!
– Имей в виду, с восходом солнца он вспыхнет, ему в любом случае придется умереть. Но у тебя пока еще есть шанс. Бери оружие! — рыкнул изверг, от его насмешливости не осталось и следа.
Тирон сунул мне в руки хорошо отточенный деревянный кол. Я судорожно стиснула деревяшку, чувствуя, как подкатывает тошнота. Дыхание сбилось, как от быстрой ходьбы, а глаза заволокло слезами.
— Так и быть, на первый раз проведу с тобой показательный урок, — снисходительно-презрительно бросил брат, доставая из-за пазухи бутылку с какой-то темной жидкостью, а изо рта несчастного вырвав кляп. Тот застонал громче, но кричать не пытался, наверное, понял всю обреченность положения.
– Если в тебе, недостойной называться моей сестрой и эльфом, проснулась жалость к этому отребью, посмотри, кем они становятся, почуяв кровь, — Тирон плеснул на лицо парня темной жидкостью.
Произошедшие перемены в молодом человеке напугали меня еще больше, если такое вообще возможно. Лицо его резко превратилось в хищный оскал, рот распахнулся, обнажая острые клыки, глаза налились кровью, и он зашипел, как рассерженный хищник, это уже было лицо не человека, а демона. Я отпрянула, намереваясь удариться в бегство, а заодно и в истерику. Разумеется, мне не позволили. Толкнув меня обратно, Тирон, стремительно теряющий терпение, зарычал:
— Немедленно кончай с ним, пока мы не привлекли чье-нибудь внимание! Я знал, что с тобой будет полно хлопот, но не позволю все испортить. Либо ты немедленно всаживаешь кол ему в сердце, либо я убиваю вас обоих прямо сейчас. Решай быстрей!
Боже, я готова была умереть, лишь бы не проходить через все это, а знай, что предстоит мне в дальнейшем, возможно, именно так и поступила бы. Я словно со стороны наблюдала за собой. Машинально ухватив поудобнее деревянное оружие трясущимися руками, мелкими шагами подошла к вампиру, извивающемуся на стене. Он уже не рычал, а жалобно поскуливал, выворачивая наизнанку остатки моей души. Я изо всех сил старалась не думать о нем, прокручивая в голове четко отработанное движение.
— Вчера этот красавчик убил молоденькую курсистку на пристани, — будничным тоном произнес Тирон. Я оглянулась.
Он расслабленно стоял, прислонившись к стене соседнего склада, и чистил ногти большим охотничьим кинжалом. «Для него все это привычно и обыденно», — промелькнуло в голове.
Тирон, очевидно желая пробудить во мне праведный гнев, продолжил выкладывать подробности:
— Когда я обнаружил труп, в ней не осталось ни капли крови. Он даже не позаботился о том, чтобы прибрать за собой. Привык к безнаказанности. А до этого был портовый рабочий.
Больше я ничего не слышала, ибо удары собственного сердца заглушили остальные звуки. Что бы там ни говорил брат, в тот момент мне было абсолютно все равно, в каких преступлениях повинен паренек. Пусть его судят другие, я не желаю становиться палачом! Но мои желания — пустой звук, это я давно поняла.
Я стояла рядом с вампиром, и отступать было некуда. Поняв, что, как ни оттягивай, все равно не избежать своей участи, как и этому существу казни, я решилась не медлить. Словно кинувшись вниз со скалы, еще крепче схватилась за кол, зажмурила глаза и, резко выбросив руку вперед, воткнула оружие в приговоренного. Парень громко вскрикнул, а потом невыносимо застонал, постепенно затихая, а брат рассмеялся злым холодным смехом, отчего остатки разума почти покинули меня.
— Похоже, ты всю ночь собираешься его мучить? Я-то не против, люблю зрелище умирающего вампира, но становится холодно, и хотелось бы вернуться домой. Так что попытайся еще разок, будь добра.
Рискнув открыть глаза, я увидела, что взгляд у парня закатился, кол торчит из живота, а вокруг него на светлом пиджаке расползается темное пятно. Я промахнулась. Наверное, хорошо, что я это увидела, так как следующее, что помню, — твердая каменистая земля под щекой, а потом спасительная темнота. Первая охота закончилась бесславно.
Сознание возвращалось медленно. Сначала появился слух, и я, с трудом ворочая мыслями, поняла, что нахожусь дома, за окном ворковали птицы, вдалеке что-то выкрикивал разносчик. Потом вернулось зрение, разлепив веки, я уткнулась взглядом в потолок. А следом заныла ссадина на виске, разбивая надежду, что это все-таки могло быть сном. Её остатки растаяли с появлением Тирона. Он встал в дверном проеме, его глаза горели не хуже, чем у зверя, от бушующей в них ярости. Я вся заледенела от нехорошего предчувствия.
— Ты провалилась. Сколько потраченного на тебя времени — и такой плачевный результат! В жизни не видел более жалкого ничтожества, с трудом поборол желание бросить тебя прямо там, — прошипел он.
На глаза навернулись слезы, и, если бы не пересохло горло, я бы, наверное, ответила, что, лучше бы оставил, избавив от несчастья называться его сестрой. Слава богу, что промолчала, дальнейшие события и так оставили неизгладимый след в душе и в памяти.
— Мне пришлось самому добить его, сжечь тело, а потом еще и тащить тебя всю дорогу. А все потому, что ты не старалась! И не хотела стараться! — он надвигался, и лицо его искажалось в страшной гримасе, совершенно теряя что-либо человеческое, не хуже того вампира, которого я запомнила в мельчайших деталях. — Ты не заслуживаешь называться эльфом и вообще жизни! — последние слова вырвались у него безумным рыком. Единственное, что я успела, это закрыть лицо руками.
А дальше была только боль. В каждой клеточке избитого, израненного тела, все, что я еще была способна чувствовать — это пульсирующая, ноющая и режущая боль одновременно. В какой-то момент она стала настолько невыносимой, что я перестала ощущать, что-либо вообще. Сознание то появлялось, терзая, то отпускало в спасительную темноту, давая передышку от страданий. Я задыхалась, глаза не открывались, представить страшно, во что превратилось лицо, а если бы могла сглотнуть, наверняка во рту чувствовался бы привкус крови.
Я не знала, сколько прошло времени, возможно, несколько дней, но способности организма, в конце концов, взялись за дело. Как только я смогла ворочать тяжелой мыслью, то начала представлять, как клеточка за клеточкой восстанавливаюсь, как боль отступает, раны заживают. Окончательно очнулась в углу своей комнаты на полу. Очевидно, я так и пролежала все время. Стараясь причинять себе как можно меньше страданий, я медленно пыталась разжать хотя бы пальцы рук, покрытые запекшейся кровью.
Тирон появился на пороге, когда мне уже удалось приподняться на локтях, и я собиралась доползти до кровати. Носком грязного ботинка он толкнул меня обратно на пол. Ребра резануло новой порцией боли.
— Надеялся уже избавиться от тебя, — насмешливо сказал он. — Ты провалялась жалкой кучей в этом углу почти сутки. В тебе нет ни капли нашей выносливости. Какое разочарование, и зачем только я дал слово матери, что не оставлю тебя? Теперь приходится бороться с мучительным желанием утопить тебя, как котенка в реке.
Его слова на этот раз не вызвали отклика в душе, видимо, психика восстанавливаться не спешила. Однако следующая фраза все-таки добралась до моего покалеченного сознания:
— Ты потеряла уйму времени на отдых, придется наверстывать. Даю тебе еще два дня, а потом продолжим с того, на чем остановились.
Он вышел, а у меня перехватило дыхание, все повторится снова! Невозможность допустить подобное навела на спасительную мысль. Все-таки бежать! Как можно скорее, как только он уйдет. Куда угодно, лишь бы подальше, в любом кошмаре мне будет лучше, чем с этим монстром, называющим монстрами других. И вновь меня спустили в пучину безысходности:
— И пожалуйста, не вздумай убегать, я найду тебя мгновенно. Не усложняй жизнь ни мне, ни себе. Будь хорошей девочкой, не заставляй показывать, что бывает с плохими.
Он ушел, дверь хлопнула, в замке повернулся ключ, очевидно, Тирон решил перестраховаться. Отчаяние захлестнуло с головой, следующие два часа я просто прорыдала, захлебываясь, давясь слезами, сотрясаясь всем телом, как в лихорадке, пока, наконец, не забылась тяжелым сном, где меня продолжили мучить кошмары. Глупо было надеяться, что обойдется без этого. Морально я оказалась совершенно не подготовленной к тому, что произошло той ночью. Да и как к такому вообще можно подготовиться?
Я жила в нормальной семье, среди обычных людей, в ней не было места чудовищам, особенно таким, как брат. Чем же я заслужила такую участь? Два последующих дня я пребывала в подавленном состоянии, не разговаривала с Тироном, почти не выходила из комнаты, медленно приходя в себя.
Надо отдать ему должное, он и не навязывал свое общество, по-прежнему надолго исчезая и появляясь, когда вздумается. Однажды заявился с веселой раскрашенной девицей, приказав мне не высовываться. Всю ночь я слушала женское хихиканье и скрип кровати, мешающие уснуть.
Глава 8
За эти дни в голове выстроилась довольно четкая картина моего будущего. Пришлось признать, что выбор по-прежнему невелик. Либо я смирюсь и, собравшись с духом, попытаюсь делать то, что хочет Тирон, но в таком случае назад дороги уже не будет. Либо узнать, на что он способен в случае отказа, и, скорее всего, распрощаться с жизнью. Оба варианта вызывали дикую панику и желание забиться куда-нибудь в темный угол и никогда не выползать оттуда. Но, стараясь взять себя в руки и мыслить рационально, я пришла к выводу, что брат пугает меня больше. Гораздо больше. Почему-то я ни на секунду не сомневалась, что это чудовище, не колеблясь, свернет мне шею или действительно утопит в реке. Поэтому вскоре на вопрос: «Готова ли я продолжить?», пришлось через силу кивнуть.
— Прекрасно! — с довольным видом отметил он. — У тебя все-таки нашлись остатки здравого смысла. — Как же я ненавидела его в тот момент. Он, похоже, и не сомневался, что сломит меня. — С безмерным разочарованием обдумав твои жалкие способности, я решил дать тебе последний шанс и время привыкнуть к виду мертвого вампира. С этого дня будешь еженощно сопровождать меня, наблюдая внимательно за всем, что я делаю. Я отчаялся надеяться, но вдруг эльфийская кровь все же возьмет верх над твоей инфантильностью.
Мне оставалось только грустно вздохнуть. По крайней мере, он ничего не сказал про практическую сторону обучения.
С того дня потянулась череда убитых на моих глазах вампиров. Мы перебрались из Питтсбурга в соседний городок Нью Касл, и там все повторилось по тому же сценарию. Днем я выполняла свои обязанности по хозяйству: стирка, уборка, приготовление еды и чистка оружия, кропотливое изучение древней мудрости, с одновременным оттачиванием сложного, совершенно не похожего на английский, эльфийского языка. По крайней мере, Тирон никогда не отказывался отвечать на вопросы, связанные с необходимостью уточнить ту или иную информацию из книги. Даже наоборот, с удовольствием пускался в пространные рассуждения, каждый раз стараясь вставить наиболее красочный пример из своей охотничьей практики, сводя все к тому, что гниющую язву человечества — вампиров необходимо стереть с лика земли. А вечером мы отправлялись на охоту.
Он выслеживал вампиров, устраивал облаву в местах их вылазок и убивал, каждый раз демонстрируя способы, возможности и варианты. Если бы не стойкое внутреннее противоречие и неприязнь, я бы, наверное, зауважала его. Нельзя было не признать, что Тирон — настоящий профессионал своего дела. Чаще нам попадались молодые и не очень мужчины, однажды — отвратительного вида грязная и дикая женщина. И, на удивление, со временем я поняла, что во многом Тирон оказался прав. С каждым днем мне становилось легче, сердце черствело, кошмары мучили все реже, и скорее в них присутствовал брат, нежели его жертвы.
День, когда все-таки пришлось взять в руки оружие, наступил неожиданно, хотя наивно было предполагать, что мне все время будет везти. Облава и охота оказались устроены как обычно. Мы следовали за хлыщеватым парнем лет тридцати, выбирая место вдалеке от любопытных взглядов и случайных свидетелей. Тирон всегда старался уничтожить вампира до того, как тот найдет жертву на ужин. Конечно, убить кровопийцу во время трапезы намного легче, как я узнала из одной его лекции, ведь ослепленные жаждой, они практически ничего не замечают вокруг себя, достаточно удара в спину, чтобы навсегда прервать вечность упыря. Но, в данном случае, встает выбор: дать вампиру время выпить досуха, пожертвовав человеком, или допустить раскрытие тайны о чудовищах, если укушенный останется в живых и поймет, что с ним произошло.
Рывок, вербена в лицо для отвлечения и кол в сердце — все это было мне знакомо и уже не вызвало особых эмоций. Пора было приступать к заметанию следа, однако из подворотни неожиданно выскочили еще двое монстров, чего Тирон, очевидно, не учел.
Словно в замедленной съемке, я наблюдала, как из охотника брат превратился в жертву. С двух сторон они с рычанием и невероятной скоростью бросились на него. У меня перехватило дыхание, я не знала, смогу ли помочь ему, да и успею ли? Однако в ту же секунду помощь нужна была уже мне самой. Размытой серой тенью на меня накинулся еще один вампир, на этот раз девушка. С утробным ревом она вцепилась в меня, легко повалив на землю.
Разумеется, силы были неравны. Ни о каком сопротивлении я и не помышляла, молясь только, чтобы все закончилось быстро. Острые клыки пропороли шею, задыхаясь, я почувствовала, как теплая кровь толчками вырывается из артерии. Но не прошло и мгновения, как вампирша отпрянула, ослабив хватку и дико заверещала, а потом завалилась на бок, освободив мне движение. Не представляю, откуда взялись силы, как мне под руку попался обломок штакетника, скорее всего, сработал инстинкт самосохранения, но пнув, скулящую и извивающуюся от нешуточной боли кровопийцу, я с отчаянной яростью всадила деревяшку ей в грудь.
Она затихла, потемнела лицом и больше не шевелилась. Я рухнула рядом, сотрясаясь всем телом. Кажется, меня вырвало. Сколько я пролежала под звездным небом, сказать затрудняюсь. Потом я услышала шорохи, завоняло горящей плотью, но не было ни сил, ни желания задумываться о происходящем. Я просто лежала, зажимая укус на шее ладонью, и не шевелилась. Кто-то поднял меня на руки, я узнала куртку Тирона и закрыла глаза. Значит, победа вновь осталась за охотником. Сейчас это не печалило и не радовало. Дома он уложил меня на кровать и ушел к себе, так ничего и не сказав.
Сном я забылась лишь под утро. Терзали тягостные мысли. Несмотря на то, что я много раз успела убедиться в существовании чудовищ, живущих среди нас и убивающих невинных людей, я не та, кто хотел бы посвятить жизнь борьбе с ними. Казалось бы, почувствовав на себе ужас их жертв, едва не погибнув, я должна была проникнуться ненавистью и злобой к этим диким и бессердечным кровопийцам. Но на задворках сознания крутилась мысль, что этого мало, чтобы с легкостью принять решение стать подобием брата. Всех бесчинств злобных тварей не хватит, чтобы я охотно взяла в руки кол. Но я ведь читала древние книги, и их не Тирон написал. В них говорилось, что для любого эльфа — это смысл жизни, что важнее ничего и быть не может, а я мечтала только, чтобы просто спокойно жить, желательно подальше от родного брата. Наверное, не зря он так сильно ненавидел меня.
На следующий день я обнаружила, что от укуса остался еле заметный след и нерешительно, опасаясь вновь разозлить, начала задавать Тирону вопросы.
Оказалось, наша кровь отравляет вампиров не хуже вербены. Естественная защитная реакция, как следствие того, что она явилась одним из составляющих компонентов в ритуале черной магии. Именно благодаря этому я и осталась жива. Это оказалось хорошей новостью. Плохой было то, что нас можно убить, как и человека, любым удобным способом. Конечно, я могу заживлять раны, но против сломанной шеи, например, я бессильна.
Еще одну новость он преподнес через два дня — вскоре мы опять снимемся с места и направимся в соседний штат. В Кливленде, штат Огайо, живет ведьма, знакомая еще нашей матери, которая, возможно, согласится обучить меня. Я так и не поняла, хотел ли Тирон действительно помочь мне развить способности, или ему не терпелось под благовидным предлогом от меня избавиться.
Новость я восприняла с огромным облегчением, хотя и пыталась это всячески скрыть. Ведь если я буду учиться, меня, возможно, освободят от этой ужасной охоты. А еще реже придется видеть мой главный кошмар и его ненавистный образ жизни. Каждый день я боялась, что он вновь заговорит о продолжении практических занятий. Но, к моему величайшему удивлению, в Нью Касле охота закончилась.
До отъезда оставалось несколько недель, и Тирон ушел в загул. Признаться, я бы ни за что не поверила, что этот ледяной и жестокий человек умеет развлекаться. На картинках с египетскими фараонами мумии выглядели жизнерадостнее, чем брат. Но он умел, и еще как! Шумным и веселым девицам, побывавшим в нашем доме, я потеряла счет. Практически перестав выходить из своей комнаты, по ночам я зажимала уши подушкой, чтобы не слышать их стоны, визг и заливистый хохот.
Побои тоже участились, так как у Тирона, видно, появилось слишком много свободного времени, и некуда было выплеснуть отрицательную энергию. Иногда он пропадал на целые сутки, и я могла хотя бы перевести дух и выспаться. В такие ночи я предавалась несбыточным, а от того, наверное, глупым мечтам о том, как могла бы сложиться жизнь, будь у меня нормальная семья, мама, папа, и старший брат, которого не нужно было ненавидеть, и который стал бы мне по-настоящему опорой и защитником, а не мучителем-садистом.
Пример я могла почерпнуть из той семьи, в которой жила, или из книг, с завистью читая о любви, поддержке и взаимовыручке между родственниками. Мне же почему-то катастрофически не повезло. Мечты так и оставались мечтами, не стоило и надеяться, что когда-нибудь, Тирон вспомнит, что мы семья. Писать Стоунам о своей жизни становилось все сложнее, так как радостные или хотя бы сносные моменты случались все реже, и мои коротенькие послания почти совсем прекратились. Наверняка добрая женщина, воспитавшая меня, понимает, что мне сейчас нелегко, и волнуется, но все же так лучше, чем открыть горькую правду.
Вначале мне не приходило в голову, откуда у Тирона деньги на проживание, еду, одежду и переезды. Помню, однажды, в самом начале нашего знакомства он процедил:
— Думаешь, мне очень нравится эта работа, за которую даже не платят!?
Оказалось, все очень прозаично: он играл в карты, и играл неплохо. Мы никогда не голодали, хотя, конечно, и не проживали в роскошных апартаментах. В свободное от охоты время он частенько уходил посидеть за столом для покера, а то и приглашал игроков к нам в дом. Любителей «техасского холдема» в каждом городе найти было не сложно, игра пользовалась большой популярностью в любом обществе. В такие дни на меня ложилась дополнительная нагрузка. Тирон требовал, чтобы я изображала обслуживающий персонал или радушную хозяйку, вовремя подавала гостям выпивку и закуску. Зато, я получала возможность воочию узреть это действо.
Наконец-то между нами нашлось что-то общее. Покер завораживал и, наблюдая за процессом, я всегда испытывала нечто сродни азарту. Ограниченная в развлечениях, я быстро увлеклась картами, пусть и всего лишь в роли наблюдателя. Вскоре я поняла, как Тирону удается в большинстве случаев оказываться в выигрыше. Как и он, я легко читала на лицах игроков эмоции, безошибочно указывающие на блеф.
И так его веселье продолжалось, выпивка текла рекой, о моем существовании брат вспоминал только когда хотел есть, отвесить очередную оплеуху или когда нужно было помочь ему избавиться от головной боли с похмелья.
Однажды вечером Тирон вновь пригласил к нам партнеров по игре, и я, предвкушая увлекательное зрелище, принарядилась для исполнения роли гостеприимной хозяйки, по сути, следить, чтобы не заканчивался алкоголь. В гостиной расположилось несколько прилично одетых, но изрядно выпивших джентльменов. Поначалу все шло хорошо, они играли профессионально, спокойно, дымили сигарами и пили вино, обмениваясь шутками, не выходя за рамки, как и подобает людям из общества. Благодаря наблюдениям я уже отлично разбиралась в игре, и с любопытством следила за ее ходом, даже не замечая, что кое-кто со своим интересом наблюдает за мной. Около полуночи Тирон обратился ко мне очень ласково:
— Энджэль, милая, у нас заканчивается вино.
Я отправилась выполнять просьбу. Но не успела достать из шкафа очередную бутылку, как заметила, что на кухне не одна. Один из джентльменов с набриолиненными волосами, зачесанными назад, и тонкими усиками вошел следом и зачем-то закрыл дверь.
— Вам что-нибудь нужно, сэр? — удивленно спросила я. — Достаточно было просто сказать, я все принесу.
Он улыбнулся пьяной и какой-то голодной улыбкой. Я не успела даже испугаться или просто сообразить, что к чему, как оказалась прижатой к столу.
— Вот что мне нужно, милочка, — дохнул мне в ухо тяжелым перегаром и табаком мужчина. — Обожаю таких юных козочек, как ты. Не кричи, — он шутливо погрозил пальцем.
Я, конечно, не искушена в подобных делах, но прекрасно поняла, что задумал мужчина. И яростно забилась в его руках, собираясь громко заорать. В то же мгновение липкая ладонь зажала мне рот. Он легко удерживал меня, прижав бедром к столу, а второй рукой шаря по моему телу. От страха сердце готово было вырваться из груди. Нет, только не это, только не так! Господи, неужели на мою долю и без того выпало недостаточно страданий? Я вырывалась в безумном отчаянии, давясь нахлынувшими рыданиями.
— Люблю, когда вы сопротивляетесь, — промычал он сиплым от вожделения голосом. — Но на этот раз давай не будем сильно шуметь, мы же не хотим потревожить тех милых джентльменов в гостиной
Дрожа от омерзения и морщась от боли, когда он грубо тискал мою грудь, я пыталась хотя бы укусить его руку, с силой стараясь оттолкнуть негодяя от себя. Тщетно, он, кажется, только еще больше распалялся.
Неожиданно он резко дернулся и захрипел, а потом завалился на бок. Из спины у него торчала рукоять кинжала. Я тяжело дышала, обхватив себя руками, ноги подкашивались от пережитого, а Тирон стоял передо мной и улыбался доброй улыбкой людоеда.
— Все сработало замечательно, от тебя в кои-то веки была польза, — сообщил брат. Я в полном недоумении подняла на него заплаканные глаза. — Я задолжал ему денег, которых у меня нет. А он очень любит таких малолетних дурочек, как ты... — убийца презрительно хмыкнул. — Сложилось как нельзя лучше. Защитить честь сестры — мой святой долг, а других долгов теперь больше и нет, — и он захохотал.
Глядя на его счастливое, пьяное лицо, у меня возникло два сильнейших непреодолимых желания: принять ванну, чтобы смыть с тела ощущение похотливых липких рук, и убить брата. За всю жизнь я и не подозревала, что могу искренне желать кому-то смерти.
К утру мы уехали из города. Убийство джентльмена из хорошей семьи — это не истребление вампиров в подворотне, так просто ему бы это с рук не сошло. Поэтому уже на рассвете мы сидели в поезде, направляясь, как он и обещал, в Кливленд. После того разговора на кухне, мы больше не обменялись ни словом. Ему было все равно, а мне даже смотреть на него было противно.
В голове прочно засела мысль, что, если бы Тирону не доставлял такого удовольствия сам факт убийства, он запросто отдал меня кому угодно за долги или из любой другой выгоды. И так, как-то резко повзрослев за одну ночь, я вновь задумалась о своем будущем.
Однозначно, рядом с этим человеком шансов прожить долгую и счастливую жизнь у меня ровно ноль. Не так давно начав немного разбираться в отношениях между мужчиной и женщиной, я, как и большинство девочек, в мечтах видела себя в белом платье с цветами в руках. Счастливо улыбаясь, я шла к алтарю, уверенная, что кто-то меня там точно ждет. Правда, этот кто-то представлялся размытым силуэтом, так как пример для фантазии взять было неоткуда. Из мужчин вокруг только усталые грязные рабочие, толстые напыщенные владельцы скважин, с важным видом проезжавшие в своих колясках, и разбойничьего вида бродяги.
Позже, в книгах я видела образы великих путешественников и изобретателей, президентов, министров и других деятелей. Но они все были старыми, важными и суровыми на вид. Одним словом, не мечта для юной девушки.
Одним из малочисленных достоинств Тирона было то, что он никогда не скупился и не ограничивал мою любознательность. Вернее, не слишком интересовался, чем я занимаюсь в свободное время, если его не было рядом. Со времени нашего совместного проживания, у меня скопилось немало книг, которые я прочитывала от корки до корки, жадно впитывая ту информацию, которую не могла получить из окружающего мира. И, конечно же, у меня было несколько очень популярных по тем временам романов про средневековых рыцарей и их прекрасных дам. Светские леди раскупали новинки с не меньшей жадностью, чем наряды и украшения. У меня тоже было несколько основательно зачитанных томиков, тщательно припрятанных от Тирона. Настолько бесполезное времяпровождение точно вызвало бы бурю его негодования.
Вот именно из этих романов у меня и сложился в голове образ идеального мужчины. Он представлялся молодым, обязательно благородного происхождения, с безупречными манерами и неизменным достоинством. Самым главным для него были честь и дама сердца, в роли которой, я видела, разумеется, красивую и шикарно одетую себя. Эти мечты немало скрашивали безрадостное существование рядом с полоумным братом и его страшной деятельностью, в которую он упорно пытался втянуть меня, и в которую я не менее упорно втягиваться не желала. Времени, проведенного в поезде, хватило, чтобы тщательно расставить для себя приоритеты.
Во-первых, я не желала больше участвовать в убийствах вампиров. Да, они монстры и исчадия, которым не место на Земле, но когда-то они были людьми. Возможно, большинство просто жертвы обстоятельств, которые не желали для себя такой участи. Наверное, многие не хотят вести такую жизнь, но не в силах пойти против своей сущности. Вероятно, у некоторых есть шанс измениться, стать более человечными и занять свое место в мире. Ведь и среди людей есть огромное количество представителей, заслуживающих наказания и даже смерти. Маньяки, садисты, насильники и просто злые и жестокие люди, вроде того, приличного с виду джентльмена, живут и процветают, считая себя выше и лучше других, топча все вокруг в свое удовольствие. Кто сказал, что они больше тех же вампиров достойны жизни? Да что далеко ходить, я сама томилась рядом с одним из них.
Во-вторых, я должна избавиться от того, кто превратил мою спокойную размеренную жизнь в постоянный кошмар. Для начала, очень рассчитывала на ту ведьму, к которой планировал обратиться Тирон за помощью в моем обучении. Я не знала ее, но была полностью уверена, что окажись она даже злющей старой каргой, летающей голой на метле, мне в любом случае будет лучше с ней. Уж спокойнее точно.
 
Часть 4. Перемены
ЭЛЬ
1919–1923 (США)
Глава 1
В свете последних событий, произошедших в Нью-Касле, не было настроения глазеть по сторонам, поэтому Кливленд не удостоился моего внимания при въезде. Да, в общем-то, он ничем и не отличался от предыдущих городов, в которых довелось побывать. Те же шумные улицы, разношерстная толпа, много солдат, недавно демобилизованных и еще не снявших форму, красивые здания престижных районов и унылая грязь трущоб. Возможно, я смогу оценить город позже, когда перестанет давить гнетущее присутствие «любимого брата».
В этот раз мы направились не к рабочим окраинам, как обычно, а почти в самый центр города, в диковинный и причудливый район, где на узких кривых улочках теснились всевозможные лавки, магазинчики, салоны и студии. Сразу становилось ясно, что тут живут и работают люди искусства, мастера всевозможных направлений: художники и музыканты, скульпторы и фотографы, торговцы поделками и сувенирами, и многие другие, зарабатывающие на жизнь своими руками и талантом.
Как Тирон ориентируется в этом лабиринте улочек, ярких и пестрых, с разноцветными кричащими витринами, для меня осталось загадкой, но он, похоже, точно знал, куда идет. Шли мы налегке, мои вещи позже должен доставить извозчик. Наверное, брат не был уверен, удастся ли меня пристроить, поэтому не стал обременять нас поклажей. Время близилось к полудню, а улица на удивление пустынна. Вероятно, жизнь здесь начинала бить ключом лишь после заката. Мы остановились перед обычным зданием с простой стеклянной витриной и ничего не говорящей вывеской «Салон мадам Моник».
Внутри выяснилось, что это нечто среднее между медиум-салоном и шатром гадалки со всей возможной атрибутикой таинственности — свечами, лунным календарем, довольно мрачной драпировкой стен, жутковатыми амулетами, развешанными вокруг, картами на столике и старинными фолиантами. На звонок дверного колокольчика к нам вышла, очевидно, сама хозяйка заведения.
Темнокожая высокая женщина, жесткие курчавые волосы собраны в элегантную прическу, на плечи накинут яркий платок, на запястьях многочисленные браслеты. Около пятидесяти лет на вид, хотя, читая о ведьмах в книгах, я узнала, что заклинаниями они умеют продлевать себе молодость. Не так долго, как мы, эльфы, конечно, но, все же, сейчас ей запросто могло быть вдвое больше, чем казалось. При виде незваных гостей живые карие глаза мадам гневно сузились.
— Каким несчастным для меня пинком судьбы тебя занесло сюда, дикарь? — воскликнула она, всплеснув руками. — В нашу последнюю встречу я ясно дала понять, что твое отвратительное присутствие нежелательно в этом доме! Убирайся, поганец, у нас нет общих дел!
Тирон потемнел лицом, скрипнув зубами. Верный признак крайнего бешенства. Я от страха отступила на несколько шагов назад, вжав голову в плечи. Но буря не грянула, к моему величайшему изумлению.
— Придержи язык, женщина! — рявкнул он. — Если старческая память тебе изменяет, я напомню, что у нас договор. И я пришел требовать его выполнения.
Мадам Моник презрительно посмотрела на него и рассмеялась:
— Все такой же сопляк ершистый! Не клацай своими кусалками, парень, и позволь напомнить теперь тебе, что с тобой у меня договоров не было никаких. Я еще не совсем сошла с ума связываться с такими, как ты!
Тирон тоже резко успокоился и криво усмехнулся.
— Однако договор у тебя был с моей матерью. Надеюсь, ты не собираешься заявить, что позабыла о долге. И вот я привел любимую сестренку на обучение. Выполняй! — он швырнул на столик у стены пачку денег. — Я вернусь через три месяца, в твоих интересах хорошенько постараться, женщина.
Рывком развернувшись, он вышел из салона, по пути больно толкнув меня плечом и не попрощавшись. Вообще-то, он даже и не глянул на меня. Хлопнула дверь, мы остались одни. Женщина прошла мимо меня к выходу, выглянула, потом закрыла дверь на ключ и повернулась с широкой улыбкой:
— Ушел, наконец-то! — она громко хлопнула в ладоши, от чего я подпрыгнула. — Вот ведь придурок, и не изменился совсем за прошедшие годы! — она засмеялась и распахнула объятия: — Ну, иди сюда, милочка, я хоть обниму тебя. Столько лет ждала, когда же ты меня навестишь.
И я оказалась в теплых мягких руках этой странной женщины.
С этого дня нескучная жизнь сделала очередной крутой поворот. Моник оказалась очень легким и мудрым человеком. Наконец-то кто-то более подробно рассказал мне о матери. Ведьма считала ее подругой и очень уважала, долгие годы они поддерживали отношения, эльфийка всегда была желанным гостем в доме Моник. Я, как выяснилось, очень похожа на маму, и не только внешне. Лишь глаза у нее, как и у Тирона, были серые, только добрые и мудрые.
Оказывается, Ивенн — так звали маму — после открытия Нового Света оставила семью и привычное место обитания и перебралась с группой эльфов на американскую землю. Вероятно, их влекли новые открытия, любопытство и авантюризм не меньше, чем у людей. Несколько веков она провела, кочуя с товарищами с места на место, избороздив Американский материк вдоль и поперек. В восьмидесятых годах ХIХ века, вернувшись на родину предков в Ирландию, она встретила эльфа, которого полюбила и за которого согласилась выйти замуж. Ее супруг был хорошим и сильным охотником и разумным мужчиной. В 1888 году у них родился сын. Моник познакомилась с ними как раз незадолго до этого.
Как я уже слышала от Тирона, семейное счастье Ивенн длилось недолго. Фортуна отвернулась от ее супруга на охоте, и она осталась вдовой с маленьким сыном. Ивенн нравилось в Америке и на родину ее не тянуло, но она осознавала ответственность перед своим практически исчезнувшим с лица Земли видом. Ребенок рос, ему требовалось получить необходимое эльфу воспитание и образование. К тому же, покойный муж мечтал видеть в Тироне свое продолжение, а Ивенн искренне уважала его и его волю. Скрепя сердце, мама отвезла сына в Ирландию, где обитала одна из древнейших эльфиек, приходящаяся отцу Тирона дальней родственницей. Та с удовольствием взяла мальчика на воспитание, чтобы обучить его всем необходимым премудростям. Сама же Ивенн вернулась в Штаты.
С замиранием сердца я слушала добрую женщину. Те же, по сути, факты, что сообщил брат, теперь выглядели иначе. С нетерпением, взволнованно сцепив руки, я ожидала, что Моник поведает и о моем отце, поскольку рассказ Тирона был крайне скуп на подробности, но меня снова постигло разочарование. Она ответила, что не была знакома лично со вторым мужем Ивенн, знает лишь с ее слов, что мама очень любила его, что не чаяла встретить такое чувство после смерти первого супруга. По тому, как ведьма слегка смутилась и отвела взгляд, я предположила, что она чего-то не договаривает, но вслух подобное, конечно же, высказывать не стала.
Мама появилась у Моник вместе с Тироном, когда ее вторая беременность стала уже очевидной. Она не сомневалась, что на свет должна появиться именно дочь и заранее подготовилась к этому. Ивенн, предвидя собственную смерть, а, вернее, заранее спланировав такой исход с целью защитить детей, как могла, передала подруге основы мудрости эльфов. Сама ведьма не имела возможности использовать эти способности, зато могла позже научить этому меня.
Моник, у которой, по ее словам, сын-ведьмак не отказывался от участия в охотах, тоже считала кровопийц паразитами, от которых желательно избавляться, но сама никогда не занималась подобным. И, конечно же, она категорически не одобрила принудительных методов Тирона.
— Не женское это дело! — безапелляционно заявила она. — И дурак твой грубиян-брат, раз не понимает этого. Можно подумать, ваши бесценные таланты нельзя применить в другом. Сам пусть хоть до посинения кромсает упырей, честь ему за это и хвала, я готова хоть расцеловать его за заслуги, лишь бы тебя в покое оставил.
Сама ведьма на дух не переносила вампиров, хотя не слишком их боялась:
— В моем арсенале тоже найдется на них управа, уж поверь, моя дорогая, — заявила она уверенно. — Мало не покажется.
Глава 2
Моник вкладывала совершенно другой, чем Тирон, смысл в необходимость позаботиться обо мне. Новая жизнь ничем не походила на унылое существование в Титусвилле, а тем более, на кошмар рядом с братом. Мне все теперь казалось сказкой и первое время не верилось, что это происходит со мной и, к тому же, наяву. Вместо страха и побоев — ласка и веселье, вместо охоты на вампиров — развлечения.
Как я предполагала, Моник, по большей части, вела ночной образ жизни. Наш день начинался после полудня или даже позже, а заканчивался почти под утро. Я попала в круговорот удовольствий и приятного времяпровождения. Первый месяц мы вообще не вспоминали, зачем я приехала, как и о том, кто меня привез. С легкой руки новой наставницы я погрузилась в очарование беззаботной жизни. В ее окружении преобладали творческие люди, деятели искусства и богемная публика.
Началось с того, что у меня полностью сменился гардероб. Мои, как казалось, вполне приличные, хотя и скромные платья, Моник полностью раскритиковала, заявив, что настроение женщине делает в первую очередь то, что она носит. Мадам оказалась чрезвычайно сведущей в вопросах моды. Порой меня даже шокировала смелость, а то и нелепость новых веяний, о которых прежде и не подозревала. Например, ставшая особенно популярной фетровая шляпка-клош в форме колокола мне совсем не понравилась. Я предпочла не менее модные береты, которые для вечерних выходов украшались красивыми брошами, перьями или лентами.
Моник настаивала, что отличие современных красавиц от старомодных ханжей именно в смелости решений и умением их воплощать. С сомнениями и некоторым сожалением я рассталась со своими длинными густыми волосами — предметом моей гордости и зависти сестер, не желая обижать наставницу отказом, выбрав «каре», уложенное крупными волнами.
Тонкие шелковые чулки и туфельки с перепонкой и каблучками я оценила по достоинству. Раньше мне приходилось носить лишь теплые шерстяные чулки, служащие исключительно для тепла, но никак не для красоты. Теперь же можно покупать предметы гардероба только потому, что нравится, а не потому, что нужно и практично. Непередаваемое чувство удовольствия!
А вот пижамы из струящихся тканей, отделанные бахромой и кружевом, использовавшиеся смелыми дамами в качестве вечерней салонной одежды, которые очень нравились Моник, я так и не решилась надеть, несмотря ни на какие уговоры. Наверное, это было уже слишком. Ведьма научила меня пользоваться косметикой, и я была поражена, как ярко могут блестеть глаза, подчеркнутые темной подводкой и тушью. К тому же я стала выглядеть старше и уверенней.
О корсетах наставница тоже посоветовала забыть, назвав их «ушедшим веком». Бурные ритмы послевоенной жизни привели к появлению совсем иного стиля. Платья и костюмы обрели свободный силуэт — укороченный по щиколотку, прямой, с поясами-завязками по линии мягкой заниженной талии, с застежками, перенесенными со спины на грудь. Мне они казались совсем не такими элегантными и воздушными, как те, что носили модницы прежде, но в повседневной жизни, несомненно, более удобными.
Хотя вечерние наряды на бретельках из легких переливающихся тканей, отделанные косыми воланами, украшенные перьями, блестками, цветами или вышивкой, мне понравились. К тому же, Моник уверяла, что наряжать меня одно удовольствие, ведь мне идет исключительно все. Дополняли образ боа или шали, иногда меховые накидки. А также мое сердце покорили мягкие широкие пальто, как правило, из той же ткани, что и платья.
Теперь я ни капли не походила на бедную девочку-провинциалку или запуганную студентку колледжа. Я стала молодой очаровательной модницей. Вместо мудрости эльфов и убийств вампиров я ускоренным курсом изучала правила поведения в обществе, светские манеры, этикет и даже флирт. Все это абсолютно не походило ни на школьные уроки, ни на муштру Тирона. Наставница оказалась очень веселой и острой на язык, и уроки доставляли истинное удовольствие. Если бы не маячащая в будущем необходимость возвращения к брату, я чувствовала бы себя полностью счастливой.
Вначале я волновалась, что денег, оставленных Тироном, явно недостаточно для моего нового образа жизни, но Моник внесла ясность. Оказывается, частью договора с Ивенн было то, что мама внесла на развитие салона мадам определенную сумму, чем существенно помогла начинающей предпринимательнице. Ведьма вложила средства вполне успешно и теперь с радостью могла потратить эти деньги, чтобы устроить мою судьбу. Но даже если бы не это, по словам Моник, она и так в неоплатном долгу перед Ивенн и сделала бы для меня все, что в ее силах.
Моник, сама немалая разбивательница сердец, полностью переключилась на меня, задавшись целью сделать открытие сезона. Как только правительство штата сняло запрет на проведение массовых мероприятий, вызванный эпидемией испанского гриппа, она ввела меня во все дома, в которые только была вхожа, приглашения сыпались как из рога изобилия, впрочем, суля немалую выгоду как ей самой, так и ее салону.
Мы посещали званые ужины и частные мероприятия, богемные салоны, художественные выставки, поэтические вечера, авангардные спектакли, а также невероятно популярные джазовые концерты. Публика приходила от них в восторг, но мне эта музыка казалась непривычной, довольно резкой и не слишком мелодичной, хотя я бы ни за что этого не показала, чтобы не разочаровывать покровительницу.
Круг моего общения невероятно расширился и оказался очень пестрым и разнообразным. Художники, музыканты и поэты, среди которых оказалось немало чернокожих, были людьми раскованными и своеобразными, очень увлеченными. Актрисы поражали своими экстравагантными и смелыми костюмами, замысловатыми шляпками и повязками, расшитыми стразами и украшенными перьями, крупными броскими украшениями, невероятной глубины вырезами платьев, а также непривычными для женщин смелыми манерами. Сильно подведенные глаза, ярко-красная губная помада, блестящий маникюр на пальцах, зачастую манерно держащих длинный мундштук с тонкой папиросой. Моник и сама пристрастилась к курению, но не настаивала на том же для меня, понимая, что мне, как природному созданию, резкий специфический дым вряд ли придется по душе.
У доброй ведьмы имелся граммофон, и в доме часто звучала музыка. В популярной песне о демобилизованных солдатах, возвращавшихся из Европы, пелось: «Как вы собираетесь удержать их на фермах после того, как они видели Париж?». Хотелось бы узнать, что же такого невероятного видели эти солдаты, ведь действительно, многие из них предпочли переселиться в города.
Послевоенное время наполнилось особой энергией, людям, как и мне, хотелось радоваться и веселиться, предаваться развлечениям. Вернулось много молодых мужчин, соскучившихся по мирной жизни. Бывшие солдаты, получившие денежное содержание за военное время, даже не всегда сумев устроиться, с легкостью готовы были потратить его. У меня появились поклонники, которых Моник тщательно отсеивала по своему усмотрению, так как я совершенно не разбиралась в мужчинах и полностью доверилась ей в этом вопросе. Уже сам факт того, что на меня обращают внимание, приводил меня в состояние эйфории, все это казалось каким-то волшебным нереальным сном, воплотившим все мои желания и тайные мечты.
Глава 3
Однако время шло, нам все-таки пришлось вспомнить, зачем я появилась в жизни Моник, и мы приступили к новым занятиям. Днем, когда до запланированных мероприятий и посещений клиентов оставалось некоторое время, ведьма рассказывала все, что сама узнала от моей матери. Для начала мне пришлось учиться чувствовать мир вокруг: эфирные колебания, особую энергию, присутствующую во всем, что нас окружает, человеческую ауру. Мне пришлось немало попотеть и приложить все упорство и старания, пока хоть что-то начало получаться.
Первое ощущение контроля показалось сродни экстазу. Меня захлестнула прилившая к рукам сила. Похожее чувство вспомнилось, когда я дотронулась в детстве до маминого кулона-талисмана. Моник подтвердила, что он содержит, пусть и не в большом количестве, частичку силы Ивенн, которая будет помогать мне в использовании способностей. Я всегда надевала его во время занятий, ощущая, как с маминой помощью все становится легче и понятней. Гораздо сложнее оказалось удержать эту силу в себе хотя бы непродолжительное время. Как объясняла ведьма, я могу получать энергию практически из любого источника, но гораздо легче это делать из живых существ, особенно сверхъестественных, так как их энергетика намного сильнее, чем у людей, животных и, тем более, нематериальных состояний.
Вот это и стало основной моей проблемой — вытянуть из чего-либо жизненную силу и удержать ее при себе. Она буквально вырывалась из меня, как нечто чужеродное, выплескиваясь ужасающей головной болью, тошнотой, носовым кровотечением. Мне было вдвойне тяжелее из-за того, что Моник только на словах могла объяснить процесс, а основное приходилось постигать самой. А ведь это только начало. Однако ведьма постоянно подбадривала, убеждая, что я отлично справляюсь, и это заставляло прикладывать все усилия, чтобы не разочаровать ее.
Наконец я смогла написать Стоунам приятное письмо в подробностях и красках. Описывая жизнь у Моник, полную радостных моментов, я не жалела слов, пусть приемная мать вздохнет наконец с облегчением, и перестанет бояться, что брат уморит меня окончательно. Тогда же я решилась дать свой адрес, и через некоторое время с восторгом получила ответное письмо. Мама писала, что очень рада, что наконец черная полоса отступила из моей жизни, что я в надежных и заботливых руках и живу, как подобает молодой девушке.
В письме она рассказывала, что Тревор невредимым вернулся с войны в звании мастер-старшина. Прошлой осенью он тяжело переболел испанским гриппом, но, к счастью, выздоровел, и даже заезжал погостить и привозил показать свою невесту. Он помог родителям нанять хорошего адвоката, и теперь они надеялись, что смогут добиться досрочного освобождения Мартина. Алма вышла замуж, а Джоанн родила дочку, и все недавно ездили на крестины. Брайди уехала в Истон и устроилась горничной к богатым хозяевам. Дом Стоунов почти совсем опустел, с родителями пока осталась одна Ханна, но, в целом, все благополучно, и я, конечно, порадовалась за них. В конце письма мать умоляла беречь себя и писать, как можно чаще, потому что очень скучает и будет счастлива, если мне удастся когда-нибудь навестить их.
Сама Моник не бездельничала. Она зарабатывала на жизнь гаданием, предсказаниями и всяческими другими магическими услугами, которыми непременно умеет заниматься любая уважающая себя ведьма, как она со смехом заявила. Это было и составление гороскопов, и вызывание духов, и различные приворотно-отворотные зелья, эликсиры красоты и молодости и тому подобная чушь. Обычно в те часы, когда я усиленно тренировалась, она занималась своим ремеслом и рассказывала о своих клиентах, не забывая вставлять колкие замечания на их счет. Иногда спрашивала совета, полностью сбивая меня с сосредоточенности.
— Как ты думаешь, Эль, если я добавлю в отвар толченый крысиный хвост, это поможет изменнику вернуться в семью от разлучницы из оперетки?
Мы хохотали, и мне приходилось начинать все сначала. Время летело стремительно и неумолимо. Однако через три месяца Тирон не появился, как обещал. Я ждала с тревогой в сердце, что моя сказочная жизнь вот-вот рухнет, вздрагивала от каждого звонок колокольчика по вечерам. Настроение совсем упало. И чтобы меня расшевелить, Моник с помощью своих друзей и клиентов пыталась продвинуть меня в светское общество, чтобы познакомить с еще более достойными, на ее взгляд, молодыми людьми.
Так я узнала о существовании совершенно другого типа мужчин, отличавшихся от того, что я прежде встречала, как небо от земли. Они были воспитаны, галантны, безупречно вежливы, обладали чувством юмора и приятными манерами. Внимание таких представителей мужского пола немало выбивало меня из колеи и вгоняло в краску, поэтому поначалу я старательно избегала любых попыток поухаживать за мной.
Однако с помощью Моник, искушенной в этих вопросах, я постепенно освоилась, осмелела и стала более раскованной, чему в большой степени способствовал алкоголь, который я впервые попробовала. В 1919 году «сухой закон» еще не вступил в силу, поэтому все мероприятия того времени проходили под звон бокалов, и я научилась чувствовать себя легкой и раскрепощенной. Это было упоительное головокружительное время, я и забыла, какой дикаркой была еще пару месяцев назад.
А еще Моник просто обожала кинематограф, занявший центральное место в культурной жизни послевоенных лет. Впервые побывав на премьере немого кино, я тоже была заворожена небывалым зрелищем. Театр также вызвал восхищенный отклик в моей душе. Стало понятно, почему актрисы и примы пользуются бешеной популярностью. Игра в кино и театре, на мой взгляд, это произведения искусства, не меньшие, чем полотна известных художников, только еще и движущиеся, наполненные эмоциями, смыслом, отдачей. Мы старались не пропускать ни одной премьеры, а после в гостевых салонах с удовольствием и в деталях обсуждать уведенное, делясь мнениями и впечатлениями.
Словом, новая жизнь полностью поменяла мое мировоззрение и отношение к себе и окружающему миру. Теперь я знала, что не может быть только черных и белых цветов вокруг, мир полон красок, сменяющих друг друга в ярком калейдоскопе.
Не появился Тирон и еще через месяц. В моем измученном страхом сердце, начала теплиться надежда. В конце концов, у него очень опасная работа. Иногда по ночам я до сих пор просыпалась в ужасе от старых кошмаров того времени, когда приходилось принимать в ней участие. Возможно, он мог пострадать или даже погибнуть. Но полной уверенности у меня не было. Прошел год.
У меня появился постоянный поклонник, которому я отдала предпочтение. Чарли Уортон — сын солидного бизнесмена, студент Кейсовской школы прикладных наук, готовящийся стать бакалавром, умный и образованный, со спокойным и уравновешенным характером. Он был молод, хорош собой и не слишком испорчен праздной жизнью золотой молодежи — отличная пара для такой неопытной девушки, как я, по словам моей мудрой наставницы. Чарли ухаживал за мной красиво и неторопливо, без вульгарности и пошлых намеков. Я чувствовала себя рядом с ним легко и непринужденно. Мы с удовольствием прогуливались в парке, танцевали на званых вечерах, ужинали в ресторанах и конечно же, дошло дело и до первого поцелуя.
Из любимых романов я знала, что это всегда нечто фантастическое, с головокружением, перехватывающим дыхание, когда сердце готово выпрыгнуть из груди, именно так описывали это события авторы. Но на деле я почувствовала только твердые мужские губы на своих губах, это оказалось приятно и волнующе, но ничего похожего на описанное в книгах. Однако я решила, что в романах, как всегда, все преувеличено, а в реальности все иначе. Когда поцелуй закончился, я мило улыбнулась, а Чарли польщенно просиял в ответ и ласково обнял меня.
Так и проходили мои дни в Кливленде, омрачающиеся только моими внезапно всплывающими, непрошенными воспоминаниями. Моник серьезно предлагала мне тоже поступать в университет, настаивая на том, что в современном мире женщина должна быть умной и самодостаточной. Правда, для этого необходимо получить диплом об окончании школы, но можно ведь сдать экзамены экстерном. Мне недавно исполнилось восемнадцать, и садиться за парту вместе с пятнадцатилетними детьми, чтобы потратить еще несколько лет, казалось бессмысленным. Обладая от природы пытливым умом, я с радостью согласилась и активно занялась самоподготовкой. Чарли не видел в этом особой необходимости, но, тем не менее, поддержал меня и даже помог подобрать необходимые книги и учебники. Был выбран Кливлендский институт искусств. Новые заботы, надежды и желания практически вытеснили мысли о прошлом.
Но, как всем известно, хорошее заканчивается быстро и внезапно. Ровно через год и три месяца, после прибытия в этот город закончилась и моя безоблачная жизнь.
Тем вечером мы с Чарли совершали свою обычную вечернюю прогулку в городском парке, выбирая дорожки побезлюднее и потише. Потом присели на скамейку в тенистом уютном уголке. Молодой человек рассказывал про учебу, делился планами и скромными мечтами на совместное будущее. Мне было приятно и весело. Прекрасный мир рухнул в тот момент, когда за спиной из густой тени деревьев раздался голос того, кто умело разрушал мою жизнь:
— Милая сестренка, и когда же ты собиралась познакомить меня со своим парнем? — Тирон вышел на свет, и я буквально застыла на месте, не в силах шевельнуться, словно призрак увидела. — Так-то ты проводишь свои занятия и познаешь силу?
Он был спокоен внешне и даже ироничен, но, как всегда, в его глазах цвета стали бушевал адский огонь, готовящийся вырваться наружу.
Чарли вскочил на ноги.
— Что Вы… — не успел закончить он.
Дальнейшие события произошли мгновенно, хотя и запомнились в мельчайших подробностях, будто я видела их в замедленной съемке. Резкое движение. Тирон, хватающий Чарли за горло и прижимающий к дереву. Мужчина задыхается и теряет сознание, я изо всех сил цепляюсь за руки брата, пытаясь разжать, а он рычит мне в ухо:
— Я оставил тебя, понадеявшись на твой здравый смысл. Уверенный, что ты выполнишь то, что я жду. А застаю тебя живущей в свое удовольствие, гуляющей за ручку с каким-то сопляком, веселящейся на танцах. Знай, что я собираюсь убить его, а следом и эту чертову ведьму за то, что она сделала и чего не сделала, сразу же, как только разберусь с тобой!
Я не очень-то хорошо поняла, что произошло в дальнейшем, помню только, как от страха и безумного гнева, вдруг вспыхнуло непреодолимое желание сделать этому чудовищу очень больно, так больно, чтобы он почувствовал это каждой клеточкой своей отвратительной сущности. Хлынувшая в меня неожиданно его сила практически ослепила, вызывая тошноту и жуткую головную боль, но я справилась, сдержала ее, давя на него еще сильнее. Хватка у горла Чарли разжалась, он без чувств упал на землю, а Тирон захрипел, широко распахнув глаза от удивления.
Я продолжала всеми силами вытягивать из него жизнь, из носа от немыслимого напряжения ручьем лилась кровь. Собрав остатки сил, он залепил мне хлесткую пощечину, и я на мгновение утратила концентрацию. Отцепив мои руки, он и меня швырнул на землю, а сам прислонился к дереву, тяжело дыша и с трудом удерживаясь на ногах. Я лежала, не шевелясь, немигающим взглядом глядя в закатившиеся глаза Чарли, и с удивившим спокойствием осознавая, что жизнь вновь опускает на самое дно, в очередной раз разбив все надежды и мечты. А в уши настойчиво врывался холодный и уже ровный голос:
— Пожалуй, ведьму убивать пока не стоит. Все-таки она научила тебя чему-то. Может и пригодится еще, а остальную чепуху выбить из тебя будет несложно. Поднимайся, пока я не передумал и не свернул шею твоему ухажеру. Сейчас мы быстро возвращаемся в дом к ведьме. Ты собираешь вещи, и мы уезжаем. Советую вспомнить все правила, которым я учил, и забыть то, чем забила тебе мозги эта старая дура. Если ты выполняешь все в точности, она будет жить. Если начнешь чудить, я разозлюсь, сама знаешь, чем это обернется. И поторопись, — он пнул меня носком ботинка. — Отдохнула уже. Ты все поняла?
С трудом встав на дрожащие ноги, не в силах разговаривать и просто поднять на него глаза от нахлынувшего и пытающегося раздавить меня горя, я просто кивнула. Противиться я не пыталась, понимая, что он с легкостью сломит любое сопротивление и боясь подставить под удар дорогих людей.
Дома я быстро переоделась, чувствуя, как постепенно начинаю трястись от пережитого полчаса назад. Странно, но слез не было. Они как будто замерзли где-то в глубине меня, отчего я тряслась еще сильнее. Я даже не подумала брать с собой шикарные наряды, туфли и шляпки, красивое белье и всяческие аксессуары, купленные для меня Моник. В моей новой старой жизни они совершенно непригодны. Я побросала в сумку только самое практичное и удобное. Потом кривым от дрожи в руках почерком набросала быструю записку для доброй ведьмы, благодаря ее за все, что она для меня сделала.
Сама Моник находилась на очередной вечеринке художников-модернистов, и даже попрощаться с ней лично не довелось. Видно, судьба у меня такая — не прощаться ни с кем. Еще час, и мы опять на вокзале, в ожидании поезда, как мне сообщили, на Чикаго, а оттуда в Теннесси.
Хотя я не могла быть уверена, что больше не увижу ненавистного брата, все же успела уговорить себя, что он забыл обо мне, и я смогу жить как все нормальные люди. А теперь придется вновь смиряться с судьбой, которая так жестоко била, показав прекрасные возможности и грубо отобрав все безжалостной жестокой рукой Тирона.
Глава 10.04
С тех пор, как в мою жизнь вновь вернулся родной брат, неожиданностям, связанным с его присутствием и «заботой», не было конца и края. Я не успевала привыкать или хотя бы смиряться с новыми способами моего истязания, которые Тирон придумывал с завидной регулярностью, называя это этапами эльфийского обучения. Но я думаю, он просто мстил за случай в парке Кливленда. Убедившись, что добрая наставница ведьма Моник по мере своих возможностей объяснила мне азы тех способностей, которыми должна обладать женщина нашего вида, Тирон взялся за меня всерьез.
Я тогда часто сожалела, что не выросла в эльфийской семье. Может быть, тогда мне проще было стать той, кем хотел видеть брат, и должное воспитание с раннего детства под чутким родительским присмотром оказалось бы куда полезнее и не вызывало такого сопротивления. Тирон больше ничего не рассказывал о наших родителях, а я вообще старалась лишний раз не задавать вопросов, чтобы не вызвать очередную вспышку гнева. Он любил повторять, что все, что мне нужно знать, он и так сообщит.
Возможно, я боялась услышать от него, что мама была великолепной охотницей, кем-то наподобие него, в отличие от меня. Не оттого, что опасалась сравнения, а потому, что, как и каждая сирота, с раннего детства хранила в душе во многом придуманный образ ласковой и прекрасной женщины — родной мамы. Пусть я ее никогда не видела, но осталась твердо уверена, что она была очень доброй, и никогда не позволила бы брату так со мной обращаться.
А может быть, существовали для эльфиек какие-то другие возможности и предназначения, если были такие, как я, никчемные охотники? Может, они могли становиться, к примеру, целительницами, а не только убийцами? Или делать еще что-то полезное, о чем я даже не догадывалась? Но, если и имелись такие возможности, то лишь родители могли бы помочь, а Тирон видел меня только в одной роли.
В перерывах между охотой он без устали, по-прежнему с садистским удовольствием лепил из меня, как он выражался, жалкое подобие истинного эльфийского охотника. Ладно, всевозможным оружием, преимущественно деревянным, я худо-бедно овладела, несмотря на внутренний категорический протест против любого насилия, который никто и не думал брать в расчет. Со временем и руки перестали трястись от тяжести арбалета, и пули из модифицированной винтовки летели в цель, и остро заточенный кол входил в область сердца на манекене, как нож в масло.
С рукопашными тренировками, где Тирон натаскивал молниеносно уклоняться от бросков и захватов, делать подсечки и атаковать голыми руками и холодным оружием, обстояло, конечно, хуже. Он и не думал использовать обучающие приемы, бил по-настоящему, нападал всерьез, демонстрировал со злорадной ухмылкой, как и сколько раз я могла умереть от рук вампира, не умея защищаться. Слезы боли, как и стоны, вызывали вместо жалости обратную реакцию — злобные ругательства и удвоенный напор. Ну, да и это оказалось не самое страшное. Со временем, пусть и не так быстро, как он хотел, но я все же становилась сильнее и быстрее и училась не попадаться ему в руки.
В чем-то, к своему удивлению, я была даже более ловкой, чем он, помогала моя скромная комплекция, что тоже подвергалось постоянной злобной критике. Зато за время тренировок я почти в совершенстве научилась лечить свои синяки и вывихи, сращивать переломы и снимать боль. А вот отбирать силу у Тирона я больше не решалась, хотя теперь знала, что у меня есть против него средство. Пусть это и не помогало, но служило некоторым утешением. О своей жизни у Моник я старалась вспоминать пореже, чтобы попусту не расстраиваться. Грело лишь то, что у меня все же были счастливые воспоминания. А впереди ждали лишь новые переезды, съемное жилье на городских окраинах и ночные охоты.
По бульварам гуляли нарядные девушки. Они могли иметь подруг и друзей, ходить на свидания и в кафе, учиться и читать интересные книги, жить своей жизнью, а не навязанной суровым братом. Я же могла теперь только мечтать о подобном. Хотя Тирон не жалел денег на мою одежду, но где и кому могла бы я продемонстрировать модный наряд, если бы и приобрела его? К тому же, помня о случившемся с Чарли, я вынуждена была пресекать любые попытки молодых людей познакомиться со мной. Как, например, в читальном зале местной городской библиотеки, куда я несколько раз забегала на часок-другой, пользуясь отсутствием брата, чтобы погрузиться в любимые мною дамские романы.
Однажды Тирон, внезапно решив уехать в другой город, вынудил меня оставить в квартире книгу, взятую в библиотеке. Я считала это очень нехорошим поступком, и вся надежда была лишь на хозяев квартиры, которым я оставила записку с просьбой сдать ее обратно. А в другой раз, проигравший в карты, подвыпивший и бывший потому злее обычного, он застал меня читающей романтическую историю. Я устроилась на краешке табурета за кухонным столом, и просто потеряла счет времени, увлекшись сюжетом, вместо изучения эльфийской мудрости, в то время, как обед еще не был готов, хотя все уже стояло на плите. Он просто швырнул библиотечный томик в дровяную топку, заставив меня глотать слезы.
С тех пор я и старалась, если появлялась возможность, пользовалась читальным залом, а не брать книги на дом. Симпатичный улыбчивый молодой человек за соседним столиком, встретив меня там второй раз, попытался негромко заговорить о литературе. Чтобы уберечь его от беды, мне пришлось извиниться и уйти, сославшись на сильную занятость, хотя он и показался хорошим и неглупым, а я, как никогда, нуждалась в друзьях.
Пожалуй, кроме чтения украдкой, у меня и не было другого досуга. Тирон считал, что я и так мало тренируюсь, а, главное, делаю это без энтузиазма и без желания, что сердило его больше всего, хотя, наверное, угодить ему вообще нереально. В тот период жизнь казалась серой и беспросветной, я не смела мечтать о каком-то будущем для себя, как могут обычные девушки, даже из самых бедных семей. Разве только о том, что когда-нибудь брату надоест тратить свои бесценные силы и время, и он просто забудет меня, перебравшись в другой город. Но, похоже, это слишком несбыточная мечта.
Не давая времени для отдыха, Тирон придумал другой, новый способ свести с ума. О, в этом он был большим специалистом, едва ли не большим, чем в науке убивать вампиров! Как будто специально учился на Истязателя. Несмотря на жестокость урока, как я узнала в дальнейшем, подобное умение являлось одним из основных для эльфиек, и предки занимались этим повсеместно, принося огромную пользу.
Началось все в обычный, ничем не примечательный вечер в конце первой недели нашего пребывания в городе Джонсборо, штат Теннесси, недалеко от границы с Арканзасом. Насколько я знала из уроков истории, во второй половине прошлого века, там то и дело вспыхивали пожары, подозрительно похожие на поджоги, в которых погибла значительная часть горожан. А в 1878 выгорел весь деловой центр. Но чего я никак не могла узнать из учебников, что причиной этих бедствий являлось большое количество расплодившихся вампиров, приспособившихся скрывать таким образом свои преступления. Как рассказывал Тирон, кровопийцы со временем стали вести себя тише и сдержаннее, но уходить с облюбованных мест не спешили, поэтому охотник и направил свой Взор карающий на этот город.
Теперь, помимо тренировок, он поставил передо мной новую задачу — научиться чувствовать присутствие вампира на расстоянии, что и требовал, еженощно заставляя отправляться с ним на охоту. С этим у меня, как нетрудно догадаться, тоже возникли большие сложности. Отличить вампира от обычных людей я умела. Это было даже не каким-то особенным талантом, а скорее врожденной способностью. Находясь поблизости от кровопийцы, я буквально кожей чувствовала различие между ним и живым человеком.
Даже в детстве, когда и понятия не имела ни о том, кто я, ни о существовании сверхъестественного мира, я четко видела разницу между некоторыми жителями нашего маленького городка. Теперь-то я понимала, что среди нас в Титусвилле тоже обитало несколько вампиров и других существ. Это почти невозможно объяснить, но я видела каждого будто в определенном цвете, отличающимся от других существ, хотя воспринимала это, разумеется, не глазами, а внутренним чутьем.
Люди ощущались блеклым светло-серым оттенком, таким обычным, спокойным, ничем не примечательным. Ведьма Моник была другой — сиреневато-бирюзовой с переливами. Она говорила, что это из-за присутствия магии в крови. Тирона я чувствовала сильнее всего, вероятно, из-за кровного родства, он, к моему удивлению, был светлым, очень приятного золотистого цвета, из чего я сделала вывод, что к содержанию души это никакого отношения не имеет, ведь она у него точно черная. Вполне вероятно, что и я такого же цвета, хотя видеть этого, конечно, не могла.
Вампир же отличался от человека лишь более темным оттенком, грязно-серым, пасмурным. Бывшие люди, поменявшие сущность, обретя вечность, сгустили в себе и окраску. Хотя, как выразился Тирон, презрительно кривя губы, все это бабья чушь и никакого цвета нет, нужно просто чувствовать. Видя перед собой снег, не обязательно его трогать, чтобы знать, что он холодный, так и с эльфийским чутьем. Просто знаешь и все. Ну, в общем, я давно убедилась, что делиться чем-либо с братом, значит лишь вызвать очередную порцию презрения и грубой критики.
Пусть он чувствует, как хочет, а я — как могу, главное, что получается. Другое дело с расстоянием. Тирон уверял, что, как охотник, может распознать вампира за десяток метров, а то и больше, в чем я и сама не раз убеждалась во время наших совместных охот. Но как выработать подобное в себе я не знала, а Тирон, как ни бесился, а объяснить, что нужно делать, не мог. Для него это было так же естественно, как дышать, возможно, это тоже врожденное качество, которое мне не досталось, по поводу чего он не уставал осыпать меня проклятиями и руганью.
Глава 5
Одним ничем не примечательным вечером я вернулась из хозяйственного магазина, купив несколько кусков мыла и с тоской думая о том, что мне полночи придется провести за стиркой одежды. Сегодня я точно знала, что охота не состоится, ведь предстояла ночь полной луны. А это, как ухмыляясь говорил Тирон, был его традиционный ежемесячный выходной. Ко мне это, естественно, не относилось, и от дел по хозяйству меня никто не освобождал. Скорее наоборот, именно на эти дни обычно и приходились самые большие хлопоты. Но хотя бы не нужно слушать предсмертные стоны кровопийц, когда в их сердца втыкался кол. Сколько их трупов мне пришлось уничтожить, а я все никак не могла привыкнуть. В эту ночь, как говорил брат, он дает возможность поохотиться другим. Жаль, что полнолуние происходит только раз в месяц.
Последняя охота выдалась весьма бурной. Погода стояла по-осеннему отвратительная, почти беспрерывно несколько дней накрапывал мелкий противный дождь, окраинные районы города утопали в липкой жидкой грязи. Вампир, выслеженный нами, поджидавший в подворотне дешевого кабака припозднившихся гуляк, перед тем, как Тирон вонзил кол, успел громко заорать, чем привлек в темноту закоулка подвыпивших громил, у которых от самопального виски разыгралось любопытство, а может, просто захотелось почесать кулаки. Не обращая ни на что внимания, Тирон заканчивал разбираться с жертвой, а именно, обшаривал карманы на предмет денег или других ценных вещей. Он никогда не гнушался подобным, заявляя, что ему не платят за работу, а упырям наследство оставлять некому, да и плевал он на этих тварей.
Я же тоскливой тенью замерла неподалеку, ежась от холода и неприятных капель дождя, стекавших с капюшона габардинового плаща-тренчкота прямо на нос, дожидаясь очереди действовать. Моя роль, как обычно, заключалась в заметании следов, и я прикидывала удастся ли в такую сырость поджечь тело. Поможет ли в этом керосин, покупать который и носить с собой в бутылке входило в мои обязанности, или придется темными закоулками тащить останки вампира аж до реки, а это без малого несколько миль. Та еще перспективка на ночь.
От Тирона помощи ждать — не дождешься, он свою миссию выполнил, мусор убирать не его забота, и чихал он, что я до утра могу не управиться и насквозь промокну, а то и заблужусь в незнакомой местности. Он с чувством выполненного долга спокойно отправится домой, прикончит бутылку самогона, который всегда без проблем находил, несмотря на «сухой закон», и уснет довольный в тепле, забыв о моем существовании.
Но его планы нарушила группа из четырех дюжих заводских работяг, разумеется, возмущенных представшим в тусклом свете лампочки, освещавшей черный вход кабака, зрелищем. Это были не вампиры, поэтому я ни понять, что сейчас произойдет, ни опомниться не успела, как меня просто смели, не заметив. Отлетев к кирпичной стене подворотни, я упала в грязную лужу из воды и отбросов. Ревя как раненые носороги, мужики набросились на Тирона, не разбираясь ни в чем, а вероятнее всего, собираясь на месте устроить убийце суд Линча.
Драка была недолгой, взбешенный охотник, вдвое легче и стройнее любого из громил, быстро раскидал их в разные стороны. Он никогда не убивал простых людей без веских причин, поэтому, прежде чем мужчины затихли в грязи, ему пришлось повозиться. Выпивших, как известно, бог бережет, а алкоголь силы и храбрости добавляет, поэтому и оказался брат, как и я, весь перепачканным в грязи и даже, кажется, чьей-то блевотине. Черный вход в кабаках, часто используют как отхожее место. Надо ли говорить, что настроения ему это не прибавило?
— Почему не задержала их? — рявкнул он, поднимая меня на ноги за шкирку. — Бесполезная дрянь.
Я уже давно уяснила, что отвечать или оправдываться в таких ситуациях — лишь вызвать новую волну гнева. Поэтому молча, оскальзываясь в грязи, принялась за выполнение обязанностей. К счастью, заколотый в сердце, а значит высохший после смерти вампир, несмотря на сырость, вспыхнул, как обычно всегда бывает, благодаря керосину и, наверное, моими мольбам, и домой я в эту ночь попала вместе с братом.
На следующий день Тирон пропал с самого утра, и я, несмотря на обилие дел, дерзко воспользовалась моментом тишины и спокойствия, чтобы хорошенько выспаться. Это было столь редким удовольствием, что я просто не смогла преодолеть соблазн понежиться в кровати дольше обычного. Зато потом мне пришлось спешно наверстывать упущенное, так как обед или ужин сами не приготовятся, а вернется Тирон наверняка голодным и, соответственно, злым. Хотя, впрочем, злость его мало от наполненности желудка, как утверждают женщины о нормальных мужчинах, это было его естественное состояние.
Кулинарный талант во мне, к сожалению, тоже так и не проснулся, несмотря на то, что это было моей постоянной ежедневной обязанностью, наряду со стиркой, покупкой продуктов, уборкой, чисткой оружия и заметанием следов во время охоты, не считая, разумеется, тренировок и изучения древних книг. Я вообще отчаялась обнаружить в себе хоть какой-то талант, кроме дара выведения Тирона из себя. Но брат хотя и не требовал от меня свыше того, чему успела научить Моник, сама не сильно убежденная повариха, зато постоянно настаивал, чтобы я усиленно питалась, считая мое хрупкое телосложение неприемлемым для охотника. А так, как и сам не был обделен аппетитом, то провозилась я у плиты почти до самого вечера. В хозяйственный магазин я попала уже почти перед закрытием, а ведь еще предстояла утомительная стирка. Однако, как оказалось, несмотря на полнолуние, а точнее, как раз из-за него, у Тирона на меня были совсем другие планы.
Вернувшись домой, я застала брата не одного, а беседующим за ужином с незнакомым мне мужчиной. Хорошо хоть вовремя управилась, иначе бы потом не поздоровилось, — отметила я. Представительного вида джентльмен — хорошо одетый, в очках, и с аккуратными усиками — никак не был похож на обычных приятелей-охотников брата, в большинстве своем простых и грубоватых. К тому же, не успев вежливо поздороваться с поднявшимся с места в приветствии мужчиной, я почувствовала, что никого подобного ему еще не встречала. Это относилось, как я поняла, к тому, что он показался мне совершенно другого цвета, если судить по внутренним моим ощущениям, — коричневатый, землистый, не похожий ни на кого из ранее замеченных существ. Я недоуменно замерла, неловко топчась на месте, пытаясь разобраться в том, что вижу.
— Моя сестра Эль, — небрежно махнул в мою сторону Тирон.
Мужчина заинтересованно смотрел на меня сквозь стекла очков, как показалось, с некоторым сомнением.
— Очень приятно, мисс Эль, — слегка поклонился он, как того требовали приличия.
Живя с братом, я успела подзабыть все, чему учила Моник, но, опомнившись, сделала легкий реверанс и поздоровалась наконец.
— Тирон, я знаю, что тебе можно доверять, ты давний друг нашей семьи, как и твои предки, но скажи честно, ты уверен в том, что это хорошая идея? — обратился незнакомец к развалившемуся в кресле брату, который ухмылялся той самой неприятной улыбкой, обычно не предвещавшей для меня ничего хорошего. По спине пробежал холодок плохого предчувствия.
— Уверен, не уверен, один черт, — растягивая слова, процедил Тирон, из чего я сделала вывод, что он успел немало выпить и сейчас пребывал в одном из тех состояний, которые я очень боялась; в такие моменты Тирону обычно делалось скучно, и он становился особо жестоким и нетерпимым. — Ей давно пора уже принести хоть какую-то пользу, потому что я уже начинаю отчаиваться добиться того, на что рассчитывал, взваливая на себя такую обузу.
— Но ведь раньше твоя сестра с подобным не сталкивалась, к тому же, она еще очень молода, — продолжал сомневаться незнакомец.
Они говорили обо мне в третьем лице, будто меня и не было рядом, и это не понравилось еще больше. Создавалось впечатление, что мне сейчас выносят какой-то приговор, вероятно, даже смертный, судя по озабоченному лицу мужчины и холодному, безразличному взгляду брата.
— Ну, вот и возможность проверить ее инстинкты, разве нет? — ответил Тирон. — Силы у нее есть, я на себе проверил, да и с кровопийцами справлялась. Сделай одолжение по старой дружбе, — Тирон заговорщицки подмигнул собеседнику и загоготал.
Нехорошее предчувствие превратилось в страшную уверенность, что любимый брат нашел-таки способ извести меня.
— Ну, что же, — вздохнул мужчина, вновь поднимаясь. — Она твоя сестра, и решать, конечно, тебе. Мы у тебя в долгу, так что, безусловно, я не откажу в этой просьбе. Но нужно сразу условиться, что за результат я не отвечаю, вся ответственность лежит на тебе, друг мой.
Тирон кивнул с убежденным видом. По всему было видно, что он очень доволен. И что же это значит, мне-то кто-нибудь объяснит? Я испуганно переводила взгляд с одного на другого.
— Я заеду с наступлением темноты, — откланялся так и оставшийся незнакомым мужчина. — До встречи, мисс.
Едва за ним закрылась дверь, я с колотящимся от волнения сердцем, не глядя на садиста-брата, попыталась улизнуть в ванную комнату, чтобы успокоиться и подумать за работой, потому что по опыту знала, что задавать вопросы Тирону бесполезно, а в таком состоянии даже опасно. Но он меня окликнул, не успела я и пару шагов сделать.
— Садись, ешь, давай, — рыкнул он. — Да как следует ешь! Силы тебе сегодня понадобятся. Я, с одной стороны, наверное, вздохну с облегчением, если к утру от тебя останется лишь неприятное воспоминание, а с другой, все же, лелею крошечную надежду, что из тебя можно выжать хоть что-то эльфийское. Должен же быть предел моему разочарованию, в конце концов!
Не смея ослушаться, я положила пакет с покупками на стул, сняла, наконец, пальто, и побрела мыть руки. Открутив вентиль, я долго стояла в задумчивости, глядя невидящим взором, как струйка желтоватой ледяной воды бьет в старую покрытую ржавыми потеками раковину. «Надо бы ее оттереть, — машинально отметила я. — Хотя вряд ли получится, эмаль содрана до основания».
В голове роился миллион вопросов, а сердце все больше сжимала тревога, и накатывал страх перед неизвестностью. Что все это значит? Очередной урок? Наверняка. Но кто этот странный мужчина, и почему я не смогла понять, к какому виду существ он относится? Зачем ему заезжать сегодня ночью? Осознав, что стою так довольно долго, вцепившись руками в оббитый край раковины, я стала быстро намыливать руки. Не хватало еще заставлять брата ждать себя.
Вернувшись к столу, я все же рискнула поднять на Тирона глаза. Он шумно пил из бутылки, кажется, красное вино, возможно, принесенное гостем, и не обращал на меня ни малейшего внимания. Надо ли говорит, что мне кусок в горло не лез? Давясь и не чувствуя вкуса пищи, я затолкала в себя немного остывшей курицы.
— Кто это был? — все-таки не удержалась задать я тихий вопрос.
Тирон оторвался от горлышка и с наслаждением рыгнул.
— Очень старинный знакомый. Уже много поколений наши семьи тесно взаимодействовали. Пришло время и тебе внести свой вклад, — снизошел он до ответа. — Узнаешь вечером, ешь молча.
После ужина (виданное ли дело!) Тирон запретил мне мыть посуду и, тем более, стирать, приказав отдыхать и набираться сил. Не представляю, чем он мог напугать еще больше. Что же за ужасы он приготовил этой ночью, если даже жестокость по отношению ко мне замолчала, и он дал мне отдых? Мысли, одна страшней другой, роились в голове, не давая расслабиться, не говоря уже о каком-то отдыхе. Наоборот, чем больше темнело, тем напряженнее я становилась, слоняясь по комнате из угла в угол, не находя места, а когда, выглянув в окно, я поняла, что наступила ночь, меня пробрала сильная дрожь.
Возле дома остановился конный экипаж, и вскоре хлопнула входная дверь нашей квартиры.
— Ты не передумал? — послышался голос недавнего посетителя, и меня заколотило еще сильнее.
— Забирай ее, — ответил беспощадный Тирон. — И помни уговор: ничего не говори ей до определенного момента.
— Странные у тебя методы обучения, — в словах мужчины слышался укор. — Если бы она знала на что идет, возможно, была бы готова.
— Если бы она знала, на что идет, она бы все испортила, устроив истерику. Поверь мне, девчонка хлипкая и бесхребетная, — авторитетно заявил брат, тем самым полностью убедив меня, что сегодняшняя ночь будет самым большим кошмаром за всю мою жизнь. «Может, сбежать? — мелькнула в голове спасительная мысль. — Или из окна спрыгнуть, всего-то второй этаж, или, когда выйдем, рвануть от этого незнакомца? Тирон найдет меня, конечно, и наверняка убьет, но лучше так, чем неизвестность. С другой стороны, мужчина казался более человечным, чем брат, может, я смогу как-то с ним договориться?».
В любом случае, времени рассуждать уже не осталось. Тирон лично пришел в комнату, ухмыльнулся, глядя в мои глаза, полные ужаса, и, схватив за локоть железной хваткой, потащил вниз, во двор. Сопротивляться сил не осталось, душа, кажется, давно провалилась в пятки, ноги будто налились свинцом, сердце трепыхалось где-то в горле, а на глазах выступили слезы, которые, как я хорошо знала, никого не разжалобят.
У дома, не освещенного, разумеется, дворовыми фонарями, так как наш район был очень далек от культурных центральных кварталов города, высилась громада кареты, запряженная тройкой крупных, спокойных лошадей. На козлах темнел силуэт возницы, такой же неподвижный и молчаливый. Распахнув дверь экипажа, Тирон силой втолкнул меня в его черное нутро.
— Сделай милость, не опозорь меня хотя бы в этот раз, сестренка, — рявкнул он, — но, если не вернешься утром, поверь, горевать не стану, — и с силой захлопнул тяжелую дверь экипажа, будто крышку гроба на мне, а наступившая полная темнота лишь усилила сходство с могилой. Изо всех сил стараясь не разреветься, я наощупь отыскала обитую кожей скамью и забилась в угол салона. Уличные звуки совершенно пропали, кажется, в карете полная звукоизоляция.
Но вот дверь снова распахнулась, и внутрь запрыгнул таинственный и пугающий незнакомец. Как только мы тронулись, в салоне замигал, а вскоре и загорелся электрический светильник, работающий, как мне объяснил хозяин транспортного средства, от небольшого генератора движения, приспособленного под днищем. Наверное, в другое время его объяснение нашло бы во мне живой отклик, ведь я всегда интересовалась чем-то новым и необычным, чего раньше видеть или знать не доводилось, но сейчас я с трудом поняла, о чем он вообще говорил.
— Позвольте, мисс, наконец представиться, — вежливо начал разговор мужчина. — Я Бенедикт Огастос Саммерфилд-младший. Принадлежу к старинной английской семье, еще в годы большого переселения в Новый Свет обосновавшейся в одном из тихих красивых уголков материка, ставшего впоследствии штатом Арканзас, совсем неподалеку от этих мест. Занимается наша семья выращиванием хлопка, у нас довольно обширные плантации и прибыльные предприятия. Но мне кажется, Вас это сейчас не очень интересует, правда?
По-прежнему испуганно забившись в угол кареты, я кивнула, не сводя с него настороженного взгляда. Сейчас, наедине, в отсутствии Тирона, в мерно покачивающейся карете я чувствовала себя почему-то намного спокойней и уверенней. Этот вежливый и воспитанный человек не вызывал такого уж большого страха, хотя и доверия особого я тоже не испытывала. Вскоре карету начало трясти сильнее, и Бенедикт объяснил, что мы за пределами города, на тракте, направляемся в сторону леса, подальше от человеческого жилья.
— Зачем нам в лес? — непонимающе спросила я.
— Видишь ли, Эль, — погладил свой подбородок спутник. — Хотя брат и предлагал оставить приготовленное испытание в секрете до начала, я считаю, что будет справедливее все же объяснить суть происходящего. Тем более, времени почти и не осталось, луна вот-вот взойдет, я уже чувствую ее, и мысли начинают теряться. Поэтому слушай внимательно, я постараюсь вкратце изложить.
В это время мы остановились, дверь экипажа распахнулась, в свете лампы, начавшей тускнеть и мигать из-за остановки, я увидела высокого мужчину в надвинутом на глаза капюшоне.
— Все готово, Грегор? — спросил Бенедикт, как я догадалась, у возницы.
— В порядке, хозяин, — глухо ответил слуга. — Лошадей я отведу подальше и привяжу.
— Запирай, — скомандовал мужчина. Дверь снова громко лязгнула, захлопнувшись, заставив меня вздрогнуть, снаружи что-то заскрежетало, будто задвинулся железный засов. В карете наступила темнота и тишина, нарушаемая лишь моим шумным от страха дыханием и тихим стоном Бенедикта на противоположном сиденье. Потом он завозился, мне показалось, расстегивая ремень, похоже, собирался раздеться. Что происходит?! Мне отчаянно захотелось выбраться наружу, но, нашарив ручку двери, я, разумеется, сразу поняла бесполезность своих желаний. Неужели Тирон снова проигрался в карты и отдал меня в уплату долга, как уже однажды пытался?
Глава 6
Взбесившееся воображение, подхлестнутое страхом, тут же нарисовало мерзкие картинки, я будто снова почувствовала липкие горячие ладони, шарящие по телу. Напряжение достигло пика, если бы сейчас Бенедикт попытался хотя бы дотронуться до моей руки, я, наверное, действительно бы отчаянно закричала и забилась в истерике, как и предполагал Тирон. В тот момент я, кажется, позабыла и все тренировки по единоборству и о том, что легко могла бы обессилить человека, не позволив ему ничего со мной сделать.
— Что происходит? — в отчаянии пискнула я. — Выпустите меня!
— Прости, не могу. Уже слишком поздно, — пропыхтел мужчина, но приближаться пока не торопился и свершать насилие не спешил. Хотя, знай я, что предстояло дальше, наверное, задумалась бы над тем, что неизвестно какой вариант лучше. — Слушай внимательно. Сегодня полнолуние, а я, если ты еще не догадалась, оборотень. Твой брат об этом знает, мы знакомы с твоей семьей много лет. Сегодня Тирон приехал в мое имение с просьбой провести обучающий урок. Эльфийки могут помочь таким, как я в момент обращения, лишив сил и усыпив, отчего мы становимся неопасны, пребывая в бессознательном состоянии до утра. Тем самым исключается возможность неосознанного безумства в обличие волка. Я понятия не имею, как вы это делаете, хотя в молодости имел возможность иногда пользоваться подобной помощью вашей матушки, но Тирон уверял, что и ты уже обладаешь необходимым умением.
Мне показалось, что я приросла к кожаному сидению, дыхание прервалось, голова закружилась, а спина покрылась холодным потом. Даже волосы на голове зашевелились, а зубы непроизвольно начали выбивать мелкую дробь. Это страшный сон? Не может быть, чтобы все это происходило наяву! Если этот человек старый знакомый семьи и моя мама ему помогала, как же он может обрекать меня на верную смерть? Неужели он настолько обязан Тирону? Но, несмотря на темноту, окутавшую щупальцами страха, слух мне по-прежнему не изменял, и я отчетливо слышала скрежет зубов от боли, издаваемый Бенедиктом.
— Мой дилижанс, — отдышавшись, с трудом продолжил он, — давно переделан в специальную стальную клетку, обитую снаружи и изнутри панелями. Конечно, после ночи полнолуния, каждый раз приходится менять внутреннюю обшивку, но так я могу не быть привязанным к дому и подвалу с необходимыми средствами защиты. По торговым делам, связанным с работой, я часто нахожусь в разъездах, и карета не раз выручала меня в моем недуге. Грегор останавливает в какой-нибудь глуши, где вой и рев никого не напугают, отводит подальше лошадей и пережидает вместе с ними до утра.
Он снова прервал речь, так как, кажется, испытывал те самые муки и боль, о которых я читала в книгах об оборотнях, когда они проходят превращение. Но мои муки сейчас были не меньше, а возможно и больше, так как я поняла наконец, через что придется пройти нынче ночью. Я могла поверить во всякое, но неужели Тирон настолько беспощаден? Не имея возможности убить ненавистную сестру самолично, связанный обещанием, данным матери, он просто отдал меня на растерзание волку! Неужели они полагают, что я смогу сдержать обернувшегося монстра?! Даже если и пишут в древних книгах, что эльфийки делали это всегда, испокон веку, то наверняка лишь после специального обучения. Он был прав, не предупредив меня заранее. Я лучше бросилась бы в реку, но не села в этот проклятый дилижанс! Но сейчас пути отступления полностью отрезаны, как я ни дергала в панике дверь, железные засовы, способные сдержать оборотня, надо мной сжалиться не собирались.
— Постарайся сконцентрироваться на своих силах и способностях, — с ужасной болью в голосе снова посоветовал мучающийся оборотень. — Если могли другие, и ты сможешь. Мне жаль, что так вышло.
Кажется, я на секунду потеряла сознание от страха, потому что мужчина громко заорал, рухнув на пол, послышался жуткий, сводящий с ума хруст ломающихся костей, а потом звериный вой и в темноте внезапно ярко-желтым огнем вспыхнули волчьи глаза. Это было уже слишком, я провалилась в спасительную бездну своего померкшего сознания, уверенная, что это конец, и оттуда мне уже не выбраться.
Однако я все же очнулась, вернула меня в ад ночной резкая острая боль, полоснувшая по плечу. Темнота спасала от страшных картин происходящего, но все остальные чувства работали усиленно, дорисовывая то, чего я не могла видеть. Карета ходила ходуном, зверь бесновался, оглушал вой и треск ломаемых панелей. Остро пахло шерстью животного и кровью, судя по горящему нестерпимой болью плечу, моей. Вероятно, волк задел меня когтями. Я лежала на спине, кажется, под сиденьем, наверное, это пока и спасало от обезумевшего оборотня, но я четко осознавала, что в следующее мгновение могу почувствовать на теле силу разрывающих меня клыков.
Почему-то вдруг вспомнилось, как в Титусвилле мы ходили на утренние воскресные службы в местный храм, и мама, достав молитвенник читала вслух псалмы вместе с другими прихожанами, а я, тогда еще совсем маленькая, не умеющая даже читать, повторяла вместе со старшими братьями и сестрами вслед за ней. «Боже, зачем ты вернул меня в сознание!», — взмолилась я, леденея от ужаса, происходящего со мной.
Наверное, это был самый подходящий момент, чтобы прочитать молитву. Хотя Тирон презрительно говорил, что человеческие религии — это глупые сказки для слабых людей, а для эльфов они пустой звук. Но, как на грех, ни одного слова молитвы я не могла вспомнить.
И тут произошло нечто очень странное, чего я себе объяснить не могла никак иначе, кроме того самого проснувшегося инстинкта, о котором не переставал твердить Тирон. Паника вдруг куда-то отступила, словно в меня вселился кто-то другой, руководящий моими действиями, а я как бы наблюдала за всем со стороны. Не имея ни малейшего понятия, что происходит в темноте кареты, я, почувствовав тяжесть волчьей лапы рядом, вдруг, резко вытянув руку, ухватилась за жесткую звериную шерсть, вцепилась в нее изо всех сил, так, что оборотень, дернувшись с места, буквально выдернул меня из-под сиденья и потянул за собой.
Понимая, что меня точно попутал бес, и теперь смерть неминуема, я, с огромным удивлением и не веря сама себе, почувствовала, что по руке в меня течет волчья сила — мерзкая, грязная, будто такая же коричневатая, каким я видела самого Бенедикта, не понимая, что это цвет оборотней, как существ. Я не могла оторваться от него, собственные действия просто поражали. Волк уже не выл и не бесновался, с каждой секундой он становился все слабее, хотя и пытался оттолкнуть меня, брыкая лапой, но сил явно не хватало. Раздался стук падающего тяжелого тела, и зверь затих на полу кареты рядом со мной. Странно, что я больше не ощущала его животного запаха, подумала я, но вскоре поняла, что ноздри забиты кровью, текущей из носа.
Это ужасно, но меня тошнило почти до самого утра, при том, что так и не было ни малейшей возможности покинуть дилижанс. Мокрое и липкое тело мое сотрясалось спазмами и рвотными позывами, чужеродная сила выходила вместе со съеденным ужином, кровью, страхом, наполняя карету тяжелым отвратительным смрадом, чувствовавшимся, кажется, даже кожей. Голова кружилась и словно наполнялась раскаленными углями. Из последних тающих сил отползая в угол кареты, я краем угасающего сознания поняла, что мне, пусть и чудом, но удалось пережить эту адскую ночь, я победила.
Очнулась я, к удивлению, не в темной, разрушенной и перепачканной карете, как можно было ожидать, а на своей кровати в нашей съемной квартире. Веки поднимались с большим трудом, сил, похоже, совсем не осталось даже на то, чтобы порадоваться, что все наконец закончилось, но я все же узнала облупленный потолок своей крохотной комнаты и вздохнула с облегчением, которое длилось, как обычно, недолго.
Из соседней комнаты, служившей и гостиной, и столовой, и тироновой спальней одновременно, раздавались мужские голоса: злой и резкий — брата, и настойчивый и твердый — Бенедикта. Видимо он привез меня домой, когда на рассвете вновь обратился человеком. Кажется, их спор продолжается уже давно.
— Я благодарен тебе за ночной эксперимент, Бенедикт, но ответ тебе известен, — отрезал Тирон, видно, на какую-то просьбу гостя.
— Но ты же вчера утверждал, что ненавидишь девчонку, что она тебе как кость в горле, — продолжал настаивать оборотень. — Моя семья хорошо заплатит, и ты избавишься от мороки. У нее несомненно большой потенциал, но ты не сделаешь из нее охотницу насильно. А у нас она сможет развивать свои способности.
Даже лежа за закрытой дверью, а почувствовала назревающее в комнате напряжение.
— Думаешь урвать лакомый кусочек? Ты заурядный оборотень, с чего ты взял, что заслужил обладание настоящей эльфийкой? Твои же сородичи, узнав, что ты удобно устроился в ночи полной луны, разорвут тебя на части из-за нее. И денег у тебя не хватит, чтобы расплатиться со мной за такое благо. Так что не испытывай моего терпения ради всех тех долгих лет нашей, так сказать, дружбы, — презрительно бросил ему Тирон. — Возможно, когда-нибудь, если снова будем в ваших краях, я и снизойду, чтобы позволить вам за хорошее вознаграждение получить ее на одну ночь, но не более. Так что проваливай.
— Ты совершаешь большую ошибку, друг мой, — сдерживая ярость, процедил Бенедикт, после чего хлопнула входная дверь.
Брат что-то пробурчал ему вслед, но слов я не разобрала.
Ну, что же, нетрудно догадаться, что оборотень хотел забрать меня, чтобы использовать в дальнейшем точно так же, как нынешней ночью. Свежие воспоминания нахлынули как лавина, и меня зазнобило. Хвала богам, брат отказал ему. Никогда бы не подумала, что буду рада тому, что останусь с Тироном. Не представляю, как мне удалось выжить этой ночью, но надеюсь, что охотник остался доволен пройденным уроком и не повторит его снова. Горящие желтым звериным огнем глаза до сих пор стояли перед внутренним взором, заставляя сердце судорожно сжиматься.
Дверь распахнулась, Тирон скривился при виде меня.
— Хватит прохлаждаться, от обязанностей тебя никто не освобождал, — рыкнул он. — И приведи себя уже в порядок, всю квартиру блевотиной провоняла, мерзость.
«Милый братец», — грустно вздохнула я, осознавая, впрочем, его правоту.
Я действительно чувствовала себя ужасно, волосы слиплись, лицо зудело и саднило от засохшей крови, во рту такой гадкий привкус, что просто невыносимо. Довольно глубокая царапина, оставленная волчьей лапой, все еще болела, так как не затянулась как следует, хотя приток волчьей силы и остановил кровопотерю и, в некоторой степени, запустил регенерацию. Все это конечно ерунда, как и ноющая ломота во всем теле, главное — поскорее добраться до ванны и смыть последствия эльфийских экспериментов.
Буквально цепляясь за стены коридора, я принесла в ведерке уголь из чулана в ванную комнату и затопила большой чугунный титан в углу. Едва дождавшись, когда он нагреется, я, наконец, со стоном погрузила измученное тело в горячую воду и некоторое время просто отмокала и расслаблялась, глядя в потолок с облупившейся краской, испытывая буквально неземное блаженство, прежде, чем взяла в руки брусок мыла.
Весь день я передвигалась по дому с большим трудом, пошатываясь на подгибающихся ногах. Начисто вымывшись, я почти пришла в себя, но жуткая слабость не оставляла еще долгое время. Тирон настаивал, чтобы я хорошо поела, дескать, это поможет восстановить силы, но меня до сих пор тошнило.
Несмотря на это, после обеда брат сообщил, что с утра мы отправляемся в путь, поэтому пришлось срочно приниматься за брошенную стирку. Развешивая стынущими руками мокрую одежду на веревках, растянутых во внутреннем дворике, с трудом разогнув ноющую спину, я даже порадовалась, что погода была довольно ветреной, а значит, к утру все должно высохнуть.
Ближе к вечеру я принялась складывать вещи и упаковывать оружие, но тут брат обнаружил, что не готов ужин. Не дожидаясь пока его гнев достигнет опасного рубежа, я вылетела из дома и, насколько позволяли ватные ноги, поспешила в продуктовый магазин, надеясь успеть до закрытия. Прикрывая глаза рукой от холодного ветра, дующего прямо в лицо, я не заметила, как на перекрестке, прямо передо мной остановился небольшой черный фаэтон, с поднятым верхом, и из него выскочил Бенедикт.
— Не пугайся, пожалуйста, Эль, — он аккуратно, но настойчиво подтолкнул меня на сиденье коляски и, запрыгнув следом, дал знак трогаться молодому парню с вожжами в руках. Растерявшись, в первый момент я даже не сообразила, что происходит, и не попыталась сопротивляться или убежать. Фаэтон, запряженный резвой тройкой, быстро покатил по сумеречному городу.
— Бенедикт, зачем Вы это делаете? — испуганно спросила я, представляя, как разъярится брат, сообразив, почему я не вернулась домой.
— Пойми меня правильно, Эль, — ответил мужчина. — Тирон эгоистичен и, кажется, забыл многовековые традиции, когда ваши умницы-женщины добровольно выполняли в полнолуние эту благородную миссию. Ему не понять наших ежемесячных мучений и того страха, который каждый раз преследует нас, если вдруг железные прутья решеток и цепи не удержат звериную сущность. Однажды я очнулся утром в луже крови и на горе еще теплого человеческого мяса, в котором признал прислугу, много лет служившую нам верой и правдой. Я убил целую семью, людей, которых мы считали своими близкими, только потому, что проржавевшие петли решетки не выдержали моего натиска.
Никто из нас не желает быть жестоким. Вот мой младший брат Реджи, — кивнул на паренька-возницу Бенедикт, — он лишь третье полнолуние обращался. Перед своей второй луной он рыдал, как маленький мальчик, не желая вновь проходить через эти муки. А с твоей помощью мы могли бы наконец вздохнуть с облегчением. Ты очень хорошо справилась этой ночью, потренировавшись, вообще станешь бесценной для нас. Поверь, мы не обидим тебя, ты будешь жить в красивом месте, а мы любить тебя как сестру, а не так, как это делает твой родной брат.
Звучало прекрасно, просто мечта. Наверное, это для меня очень хороший выход, одно из тех предназначений, кроме охоты, о которых я мечтала, и, которое, похоже, считалось не менее достойным для эльфийки. Но, кажется, несмотря на долгие годы дружбы, Бенедикт не знал моего брата.
— Тирон найдет меня, — тихо, но уверенно сказала я, отмечая, что мы уже выбрались из города, по краям дороги потянулись поля и сельскохозяйственные постройки. На лицо мне упали первые капли, почти сразу превратившиеся в надоевший этой зимой беспросветный дождь. Почему-то я не к месту раздосадовано подумала, что зря вывесила одежду во двор, до утра она точно не просохнет. Хотя, какая мне разница теперь?
— Мы увезем тебя не в родовое имение, а туда, где Тирон не бывал, — начал рассказывать оборотень.
Но прежде, чем поднять откидной верх фаэтона, Бенедикт как-то нервно оглянулся назад, будто, не веря сам себе, ожидал немедленной погони. Я не стала с ним спорить, как, впрочем, и сопротивляться или возмущаться. У меня сейчас, наверное, не хватило бы сил справиться с двумя взрослыми мужчинами, после прошлой ночи до сих пор все болело, а на душе пусто и равнодушно ко всему. Я не сомневалась, что Тирон озвереет, когда поймет, почему я не вернулась домой. Не потому что сильно дорожит мною, но очень уж он не любит, когда кто-то путает его планы, и тем более, действует ему наперекор.
Виноваты будут все, и я в том числе. За что наказать меня он найдет в любом случае, можно не сомневаться. Так почему бы спокойно не прокатиться сейчас, куда бы меня не везли, под сопровождение барабанящего по брезентовой крыше дождя? Оборотни не причинят мне вреда, я это чувствовала, Бенедикт неплохой человек, просто волчья сущность явно тяготит над ним. Ведь если, как он говорит, давно знаком с Тироном, должен понимать с кем связывается, и что пощады не будет.
— Он убьет Вас, — тихо и с сожалением прошептала я.
Я не пугала его, мне действительно было очень жаль. Меньше всего на свете хотелось, чтобы из-за меня кто-то пострадал, пусть меня и не спрашивали.
– Отвезите меня обратно, так будет лучше, поверьте.
Бенедикт сурово сдвинул брови и напрягся, будто подозревал меня в какой-то выходке. Спина его брата, исполнявшего роль кучера, тоже напряглась, наверное, они ожидали сопротивления. Возможно, мне и следовало так поступить. Обессилить их и попытаться вернуться домой пешком, пусть и под дождем, и по раскисшей дороге, зато это могло сохранить их жизни, если мне удастся уверить Тирона, что я просто заблудилась. А утром мы уедем, и оборотни будут жить, пусть и без ручного домашнего эльфа в хозяйстве. Но я не пошевелилась, апатия завладела мной полностью, я лишь прижалась плечом к тряской стенке экипажа и устало закрыла глаза. 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз