Роман «2. Иерофант - Гностик » (ознакомительный фрагмент). Ситникова Лидия Григорьевна


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
  Иерофант – Гностик
Иерофант (греч.) – «знающий будущее».
Гностик – человек, достигший божественного откровения,
обладающий сакральным спасительным знанием.
 
«Etcognoscetisveritatem, etveritasliberabitvos»[1]
 
Автор: Ситникова Лидия Григорьевна
Аннотация: Лондон, 1901 год. Промозглые туманы надежно хранят тайны столицы. Куда исчезают те, кто связался с Часовым Братством? Где найти вход в полумифический подземный город? И на что уходит колоссальная энергия паровых турбин, которая могла бы обеспечивать жизнь всего Лондона? 

Молодой аристократ из Ипсвича получает посылку, содержимое которой заставляет его вернуться в свое темное прошлое. В погоне за загадочным Возрожденным Перегрином ему предстоит встретить ту, которая поставит под сомнения всё, что он до сих пор сумел выяснить… Кому верить – «ночному отродью», четыре века назад устроившему лабораторию под носом у Церкви? Или бывшей узнице Бедлама, которая только что выбралась из-под обломков паровоза невредимой?

Пролог
Вода прибывает. Льётся из узких трубок, обильно усеявших стены, сочится сквозь кирпичную кладку, заливает голенища сапог.
По колено.
– В жизни существуют вещи, о которых мы можем жалеть, – раздаётся над головой.
И без того хриплый, голос ещё больше искажается, доносясь сквозь сетчатый раструб у самого потолка. Раструб блестит натёртой медью, блики скачут по решётке запертого потолочного люка.
– Но есть вещи, пожалеть о которых мы не успеваем.
Трубки выплёвывают воду, она кипит и пенится, ей тесно в этом каменном мешке. Тугие струи хлещут в бока, брызжут, бушуют.
По пояс.
На этот раз мне повезёт.
– Тебе может казаться, что время летит быстро или тянется не спеша, – продолжает монотонный голос, – и ты не замечаешь очевидного – что стрелки часов всегда движутся с неизменной скоростью.
Огромный, во всю стену, часовой циферблат покрыт каплями. Две трети уже под водой, но железная стрелка с узором из кованых листьев упорно щёлкает секунды.
Решётка люка не поддаётся. Брызги воды сливаются в сверкающее колесо.
По плечи.
– Но ты не прав, если думаешь, будто не способен изменить ход времени...
Вода смыкается над головой, толкает, прижимая к потолку. Пальцы стискиваются на узорчатых листьях. Проворачивают.
Поржавевшие стрелки с хрустом сдвигаются назад.
Мне достанется последний ключ к тайне Братства.
Тело мягко тянет вниз вместе с водой, исчезающей в открывшихся стоках.
 
I. Peregrinus[2]
Глава 1
На улице царил собачий холод. Кованые стебли фонарных столбов серебрились от инея. К ближайшему столбу прислонилась хлипкая лестница, взобравшийся на неё фонарщик, ругаясь сквозь зубы, возился с примёрзшим стеклом. Масляная лампа в его руке едва мерцала.
Кэб уже ждал. Мохноногая лошадка зябко переступала копытами, а извозчик походил на толстую гору тёплого тряпья, увенчанную помятым цилиндром.
Внутри кэба оказалось лишь немногим теплее. Костлявый посыльный, обнимавший увесистый свёрток, трясся так, что кэб заметно покачивался на рессорах – и явно обрадовался при виде открывшего дверцу господина.
– С-сэр, ваша пос-сылка в ц-целости и сохранности, – выпалил он, протягивая свёрток.
– Спасибо, Тоби, – в ладонь посыльного легла мелкая монетка, – беги домой.
Упрашивать долго не пришлось – приложив руку к кепи, посыльный ужом выскользнул из кэба, едва не потеряв равновесие на обледенелой мостовой.
– Едем? – сварливо донеслось с козел.
– Угол Лейнстер и Порчестер Гарденс, пожалуйста. И не спешите.
– Поспешишь тут, – пробурчал извозчик, но его недовольство заглушил стук захлопнувшейся дверцы.
Сквозь плотные шторки на окнах почти не пробивался рыжий газовый свет, и свёрток пришлось вскрывать на ощупь. Холодная, но совершенно сухая шерстяная ткань прошуршала под пальцами. На пол кэба полетели поочерёдно задубевший фрак, мокро-ледяная рубашка и такие же брюки, сопровождаемые тихим проклятьем.
Если Часовые надеялись уморить новообретённого брата холодом, то просчитались – хотя помёрзнуть всё же пришлось. При воспоминании о жарко горящем камине в общей зале Братства с языка едва не сорвалась непристойность. Ну разумеется. Новичкам не пристало греться у огня – даже если новичок только что волей-неволей принял ледяной душ...
Наконец место вымокшей и насквозь промёрзшей одежды заняла сухая. С оттаивающих волос на рукава пальто падали мелкие водяные горошины. Мягкие замшевые перчатки приятно грели пальцы. Но мерзкая дрожь никак не желала уходить – по телу то и дело пробегала волна, будто упрямая вода снова и снова выталкивала сопротивляющегося человека. И руки вновь смыкались на таких знакомых узорных лепестках из кованого железа...
Противные мурашки бегали по коже, напоминая о том, как такими же мурашками покрывалось тело – в моменты, когда взгляд хриплоголосого ощутимо, будто касание холодных скользких щупалец, окидывал вздрагивавшую мокрую фигуру.
Холод. Волнение. Уязвимость.
Он должен был привыкнуть, но не смог. Каждый раз проклятый каменный мешок оживлял воспоминания о первом прохождении странного и жестокого обряда – дне, когда желание узнать оказалось сильнее стремления выжить. Эффектный и, безусловно, эффективный ритуал, тень древних шаманских инициаций подвергал испытанию вовсе не жизнь, а доверие – но мог ли об этом знать человек, запертый в узком колодце, который вот-вот заполнит вода? Мог ли думать о чём-то, был ли способен воспринимать подсказки Братьев?
Братья. Они все казались одинаковыми. Все семеро Часовых братьев, семь фигур, утопавшие в широких мягких креслах, выглядели схоже, словно их собственные тени. Лица затерялись в глубоких провалах надвинутых куколей – мягкий свет газовых рожков не мог пробиться сквозь плотную тьму, сгустившуюся под капюшонами. Он бы не различил их, даже если бы Статут позволял смотреть на что-то, кроме паркета под ногами.
Вместе. Они всегда держатся вместе, группой – одинаковые, как сычи, всегда одни и те же в своих балахонах цвета испитого кофе.
На самом деле, не меняются только балахоны. А Братья – всего лишь люди.
И человек, равнодушно зачитывавший положенные слова тонущему новичку, человек, чей хриплый голос ещё больше искажали резонаторы телектрофона[3] – тоже всего лишь преходящий Брат. В прошлый раз он сам был среди неофитов.
Кэб тряхнуло на выбоине, сквозь съехавшую шторку на миг просочился узенький жёлтый луч. Говорят, набережная Темзы теперь освещена «русскими свечами» – за тридцать с лишним лет многое изменилось...
Изменилось и Часовое Братство, шагнув в ногу со временем, которому служит. Поверх старого кирпича на стенах общей залы легли тонкие полотна китайского шёлка, прикреплённые крохотными медными гвоздиками, а в «водяной камере» появился усовершенствованный телектрофон Меуччи. Часовые не бедствовали. И, конечно, привечали новых братьев – ведь каждый из новичков уплачивал солидный взнос в казну.
На те средства, которых стоила связь с Часовым Братством, десяток семей Ипсвича[4] могли бы жить целый год.
Кэб, плавно свернув, стал.
– Приехали, господин, – кэбмен закашлялся.
– Благодарю вас, – нетерпеливо протянутая рука извозчика обогатилась шиллингом, – я оставил кое-какие вещи в кэбе – будьте любезны, возьмите их себе. Мне они ни к чему.
Извозчик хмыкнул, но возражать не стал – лишь прикрикнул на лошадь. Оглашая пустые улицы звонким цоканьем, кэб укатил прочь.
В морозном воздухе стук каблуков по брусчатке, отражаясь от стен, звучал затейливой мелодией. Озябшая правая ладонь уютно покоилась в глубоком кармане пальто, левая же сжимала гладкий набалдашник трости. Позвякивание железного наконечника вносило едва уловимый диссонанс в размеренный ритм шага.
За углом Квинсборо тянулись одинаковые дома, будто сошедшие со страниц ежемесячника «Архитектура и строительство». «Принимая во внимание неизбежный рост населения, представляется важным возможное сокращение площади, занимаемой строением – однако же не в ущерб внешней и внутренней привлекательности...» Внешняя привлекательность шедевров градоустроительной мысли – всех этих сжатых до карлических размеров колонн, башенок и мансард, похожих на мышиные домики – представлялась сомнительной. А фасады, исполненные в неизбежной неоготике, скрывали жилища, не имеющие ничего общего с благоустроенностью и уютом. Спальни и детские без отделки на стенах – жертвы огромной, выставляемой напоказ, гостиной. Загромождённая фанерной (а если позволяли средства – то и настоящей дубовой) мебелью, с неизменным пианино, с мраморной или хотя бы шиферной каминной доской, гостиная довлела над всем домом, будто подминая его под себя. Гостиная была лицом семейства, лицом, за которым и сами домашние, и их многочисленные гости так старательно не замечали зажатости и скудости всего остального. Углом, за который не полагалось заглядывать.
Парадный вход отеля «Квинс Парк» сиял электрическими огнями. Предупредительный швейцар распахнул дверь. В стекле бледным призраком отразился гость – высокий темноволосый мужчина в модном пальто с лисьим воротником.
– Добрый вечер, сэр.
– Добрый вечер, – быстрый взгляд на бейдж швейцара, – Алекс.
– Сэр прибыл без багажа?
– У меня с собой всё, что мне нужно.
В холле отеля было жарко натоплено, горели газовые рожки вперемежку с модными
 «лампами Эдисвана[5]». Солидный портье, обладатель редкой шевелюры и пышных навощённых усов, что-то объяснял из-за конторки стоящей перед ним женщине.
– ...не положено, – портье рубанул рукой воздух, – прошу прощения, мисс.
Женщина прикусила губу. На полированной доске конторки перед ней лежал перевязанный бечёвкой пакет в коричневой обёрточной бумаге.
Портье повернулся к вошедшему.
– Добрый вечер, сэр. Рады приветствовать вас в отеле «Квинс Парк».
– Добрый вечер, – с начавшей оттаивать шляпы на пол капнуло.
Женщина у конторки продолжала кусать губы, вцепившись обеими руками в пакет.
– Мисс, – обратился к ней портье, – я полагаю, вам лучше подождать до утра и обратиться в почтовое отделение.
– Но я... Я никак не могу ждать, – не убирая ладони с пакета, другой рукой гостья неловко раскрыла потрёпанную сумочку, – я заплачу, это очень важно...
– Сожалею, мисс.
Женщина замерла. Кончик её острого носа, торчащего из-под короткой и слегка неуместной вуали, покраснел.
– Я могу чем-то помочь?
Женщина вскинула голову, комкая в руках дешёвый, машинного плетения кружевной платок. Её серые глаза блестели.
– Мисс?
– Простите, сэр, – вмешался портье, – мисс хочет оставить у нас на хранение пакет, но правила отеля запрещают принимать вещи у сторонних лиц. Только у постояльцев.
– Прекрасно, – палец в замшевой перчатке постучал по полированной доске конторки, – я телеграфировал вам вчера с просьбой забронировать комнату триста шесть. Проверьте, пожалуйста.
– Сию минуту, сэр, – портье отошёл к дальнему краю конторки, выдвинул один из ящиков резного бюро и, не снимая белых нитяных перчаток, стал быстро перебирать плотные листы в картотеке.
– В пакете ведь нет ничего запрещённого или опасного, мисс?
 Негромкий вопрос заставил вздрогнуть острые, прикрытые тонкой накидкой плечи.
– Там всего лишь бумаги... письма, – пробормотала женщина, оправляя вуаль и безуспешно пытаясь сдвинуть её ещё ниже.
– Всё верно, сэр, – портье вернулся, держа в руке массивный ключ с прикреплённым медным кругляшом. На кругляше был выбит номер. – Комната готова и ждёт вас.
– Вот и чудесно. Будьте любезны, примите у дамы пакет. На моё имя и под мою ответственность. Вы ведь не будете возражать, мисс?
– Нет, я... Я только хотела оставить пакет на ночь. Утром я отправлю его почтой, сейчас уже поздно... – женщина сглотнула и нервно поправила шляпку. – Надеюсь, для вас это не слишком обременительно.
– Никоим образом, мисс. Позвольте, я провожу вас.
Приплясывавший от холода швейцар подтянулся, увидев выходящих.
– Алекс, найдите извозчика для мисс, – ещё один шиллинг исчез в широкой лапе швейцара. На лапе недоставало мизинца.
– Конечно, сэр.
– Вы меня очень выручили, – заговорила женщина, как только швейцар отошёл, – можно сказать, спасли мне жизнь.
– Я рад помочь юной леди, – налетевший порыв ветра колюче обжёг щёку, – не стоит благодарности.
– Мне никак нельзя было вернуться домой с этими бумагами. Завтра я отправлю их на хранение другу.
– Надёжен ли ваш друг, мисс?
– О да, сэр, он умеет хранить тайны, – женщина грустно улыбнулась, – лучше всех на свете.
Казалось, она не замечает ледяного ветра. Между её тонкими бледными бровями пролегла глубокая складка, серые немигающие глаза смотрели мимо собеседника.
– Чужие тайны мне тоже ни к чему, мисс.
– Понимаете, мой муж, он такой ревнивый, – продолжала она, будто не слыша, – в пакете лежат письма от моего прежнего воздыхателя. Представляете, что супруг сделал бы со мной, прочти он эти пылкие признания?
Она всё больше оживлялась, на белых скулах проступил румянец. Не обращая внимания на тактичное молчание собеседника, женщина увлечённо говорила:
– Он бы порвал со мной, без сомнений, – узкие губы растянулись в улыбке, – но вначале мне бы крепко досталось. И моему прежнему поклоннику – тоже. Муж бывает весьма несдержан в словах и поступках.
Она продолжала со всё большей горячностью, отчаянно сминая в руках видавшую виды сумочку.
– Но это не его вина, у него нет на то причин, – костлявые пальцы вдруг вцепились в запястье, – поверьте мне!
– Я верю вам, мисс.
Цоканье копыт прервало беседу. Покрытый инеем кэб подкатил к парадному входу, извозчик, ворча, тяжело повернулся и стал счищать белёсый налёт со стекла подвесного фонаря.
Дверца слегка примёрзла и открылась с трудом. Женщина, наконец-то отпустив руку собеседника, забралась внутрь.
– Доброй ночи, мисс.
– Спасибо вам, – подол её тёмно-синего платья колыхнулся, когда она порывисто наклонилась, дохнув в лицо жарким и пряным. – Меня зовут Флоренс, Флоренс Раттбор.
Дверца захлопнулась.
Швейцар, успевший вернуться на пост, понимающе кивнул и отвёл глаза.
– Мисс Раттбор заберёт пакет утром, – после пронизывающего уличного мороза даже свет «ламп Эдисвана» казался чересчур холодным, – пожалуйста, проследите. Я также хотел бы оплатить комнату вперёд.
– Как сэру будет угодно, – пошевеливая усами, портье аккуратно заполнил бумагу, проверил, чтобы постоялец расписался в нужном месте, и вложил полученные деньги в ящичек красного дерева, который тщательно запер на ключ.
– Горничная проводит вас, – портье дважды звякнул колокольчиком, – добро пожаловать в наш отель, господин Джи.
***
В неярком янтарном свете гостиничный номер казался воплощением уюта. Две аграндовы горелки, еле слышно гудя, окрашивали во все оттенки жёлтого широкую кровать, лакированную тумбу и плотно задёрнутые портьеры с мохнатыми кистями.
Жестковатое кресло, на спинке которого повис небрежно брошенный жилет, стояло вплотную к паровому радиатору. В радиаторе тихонько булькало и шипело, от нагретого чугуна веяло приятным теплом.
Несмотря на поздний час, сон не шёл. Сидя в кресле, Джи рассеянно листал каталог «Магазина товаров для армии и флота», предлагаемый отелем, видимо, в качестве развлекательного чтива. Вечернее происшествие отчего-то не давало покоя. Мисс Раттбор, очевидно, лгала. Что бы ни лежало в её пакете – это отнюдь не любовные послания. Впрочем, всё это не должно было иметь ни малейшего значения.
Джи бросил каталог на тумбу, тяжело поднялся и вынул из кармана висящего на крючке пальто деревянный хьюмидор. Терпкий аромат плотно уложенных гаван ударил в нос. Отправляя посылку из Ипсвича в Лондон, Джи беспокоился не столько за одежду, сколько за сигары. Но посыльный кокни оказался честным малым – и хьюмидор, и серебряный дорожный набор остались нетронутыми. Видимо, юноша пошёл в отца – тот тоже был честным. Честно разносил посылки господам, ни разу не польстившись на содержимое – и умер в бедности, оставив после себя строго воспитанного сына. Сына, которому Джи мог доверять. Так же, как тридцать лет назад доверял его отцу.
Раскрытый хьюмидор наполнял комнату пряными запахами кубинского табака. «Просьба не курить», значилось на эмалированной табличке у двери.
Курительная комната отеля располагалась внизу. Застёгивая запонки на вышитых манжетах рубашки, Джи поглядывал на часы, размеренно тикающие на тумбе. Фарфоровый циферблат с ажурными стрелками будил неприятные воспоминания. За пощёлкиванием шестерёнок вновь послышался сухой шорох – словно подошвы туфель скребли по паркетным доскам – и хриплый голос, тщетно маскирующий недоверием страх.
Часы показывали полночь.
Набросив поверх чёрной рубашки щегольский муаровый жилет, Джи прихватил брегет и аккуратно вынул из хьюмидора сигару. Подходя к двери, помедлил и сунул в карман перчатки.
Курительная в такой час была ожидаемо безлюдна. Джи присел на один из низеньких диванов, мельком бросив взгляд на разложенные по столику журналы и рекламные проспекты. Через раскрытую дверь виднелась пустая конторка – портье, по всей видимости, задремал, укрывшись за ней как за барьером.
Свежий морозный воздух из приоткрытого окна холодил кожу в небрежно расстёгнутом воротнике рубашки. Джи подвинул ближе громоздкую эбонитовую пепельницу. Аккуратно обрезанный кончик сигары упал в чёрную чашу. Щелчок зажигалки – и по курительной поплыл густой, с едва уловимыми коричными нотками, аромат.
Где-то хлопнуло, по комнате прокатился сквозняк. Джи поёжился и, дотянувшись ногой, прикрыл дверь. Сквозь полупрозрачное стекло проплыла стремительная чёрная тень – кто-то подошёл к конторке. Послышались голоса.
Ещё одному не спится.
Аромат гаваны успокаивал. Горячий дым согревал внутри, наконец-то прогоняя омерзительную дрожь. Толстый столбик пепла не спешил падать – Джи лениво наблюдал, как от столбика отваливаются крохотные частички, кружась, подхватываются волной прохладного воздуха.
Голоса стали громче – портье снова с кем-то спорил на повышенных тонах. Из-под прикрытой двери тянуло морозом. Джи поморщился, пошевелив ногами в модных, но не слишком тёплых лакированных туфлях. Неужели швейцар не может закрыть входную дверь?
Резкий голос портье вдруг оборвался, его сменило приглушённое отрывистое бормотание, напоминающее команды, отдаваемые почему-то полушёпотом. Послышался треск, хруст и грохот чего-то упавшего. А затем – громкий отчаянный вскрик и глухой стук.
Недокуренная сигара упала на дно пепельницы, рассыпав снопик оранжевых искр.
Застывшая за конторкой тень обернулась на звук. Приземистый человечек, с ног до головы закутанный в чёрное, сжимал в одной руке оставленный мисс Раттбор свёрток, а в другой – миниатюрный карманный «бульдог». С инкрустированной рукоятки оружия сорвалась бурая капля. Позади незваного гостя щетинились белыми зубьями ящики взломанного бюро.
Вор вскинул револьвер – раздался звонкий щелчок, чёрный ствол с грохотом выплюнул пулю. Джи метнулся в сторону – позади с хрустом разлетелась осколками стеклянная дверь курительной. Сухим треском ответил проворачиваемый барабан револьвера. Джи не стал ждать, пока вор снова прицелится, и бросился за конторку, едва не налетев на бесчувственное тело портье. Туфли скользнули по натёртому паркету, но пальцы поймали пустоту – Джи ухватился за край полированной доски, взмахнул другой рукой, удерживая равновесие. В лицо пахнуло металлом, перед глазами замаячил воронёный ствол. Времени на размышления не оставалось. Джи ударил снизу по запястью руки, сжимавшей «бульдог». Вор зашипел, оружие с лязгом полетело на пол.
Удар в грудь отбросил Джи на развороченные ящики бюро – он едва успел подставить ладонь. Острые торчащие обломки захрустели, ломаясь. Оттолкнувшись от погибшего бюро, второй рукой Джи схватил незваного гостя за воротник.
Широко распахнутые, похожие на две перезрелые вишни, глаза глянули на Джи сквозь узкую щель в намотанном на лицо шарфе. В глазах плескалась странная смесь безумия и отчаяния, сменившаяся ужасом, когда вор перевёл взгляд на ладонь противника. Среди мелких острых щепок, вонзившихся в кожу, тускло блестел окрасившийся алым металл.
– Проклятье!
Джи выхватил у вора посылку мисс Раттбор. Хрупкая обёрточная бумага с треском порвалась, на пол, кружась, полетел разноцветный листок.
С неожиданной силой вор рванулся, оставив в пальцах клочок ткани, и бросился прочь, едва не врезавшись в приоткрытую створку входной двери.
Джи положил свёрток на конторку и поднял листок. Это оказалась рекламная афиша превосходного качества, отпечатанная в три цвета на плотной каландрированной бумаге. «Единственный в мире человек, возвращённый к жизни», кричали карминовые буквы, «спешите увидеть настоящее бессмертие!»
«Шоу мистера Перегрина», пояснял чуть более скромный шрифт ниже, «только три представления в Лондоне. Поддержите Возрождённого, укрепив свою веру в него».
Последняя строчка никак не вязалась с общим тоном афиши. Джи затолкал листок в карман жилета и наклонился к портье.
Тот был жив – видимо, вор просто оглушил его. Жив был и швейцар, обнаруженный на ступенях отеля. Джи втащил грузное тело швейцара внутрь и наконец-то закрыл дверь. Изо рта вырывались клубы пара. В выстуженном вестибюле под ногами звонко похрустывали осколки стекла.
Свёрток мисс Раттбор, лишившийся обёрточной бумаги, оказался обычной почтовой коробкой из картона с наклеенным адресным маркером. «Господину Джи, Фоксхолл-роуд, тридцать шесть «бис», Ипсвич, Суффолк».
Внутри всё оборвалось. Джи подвинул коробку ближе. С едва слышным щелчком между пальцев левой руки выскочило короткое узкое лезвие.
– Боже правый, что здесь творится!
Джи развернулся, заведя руку за спину и загородив собой коробку.
На верхней ступени лестницы, ведущей на второй этаж отеля, нарисовался упитанный, рослый господин в дорогом парчовом халате и феске. Господин сокрушённо покачал головой и всплеснул пухлыми руками.
– Шум, гам, драки! А ведь не самый плохой отель в Лондоне!
– Воры как раз и забираются в не самые плохие отели, – сказал Джи, – в плохих им нечем поживиться.
– Хотите сказать, сюда забрался вор? – ужаснулся толстяк и шустро засеменил вниз по ступеням.
– Не беспокойтесь, – Джи вежливо улыбнулся досадной помехе в феске, – он не успел ничего взять.
– Но устроил такой кавардак! – господин, едва не поскользнувшись на ковровой дорожке, заспешил через холл к конторке.
– Я уже позвонил в полицию, – Джи не без удовольствия заметил, как притормозил толстяк, – констебль скоро прибудет.
– Вот как, – пробормотал собеседник, – ну что ж…
– Возможно, вы захотите стать вторым свидетелем происшествия? – предложил Джи, вынимая из кармана жилета брегет и откидывая ажурную крышечку, – с минуты на минуту полиция будет здесь.
– Знаете, я… Я ведь и не видел ничего, – толстяк замахал руками, отчего феска едва не слетела с его головы.
– Но вы слышали, – Джи приглашающе повёл рукой, на раскрытой ладони которой тикали часы, – мы можем подождать в курительной.
– Ничего я не слышал! – взвизгнул толстяк, – я не буду ждать! Мыслимое ли дело, за полночь…
– Постойте! – крикнул Джи ему вслед, – как ваше имя? Подождите, сэр!
От щелчка захлопнутой крышки брегета улепётывающий толстяк заметно подпрыгнул. Миг – и он скрылся за поворотом лестницы. Джи согнулся в беззвучном хохоте.
Из-за конторки послышался стон – портье, начавший приходить в себя, пошевелился. Джи бросил на него взгляд, подхватил коробку под мышку и торопливо поднялся в свою комнату.
 
Глава 2
«Господин Джи! Я не имела чести встречаться с Вами, но моя бедная матушка, упокой Господь милосердный её душу, хорошо Вас знала. Это она просила меня передать Вам эту посылку. К сожалению, у меня нет возможности поехать в Ипсвич и вручить бумаги лично – признаться, некоторые обстоятельства вынуждают меня всерьёз опасаться за свою жизнь. И у меня есть все основания полагать, что происходящее как-то связано с этими бумагами. Я питаю надежду, что меня оставят в покое, как только посылка попадёт в Ваши руки, и заранее прошу у Вас прощения за возможные последствия. Содержание бумаг мне не знакомо – я знаю только, что это дневники моей покойной матушки, которые она умоляла меня не читать ради моего же блага. Надеюсь, что благопристойное следование её совету всё же убережёт меня от опасности, которой я подвергаюсь. Исполняя волю матушки, остаюсь Вашей покорной слугой -
Флоренс Раттбор, в девичестве Шевонн».
Шевонн.
Смятое письмо полетело на пол.
Стефани Шевонн. Значит, и её больше нет…
Джи стиснул руками виски и заскрипел зубами, когда острые щепки, застрявшие в ладони, оцарапали кожу. Стараясь не смотреть на вскрытую посылку, он подошёл ближе к газовому рожку и отвернул кран подачи газа до упора. Пламя разгорелось ярче. Джи раскрыл левую руку ладонью вверх и закатал рукав рубашки. Инкрустированная перламутром запонка упала на пол, в колеблющемся жёлтом свете тускло засияли латунные пряжки на охвативших предплечье ремнях. Меж ремнями просвечивала молочно-белая кожа. Широкая полоса латуни, плотным браслетом обнявшая запястье, расширялась треугольником и прикрывала всю тыльную сторону кисти. У основания пальцев треугольная пластина расходилась на пять металлических полос, состоящих из гибко скреплённых сегментов. Полосы оканчивались подобием литургических колец, скрывающих пальцы.
В ладони глубоко засело несколько крупных заноз. Джи выдернул их зубами – острые щепки упали на клочок измятой бумаги. Мелкие занозы Джи поддевал ногтем, торопливо выковыривал, не обращая внимания на множество алых капелек, выступающих на коже. Нетерпеливо встряхнул рукой – капли красным дождём осели на смятом письме.
В посылке, помимо записки от дочери Стефани Шевонн, обнаружилась стопка бумаг, аккуратно перетянутых бечёвкой. Обтрёпанные пожелтевшие тетради. От посылки шёл едва уловимый запах фиалок. Фиалками пах и небольшой дагерротипный портрет, втиснутый между шершавых листов. С портрета улыбалась молодая женщина в капоре с огромным бантом.
Стефи всегда любила фиалки.
– Как же мне их не любить? – пожимала она узкими плечиками, – ведь без этих милых цветочков я не выживу.
Фиалками пропахли волосы Стефи, её шляпка, оба её тщательно залатанных платья. Наверняка даже её гроб насквозь пропитался горьковато-сладким ароматом.
К моменту их знакомства за хрупкими плечами шестнадцатилетней Стефи были тысячи проданных синих букетиков.
– Не желаете ли фиалку, сэр? Купите цветы для дамы сердца – всего два пенса, сэр.
Её глаза впитали лазоревую синь букетов. Корзинка с плотно уложенными фиалками опасно покачнулась, когда юная цветочница доверительно наклонилась к собеседнику:
– Знаете, сэр, вы правильно сделали, что не стали покупать цветы на станции. Там вам вчерашние подсунули бы, вялые, и дня не простоят! Вот не вру, ей-богу...
Джи замедлил шаг и внимательно оглядел семенящую рядом цветочницу.
– Откуда молодая мисс знает, что я только со станции?
Круглое личико в обрамлении алых оборок старомодного чепца трогательно порозовело.
– От вас пахнет гарью, сэр, – пробормотала она, – и железом. И ещё чем-то – я не знаю, но так пахнут паровозы.
Джи остановился.
– А ещё в вашем кармане – использованный билет, – продолжала она, становясь рядом, – наверняка на экспресс из Нориджа. Сегодня других поездов нет...
Пальчик с плохо вычищенной земляной каёмкой под ногтем указал на торчащий из кармана клочок рыжеватой бумаги. На аккуратно оторванном по перфорации краю остался фрагмент печати – «Лондонские железные дороги».
– Масло, – произнёс Джи, засовывая билет глубже в карман и вынимая шестипенсовик, – паровозы пахнут смазкой. Вы очень наблюдательны, мисс.
Цветочница уткнула глаза в корзинку, её щёки продолжали пылать. Его это позабавило. Лондонская толпа, разбуженная тёплым, хоть и пасмурным, днём, обтекала их, не касаясь и не задевая. Будто искусно уложенные рельсы огибают возникшее на пути препятствие.
– Дайте мне самый лучший букетик, пожалуйста.
– Конечно, сэр! – с видимым облегчением девчонка принялась рыться в корзинке. Сиреневые пятилистнички на длинных стебельках так и мелькали в её пальцах.
Опираясь на трость и расстегнув от жары верхнюю пуговицу пиджака, Джи наблюдал, как пучок фиалок толстеет, обрастая всё новыми цветками, укутывается плотными округлыми листьями и, наконец, сжимается, туго обмотанный шёлковой лентой.
– Прошу вас, сэр. Ваша леди будет очень довольна, смею надеяться.
– Я тоже надеюсь, – букетик лёг в освобождённую от шестипенсовика ладонь. На белой лайке перчатки отчётливо проступило маслянистое пятно. – Это вам, юная мисс. За вашу наблюдательность.
– Но как же... Как же ваша леди? – прошептала цветочница, принимая букет скорее по инерции, чем осознанно.
– У меня нет леди. Здесь вы в первый и последний раз ошиблись, мисс... Мисс?
– Стефани, сэр...
Стефи стала его самой надёжной опорой. Маленькая и хрупкая, с детства знающая всю подноготную лондонских бедных кварталов, юная цветочница обладала живым умом и недюжинной сметливостью.
– Вся лондонская голытьба скоро будет здесь, – говорила она, тщетно пытаясь укрыться от дождя под козырьком лавки «Майерс и сын», – леди Поллок устраивает званый ужин.
– Уж не пригласила ли досточтимая старушка Поллок тебя лично? – посмеивался Джи, раскрывая куполообразный зонт и роняя в корзинку Стефи крону.
Стефани вспыхивала, отчего её щёки и лоб сливались по цвету с алым чепцом. Джи нарочно поддразнивал её – чтобы посмотреть, как на детском личике проступит забавная смесь возмущения и решимости. И послушать, с каким жаром цветочница насчёт разворачивать перед ним цепочки умозаключений.
– Судите сами – мясник Питерс сегодня закрылся пораньше, а до того в его лавку заходила Салли – она у леди Поллок экономкой. Старый Питерс потом всё руки потирал. Ох, чую, бродяжки набьют животы недожеванной говядиной! Типография, что на углу Уистон-роуд, выбросила карточки. Исчёрканные все – видать, не подошли. На них вензель такой же, как на карете леди Поллок. И пожилая леди де Лорисьон лично приехала к модистке, а уж без Морщины Лорисьон ни один приём у леди Поллок не обходится...
– Ты умеешь читать, Стефи?
Разумеется, она не умела. Зато бойко отсчитывала пенсы, шиллинги и фунты. И, подмечая мелочи вокруг, складывала из них целостную картину – талант, которому не учит ни одна грамматика.
– Посмотри на вывеску, Стефи, – вполголоса говорил Джи, пока цветочница не спеша составляла букет, – «Аптека». Первая – «А». Выучи эту букву к моему следующему приезду.
– Я успею выучить десять букв, – ровные зубки Стефи поблёскивали между влажными губами.
– Почему ты так думаешь?
– Ненастье начнётся только после Успения. А вы всегда приезжаете, когда идёт дождь. Мой ненастный покупатель... Вот ваш букет.
В тот же день он купил ей «Основы чтения» Уэббса и оплатил занятия у частного учителя. И к его следующему приезду в Лондон он увидел Стефи замершей перед афишной тумбой.
– «Шо-у мис-те-ра Пе-ре-грина», – бойко читала она по слогам.
Ещё через месяц она впервые подала ему записку, обёрнутую вокруг букетика фиалок. На листке дешёвой бумаги пляшущими печатными буквами со множеством клякс и помарок излагались её наблюдения.
«Помните тот приём у леди Поллок? Метельщик Стоп-Хлоп хвастался, что встретил той же ночью Бродягу Ирра. Якобы Бродяга вместе с остальными бездомными тайком лазал в мусорные ямы поместья Поллок. Поговаривают, этот Ирр своими глазами видел те гигантские механизмы под городом. Ещё говорят, его за это мучили и теперь он будто бы не в себе. Зато умеет растворяться в воздухе! Я вот что думаю...»
Записки Стефи копились в его ипсвичском доме вместе с увядшими букетами. Для всех вокруг она была просто цветочницей, а он – просто её постоянным покупателем. Под руководством учителя она освоила стенографию, и прятать плоды многодневных наблюдений в букетах стало проще. Они стали видеться реже. И в очередной её записке, написанной в стенографической системе Питмана, Джи прочёл краткий постскриптум:
«Я безмерно благодарна вам и за терпение, и за внимание ко мне. Деньги, что вы мне давали, я хранила, и теперь они мне пригодятся. Через неделю я выхожу замуж за моего учителя. Он хороший человек и очень добр. После замужества мне придётся оставить работу ради семьи. Бернард зарабатывает достаточно. Ещё раз благодарю вас за всё.
P.P.S. Известное вам Братство, кажется, имеет отношение к Подземному городу. Не далее как три дня назад в означенное здание на Друри-лейн под вечер вошёл лорд Мэйбл. На прошлой неделе «Таймс» вышла с его статьёй на первой полосе – лорд Мэйбл утверждает, что у нашего старого Лондона имеется «второе дно». И что бы вы думали? Позавчера его сиятельство пропал. Поговаривают, тело нашли в Темзе – если в этой помойке вообще можно что-нибудь найти. Держитесь от них подальше. Стефани. 26 марта 1870 г.»
Пахнущий фиалками портрет лёг на тумбу.
Даже став мужней женой и матерью очаровательной девчушки, Стефи продолжала вести наблюдения, прилежно излагая выводы в тетради. По её дневникам можно было писать историю Лондона – бывшая цветочница умела отделить реальные факты от собственных домыслов. Но это была бы история не того города, который первым в мире разогнал тьму своих улиц пронзительным электрическим блеском – нет, Лондон Стефани оставался мрачным местом, куда так и не проник свет, и где тьма могла скрывать чудовищ.
Стефи вела записи многие годы, сохраняя своё занятие в тайне от всех. Ради чего?.. Джи прикусил губу. Было ли это невинным развлечением, привычкой, данью ушедшей молодости? Или же бывшая цветочница лелеяла надежду, что её «ненастный покупатель» когда-нибудь вернётся?
Он просидел над дневниками Стефи до рассвета. Цветочница аккуратно нумеровала и подписывала каждую тетрадь, и выстроить последовательность событий не составило бы труда, даже если бы дневники перемешались. Но они были сложены строго по порядку. И в последней, самой тонкой тетради, убористо исчёрканной стенографическими знаками, Джи нашёл ответ.
«...мои кропотливые наблюдения наконец дали результат – теперь я в этом убеждена. Взгляните на афишу, которую найдёте среди моих дневников. Я полагаю, мистер Перегрин заинтересует вас. Он даёт свои представления в Лондоне последние двадцать пять лет. Мне удалось посетить несколько его шоу. Время будто не властно над этим господином (о, как бы я хотела, чтобы и над моей кожей оно было не властно!). Но будьте осторожны – я почти уверена, что мистик-Перегрин есть порождение Подземного города.
Будьте осторожны, потому что вам легко выдать себя. Наблюдательный человек без труда отметит, как меняется ваше лицо при произнесении слова «ли», как подёргиваются пальцы – будто вы усилием воли сдерживаете себя. Какими бы горестными ни были ваши чувства в этот миг, к каким бы злосчастным моментам ни обращалась память – они выдают вас, как и масляные пятнышки на манжетах. Мой ненастный покупатель, вы лишь на первый взгляд тот, кем хотите казаться. Пусть вас не удивляет, откуда мне известно ваше имя и ваш адрес. Лондон – большая клоака, огромный суповый котёл, где каждая крупинка на виду, а из каждой стены торчат глаза и уши. Подметальщики на вокзалах, бездомные, продавцы горячих пирогов, «будильники», разносчики льда – это кладезь бесценной информации. Нужно только найти ключик к ней. Ваше имя и место проживания давно не тайна для меня. За без малого тридцать лет, минувшие с нашей последней встречи, я не растеряла своих связей в низах лондонского общества. Но лишь в отчаянной ситуации я решилась обратиться к вам, господин Джи...»
Джи.
Рука сама потянулась к груди, расстёгивая непослушные пуговицы на рубашке. Ладонь ощутила холодный чеканный металл и чуть более тёплую гладкость дерева. Ажурный медальон тонкой работы и стёршийся от долгого ношения кусочек древесины на грубой плетёной верёвке. Два напоминания о безвозвратно ушедших. Два якоря, удерживающие его от падения в беспамятную тьму.
«– Почему ты зовёшь меня Джи?
– Ты же сам представился мне так, или забыл?..»
Тонкий смех, прозрачная кисея, капризно изогнутые брови под серебристой диадемой. Ли... И – немым укором другое лицо, с едва заметными морщинами вокруг усталых глаз, бесконечно добрых, всё понимающих.
«– Хельтруда – целительница и возлюбленная...
– Мы ещё увидимся с тобой, охотник».
Он не захотел забыть их. Из всех женщин, что были с ним за века его жизни, лишь две сумели оставить свой след. След, который оказался не по плечу ни смуглолицым супругам
 Амона[6], ни утончённым британским девам, ни искушённым в науке любви индийским красоткам.
Одна подарила ему новую жизнь. Другая дала имя.
Имя оставалось тем немногим, что держало его на плаву. Вместе с верой – верой в то, что они отдали свои жизни за достойную цель: не за человека, но за человечество.
И до сих пор он не смог оправдать эту веру.
«Я прошу вас, мой ненастный покупатель – сохраните в памяти всё, что я так кропотливо собирала. Боюсь, мои изыскания не остались незамеченными – уверена, за мной следят. Мне некому довериться, кроме моей дорогой Флоренс, ведь даже супруг стал смотреть на меня подозрительно. Не знаю, что против меня затевается, но опасаюсь за свою жизнь. Фло передаст вам мои записи, и это будет всё, что от меня останется».
Джи захлопнул тетрадь. Из окна сочилось сероватое лондонское утро.
Значит, Стефи подобралась слишком близко. Но кто мог пойти на убийство – «подземники»? Цветочнице не удалось узнать о них ничего конкретного – только бесчисленное множество слухов, легенд и страшилок, порой противоречащих друг другу.
Джи наклонился в кресле, опершись локтями о колени. В кармане хрустнуло, зашуршало. Афиша. Джи вынул помятый хрустящий листок. Перегрин. «Возрождённый»-мистик, человек, по словам Стефи, неподвластный времени. Мог ли он запятнать себя чужой кровью? Перед глазами всплыло закутанное в шарф лицо ночного вора. «Перегрин» означает «чужеземец», но всё ли так прозрачно?
За окном на город с грохотом обрушилась стена ливня. Капли дробно стучали по жестяному подоконнику. Дома напротив размылись, превратившись в зыбкую акварель. Водяная стена темнела, уплотняясь, превращалась в сплошной серый занавес.
Свет потускнел и погас, будто кто-то перекрыл подачу газа. Под ногами хлюпнуло. Джи опустил взгляд.
Комнату заливала вода – сочилась из-под запертой двери, текла из радиаторов, каплями выдавливалась сквозь стыки обоев на стенах. Тёмная и густая, будто масло, вода поднималась, не давая двинуться. По колено, по пояс... Резные деревянные подлокотники кресла затрещали. Сжимая их, Джи как заворожённый вглядывался в тёмную гладь. Грудь будто стиснуло обручем, и всё тело застыло, превратившись в ледяной ком.
Под поверхностью воды проступило светлое пятнышко. Оно всё расширялось, вытягивалось, стремясь вверх – и вот уже проступили под серыми волнами очертания сухощавого лица с запавшими скулами, с лихорадочным румянцем на щеках. Потускневшие жёлтые волосы змеями колыхались вокруг, и на бесстыдно оголённой груди виднелся деревянный оберег на грубой верёвке.
В светлых глазах – беззвучная мольба и ужас. Молчаливые волны накатываются на пергаментную кожу, скрывают лицо, начинают утягивать вниз...
Он прыгнул. Бросился вниз головой с крутого обмёрзлого обрыва. Руки встретили жёсткую водную гладь, тело пронзил иглами холод. Лицо жены – совсем рядом; она тянет к нему тонкие пальцы. Ещё чуть-чуть... Грудь разрывает изнутри, ноги отчаянно молотят густую от мороза воду.
Хель, подожди…
Рывок – и железные пальцы смыкаются на хрупком запястье.
Вверх.
Глоток ледяного воздуха – горло сводит мучительным спазмом.
– Держи их! Именем Господа, хватайте этих проклятых отродий Сатаны!
Наверху, на краю нависшего обрыва, беснуется старый священник, брызжет слюной, толкая стоящих вокруг – но никто не решается прыгнуть следом. Толпа мнётся, кто-то свистит, сверху летят палки и комья земли. Холодные тёмные воды Рейна бурлят вокруг, течение крутит, тянет вниз, но лишь крепче сжимаются пальцы на запястье жены, и спина принимает на себя град летящих комьев. А в голове бьётся – успел, успел, успел
Заснеженный берег встречает их острыми промёрзлыми камнями. Порывами налетает ветер, швыряет горсти колючих снежинок в лицо.
– Хель, – хриплый голос едва слышен, – вставай, надо идти…
Промокшая, задубевшая от ветра рубаха прикрывает худенькие плечи. На лице Хель – застывшие льдом капли, смёрзшиеся волосы звенят сосульками.
– Ин-гер…
Дрожь жены передаётся ему. По обнажённым плечам лупят ледяные иглы – будто сотни крохотных ножей.
– Ин…
Взгляд застывает, и ледяное хрупкое кружево расползается от склеенных холодом ресниц – на щёки, лоб, на побелевшие губы. Дрожь прекращается. Тело Хель рассыпается снегом, и ветер уносит белую пыль, издевательски швыряя пустую рубаху ему в лицо…
Джи дёрнулся и открыл глаза. Смахнул со лба листок из тетради Стефи, принесённый сквозняком из приоткрытого окна. На улице шумел дождь. Фарфоровые ходики показывали половину десятого.
Он поднялся, поправил рубашку и аккуратно собрал дневники Стефани. На перевёрнутую пластинку дагерротипа лёг бесполезный каталог «Товаров для армии и флота». Сорванный адресный маркер с посылки Джи сунул в карман жилета – вместе с афишей, и, морщась, натянул перчатки. От порезов и заноз на ладони не осталось и следа, но клятая железная конструкция в сочетании с белой замшей напоминала тиски. Не самая приятная аналогия.
Перекинутое через запястье пальто надёжно скрыло стопку тетрадей в руке. Прихватив трость, Джи покинул комнату.
Вчерашний портье ещё не сменился. То и дело приглаживая волосы на затылке и болезненно морщась, он поприветствовал постояльца и тут же засуетился.
– Желаете позавтракать, сэр? Я могу сделать заказ из ресторана «Раульс».
– Чашку чёрного кофе, пожалуйста, – Джи бросил взгляд на аккуратно прикрытые ящики взломанного бюро, – мисс... Миссис Раттбор не появлялась?
– Нет, сэр, – портье с сожалением покачал головой и позвонил в колокольчик, – боюсь, у меня для вас плохая новость. Ночью к нам забрался вор – оглушил Алекса и меня, взломал бюро… Кое-что пропало, в том числе – посылка леди Раттбор.
– Вот как, – Джи цокнул языком, – надеюсь, вы не пострадали? И что думает полиция?
– Со мной всё в порядке, благодарю. Я не стал вызывать полицию – пропали всякие мелочи, не считая посылки. Ящичек с деньгами остался на месте, что странно… А посылка – я подумал, что впутывать в это дело леди не стоит.
– Спасибо вам. Передайте мне, если миссис Раттбор появится – я буду в курительной.
– Конечно, сэр.
Разбитую дверь курительной ещё не успели заменить, и Джи, усаживаясь на диванчик перед горящим камином, слышал, как портье тихим голосом отдаёт поручение подошедшему рассыльному.
Поглядывая, чтобы никто не вошёл, Джи вынул из-под брошенного рядом пальто дневник Стефи. Весело танцующее пламя охотно приняло желтоватую тетрадь. От камина полыхнуло жаром, и листы, мгновенно почернев, обратились в пепел.
Один за другим в камине исчезали тридцать лет наблюдений, поисков и риска. И к моменту, когда вошёл посыльный с подносом, от дневников Стефи осталась лишь горстка золы.
Горький кофе так и не смог перебить хинной вкус, прочно поселившийся во рту. Будто пепел сгоревшей бумаги осел на зубах.
Стефи больше нет.
Глава 3
Бернард Шевонн жил там же, где и тридцать лет назад. Маленькая квартирка на втором этаже доходного дома на Девоншир Плейс всё так же встречала аккуратно прокрашенной дверью. «Обучение грамоте, чтению и письму» – гласила потёртая табличка у лутки.
На стук блестящего медного кольца по филёнке отозвались приглушённые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник хозяин.
Годы не пощадили Бернарда. Учитель, растерявший почти все волосы, походил на бульдога. Сходство усиливали обвисшие дряблые щёки и круглые блестящие глазки, буравившие собеседника.
– Вы ко мне? – Бернард кашлянул и поправил «бабочку», – простите, я ожидаю ученицу с минуты на минуту.
– Я ищу Флоренс Раттбор.
Учитель прищурился.
– Зачем она вам? – кончик его носа дёрнулся, будто Бернард принюхивался к собеседнику, – и кто вы такой?
– Я был знаком с её матерью, – Джи помедлил, – полагаю, что...
Он едва успел выставить ногу. Носок лакированной туфли упёрся в косяк, не дав двери захлопнуться.
– Подождите, – Джи мягко, но настойчиво придержал дверь, – Флоренс может грозить опасность. Вы знаете, где я могу её найти?
– Единственная опасность, которая может грозить моей дочери, это общество таких, как вы, – зло выплюнул Бернард, – уходите!
– Господин Шевонн...
– Бедняжка Стефани была не в себе, – горько продолжал учитель, – якшалась со всяким сбродом, всё что-то записывала. Давала деньги попрошайкам, заводила знакомства с шарлатанами. В последний год стала совсем плоха. Стефи казалось, что за ней следят... – Бернард отвёл взгляд, – её обнаружили в богом забытых трущобах Ист-энда. Должно быть, моя несчастная жена не сумела найти дорогу домой... Если вы и впрямь знали Стефани, то должны быть в курсе её болезни.
– Мы не виделись очень давно, господин Шевонн.
– Как бы там ни было, Стефи нет, – бульдожьи щёки Бернарда задрожали, – и я надеюсь, вы никогда не использовали несчастье моей жены ради собственных корыстных целей. А теперь уходите. И не впутывайте в это Фло – она и так натерпелась от матери.
Джи шагнул назад, едва не упёршись спиной в стену узкого коридора. От грохота захлопнувшейся двери на пол, кружась, полетела мелкая штукатурная пыль.
Он постоял немного, слушая, как по соседству строгий женский голос кого-то распекает за нерадивость, и двинулся обратно. У выхода на лестницу Джи посторонился, пропуская девушку в тёмном платье, с плоским зонтом в руке. Зачем-то раскрытый, зонт был выполнен на китайский манер – с деревянными спицами и натянутой на них промасленной бумагой. Покрытую мелкими каплями бумагу обильно украшали нарисованные цветки лотоса. Из-под низко надвинутого купола зонта виднелся лишь узенький подбородок и тонкая шея с упавшими на неё двумя гладкими чёрными прядками.
Девушка просеменила мимо, так и не закрыв зонт и оставляя за собой блестящую цепочку капель. Джи бросил взгляд в крохотное круглое окошко над лестницей. По стеклу неторопливо сползали ручейки.
Позади хлопнуло. Джи обернулся – коридор был пуст. Мокрая цепочка обрывалась перед дверью Бернарда.
Вот и ученица.
Рот раздирала зевота. Низко нависшее небо цеплялось за макушки башен Вестминстера, сеяло мелким дождём. На рукавах пальто оседали капли вперемешку с круглыми мёрзлыми крупинками. Стволы деревьев, блестя замёрзшими боками, отражали гостеприимный свет магазинных окон.
Игнорируя зазывные выкрики кэбменов, Джи прошёл пешком пару кварталов. Налетавший порывами ветер норовил сорвать шляпу, но никак не желал выдувать сонливость.
Ближайшая телефонная будка нашлась только через два квартала. Опустив пенни в прикрытый козырьком механизм, Джи дождался щелчка и потянул дверь на себя.
Внутри узенькой будки обнаружился тощий телефонный справочник, но фамилии «Раттбор» в нём ожидаемо не нашлось.
Ещё два пенни ушло в приёмник громоздкого телефонного аппарата на стенке будки. Из рожка-наушника полился мелодичный голосок телефонистки.
– Мисс, я хотел бы поговорить с Флоренс Раттбор, – Джи наклонился к микрофону.
– Номер, сэр? – бесстрастно вопросила телефонистка.
– Боюсь, я его не знаю. Только имя.
В наушнике воцарилась тишина, прерываемая сухими потрескиваниями.
– Сожалею, сэр, – наконец заговорила телефонистка, – но в нашем справочнике нет имени Флоренс Раттбор.
– Возможно, номер зарегистрирован на мистера Раттбора? – предположил Джи, прижимая рожок к уху. По сбитым из досок стенам грохотал усилившийся дождь.
– К сожалению, подписчиков с такой фамилией у нас нет.
– Я понял вас, мисс.
– Попробуйте обратиться в адресное бюро, – посоветовала телефонистка, – всего доброго, сэр.
Джи вернул рожок на рычаг, поднял воротник пальто и, придерживая шляпу, покинул переговорную будку.
Ветер тут же швырнул ему в лицо пригоршню тяжёлого мокрого снега. Ненастье разогнало по домам всех – не ошивались под ногами мальчишки-метельщики, пропали разносчики газет, исчезли, будто их сдуло ветром, завсегдатаи лондонских улиц – чопорные старухи в мехах, чумазые мусорщики, чистильщики обуви со своим нехитрым скарбом, продавцы баллад и конвертов... Пустынные молчаливые улицы медленно покрывала ледяная глазурь.
Джи шёл по Паддингтон-стрит, низко нагнув голову и уткнув подбородок в поднятый воротник. Впереди, за мокрой завесой, маячили два жёлтых размытых пятна – вход в метро. Линия «Бишопс Роуд-Темпл» довезёт его до Друри-Лейн. Если где и брать след Перегрина, так только в старейшем из лондонских театров... расположенном в двух шагах от особняка Часового Братства.
Зацепкой мог бы послужить и таинственный Ирр, чьё имя Стефани частенько упоминала в письмах, неизменно – в связи с Подземным городом. Несмотря на преклонный возраст, Бродяга Ирр, видимо, ухитрялся вести очень активную жизнь. И успешно избегать каждого, кто попытается приблизиться к нему.
А человек не прячется, если ему нечего скрывать.
Миссис Раттбор же, возможно, не стоило и искать. Кто бы ни охотился за посылкой, его интересовали дневники Стефи, а не её дочь. Без дневников Флоренс не представляла угрозы – в отличие от своей бедной матери. Джи скрипнул зубами, пальцы крепче сжались на фигурном набалдашнике трости. Бернард сказал, что Стефи погибла в трущобах. Заблудилась? Или же ей помогли? Судя по письмам, цветочница до последнего дня сохраняла острый ум, и версия с душевной болезнью просто трещала по швам.
– Сэр, купите пирог!
Джи резко остановился, чудом сохранив равновесие на куске льда, в который превратилась мостовая. Сдвинув шляпу со лба на затылок, он обнаружил перед собой щупленького старичка, с ног до головы закутанного в видавшую виды хламиду. Рядом со старичком, притиснутая к стене дома, стояла железная тележка с водружённым на неё железным же коробом. Внутри короба тихонько шумело. Нос уловил смешанные ароматы тёплого теста, сырой ткани и дыма.
– Пирог с почками, сэр, – старик щедро улыбнулся беззубым ртом, – всего три пенса за кусок.
– Что за хитрая машина у тебя, отец? – Джи шагнул ближе к железному коробу и постучал по стенке. Металл отозвался густым гулом.
– Паровой нагреватель, – гордо выпятил впалую грудь торговец, – я сам его сделал! Теперь мои пироги всегда тёплые. Да вы попробуйте, сэр!
Джи приложил ладонь к коробу – тот и впрямь оказался горячим. Скрытая навесом-зонтиком жестяная труба выпустила белёсый клуб.
– Нигде больше во всём Лондоне таких не найдёте, – подмигнул старик, роясь во внутренностях короба.
– Ты сделал такую сложную машину только затем, чтобы продавать горячие пироги? – Джи отнял ладонь и оглядел старика.
– А как же, – тот, казалось, был удивлён вопросом, – это ж мой хлеб.
– Возьми, отец, – перехватив трость левой рукой, Джи вынул из кармана горсть мелких монет, – и ещё столько же получишь, если скажешь, где найти бродягу Ирра.
– Не знаю никаких Ирров, – старик откинул заслонку короба, вынул кус пирога и подал его покупателю.
Джи взвесил кус на ладони. Толстый. Слишком толстый слой ноздреватого теста со сплющенной тоненькой прослойкой начинки. Подмокшая от горячего пара верхушка липла к пальцам. Не таким должен быть настоящий пирог с почками.
Ноздри шумно втянули воздух. Настоящий пирог с почками – это плотный, упругий конверт из теста, прикрытый ажурной хрусткой корочкой. Вообще, самый правильный пирог с почками готовится в глиняном горшочке и лишь снаружи прикрывается тонко раскатанным тестяным блином. А внутри горшочка истекают жиром, плавятся в горячем мясном соке нарезанные кубиками свиные почки, перемешанные с луком и ложкой вустерского соуса и заботливо уложенные горкой на внушительный пласт обжаренной говядины – так, чтобы тонко раскатанный блин сформировал поверх этой горки соблазнительную выпуклость, от одного вида которой рука потянется утереть слюнки...
Джи откусил от пирога.
– Ты ведь давно торгуешь здесь? – спросил он, как только щёки перестало сводить оскоминой после прожёванного.
– Да уж не первый год, – пробурчал продавец, исподлобья наблюдая за собеседником.
Джи заставил себя проглотить ещё кусочек.
– Твой пирог очень хорош, – ему стоило большого труда не скривиться, – как и твоё хитроумное устройство. У тебя определённо талант механика.
– Уж это как пить дать, – старик хохотнул и потёр друг о друга красные ладони.
– Уверен, ты мог бы многого добиться.
Ещё один ком пресного теста отправился в рот.
Краем глаза Джи уловил движение – поодаль, за эркерным выступом стены, мелькнула фигура.
– Почему бы тебе не предложить свои знания «подземникам»? – нарочито громко поинтересовался Джи. – Поговаривают, они не скупятся на плату хорошим мастерам.
– Шшш! – зашипел старик, оглядываясь и прижимая палец к губам.
Джи наклонился ближе.
– Не заговаривайте о них, если вам жизнь дорога, – старый торговец заметно дрожал. Дыхание вырывалось из его рта мелкими рваными облачками. – Не заговаривайте и даже не думайте! Ирр тоже заговаривал, и что с ним стало? А сейчас уходите!
– Где найти Ирра?
– Не знаю! – старик толкнул тележку, и Джи едва успел увернуться от острого угла железного ящика, – уходите!
И неожиданно сам засеменил прочь, с удивительным проворством и ловкостью катя своё сооружение по обледенелой мостовой.
Глядя ему вслед, Джи механически дожевал остывшее и окончательно потерявшие вкус подобие пирога. Мокрый снег прекратился, но небо по-прежнему укрывалось густым пуховым одеялом туч. Пронизывающий северный ветер забирался под пальто, выдувал тепло, колюче обжигал кожу. Медальон под рубашкой, превратившись в ледышку, казалось, примёрз к груди.
Джи поспешил в метро. В ещё не поздний, в общем-то, час станция «Бишопс Роуд» была почти пуста – если не считать прикорнувшего в уголке мальчишку с огромным лотком газет на шее. Поэтому гулкие шаги позади – неровные и торопливые, совершенно не похожие на эхо его собственных чётких шагов – прозвучали резким диссонансом.
Джи обернулся.
Тусклые фонари с потемневшими от копоти плафонами бросали на полоску платформы бледно-жёлтые круги. В одном из таких кругов замер невысокий, похожий на кривоватую жердь господин. Джи не видел его лица – тень от примятого цилиндра скрывала профиль незнакомца. В руке тот держал видавший виды портфель с латунной защёлкой.
Резкий гудок и свист выпускаемого пара прорезал тишину. Из тёмного жерла тоннеля выкатился кашляющий дымом паровоз, таща за собой четыре вагона. Джи выбрал вагон первого класса – тот, что ближе всех к голове состава. И, уже заходя внутрь, бросил взгляд влево. Незнакомец с портфелем, застыв в дверях соседнего вагона, в упор смотрел на него. В глаза бросился нос с горбинкой и кое-как выбритые щёки, не знавшие хорошей цирюльни.
– Поторопитесь, сэр!
Кондуктор настойчиво махал рукой и, дождавшись когда Джи войдёт, закрыл за ним двери.
В вагоне было свободно. Два из шести обитых плюшем диванов пустовали. Вежливый служитель спросил плату за проезд и, получив шиллинг, предложил солевую грелку.
Поезд, пыхтя, стучал по рельсам. Сквозь приоткрытые окошки под крышей вагона залетал сквозняк с запахом дыма и масла. Грея озябшие ладони о мешочек с тёплой солью, Джи разглядывал салон, освещённый неяркими бра. Стенные панели из резного дуба потемнели и кое-где истёрлись. Истрепались и диванчики, повидавшие немало коварных женских кринолинов. Многое изменилось с тех пор, как он впервые сел в метро – на новый поезд, курсировавший по единственной тогда в Лондоне ветке между «Бишопс Роуд» и «Фаррингдон стрит».
Теперь городская подземка разрослась, обзаведшись десятками станций. Не самый дешёвый и уж наверняка не самый безопасный способ добраться до пункта назначения – особенно когда едешь в третьем классе.
«Если волей случая мне доводится спуститься в метро одной, я всегда держу в зубах раскрытую булавку – так тот, кто захочет впиться губами в мой рот в темноте вагона, получит достойный отпор».
Строчки из писем Стефи всплыли в памяти – одни из немногих личных переживаний, которые позволяла себе цветочница, обращаясь к своему молчаливому адресату.
Внутри разрасталась грызущая голодная пустота. А воздух в вагоне, напротив, густел – от дыхания пассажиров, от грязных дымных струй, врывавшихся в окна. На «Блэкфрайарз» Джи подошёл к открытым дверям, надеясь глотнуть хоть немного сквозняка с поверхности. Незнакомец с портфелем, высунувшись из соседнего вагона, поглядывал в его сторону. Их взгляды встретились, и горбоносый тут же отвёл глаза.
На «Темпл» кипела жизнь. Одна из старейших станций Лондона была переполнена людьми. Продравшись сквозь толпу рабочих и мелких клерков, осаждавших вагоны второго и третьего класса, Джи выбрался наверх. Из-за обледенелой афишной тумбы с размокшими плакатами отлично просматривался выход из метро.
Горбоносый не замедлил появиться. Выскочил из бурлящего зева подземки как пробка из бутылки с шампанским вином, прижимая к груди портфель, и заозирался по сторонам. Взгляд у него был потерянный, будто у выброшенного на улицу щенка. Красные озябшие руки без перчаток, не первой свежести пальто и мятый, явно раньше кем-то ношенный цилиндр прозрачно намекали на принадлежность к не самым богатым кругам.
Наконец, видимо приняв какое-то решение, горбоносый перестал озираться и медленно двинулся по тротуару. У первого же пересечения с боковой улочкой он притормозил и осторожно заглянул за угол.
Должно быть, толчок сзади напугал горбоносого гораздо больше, чем ожидаемое нападение из переулка. Едва устояв на ногах, он судорожно вцепился в портфель, отчего чуть не встретил носом стену. От печального столкновения с кирпичной кладкой горбоносого спас рывок за шиворот. Ветхая ткань пальто угрожающе затрещала.
– Ты кто такой? – прошипел Джи, разворачивая соглядатая лицом к себе.
Тот побледнел, отчего щетина на щеках проступила ещё явственнее.
– Н-никто... Я просто ехал...
– И просто следил за мной, – трость с набалдашником в виде оскаленной кобры придавила неудачливого шпиона к стене. Тот пискнул.
– Я услышал... Случайно... – горбоносый заискивающе улыбнулся, открыв рядок мелких, как у хорька, зубов, – услышал, что вы ищете Бродягу Ирра.
– А тебе что с того?
Соглядатай отвёл глаза и неопределённо хмыкнул.
– Знаешь, где его найти?
– Ну, я...
Джи слегка поднажал. Цыплячьи косточки шпиона хрустнули.
– Ладно-ладно! – зачастил он, – у меня есть с ним связь. Видите ли, – горбоносый тонко хихикнул, – эта развалина себе на уме – говорит только с теми, с кем сам пожелает.
– Уверен, со мной ему пообщаться захочется, – Джи ослабил нажим, и горбоносый поёжился, поводя плечами, – я готов щедро заплатить за информацию о Подземном городе.
– Отлично, – глазки горбоносого загорелись, – но Ирр корыстолюбив – он запросит сразу и много.
Глядя на нервно приплясывающего шпиона, Джи усмехнулся.
– Я достойно вознагражу Ирра, будь уверен.
– Не сомневаюсь в щедрости господина, – соглядатай снова хихикнул, но тут же его узкое лицо обрело серьёзное выражение, – я передам Бродяге ваши слова. Нет-нет! – горбоносый предостерегающе замахал руками, – никаких имён и адресов! Я найду вас сам, если Ирр согласится. Ожидайте меня в... – шпион пожевал губами, – в «Магнолии», это на Хай-стрит. Ежедневно в полдень каждые три дня, начиная с завтрашнего.
– Хорошо, – Джи отпустил соглядатая, и тот, по-собачьи встряхнувшись и оскалившись напоследок, юркнул прочь. Преследовать его было бессмысленно – вряд ли даже этот незадачливый посредник так глуп, чтобы побежать прямиком к Ирру. Как бы ни хотелось ему поскорее нажиться на очередной сделке, получив свой процент, – выдавать «постоянного клиента» шпион не станет.
Стоя на углу Суррей-стрит, Джи наблюдал, как горбоносый удаляется по траектории, явно оканчивающейся у дверей ближайшего паба.
Как только жадный соглядатай исчез внутри питейного заведения, Джи не спеша двинулся к театру. Улицы Сити в этот промозглый день были на редкость пустынны, и обнаружить возможную слежку не составило бы труда. Однако до самого Друри-лейн Джи добрался, никем не сопровождаемый.
Стена театра у главного входа была увешана свежими афишами. И на фоне листов, ещё не поплывших от мокрого снега, цвёл яркими красками огромный плакат.
«Возрождённый Перегрин. Только два представления в Лондоне: великий мистик демонстрирует чудеса вечной жизни!
10 и 13 ноября. Вход: 3 ш. 10 п.
Малолетние дети и слабонервные лица не допускаются».
Перегрин демонстрировал свои чудеса почтенной лондонской публике вчерашним вечером. Аккурат в то время, когда Джи покидал особняк Часового Братства – промокший, окоченевший и полный надежд на получение последнего, седьмого фрагмента тайны, за которой охотился последние три века.
Оказывается, Перегрин был совсем рядом.
«Ваша вера поддерживает в Возрождённом жизнь».
Что ж, увидим.
Грызущий голод, будто растревоженный проглоченным куском пирога, усилился, как только Джи оказался в тёплом фойе. Внутри здания знаменитого театра царила суета – сновали девушки с охапками нарядов, степенно прогуливались пожилые дамы в корсетах с тонкими палочками в руках, то и дело мелькали мускулистые парни в неприметных серых одеждах.
– Я могу вам помочь, сэр? – пробегавший мимо мужчина остановился и с любопытством взглянул на постороннего. На мужчине красовалось неприлично облегающее красное трико и красный же кафтан с чудовищными буфами.
– Господин Перегрин будет выступать здесь завтра вечером?
– Да, сэр, – мужчина с буфами доброжелательно улыбнулся, собрав вокруг глаз лучики морщинок, – советую прийти пораньше, чтобы успеть занять хорошее место.
– Благодарю, – Джи заставил себя смотреть собеседнику в лицо, но взгляд всё равно ловил краешек пышных красных складок, прорезанных белыми полосами. В груди заныло. – Могу я увидеть господина Перегрина сейчас?
– Сожалею, сэр, – актёр развёл руками, и его немолодое безусое лицо выразило крайнюю степень огорчения, – господин Перегрин, кажется, предпочитает проводить время между выступлениями вне театра. Скажу вам больше, сэр – он даже не готовится у нас к своим представлениям.
– Где я мог бы найти его?
– Увы, сэр, – актёр пожал плечами, его буфы всколыхнулись и опали, – господин Перегрин весьма скрытен. Если хотите увидеть его – приходите на представление.
– Благодарю, – Джи снял шляпу и слегка поклонился. В голове зашумело.
– Рад был помочь, – актёр нерешительно потоптался на месте, – сэр, с вами всё хорошо?
– Всё в порядке, – Джи тяжело опёрся на трость и выжал улыбку, – мне просто нужно немного отдохнуть.
– Найти вам извозчика, сэр?
– Пожалуй, не стоит.
– Что ж, тогда позвольте откланяться. И будьте осторожны – на улице сегодня творится сущий кошмар. Всего вам доброго, сэр.
Актёр наконец-то исчез, смешавшись с суетящейся толпой. Мелькнули в последний раз алые буфы – совсем как у Фольгера – и пропали среди многоцветья одежд. А перед глазами сквозь красную пелену всплыло лицо весёлого капитана ландскнехтов, чей наряд – вольно, невольно ли – скопировал костюмер.
Лицо с застывшей навсегда недоумевающей улыбкой.
Джи побрёл прочь из театра.

Глава 4

Миссис Раттбор так и не появилась. Сменившийся портье отрицательно качнул головой на вопрос постояльца, заставив вновь ожить самые мрачные подозрения.
Сидя в ресторанной зале отеля, Джи методично уничтожал утку с яблоками. От голода это не спасало, но хотя бы слегка притупляло грызущую пустоту, возвращая способность мыслить связно. Проклятый дар Андриана время от времени проявлял себя, но, к счастью, в отличие от своего Старшего Джи оказался способен сдерживать мучительную тягу к крови. Пусть и ценой отвратительного самочувствия. И такая способность, по словам Андриана ни у кого из «детей ночи» более не встречавшаяся, только укрепляла Джи во мнении, что семена дара пали на не совсем обычную почву.
Поэтому или по иной причине, но у Джи не было никакой духовной связи со своим Старшим. Не нашлось в его сердце места и привязанности к Андриану. Более того – несмотря на то, что «дитя ночи» однажды держал в своих руках жизнь Джи, унося на себе его обгоревшее тело, бывший охотник так и не сумел побороть брезгливую неприязнь к своему Старшему. Неспособность Андриана держать в узде инстинкты роднила его в глазах Джи с животным. Много раз Джи видел, как мучается Старший, пытаясь совладать с собой, и каждый раз неизменно наблюдал печальный исход этой борьбы.
– Ты никогда не поймёшь, – сказал ему однажды Андриан, вернувшись под утро, – пусть я хоть тысячу раз опишу тебе, что со мной происходит. Если тебя лишь оцарапало, как ты узнаешь, что чувствует пронзённый насквозь?
На узкое лицо Андриана, снова обретшее свои бледные краски, легла тень. Старший поправил серебристые волосы, прикрыв всё ещё слегка торчащие уши, и аккуратно промокнул рот носовым платком. На белом кружеве расплылась уродливая бурая капля.
Джи промолчал. Никакие слова не могли изменить его отношение.
Должно быть, Андриан чувствовал это. И держался на расстоянии, лишь изредка давая о себе знать. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как Джи получил весточку от своего Старшего. Тот писал ему из Нью-Йорка. Андриан с маниакальной настойчивостью продолжал поиски убийцы Харнхейма, буквально по песчинкам собирая информацию и не гнушаясь прибегать к передовым научным методам. Его изыскания, растянувшиеся на четыре сотни лет, давно перестали интересовать Джи. Судя по всему, Андриан попросту зашёл в тупик и теперь надеялся, что наука поможет ему установить личность давно почившего убийцы.
На последнее письмо Джи не ответил.
Половинка утки остывала на блюде. Пропитанное яблочным соком мёртвое мясо. Джи отложил вилку. Пальцы левой руки, затянутой в перчатку против всяких норм этикета, сомкнулись на хрупкой ножке бокала с вином. Взгляд ухватил крохотное пятнышко масла, проступившее на белой замше. И, как всегда в такие моменты, память услужливо воспроизвела давние слова Андриана.
Тем из нас, кто живёт на свете много веков, не страшно даже четвертование.
Андриан предпочитал не напоминать о себе без нужды, но от его молчаливого, незримого присутствия рядом избавиться оказалось невозможно. Старший не солгал. Но миновало без малого три сотни лет, прежде чем бывший охотник смог отказаться от громоздкой железной конструкции, заменявшей ему левую кисть. Процесс восстановления шёл медленно, мучительно медленно, и до сих пор новая рука не работала в полную силу, оставаясь чересчур слабой. Чтобы как-то компенсировать эту слабость, Джи создал каркас, защищающий кисть и берущий на себя часть нагрузок. Каркас не мешал движениям пальцев, а скрытые в нём мелочи вроде узкого выдвижного лезвия порой оказывались как нельзя кстати. Единственным неудобством оказалась необходимость в постоянном использовании машинного масла для смазки многочисленных сегментов каркаса. Но это неудобство забылось раз и навсегда – в тот момент, когда впервые за многие десятки лет пальцы Джи снова коснулись цветов. И этими цветами были фиалки Стефи.
***
Утро принесло с собой туман. Белёсые полосы тащились от Темзы, погоняемые слабым ветерком, собирались в плотные клубки, вились над землёй, застревая в подворотнях и арках. Воздух наполнился нездоровой сыростью.
Но туман оказался не самым плохим из того, что принесло с собой утро.
– Убийство! Жуткое убийство на Девоншир Плейс! Покупайте газету, читайте подробности!
Почти не видимый в тумане мальчишка-газетчик весело выкрикивал что-то о реках крови и новом лондонском Потрошителе. Джи бросил ему монету и ловко подхватил скрученную трубочкой свежую «Таймс».
«Убийство на Девоншир Плейс: учитель казнён с особой жестокостью в собственной квартире».
Мелкий текст под заголовком расплывался в туманном сумраке, и Джи поспешил в «Магнолию».
Маленькая кофейня, почти пустая, встретила его тонким ароматом кофе, свежих пирожных и тёплого хлеба. Шпион оказался не дураком – «Магнолия» относилась к так называемым обеденным заведениям, куда доступ рабочему классу был заказан. Аккуратные занавески на окнах, шторки-перегородки между полированными столами и никаких банок с маринованным луком вперемешку с копчёной селёдкой.
Юркая девушка, чьи черты лица явственно намекали на сходство с полноватой матроной у прилавка, подойдя, чирикающим голоском начала перечислять доступные блюда.
– Кофе, пожалуйста, – Джи присел за стол у окна, – и покрепче, мисс.
– Мы варим кофе в сифоне, – в голосе девушки звучала нескрываемая гордость, – сэр готов подождать немного?
– Разумеется.
Джо бросил взгляд на свёрнутую газету. Успеется. Ничто так не гармонирует с утренними новостями, как чашка свежесваренного горячего кофе.
Карманный брегет показывал четверть двенадцатого. До появления «связного» – если тот, конечно, решит объявиться – оставался почти час. Вполне достаточно, чтобы спокойно выпить кофе.
Кофе... Его изобрели те, кто никуда не спешит, для своих же неторопливых собратьев. Любая спешка убивает напиток вернее, чем это делает сахар. Молоть зёрна нужно обязательно медленно – иначе аромат улетучится вместе с нагревом жерновов ручной мельнички. Варить – не спеша. Только тогда вода, смешавшись с рассыпчатой ароматной кофейной крошкой, впитает в себя её терпкие масла и превратится в настоящий кофе.
Настоящий кофе универсален. Он пробуждает с утра, успокаивает и возвращает надежду. Густой напиток рассеивает самые чёрные мысли, питает ум и наполняет тело силой. Только кофе способен служить и аперитивом, и пищей, и лишь он может спасти от мучительного, опустошающего, высасывающего изнутри голода...
Настоящий кофе – это друг.
Единственный друг, который никогда не разочарует. Если, конечно, он правильно сварен.
В «Магнолии» кофе варить умели. Полноватая матрона, покинув своё место за прилавком, продефилировала к квадратному столу у окна и ловко высыпала в тёмный зев мельнички крупные коричневые зёрна. Потрескивая и щёлкая, мельничка завертелась, и в воздухе поплыл пряный аромат. Мелкий коричневый помол матрона споро ссыпала в сифон, гордо занимавший самое видное место. Газовая горелка под сифоном уже светилась синеватым пламенем, и вскоре налитая в нижнюю чашу вода забурлила. Пар поднялся в верхнюю прозрачную колбу, и она стала наполняться тягучей жидкостью цвета шоколада.
Принесённый напиток источал чистый горький аромат. Так и есть – индонезийская робуста. Никакой арабики, никакой кислоты, так часто маскируемой корицей или всё тем же простецким сахаром. Джи улыбнулся, поднося чашку к губам.
Если когда-то по земле ходили боги, они оставили после себя один подарок: кофе.
Джи развернул газету.
«Вчерашним вечером жильцы доходного дома №... по Девоншир-плейс были потрясены жуткой находкой. Обходя дом, управляющий заметил под дверью одной из квартир лужу крови. Вызванный констебль сумел вскрыть запертую изнутри дверь, за которой было обнаружено тело постояльца – шестидесятилетнего учителя грамматики, проживавшего в этом доме вот уже более тридцати лет и имевшего репутацию примерного семьянина и прекрасного преподавателя. Вещи в квартире учителя находились в беспорядке – по-видимому, преступник что-то искал. Тело же самого погибшего пребывало в таком состоянии, что мы вынуждены воздержаться от подробностей во избежание чрезмерного волнения среди тех из наших читателей, кто весьма чувствителен к подобным вещам.
По сведениям, которые нам удалось получить в полицейском управлении Скотланд-Ярда, убийство было совершено не ранее вчерашнего утра. Судя по состоянию тела погибшего, убийца пытался что-то выведать у своей жертвы, не гнушаясь прибегать к самым изощрённым методам. Что именно он хотел узнать, остаётся загадкой – так же, как и личность самого убийцы, не оставившего после себя никаких следов...»
Превосходный кофе вдруг показался безвкусным, как дождевая вода. Вчера, всего лишь вчера сгорели в огне дневники Стефи... А сегодня её вдовец отправился следом за своей так странно погибшей супругой. Джи сжал фигурную ручку фарфоровой чашечки. Скорее всего, Флоренс тоже мертва. А он ошибся. Все, кто имел отношение к дневникам Стефани, оказались в опасности... все, кроме него. Вор, пытавшийся похитить посылку в отеле, не получил желаемого – и пошёл на крайние меры. Джи нахмурился, напрягая память. Небольшой рост, глаза цвета переспевшей вишни – всё, что он сумел разглядеть в нападавшем. Вор оказался гораздо слабее него, удивительно слабее... впрочем, в этом как раз и не должно было быть ничего удивительного. «Дитя ночи», даже недавно обращённый, легко совладает с любым человеком. Должно быть, вор понял, что ему не тягаться с соперником, и решил поискать обходной путь.
Кто бы ни интересовался дневниками Стефи и добытой ею информацией, он вряд ли узнал многое. Фло не читала записок матери. Бернард полагал, что жена не в себе. Единственным источником сведений оставалась сама Стефи... Джи вздрогнул. Нет, даже если от неё пытались чего-то добиться, то цветочница не выдала своих секретов. Иначе вор не пришёл бы за посылкой. И теперь единственным, кто знал о содержимом дневников, оставался Джи.
С жалобным хрустом фарфоровая ручка треснула.
Знал ли вор, с кем ему приходится иметь дело? Джо скрипнул зубами. А с кем, собственно? С выродком, полукровкой, застрявшим между полднем и мраком, так и не примкнувшим к «детям ночи» и никогда не принадлежавшим человеческому роду? С тем, чья единственная связь с прошлым – в куске потёртого дерева на грубой верёвке. «Ненастный покупатель», человек дождя, даже имя которому выбрано кем-то другим...
– Сэр желает, чтобы я заменила чашку?
Давешняя юркая девушка, замерев у стола, обеспокоенно поглядывала на осколки ручки.
– Спасибо, мисс, – Джи заставил себя улыбнуться, – не нужно. Принесите ещё кофе, пожалуйста.
Глядя вслед девушке, Джи перебирал пальцами острые обломки. Говорят, кофе – напиток богов. Когда-то он считал себя богом. Но ошибся – снова. Боги карают и милуют, насылают грозы и жертвуют своими сыновьями во благо тех, кто сам не может смыть свои грехи. А он всего лишь пьёт кофе. Вот уже четыре сотни лет...
Он играл в бога. Когда-то давно, ослеплённый знанием о собственной вечности, он возомнил себя спасителем человечества. Твёрдо зная, что лучше для всех и каждого, он собрал людей и повёл за собой многосотенную толпу. Ему верили – в него верили. Но свобода, к которой он вёл своих адептов, стала для них гибельной. И, когда он понял, что спасать человечество нужно только от самого себя, было уже поздно...
Джи сжал кулаки. Люди. Всего лишь люди. Так почему же до крика больно вспоминать? Почему год за годом, век за веком не меркнут в памяти слёзы на лицах мужчин, и в ушах звенят крики сжигаемых женщин, и стоит бесконечный плач – плач захлебнувшегося восстания. Плач посреди равнодушной толпы, как бараны глядящей на тех, кто отдавал за них свои жизни. Плач, ставший музыкой для служителей веры. И неважно, что от них, и от казнённых ими ныне остался лишь прах. Всё это уже неважно. Смерть уравнивает всех...
– Ваш кофе, сэр.
Горький – совсем как воспоминания о бесконечных потерях. Нетронутая сахарница на столе сверкнула гладким боком. Джи накрыл её смятой газетой, ладони стиснули чашку с горячим напитком. Обломанная ручка колюче впилась в кожу, но боль пришла лишь бледным отголоском – а перед прикрытыми глазами уже плясали отблески огня...
Глава 5
Рыжие блики мерцали на влажной каменной кладке, пятнами ложились на поросшие мхом кирпичи, распугивая суетливых многоножек. Тень, причудливо извиваясь, танцевала на раскрошенных камнях. Сжав факел в руке, бывший охотник спустился по короткой каменной лесенке, оставляя за собой комья налипшей на ноги грязи.
Внутри стояла затхлая тишина. Ничего не изменилось с тех пор, как он в первый раз попал в лабораторию, устроенную Харнхеймом под самым носом у Церкви. Охотник поморщился. Неприятнее царившего здесь смрада были разве что воспоминания. Он переложил факел в другую ладонь и по привычке сжал-разжал пальцы левой руки. Механическая кисть прекрасно слушалась.
Всё началось здесь. Здесь, в Дармштадтском замке, гадёныш-дознаватель поднял руку на своего покровителя. Охотник усмехнулся – сырые стены отразили смех визгливым эхом. Ничего. Щенок дождётся своего часа.
Пройдя четыре комнаты, охотник остановился, поднимая факел повыше. Не узнать лабораторию было сложно. Толстый фрагмент кирпичной кладки так и лежал на полу – только сейчас охотник разглядел механизм, который должен был возвращать кирпичный люк на место. Массивный рычаг оброс клочьями паутины.
По самой лаборатории словно пронёсся ураган. Столы, поржавевшие инструменты, даже тяжёлые грубо сколоченные полки в беспорядке валялись на полу, усеянном осколками. Зеркала, установленные в узких оконных нишах, тоже оказались разбиты, и в лабораторию больше не проникал солнечный свет.
Охотник обошёл помещение. Под ногами хрустело стекло. Он подобрал с пола обрывок рукописи, изодранной в лохмотья. Пытаться найти здесь что-то было бессмысленно. Скорее всего, книга, вынесенная им отсюда ранее, осталась единственным уцелевшим трудом Харнхейма. Хорошо, что Андриан сумел вернуть её. Охотник не спрашивал, как тому удалось вырвать «доказательства преступных деяний еретика» из цепких лап Трибунала. Просто однажды Старший принёс суму, в которой лежали все вещи охотника – светящаяся шкатулка и «коробочка», извлечённая из тела Ли, стопка белоснежных листков с пишущей палочкой и яркое изображение четверорукой танцующей женщины. Андриан тактично удалился, позволив охотнику остаться наедине со своими мыслями. И охотник впервые был по-настоящему признателен своему Старшему – даже больше, чем за спасение, он мысленно благодарил Андриана за то, что тот не видит слёз, катящихся по ещё не до конца зажившим щекам...
Охотник пнул ногой перевёрнутый стол. Кто мог учинить здесь такой разгром? Люк открыт – возможно, в лабораторию пробрался кто-то из узников Дармштадта. Охотник скривился. Крушить полки – последнее, что станет делать перепуганный узник. Наружный вход в помещения зарос травой и молодыми деревцами, а в остальных комнатах всё оставалось на своих местах. Если бы лабораторию нашёл Священный трибунал, он бы не оставил от неё камня на камне. Нет, кто бы это ни был, он намеревался уничтожить именно эту комнату... и успешно осуществил свои намерения.
Под ногами снова хрустнуло. Гора подгнивших досок и рванья, в которую превратился стеллаж с рукописями, с треском провалилась под весом охотника. Он выругался, едва не уронив факел, и выдернул ногу из кучи обломков. Доски, грудой громоздившиеся у стены, осели, и за ними открылась узенькая, низкая дверца.
Охотник поднёс факел поближе. В каменную кладку по обеим сторонам двери были вбиты скобы для засова. Сам засов отсутствовал, а дверца оказалась приоткрытой.
Не раздумывая, охотник шагнул внутрь.
Темнота в лаборатории показалась лёгкими сумерками по сравнению с мраком, царившим за дверью. Пламя факела едва колебалось – в застоявшемся воздухе отсутствовало всякое движение. Жёлтый свет озарял ровные стены без единого оконного проёма.
Анфилада комнат уходила вниз – охотник миновал три небольшие полупустые залы, скудно обставленные самодельной мебелью. Залы не выглядели жилыми – скорее всего, они служили лишь временным пристанищем. Грубо сколоченный стол и широкая скамья с подгнившими от сырости ножками оказались самым роскошным из того, что встретилось охотнику. Ни в одной зале не обнаружилось и следов костра. Охотник поёжился. С низко нависшего потолка равнодушно, мерно капало.
Череда заброшенных комнат закончилась ещё одной дверью, такой же низенькой, но на этот раз неожиданно широкой, с торчащими скобами для засова по бокам. Сам засов валялся рядом – толстый железный брус с погнутым искорёженным краем. Охотник потянул на себя дверь. Ржавые петли с оханьем провернулись. Толкнув ногой створку, охотник пригнулся, заглядывая в проём.
Во мраке метнулась тень, выбросив длинные щупальца. Охотник вскинул руку – но монстр действительно оказался лишь тенью, разбуженной сквозняком и бликами огня. Однако небольшая, шагов пять в ширину и длину, комната не была пуста.
Посередине, на склизком каменном полу, лежала клетка. Огромная, в полтора человеческих роста, с железным дном и массивными горизонтальными прутьями. А внутри неё застыла на четырёх косых опорах ещё одна, поменьше. У внутренней клетки было такое же толстое дно, но прутья оказались ориентированы вертикально. Выломанные дверцы обеих клеток валялись поодаль.
Охотник обошёл вокруг сооружения. К верхним прутьям внешней клетки крепились массивные цепи – должно быть, раньше вся конструкция была подвешена на них. В отличие от других помещений, эта комната находилась значительно ниже, что позволило увеличить высоту потолка. Подняв факел повыше, охотник сумел разглядеть вверху остатки крюков.
Во внутренней клетке мог бы поместиться человек, но выпрямиться полностью размеры клетки не позволяли. Четыре мощных, подёрнутых ржавчиной прута крепились к внешним углам, соединяя их с внутренними углами наружной конструкции. Меньшая клетка как будто висела в воздухе.
Прищурившись, охотник просунул руку между прутьями – но так и не смог дотянуться до маленькой клетки. Хитро. Двойная защита. Даже если узник каким-то чудом сломает внутренний замок – на возню со внешним уйдёт столько же времени, и незаметно это провернуть не получится. Присев, охотник коснулся развороченных петель. Каким-то чудом...
Пляшущий огонёк факела выхватил из темноты горку мелких побелевших косточек. Крысиные.
Пол возле клетки оказался усеян костями, большинство которых рассыпалось пылью при касании. Охотник задумчиво поворошил ногой одну такую горку – на носке сапога остался белесоватый налёт.
Кто бы ни сидел в этой клетке, его кормили сырым мясом. И, скорее всего, это мясо ещё пищало, когда его отправляли в рот. Охотник перевёл взгляд на сломанные дверцы. Петли обеих выглядели так, словно их скрутила и смяла неведомая чудовищная сила. Он взялся за прутья внешней клетки и потянул – железо держалось насмерть. Клетка не шелохнулась. Охотник переложил факел в правую руку и попробовал ещё раз. Безрезультатно. Скривившись от боли в мышцах, он взглянул на внутреннюю клетку.
Кого бы ни держали здесь – это был не человек.
Очередная горка костей, хрустнув, рассыпалась под ногами. Охотник пнул её ногой и вдруг заметил, что белёсая пыль сложилась в странно ровные полосы. Он наклонился.
На каменном полу были выцарапаны символы. Пыль, забившись в канавки, обрисовала неровный квадратик с двумя линиями в нём, и ещё один квадратик рядом. Отбросив валяющиеся кости, охотник обнаружил ещё ряд похожих фигур, напоминающих то изображения домика, то ёлку, то просто ряд коротких линий. Некоторые символы повторялись.
Факел, зачадив, начал гаснуть. Охотник в последний раз взглянул на ряд символов на полу, на клетку, на горки крысиных костей.
На свете нет животных, умеющих чертить знаки. И нет людей, способных сломать руками железный прут.
Эта клетка не под силу даже «детям ночи». Но – кому тогда?..
Небо снаружи сыпало мелким дождём. Охотник завалил полусгнившими досками вход в лабораторию, набросал сверху веток вперемешку с клочьями порыжевшего мха и, надвинув пониже капюшон плаща, пошёл прочь.
До постоялого двора, в котором он оставил Нахтрама, было два дня пешего пути по тракту. В обход через леса – ещё столько же. Пробираясь меж поваленных деревьев и густой травы, охотник посматривал на небо. В плотном сером покрывале не проглядывало ни клочка синевы. Растревоженные непогодой мошки срывались с кустов целыми тучами, налетали, жаля ещё не зажившую кожу. Но растревоженная память причиняла куда более сильную боль.
Прошёл почти месяц с того дня, как Андриан, обжигаясь, вынул из гаснущего костра обгорелое тело охотника. Месяц нескончаемой боли – как снаружи, так и внутри. Боль разрывала внутренности, тянула, скручивала и мяла. Боль не отпускала ночью и превращалась в ад днём, когда безжалостное солнце палило вовсю. Боль стала его постоянным спутником.
Первые дни после спасения он не запомнил. Всё, что сохранила память, – лишь смутные обрывки образов, не то видений, не то снов. Серебряные волосы Андриана, запах травы, солёный вкус на сгоревших губах. Пришпиленное к небу жаркое белое пятно в зелёных бликах. Беспомощность, убаюкивающее покачивание, короткое ржание лошадей. Колючие стебли, жалящие спину.
Андриан увозил его всё дальше от Дармштадта на юг – до тех пор, пока из запёкшихся губ не донеслось едва слышное «довольно». Их убежищем на долгие дни стала покинутая лесная лачуга. В ней, как когда-то в лачуге Нахтрама, охотник заново учился жить. Постепенно возвращалось зрение, обретали чувствительность пальцы, восстанавливалась сгоревшая кожа. Днём охотник скрывался под полуобрушенной крышей от нещадно палящих лучей, слушая наставления своего Старшего. По ночам выбирался наружу и, не разжигая костра, упражнялся – сначала с обломком толстой ветки, потом с тяжёлым баселардом Андриана. Темнота перестала быть для охотника непроглядной. Теперь и в безлунную ночь он различал силуэты деревьев, отчётливо видел пробегающую лисицу, и с двух десятков шагов мог рассмотреть, как блестит влажный нос зайца, бьющегося у Старшего в руках.
Андриан был немногословен. Подолгу пропадал ночами, принося под утро свою скудную добычу. И с каждым днём становился всё мрачнее.
– Нам надо убираться отсюда, – такими словами он встретил охотника одним пасмурным вечером, – здесь становится небезопасно.
Охотник в последний раз крутанул запястьем – лезвие баселарда со свистом разрезало воздух.
– Почему? – он отложил оружие.
– Знаешь, кто наш самый страшный враг? – без улыбки спросил Старший. И, не дожидаясь ответа, продолжил:
– Слухи. Рано или поздно о нас начинают говорить. Сначала рассказывают страшные истории, потом – сочиняют легенды, сказки, целые мифологии. И в них всегда есть зерно истины. То, с чего зарождается легенда. Достаточно одного перегрызенного горла, чтобы простаки начали устраивать облавы на «лесных чудовищ»!
Андриан умолк и швырнул на землю тушку телёнка. Совсем крохотного, едва пару дней от роду. Стеклянные глаза животного пусто уставились на охотника.
– Красть телят лучше, чем красть людские жизни, – заметил охотник, подбирая тушку.
– Только мертвец ничего не расскажет, – хмуро бросил Андриан. Его лицо казалось совсем серым, во рту виднелись заострённые резцы. Охотник молча протянул ему добычу, но Старший мотнул головой.
– Не могу я есть эту... падаль, – глухо проговорил он, – и не понимаю, как ты её ешь.
Охотник пожал плечами, неловко перехватывая тушку одной рукой. Созданный Нахтрамом протез бесполезной грудой железа валялся в лачуге. Кожаные ремни не пощадил огонь, а на выделку новых недоставало чуткости пальцев, ещё не заживших окончательно.
Шёрстка на шее телёнка оказалась совсем мягкой, будто отцветший одуванчик. Кровь – тёплой, но уже с ощутимым душком мертвечины. Борясь с тошнотой, охотник заставлял себя глотать горячую густую жидкость, которая одна обещала исцеление.
Ради себя. Ради Нахтрама. И ради тех, кто, сам того не зная, ожидал его мести.
***
Старый учёный за прошедшее время будто ещё сильнее сгорбился и усох. И лишь глаза остались прежними – ярко-синими, ничуть не потускневшими.
– Я уж думал, куковать мне тут до скончания века, – ворчливо поприветствовал он охотника, – хвала богам, хозяин – человек доброй души, гнать меня не стал, дал мне угол да хлеб за то, что дочь его вылечил...
Старик осёкся на полуслове, когда охотник снял капюшон.
– Всематерь... – прошептал Нахтрам, – да что с тобою, Ин...
– Нет, – перебил его охотник, – Идёмте. Я обещал увезти отсюда тех, кто мне дорог. Позвольте хотя бы перед вами это обещание выполнить.
Старик не спрашивал больше ни о чём. Лишь заглянул в глаза охотнику – и тут же отвёл взгляд, будто натолкнувшись на невидимую стену.
До самого Ульма они молчали, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. И только когда позади остались городские ворота, Нахтрам, пожевав губами, заговорил.
– Не знаю, что приключилось с тобою, – старик не смотрел на своего спутника, – но вижу, что ищет выхода твоя боль. Не мне останавливать тебя. Могу лишь молить богов, чтобы слишком многие не пали её жертвами.
Слова мудрого старика оказались пророческими. Навсегда простившись с учёным в безопасном Ульме, охотник вернулся в окрестности Дармштадта и примкнул к отрядам Фольгера, которые влились в «движение Башмака». Со всех концов графства стекались к ним те, кто желал лучшей участи. Они жадно внимали словам бывшего инквизитора – все, от мала до велика, от юных девиц до суровых стариков с обветренными лицами, были готовы пойти за ним. За ним и за тем, что он обещал им. За свободой. За спокойствием, за новой, вольной жизнью. За избавлением от ярма, которым стала для них когда-то спасительная вера.
Их вело отчаянное желание свободы. Настолько отчаянное, что ни они, ни сам охотник, ни вдохновители движения не подумали о том, как достичь этой свободы – и что с ней делать.
Восстание захлебнулось. Задушило само себя, из единой сплочённой армии озлобленных и готовых на всё людей превратившись в разрозненные группки разбойников, что укрывались в лесах. Эти группки стали лёгкой добычей для конных отрядов имперской гвардии, отряжаемых по распоряжению лично Императора Максимилиана и Его Святейшества в целях борьбы с преступниками и богохульными еретиками. Борьбы, которая превратилась в резню.
Бывший инквизитор стал ересиархом, и ересью его была вера в свободу, а паствой его – доведённые до отчаянья бедняки.
Он увёл за собой всех, кого смог. Когда стало ясно, что против восставших брошены силы, с которыми им не тягаться, охотник собрал самых преданных своих последователей. Лишь много позже ему стала ясна роковая ошибка. Много ли навоюешь пусть и с преданными, но слабыми воинами? Что может противопоставить отлично экипированнкому солдату девица, в жизни не державшая в руках меча? Им оставалось только бежать. А их гнали всё дальше и дальше на север, как скот на бойню. Охотник и Фольгер уводили людей от наступавших им на пятки имперских отрядов. День и ночь, перебиваясь случайной добычей и лишь изредка позволяя короткий отдых. Всех, кто не мог идти дальше, приходилось бросать, прекрасно понимая, что их ждёт в лучшем случае смерть на костре...
Когда отряд добрался до окрестностей Мангейма, из трёх с лишним сотен человек в нём остались лишь два десятка. Конница Максимилиана дышала им в затылок. И промозглой октябрьской ночью их, наконец, настигли. В неравной схватке крохотный отряд, зажатый с четырёх сторон, отчаянно, но тщетно огрызался. Пробивая дорогу сквозь строй мечников, охотник потерял счёт убитым, пытаясь спасти хоть кого-то из веривших в него.
Он видел, как упал Фольгер, будто подкошенный размашистым ударом в бедро. Мечник в тяжёлой броне, нанёсший удар, через мгновение был уже мёртв. Но Фольгеру помогать было поздно. Из перерубленной артерии толчками била кровь. Не умрёт сам – станет обузой для выживших. Или добычей имперских солдат.
– Прости, друг... Если можешь, прости!
Крис взметнулся и нырнул. Взбрызнул алый фонтан, заливая щегольские красные буфы.
Охотник стиснул пальцы на рукояти. До боли, до хруста сжал зубы, оскаливаясь, давя поднимающийся голод.
Фольгер улыбался. Недоумевающе, удивлённо и в то же время – благодарно.
Охотник закрыл ему глаза.
Из маленького отряда не выжил никто. Полуослепленный яростью и кровью, охотник резал, бил и рвал зубами. Он прогрыз себе дорогу сквозь заслон и вырвался, оставив позади всех, кто в него верил. И лишь когда стихли крики преследователей и ржание лошадей, заныло израненное тело под мокрой от пота и крови рубахой. И заныло сердце по павшим товарищам. Утешала слабая мысль – никто из них не достался врагу живым. Ни один человек из этих двух десятков не будет четвертован, вздёрнут на дыбу или заживо сожжён. Если это было лучшим, что он мог сделать для них, – он это сделал...
Лишь Коно он не видел среди мёртвых. Удивительно сильная малышка, она оставалась с отрядом до конца. Охотник хорошо запомнил её треугольное личико с заострившимся носом, едва различимое в свете луны. Перед роковым нападением она беспокойно спала, утомлённая долгим дневным переходом. Успела ли она уйти? Не раз и не два охотник убеждался в способности Коно ускользать незамеченной. Сумела ли она и в этот раз раствориться в лесу, став его частью?.. Выживет ли она? Если всё, что у неё есть, – туесок с травками и стилет...
Коно, как мне не хватает твоих целебных трав, твоих умелых рук... Где ты, девочка?..
Охотник остался один, но это не спасло его от преследований. Он уходил через болота, в которых вязли конники, укрывался в чащобах, куда не могли пробраться вооружённые солдаты в броне. Его раны исцелялись медленно – мешал сырой нездоровый воздух, мешал холод, мешала спешка. Он шёл днём и ночью, мысленно благодаря небо за ненастье и отсутствие давящего солнца. Шёл, гоня от себя мучительное видение улыбки Фольгера.
Я мог бы его спасти.
Спасти или хотя бы попытаться... Достаточно мгновения, достаточно взмаха клинка. Кровь к крови – и Фольгер бы остался жив, но... кем бы он стал?
Ты не дитя нашего бога и не дитя бога людей. Твоя природа иная...
Эти слова Андриана намертво врезались в память.
Андриан... Андриан ушёл, гонимый вечным голодом и вечным страхом, ещё до того, как восстание обрекло само себя на гибель. В одиночку пробираясь через болота на север, бывший инквизитор, бывший охотник и бывший ересиарх без конца задавал себя вопрос – кто он теперь? Во что может превратиться тот, кому он пожелает стать Старшим? И, не находя ответа, снова и снова клялся себе: никогда больше не рисковать чужими жизнями. Человеческая природа хрупка, но понятна. И никто не вправе отнимать у человека его природу. Никто, кроме смерти.
Глава 6
Он достиг северных границ Империи спустя месяц. Уже прочно устоялись холода, и ноги охотника оставляли в снегу глубокие чёткие следы. Выйдя к Шлезвигу, он нанялся матросом на первую же бригантину, уходившую в плавание через западные моря в Неаполь. Недюжинная сила, которой наделил охотника проклятый дар Андриана, помогала ему играючи справляться с тяжёлым матросским трудом. В трюмах бригантины было достаточно крыс, чтобы притуплять грызущий голод, и достаточно рома, чтобы приглушать мучительные мысли. Корабль уплывал всё дальше на юго-запад, треплемый неприветливыми водами омывающих Империю морей, и всё чаще охотника посещали смутные воспоминания о подобном бегстве, совершённом им давным-давно. Видения, вторгавшиеся в его разум ещё в бытность слугой Церкви, не исчезли, но сгладились, проявляя себя лишь в моменты сильнейших волнений. По счастью, плавание выдалось спокойным – хотя другие матросы и поглядывали с подозрением на странного сотоварища, чью белую кожу не трогал загар, и чьи метания и крики во сне в конце концов заставили его уходить спать в трюм. Он звал себя Джи – в память о той, чей медальон хранил у сердца. Не в первый раз он сменил имя, но этот раз должен был стать последним. Ради этого он плыл к ненавистным, но зовущим южным берегам Империи. У него осталось неоконченное дело. Те, кто переломил его жизнь, спали спокойно и праведно, и это следовало прекратить.
Лишь к лету ему удалось добраться туда, куда манила и тянула его самая тяжёлая и страшная из жажд – неукротимое желание мести. Проклятый Дармштадт и проклятый замок рода фон Франкенштейн, ставший оплотом бесчестного Трибунала. И – будто насмешкой над слепотой церковников, не видевших дальше собственного носа – притаилась в его подвалах странная лаборатория Харнхейма-чернокнижника.
Именно она дала приют опальному охотнику. Несмотря на весь ужас и боль, сопровождавшие его в тот день, когда он из камеры-склепа провалился в лабораторию, каждый камень и каждая полка намертво врезались в память. Что-то было здесь – что-то, тянувшее его сильнее, чем желание мести. Сюда он пришёл, едва снова смог ходить после спасения из костра, и сюда же вернулся вновь.
Доски и ветки, набросанные им в прошлый раз поверх входа, никуда не делись. На обломанных сучьях бурно разросся мох. Когда Джи, оглядываясь, осторожно разобрал завал, из переплетения ветвей с криком сорвалась птица.
Внутри всё так же царила сырость. Спёртый влажный воздух разил затхлостью. Узкие стенные проёмы с остатками зеркал забились листьями и глиной. Джи быстро обошёл лабораторию, уже привычно перешагивая через опрокинутые полки.
Клетка была на месте. Из-под ног с писком шарахнулись вспугнутые крысы. Прутья клетки и пол под ней за прошедшее время покрылись тонкой белесоватой плесенью, на которой почти неразличимы были и горстки мелких крысиных костей, и загадочные знаки, процарапанные на каменной кладке пола.
В основной лаборатории Джи отыскал среди трухи и обрывков относительно целую дощечку и, вернувшись к клетке, аккуратно счистил плесень. Используя вместо чернил факельную копоть, он тщательно перерисовал начертанные знаки, стараясь не упустить ни единой линии, бережно завернул дощечку в тряпицу и спрятал в суму, с которой никогда не расставался. Сума хранила его самые дорогие сокровища – загадки, ради которых он жил. Намёки на безумно далёкое будущее, которого ему ещё предстояло дождаться. Но это будущее не могло наступить, пока совсем рядом, за стеной, дышали, пили и выносили приговоры те, кто не имел на это права.
Следующим днём Джи выбрался в город. Надвинув пониже капюшон и надёжно скрыв под запахнутым плащом ножны, он принял вид одного из тех странников, которым несть числа в любом селении, дающем шанс получить пищу и временный кров.
Потолкавшись на рынке, побродив по улочкам и заглянув в пару харчевен, к вечеру Джи уже знал всё, что ему было нужно. Священный трибунал по-прежнему заседал в Дармштадтском замке, проведя за прошедшее время несколько громких процессов. Пьянчужки в харчевнях рады были поделиться с заезжим гостем смачными подробностями виденных аутодафе. И, слушая их, Джи до боли сжимал рукоять криса под плащом – так, что на ладони оставались глубокие алые полосы.
Геликона был здесь. После памятного процесса над «отступником, предавшим самое святую веру и господа нашего», о котором, икая, поведали пьянчужки, не подозревавшие, кому они это рассказывают, итальянский монашек быстро возвысился и в настоящее время занимал пост первого помощника и заместителя главного инквизитора Дармштадта, отца Йоахима Мекленбургского. Если в город гнали пленных еретиков, если в распахнутые ворота въезжали повозки с закованными в цепи ведьмами, если на центральной площади в очередной раз вырастал колючей грудой будущий очищающий костёр – плюгавенькая фигура итальянца в инквизиторской сутане неизменно оказывалась рядом. Геликона умудрялся быть повсюду. Нередко его писклявый голосок можно было услышать у таверны на задворках или в мелкой лавке бедного скорняка. Неутомимый, как мул, инквизитор не брезговал лично наведываться в самые злачные местечки, а отсутствие мелкого монашка в городе могло означать лишь одно: вскоре в город снова вкатится повозка с пленными, править которой будет лично он, Геликона.
Так и случилось. Два дня спустя, когда Джи под видом странника медленно прохаживался неподалёку от ворот, раздался стук, и меж распахнутыми створками, грохоча подковами по брусчатке, пронеслась четвёрка лошадей, влекущая за собой повозку-клеть. Прижавшись к стене, как и прочие горожане, Джи из-под низко надвинутого капюшона провожал глазами скорбную упряжку. От такого знакомого грохота копыт сжималось сердце, растревоженное воспоминаниями, и лицо Геликоны, восседавшего на козлах, обращало бушующий внутри жар в холодную ненависть. Торжествующее, холёное, чуть располневшее в щеках лицо, неприкрыто довольное чинимым насилием. Лицо одержимого.
Повозка, разбрасывая из-под колёс ошмётки грязи, скрылась за углом. Разошлись горожане, вернувшись к привычным занятиям, разбрелись зеваки, и только Джи, наконец-то поднявший голову, продолжал смотреть вслед исчезнувшей клети.
Луиджи-Франческо Геликона, оливет из Тосканы, инквизитор Дармштадтский – сегодня ты пожалеешь о том, что появился на свет.
В повозке, среди куч соломы и обрывков верёвок, сидели дети.
***
Когда бесплодное холодное солнце тяжело осело за горизонт, Джи повернул обросший паутиной рычаг, и фрагмент каменной кладки встал на место, надёжно запечатывая люк. Приготовления закончились. Уцелевшие скамьи и куски полок были перенесены в камеру-склеп над лабораторией – сделанные из толстого дерева, они могли служить прочной опорой. Бесшумным ужом снуя по неширокому лазу между лабораторией и склепом Дармштадтского замка, Джи перетащил наверх достаточно деревянного хлама, чтобы соорудить из него относительно удобное подобие лестницы. Теперь из склепа можно было легко выбраться в коридор замка, и наклонённая внутрь стена перестала быть непреодолимым препятствием.
Проверив механизм люка ещё раз, Джи прошёл в дальнюю часть лаборатории и укрепил на скобах тяжёлый железный засов, запирая комнату с клеткой. На уцелевшем столе в одной из промозглых комнатушек уже лежали купленные в городе пучки зелени и связки вяленого мяса. Свёрнутый плащ пристроился рядом. Вездесущая сырость пробиралась под рубаху, выстужая разгорячённое тело. Джи поправил перекинутый через плечо ремень сумы.
Пора.
Он погасил факел, вставив его в стенное кольцо, и наощупь забрался на стол, подставленный к зеву открытого люка. В темноте пробираться по лазу оказалось намного сложнее – склизкие стены, испещрённые отвратительными язвами плесени, были плохим подспорьем. Джи не торопился, упираясь руками и ногами в скользкую кладку и бесшумно продвигаясь вперёд. Вскоре наклонная поверхность лаза сменилась ровным полом камеры-склепа, и он смог выпрямиться. До сложенных в устойчивую горку-лестницу остатков мебели – три шага. Ладони в перчатках легли на первую из досок, нащупывая опору. Дерево едва слышно хрустнуло, но выдержало. Цепляясь за доски, Джи вскарабкался по самодельной лестнице почти до потолка камеры, где выходил в коридор узкий проём, вырубленный в толстенной кладке нижнего яруса замка. В лицо дохнуло прохладой.
Втиснувшись в проём, Джи оттолкнулся локтями, обдирая их о плохо отёсанные камни, и замер в тесной темноте, прислушиваясь. Из коридора не доносилось ни звука. Оттолкнувшись ещё раз, он продвинулся вперёд и выглянул в коридор.
Темнота. Тишина – только едва слышный шорох сквозняка в пустотах многочисленных проёмов.
Джи выбрался из проёма и двинулся по коридору направо. Правая рука скользила по стене, отмеряя расстояние, пока ровная кладка вдруг не оборвалась. Здесь стена заворачивала – коридор переходил в зал, который Джи помнил по своему прошлому визиту сюда. Из зала разбегались пять коридоров, и по крайней мере три из них оканчивались тупиками – включая тот, откуда вышел Джи.
Он остановился, слушая всхлипывание сквозняка и мысленно выстраивая в голове схему. В памятный прошлый раз он исследовал коридоры, проходя их против движения часовой стрелки, и этот коридор был последним. Оставалось два возможных выхода, и Джи, продолжая вести рукой по стене, прошёл вдоль стены погружённого во мрак зала до следующего поворота.
Стоило ему завернуть за угол, впереди замерцал свет. Желтоватый бледный ореол маячил вдали, и рука сама скользнула на рукоять криса.
Он не ошибся. Этот проход вместо тупика оканчивался крутой винтовой лестницей, у подножья которой едва теплился гаснущий факел. Джи усмехнулся. Стоило ему в прошлый раз повернуть не направо, а налево – и не было бы Моты, и её криков, и стражников, и лаборатории Харнхейма… Всего один поворот. Но в лаборатории люки расположены по кругу, и попасть в неё можно из любой камеры-склепа, если знать, как открыть лаз. Так достаточно ли было повернуть не в ту сторону, чтобы с этим поворотом изменила своё направление сама судьба?..
Джи тряхнул головой, отгоняя никчёмные мысли, и прислушался. Ухо, казалось, различило отдалённые детские голоса – похожие на писк возящихся мышей. Сжимая в руке крис, Джи поднялся по лестнице.
Она вывела бывшего охотника в огромное квадратное помещение, посреди которого в низкой каменной чаше пылали жаром разожжённые уголья. Не способные согреть такой большой зал, уголья явно служили иной цели – на горячих камнях, составлявших бортик чаши, были в изобилии разложены многочисленные инструменты истязаний, так хорошо знакомые Джи.
Вдоль стен этой исполинской комнаты тянулись многочисленные каморки-отсеки, отделённые от неё и друг от друга частоколом железных прутьев. Каморки не были пусты. В полутьме, едва рассеиваемой редкими напольными канделябрами, ворочались, метались и возились смутные тени. И где-то среди них были дети. Сквозь скрежеты и шорох пробивались тоненькие голоса. Одни монотонно повторяли неразборчивую фразу, другие шёпотом переговаривались. Кто-то хныкал.
Джи замер в темноте на верхней ступени лестницы. Сердце глухо ухало в груди, взгляд метался вдоль рядов каморок. Освободить? Пока он будет спасать детишек, остальные узники всполошатся. Всех не выпустишь, да и есть ли смысл?
Глаза до рези всматривались в движущиеся за частоколом тени, в массивные запоры на дверцах каморок, в разложенные у круглого очага крючья. Решение не находилось.
Раздавшиеся шаги заставили Джи вжаться в стену. Шаги приближались – спереди и чуть справа. Два, а то и три человека. Идут молча – не похоже на обычную стражу, те любят поболтать.
Меж каморками замерцал свет, и из освещённого прохода, который, видимо, вёл вглубь замка, показались трое. Впереди шёл рослый солдат с факелом в одной руке и корзиной – в другой. За ним следовал второй стражник, пониже и поуже в плечах. Замыкал процессию монах в низко надвинутом куколе. Вместо чёток монах перебирал в пальцах тощую связку ключей.
Тени за частоколом прутьев оживились, заметались, когда процессия приблизилась к одной из каморок. Оба стражника встали по сторонам дверцы, а монах, повозившись с ключами, отпер замок и сделал приглашающий жест.
Из каморки, подталкивая друг друга, несмело потянулись малыши. Пять крохотных оборванцев. Последнего, едва держащегося на ещё неокрепших кривеньких ножках, вела за руку светловолосая девочка.
Джи стиснул крис. Вот оно! Как только процессия развернётся, чтобы идти обратно, появится удобный момент. Два стража и хилый монах – ерунда. Он подберётся к ним со спины и...
Процессия развернулась. И вместо спин Джи увидел лица. Малыши, понукаемые идущими позади стражами, двинулись в его сторону.
Бывший охотник заскрипел зубами. Проклятье! Почему сюда?..
Бесшумно Джи скользнул спиной по стене, смещаясь к ведущей вниз лестнице. Если они спустятся к склепам, есть шанс притаиться в одном из тёмных коридоров и напасть на стражей сзади – так они не смогут прикрыться детьми.
Процессия остановилась у очага. Повинуясь знакам монаха, один из стражников выдернул из группки детей малышку – ту самую светловолосую девочку, а второй поставил перед ней корзинку. Между ивовых прутьев заблестели покатыми боками спелые яблоки. Малышка приоткрыла рот.
Монах достал яблоко и наклонился к девочке. Та потянулась к сочному плоду, но стоящий позади стражник дёрнул её за плечи.
– Ты наверняка голодна, – монах надкусил яблоко, – и я обязательно дам тебе поесть. Но только после того, как ты очистишься от скверны.
Не переставая жевать, монах свободной рукой ухватил лежащее на краю очага тавро. Железное клеймо, раскалённое до мутно-алого цвета, качнулось перед личиком крохи. Девочка замерла, не мигая, глядя на страшный инструмент.
Огромные глаза, полные застывшего ужаса. Вздёрнутый носик, приоткрытый рот, с мягких губ которого ещё не сошла удивлённая улыбка...
Рослый стражник упал мешком, вряд ли успев осознать, что случилось – разжал ладони и повалился на пол, со всхлипом пытаясь втянуть в себя воздух. Завизжала девочка, с чьих плеч соскользнули грубые ладони солдата. Дёрнулось тавро в руке монаха, покатилось надкушенное яблоко.
Два прыжка – и Джи рядом с монахом. Второго стражника – оттолкнуть плечом, ударить под колени. Перехватить раскалённое клеймо – нет, уже не успеть сжать пальцы, но хотя бы подставить ладонь...
Куколь упал.
Геликона отдёрнул руку, сжимавшую тавро.
Он нанёс удар так быстро, что Джи едва успел увернуться. Дохнуло жаром от раскалённого клейма, горячий воздух обжёг щёку. Крики детей и вопли узников в каморках слились в один нескончаемый звон.
Держа тавро как палицу, Геликона размахнулся снова. Он стал лучше, много лучше как воин – но в глазах его был страх. Неизбывный страх нечистого душою.
Джи перехватил тавро и дёрнул на себя. Железный прут неожиданно легко подался, отпущенный монахом, Джи шагнул назад, пытаясь сохранить равновесие, но нога запнулась о бортик каменной чаши. Он упал, успев подставить руку, неловко вывернул запястье. Оттолкнулся – ладонь обожгло диким жаром. Сбоку налетел пришедший в себя второй стражник. Джи пригнулся, пропуская над головой клинок короткого меча, и не жалея сил ударил стражника в грудь. Отчётливо хрустнули рёбра. Солдат осел на пол рядом со своим мёртвым товарищем. Джи выхватил крис из тела рослого, развернулся, готовясь отразить удар.
Удара не последовало.
Мелькнул за углом подол монашеской сутаны – Геликона улепётывал, бежав с поля боя как жалкий трусливый пёс.
Узники в каморках бесновались, дёргая прутья и крича. Перепуганные дети, разбежавшиеся по залу, жались к стенам, размазывая по чумазым личикам сопли. Спрятав крис в ножны, Джи подбежал к светловолосой малышке. Та была цела – сидела на полу, тараща глазищи на мёртвых стражников.
– Злой человек, который хотел обидеть тебя, вернётся, – сказал Джи, наклонившись к самому уху малышки, – и приведёт с собой ещё много злых людей.
Глазищи уставились на бывшего охотника. Девочка, покачав головой, что-то проговорила, но Джи не расслышал.
– Мы не будем ждать, когда они придут, – Джи осторожно взял кроху за руку, поднимая.
На удивление, малышка не стала сопротивляться и послушно пошла за ним.
На то, чтобы собрать остальных, ушла, казалось, вечность. Подхватив на руки едва научившегося ходить грудничка, бывший охотник передал его девочке и велел идти к спуску на нижний ярус замка. Та поплелась, сжимая в объятиях неожиданно разревевшегося ребёнка. Поглядывая на вход и каждый миг ожидая появления Геликоны с оравой подручных, Джи метался по залу, вытаскивая из углов хнычущих детей и чуть ли не пинками отправляя их вслед за светловолосой. Из-за воплей узников он был всё равно что глух – к залу, грохоча и топая, могла приближаться целая толпа, и он бы не услышал.
Как только последний ребёнок оказался у винтовой лестницы, ведущей вниз, Джи, на ходу подхватив корзинку, быстро раздал каждому по яблоку и выдернул свечу из канделябра.
– Жуйте и спускайтесь, – он поднял свечу повыше, – и чтоб ни звука!
Дети потянулись вниз. Хныканье разом прекратилось – замолчал даже младший, посасывая кусок спелой мякоти. Джи обернулся. Нос щекотал запах крови, разлившейся вокруг тела рослого стражника. Ещё свежей, не успевшей подёрнуться плёнкой и пропитаться смрадом мертвечины. Ещё тёплой, живительной, восхитительно пахнущей...
К чёрту. Я не зверь.
Сжимая в руке свечу, Джи бросился следом за малышами.
Сквозь активное чавканье крох слух напряжённо ловил доносящиеся сверху звуки. Заточённые в каморках несчастные не унимались, устроив настоящую какофонию. Это потом они будут наперебой рассказывать небылицы, выслуживая поблажку или, чем случай не шутит, даже прощение и лёгкую епитимью взамен мучительных допросов. Это будет потом – а сейчас они кричат изо всех сил, стараясь превзойти друг друга и ускоряя приближение отряда стражи...
– Быстрее, – шёпотом командовал Джи, подгоняя жующих детей. Винтовая лестница, круто забиравшая вниз, оказалась непростым испытанием для детских ножек. Кое-как, натыкаясь друг на друга в неверном пляшущем свете огарка, малыши спустились в коридор, пугливо озираясь. И, подталкивая их, Джи услышал то, что так боялся услышать.
Топот ног и резкие, отрывистые крики.
Дети замешкались, перестав жевать и оборачивая к нему кривящиеся личики.
– Бегите! – прикрикнул на них Джи, – вперёд, быстро!
На верху лестницы уже плясали отблески факелов.
Не успеем.
Стоит стражникам спуститься – всё пропало. До нужной камеры никто не добежит.
В мгновение нагнав последнего из малышей, Джи схватил его за худенькие плечи и молча швырнул в скользкий зев ближайшего склепа. До него донёсся всхлип и отчаянный рёв. Остальные застыли, услышав плач.
Второй и третий малыши отправились следом за первым – Джи затолкнул их в узкий проём, не щадя обдираемых локтей и коленок. Охваченная ужасом светловолосая девочка мёртвой хваткой вцепилась в грудничка. Джи разжал её пальцы, выдёргивая ребёнка, и всунул в ладонь чадящий огарок.
– Лезь, быстро!
Малышка неловко втиснулась в лаз. Держа на вытянутых руках младенца, Джи вперёд ногами нырнул следом, слыша, как грохочут по ступеням сапоги стражников.
Он приземлился на ноги, удерживая вопящего ребёнка и чудом не задев перепуганных, плачущих от страха детей.
– Посвети мне! – крикнул Джи девочке, ощупывая наклонную стену под лазом. Дрожащий язычок пламени на кончике догорающего фитиля озарил ровные ряды каменных блоков. Где же он? Где выступ, открывающий люк?!
Пальцы шарили по гладким камням. Острый выступ ткнулся в ладонь, Джи ударил по нему кулаком – но ничего не произошло. Люк не сдвинулся.
– Встаньте за мной, – шёпотом крикнул Джи, зажимая младенцу рот рукой в перчатке. Другая рука сдавила фитиль. Огонёк свечи погас.
Дети сгрудились под наклонной стеной, тихо дыша ему в спину.
Сверху грохотали и перекрикивались стражники. Младенец на руках часто сопел и елозил ножками. Его сердечко стучало быстро-быстро. Джи крепче обнял ребёнка и вытянул свободную руку, упираясь ладонью в заевший люк. Неужели всё зря?..

С продолжением романа можно ознакомиться на странице автора

Комментариев: 2 RSS

Признаюсь честно название отпугнуло, а аннотация добавила.

Дело в том что довольно часто я встречалась со звучными названиями и историческим таймлайном и это было печально.

Поначалу текст показался слишком плотным и вязким, как будто за упругой тканью пытаешься рассмотреть изображение. События в начале развиваются неспешно, много внимания уделено окружающим деталям, приметы времени рассыпаны по тексту и создают очень естественное впечатление.

События, начинающиеся с вобщем-то мелочи, развиваются не то чтобы стремительно, но захватывающе. Большой отрывок рассказывает предысторию героя, очень джентельменского, надо сказать , героя. Образ его мышления, мотивы поступков, выбор, который он делает, то спокойствие с которым он взвешивает этот выбор, рациональность и невозмутимость, все это получает логичное объяснение.

Мне очень импонирует сочная и краткая рефлексия героя, работает на образ, очаровательные штрихи, но без перегибов. Душевных метаний во романе вообще не много, больше созерцательного и интересного. Нового. Герои убедительны, их поступки понятны, если не сразу, то со временем. Второстепенные персонажи и массовка объемны, не картонны, мелкие детали придают образам законченности, читаешь и веришь в эту не навязчивую убедительность.

В романе нет разделения мира на белое и черное, события текут как река, набирая мощь, люди и вампиры просто живут, стремятся к своим целям, действуют сообразно обстоятельствам, и вызывают при этом доверие и симпатию. Им сопереживаешь искренне.

Сразу две интриги романа автор ловко развязывает одним сюжетным поворотом, сюда же вплетены несколько тонких ниточек сюжета, на протяжении чтения вызывающих острое читательское любопытство.

Не могу сказать, что прочла роман на одном дыхании, но в данном случае это комплимент. Текст настолько глубокий и выверенный , что не хочется торопиться, хочется смаковать каждую главу по долгу, разбирая на фрагменты.

В романе все на своих местах, нет чего-то что мне бы не понравилось, события своевременны, экшен без особой концентрации на нем, есть и вносит щедро динамики.

Под конец мне показалось что герои стали общаться слишком уж современно, и в тексте есть этому вполне рациональное объяснение, возможно я просто привыкла к джентельменской манере главного героя )

Отдельно хочу отменить восхитившую меня авторскую работу с информацией и историческими деталями.

Спасибо за роман , это были очень увлекательные и прекрасные моменты, оставившие долгое сочное послевкусие !

Спасибо за честный и трогательный отзыв! Надеюсь, я сумела хоть немного разрушить ассоциации звучного названия с чем-то плохим :) Название, кстати, многих пугает. Но я как тот ослик не собираюсь что-то менять, пусть хоть пятьсот раз шпыняют за непонятность, некоммерческость и еще кучу всяких не-. Я верю, что если автор любит свой мир, то имеет право рисовать его таким, каким хочется, иначе это будет ремесло, а не творчество :) И верю, что мой читатель меня найдет, как оно и происходит. А тем, кто продрался через цифры и черточки, обещаю много вкусненького :) кстати, спасибо за мнение насчет завязки, я планирую ее перекроить, а то уж слишком неторопливая.

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз