Роман «Мой ледяной принц» (часть 2). Анна Морион


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки:
 
Глава 6
Я была удивлена, насколько приятным и интересным был сегодняшний вечер: несмотря на то, что Фредрик довел меня до слез, а Мэри так ловко ускользнула, оставив меня с ним наедине (я была уверена, что она сделала это нарочно), несмотря на неловкость, царившую в машине шведа, и на то, что от него неприятно пахло сигаретами.
Мой мозг наполнили тысячи мыслей, и я просидела с ними почти до трех часов утра. В итоге я пришла к выводу, что мы с Фредриком могли бы стать друзьями, потому что большего я не хотела. Когда в мою голову закрадывались мысли о том, что он приятен и симпатичен мне, я тут же вспоминала о Седрике и его словах, что любовь приносит страдания. Страдания! А страдать мне не хотелось и становилось страшно оттого, что я могла влюбиться в этого холодного шведа, поэтому стремилась поставить между нами стену. Я знала: если меня угораздит влюбиться в Фредрика, я точно буду несчастна — это будет любовь без взаимности, и тогда я стану похожа на Брэндона Грейсона. Тогда я буду любить Фредрика всю свою бесконечную жизнь. Без взаимности с его стороны. А потом увижу, как он женится на другой. И главное, что смерти не будет, а значит, не будет выхода из этого тупика. А это — бесконечный кошмар!
Я решила: мы с ним друзья и не более: для него я всего лишь наивная и легкомысленная девочка, которой он хочет помочь влиться в человеческое общество.
Вот и прекрасно. Не буду в него влюбляться. Ни за что.
Мэри пришла в четыре часа утра: она тихо открыла дверь, зашла в прихожую, уронила там что-то, тихонько выругалась, а потом увидела меня: я стояла в проеме двери своей комнаты, без зажженного света.
Мэри громко вскрикнула, но потом присмотрелась ко мне и облегченно вздохнула.
— Ты смерти моей хочешь? Напугала меня до смерти! — недовольно воскликнула она.
От нее пахло вином, и я поморщилась от этого запаха: казалось, он заполнил собой весь дом.
— Почему ты так поздно? — с упреком спросила я.
Странно: пока Мэри не было, я совершенно не думала о ней, но теперь была крайне обеспокоена ее состоянием и приходом под самое утро.
— Куда ты пропала с вечеринки? Пропустила много чего интересного! — хихикнула она, безуспешно пытаясь снять сапоги.
— Мэри, да ты пьяна! — упрекнула ее я, подходя к ней.
— Нет, нет, я не пила! Ну, совсем чуть-чуть… Пару бокалов… Ну, три… Ладно, пять! Пять бокалов вкусного красного вина! Но я не пьяная! Ты меня еще в Эдинбурге не видела, когда я училась в школе! — Мэри громко рассмеялась.
— Ну-ка пойдем! — Я сняла с нее сапоги, забросила ее пальто в гардероб, повела Мэри в ванную комнату, раздела ее до нижнего белья, затащила в ванну и окатила подругу мощной струей холодной воды.
— Твою мать, ты что делаешь? — вскрикнула она, пытаясь закрыться от воды руками, но я нещадно угощала ее холодной водой: я часто видела это в фильмах и посчитала, что это поможет Мэри протрезветь. Но это был всего лишь первый пример. Жаль, что я не подготовила ей ледяную ванну, уверена, эффект был бы просто ошеломляющим: Мэри бы в миг протрезвела.
— Замолчи и стой смирно! — прикрикнула я на нее. — От тебя несет как от сотни алкоголиков!
— Ну все, я поняла, только не кричи! Блин… Хватит! Холодно же, Миша! Ну хватит уже!
Я отключила воду.
Мэри стояла передо мной в одном мокром нижнем белье, с размытым макияжем, и дрожала — это зрелище было таким отталкивающим, что я молча швырнула ей полотенце и ушла в свою комнату.
(«Мэри — пьяная! Отвратительно! С чего она вдруг напилась? Пьяные люди — ужасны, безобразны и отвратительны!»)
Мэри вышла из ванной и заперлась в своей комнате. Она всхлипывала: видимо, я сильно обидела ее ледяным душем. Но в данный момент мне было плевать на ее чувства: в опьяненном состоянии люди не способны контролировать себя, поэтому все пьяные всегда казались мне гадкими. И мне было жутко неприятно оттого, что и Мэри, которую я так яростно защищала перед Фредриком, сейчас была такая же мерзкая. Пьяная.
Я надела наушники, включила музыку и легла под одеяло. Когда через два часа я отключила ее, то услышала, что Мэри уснула. Слава Богу, ее не рвало, иначе, я бы сбежала на улицу, несмотря на погоду и темноту.
Утром Мэри долго извинялась передо мной за свое вчерашнее поведение: она сказала, что никогда раньше не пила и эти пять бокалов просто снесли ей голову. Я напомнила ей о том, что она сказала про школу в Эдинбурге, а она ответила, что хотела оправдаться этой ложью. Пьяный мозг рождает только унизительные оправдания.
Но я простила подруге: все-таки это было в первый раз. Но в моей душе остался тяжелый осадок, однако я надеялась, что со временем он исчезнет. После вчерашней ночи я поняла, что в соседстве с Мэри есть и неприятные стороны.
Я пошла на лекции, а Мэри осталась дома: как она сказала, у нее было «жуткое похмелье».
В колледже все обсуждали вчерашнюю вечеринку: мне пару раз сказали, что я была умопомрачительна, а Элли, которая тоже вчера развлекалась, поставила меня в неловкое положение, спросив о Фредрике, не мой ли он парень. «Нет, — твердо ответила я. — Мы просто хорошие друзья».
Когда я вернулась домой, Мэри не было и пришла она только к вечеру, с пакетами еды, и сказала, что ей уже полегчало.
Мы посмотрели какой-то японский фильм о самураях и разошлись по комнатам: я чувствовала, что Мэри словно боялась разговаривать со мной, поэтому весь следующий день мы тоже почти не разговаривали.
В этот день после пар я, как обычно, пошла к своему велосипеду и в очередной раз обнаружила на нем приглашение принять участие в «охоте на лисичек», скомкала эту бумажку и хотела было выбросить ее в мусорный бак, как вдруг услышала за спиной голос Фредрика. Я вздрогнула от неожиданности и машинально спрятала смятый листок в карман пальто.
— Привет, спешишь? — спросил Фредрик, подходя ко мне.
Сегодня он был одет очень по-английски, во все строгое и темное, и это придавало ему особенно привлекательный вид.
— Привет. — Я удивилась, увидев его: день был солнечным, а я знала, что в такую ясную погоду взрослые вампиры стараются не появляться на публике.
— У меня к тебе предложение, — сказал швед, словно не обращая внимания ни на погоду, ни на мое удивление. Если бы на небе не было тучи, которая должна была пройти мимо солнца минуты через две, Фредрик выдал бы себя с потрохами.
— Ты разве не заметил, что сегодня очень солнечно? — спросила я, поглядывая на эту тучу.
— Заметил, — спокойно ответил он. — Ну, пойдем?
— Куда? — спросила я, не ожидав от него такого напора.
— Хочу кое-что тебе показать. Всего на час или два.
Перспектива провести наедине с ним целых два часа не привела меня в восторг, но все же, я согласилась, напомнив себе, что мы с ним — друзья, а друзьям нужно потакать, и мы почти побежали к его машине, которая, как оказалась, была припаркована за углом.
«Значит, он ждал меня?» — удивилась я.
Мы сели в машину, и Фредрик куда-то повез нас.
— Куда мы едем? — спросила я, но швед ответил мне загадочной улыбкой.
— Увидишь. Это сюрприз, — наконец, после недолгого молчания сказал он.
(«Сюрприз? С чего это он делает мне сюрприз?»)
Мы подъехали к большому красивому колледжу, который я уже видела ранее. Фредрик стал надевать перчатки.
— Что ты делаешь? — спросила я, наблюдая за его действиями. — Мы будем кого-то убивать?
— Солнце, — коротко бросил он. — Пойдем.
Я была изумлена, но послушно вышла, а Фредрик натянул на голову свое пальто и только тогда покинул машину — это было забавное зрелище, учитывая его высокую мужественную фигуру и солнце, заливающее все вокруг.
— Идем. — Швед быстро пошел ко входу колледжа.
Я, безумно заинтригованная, направилась за ним
— Ты не боишься выдать себя? — спросила я.
Мы вошли в огромный холл, Фредрик стянул с головы пальто, снял перчатки и усмехнулся.
— Нет, расстояние было совсем мизерное.
Затем он молча взял меня за руку и повел за собой. Высокие широкие коридоры восхищали меня, и я глазела по сторонам, не глядя под ноги.
— Что это за колледж? — спросила я Фредрика.
— Церковь Христова, — ответил он, не сбавляя шаг.
Мы подошли к большим высоким деревянным дверям.
— Отключи телефон, — сказал швед.
Я уже перестала чему-либо удивляться, поэтому исполнила его требование.
Фредрик улыбнулся.
— Готова?
Его красивая улыбка привела меня в замешательство.
— Не знаю, — честно ответила я, но что-то подсказывало мне, что его сюрприз будет особенным.
Фредрик легко открыл тяжелую на вид дверь и подтолкнул меня к ней. Я вошла и была просто обескуражена: он привел меня в церковь! Огромные высокие своды, высоченные мощные колонны, лики и статуи, витражи на окнах, деревянные скамейки и алтарь с изображением Девы Марии, и, несмотря на свою невероятную красоту, все это испугало меня,.
— Зачем ты привел меня сюда? — шепотом возмутилась я. — Это же церковь!
— Да, и именно поэтому мы здесь, — шепнул мне швед.
— Я не хочу здесь оставаться! Мог бы сначала меня спросить! — Я захотела уйти, но Фредрик помешал мне: моя ладонь все еще была в его ладони, и он крепко сжимал ее.
— Тебе понравится. Я обещаю, — сказал он и потащил меня за собой в зал.
(«Нет, он с ума сошел! Привести меня сюда! Да я сейчас умру от стыда! Я даже не знаю, как нужно себя вести!»)
Меня наполнила обида на этого холодного и в данный момент самоуверенного шведа. Еще и не дал мне уйти! Негодяй!
Фредрик довел меня до лавки, расположенной где-то в центре правого ряда, и мы заняли ее.
— Если тебе не понравится, я готов удавиться, — шепнул он мне, с усмешкой на губах.
— Нет уж, предоставь это право мне! — Я забрала свою ладонь из его ладони и скрестила руки на груди.
Швед спокойно улыбнулся.
Как же в данный момент меня бесила эта его улыбка!
Чтобы занять себя, я стала осматривать обстановку церкви и нашла ее впечатляющей, великолепной и ошеломляющей. Постепенно все скамейки были заняты людьми: здесь были студенты, преподаватели, и даже один из моих тьютеров. Я молча обменялась с ним кивками головы.
— Для чего ты притащил меня сюда? — спросила я Фредрика, нетерпеливо ожидая хоть какого-нибудь действия со стороны шведа или церкви.
— Посиди спокойно еще пять минут и увидишь сама. — Фредрик будто не слышал раздражения в моем голосе.
Его упрек задел меня, но я ничего не сказала: пусть думает, что хочет.
Через пять минут рядом с алтарем появился пастор и объявил, что сейчас будет проходить благотворительный концерт, сборы средств с которого будут переданы больному раком мальчику. Для пришедших сюда выступят протестантский, англиканский, католический и православный хоры.
Первыми вышли католики.
«Сюрприз так сюрприз! Теперь придется целых два часа слушать их занудные песнопения! — с тоской подумала я и вздохнула с чувством обреченности. — Ну, Фредрик, я точно тебя задушу!»
 
Как только я узнал о том, что в колледже Церкви Христовой будет проходить благотворительный концерт духовной музыки, сразу решил, что отведу туда Мишу. Я знал, что при ее впечатлительности этот концерт придется ей по душе.
Выступал Христианский Союз Оксфордского Университета: я пару раз был на их заседании, но не был впечатлен, тем более, мне не нужны были поиски Бога — я верил в его существование, но доказывать это считал глупостью.
Когда первые звуки понеслись к сводам, так что пол, казалось, задрожал, а скамьи завибрировали, лицо Миши изменилось, и она приложила к груди правую руку. А когда первый хор спел свою вступительную песню, на латинском языке, ее лицо стало по-особенному прекрасным: оно было наполнено неприкрытым восхищением и трагизмом… И я не мог оторвать от Миши восхищенного взгляда, но она не замечала его.
Вторая песня, в минорных тонах, потрясла Мишу еще больше: она вдруг схватила мои пальцы своими длинными тонкими пальчиками и сжала их так сильно, что, если бы на моем месте был человек, она сломала бы ему пальцы. У меня перехватило дыхание, и в моем мозгу пронеслась мысль: «Хорошо, что я снял перчатки!». Мне было невероятно приятно ее действие, этот жест доверия и беззащитности.
И, неожиданно для себя, я понял: Миша, эта нервная полячка, небезразлична мне. Небезразлична? Нет, не так. Я влюблен в нее. Влюблен по уши. Это нежданное открытие поразило меня до глубины души, сразило наповал.
(«Как такое возможно? Ведь еще пару минут назад она была для меня всего лишь маленькой глупенькой Мишей! Нервной истеричкой! Но сейчас я отчетливо понимаю, что люблю ее. Понимаю, как она прекрасна и нежна, естественна и мила. Но ведь ей девятнадцать. Будет через две недели. Это в мире людей она уже считается настоящей девушкой, полной жизни, которая имеет право любить, кого хочет. Но в нашем мире — она несовершеннолетняя, юная, без каких-либо прав. Черт, не может быть! Я не могу любить ее! Я слишком молод, чтобы любить! Но я люблю… Люблю Мишу. За что? Вот это дерьмо!»)
Меня наполнила горечь того, что моей спокойной жизни пришел конец: я влюбился. И в кого? В эту девчонку!
Весь концерт я сидел, не слыша пения, глядя только на Мишу, сжимая ее пальцы и поражаясь тому, как я смог так разрушить свою жизнь. А полячка сидела, не дыша, с горящим взором, положив руку на грудь, словно пыталась удержать в ней свои чувства, разрывающие ее грудную клетку. Нежное личико Миши обрамляли густые золотистые волосы, создавая вокруг него мягкое сияние, словно она была ангелом.
Но как такая скала или, как называла меня Миша, «айсберг», смог влюбиться? Я — спокойный, хладнокровный и убежденный холостяк полюбил. Да еще так рано для вампира!

И избранницей моего холодного, но, как оказалось, безумного сердца, стала эта юная легкомысленная полячка! Миша Мрочек!

Я не заметил того, как прошел концерт, но мне казалось, что я оглох. Я просто смотрел на Мишу и был мерзок сам себе.
— Фредрик, это было… Я была на небе, Фредрик! — как сквозь туман, услышал я ее красивый высокий голос.
Я моргнул и очнулся: Миша смотрела на меня, и ее лицо было полным восхищения.
— Я не знала, что это будет так прекрасно! Божественно! А я еще и ругала тебя! — тихо сказала она. Ее глаза блестели. — Мне казалось, что в моей груди скопились слезы, как океан, и мне было странно и больно на душе, но сладко одновременно. Это был рай, Фредрик… И я хотела бы попасть туда, чтобы каждый день слушать это божественное пение.
— Для этого не обязательно жить в раю: подобные концерты и богослужения проходят почти каждый день, — сказал я, радуясь тому, что Миша все еще сжимала мои пальцы своими. К счастью, я прекрасно контролировал себя, несмотря на то, что весь концерт только и размышлял о том, как разрушилась моя жизнь.
— Правда? Мы ведь придем сюда еще раз? — с восторженной улыбкой спросила Миша.
«Мы. Она сказала «Мы», словно мы вместе. И я только что сам сказал «Мы». Но ведь Миша совсем не понимала, что значило для меня это ее «Мы».
Я смотрел на Мишу и хотел, чтобы она и я действительно превратились в «Нас», но не мог сказать ей о своей неожиданной любви: она не могла понять меня — я был для нее никем, всего лишь знакомым. Эта юная девушка не принимала меня всерьез, не принимала как мужчину.
— Кто мы, Миша? — вдруг вырвалось у меня.
Она растеряно улыбнулась.
— Как кто? Друзья, конечно, — ответила она.
Я усмехнулся, чтобы скрыть под усмешкой горечь, наполнившую меня, и, чтобы не смотреть на объект своих страданий, стал смотреть на алтарь: смотреть на Мишу в эти минуты я не мог. Просто не мог.
— Да, ты права, — сказал я. — И мы обязательно придем сюда еще раз, и не один, но сейчас мне нужно идти.
— Но я думала, что мы еще поболтаем, — удивленно сказала Миша, не отпуская мою руку и не давая мне встать со скамьи.
Впервые за все время, что я знал полячку, я почувствовал на нее досаду: мне необходимо было уйти, чтобы разобраться в себе. Мне было невыносимо сидеть рядом с ней, когда она так прямо объявила о том, что мы — только друзья. Я любил ее, но мне было неприятно оттого, что я понял свои чувства к ней.
Однако покинуть ее таким грубым образом я не мог, поэтому только фальшиво улыбнулся.
— Хорошо. О чем ты хочешь поговорить? — абсолютно спокойно спросил я: мне помогло мое природное хладнокровие, и я поражался тому, как могу быть так спокоен после того, что понял мою любовь к Мише и то, что я для нее — просто друг.
— Ты играешь на каком-нибудь музыкальном инструменте? — просияв, спросила она.
Я даже усмехнулся от ее нелепого вопроса: и ради этого она не дает мне уйти!
— Да, на никельхарпе, — все же ответил я, откинувшись на спинку деревянной скамьи.
— Первый раз о таком слышу. Что это за инструмент?
— Шведский народный инструмент, похож на скрипку, но это не совсем скрипка, — очень просто объяснил я, так как видел, что Миша и представления не имела, о чем я говорю. — Это смычковый инструмент, и я долго учился играть на нем. Также я довольно сносно играю на виолончели.
— Как классно! И все?
— Все. Думаешь, этого мало?
— Нет, но… — Миша смутилась. — Ты прожил столько лет, и я думала… И часто играешь?
— Как сказать. Когда есть желание и вдохновение.
— А ты сыграешь мне?
Глаза Миши выражали такое умильное восхищение, что, если бы она сказала: «Сними штаны и ходи так по улице», я бы так и сделал. Но моих инструментов здесь, в Оксфорде, не было, и я должен был огорчить Мишу отказом.
— Извини, но нет: моя душа осталась в Швеции.
— Твоя душа? — Она удивленно рассмеялась. — Почему душа?
— Потому что только мои инструменты могут передать то, что я чувствую, — серьезно ответил я.
— Значит, все твои чувства спрятаны в них? Теперь-то я поняла, почему ты такой бесчувственный, и почему от тебя не дождешься никаких эмоций. — Миша победно улыбнулась.
Слова Миши задели меня за живое. Это я бесчувственный? Да если бы она только знала, что происходит в моей душе и как тяжело мне даже просто сидеть рядом с ней! Но я понимал, что полячка сказала это не со зла: ее эмоциональность не позволяла ей считать меня таким, как она сама.
— Как и от тебя хоть одной трезвой мысли, — тоже шутливо сказал я..
Ее улыбка погасла. В глазах девушки проблеснула обида.
— Извини, но мы друзья, а друзья всегда прямо указывают на недостатки друг друга, — мягко сказал я, желая загладить свои грубые слова.
— Не стоит извиняться: я прекрасно понимаю, кем выгляжу в твоих глазах. Ты прав: в моей голове гуляет ветер. Знаешь, не обращай внимания на такую мою реакцию на твои оскорбления — это обидно, но это правда, а ты ведь сам сказал: на правду не обижаются, — серьезно сказала Миша и вновь улыбнулась.
— Это было не оскорбление, а ответный выпад, — объяснил я.
— Ну да, мы же не разговариваем, а фехтованием занимаемся. — Она посерьезнела.
— Почему ты обижаешься, когда я говорю тебе то же, что ты мне? Думаешь, мне приятно по сто раз на день слышать о том, что я — бесчувственная льдина?
— Не льдина, а айсберг. — Миша наморщила носик. — Ну, хорошо, извини меня.
— Прозвучало как одолжение, — усмехнулся я. — Но не будем об этом. Ты сама играешь на чем-нибудь?
— О да! — Она воодушевилась.
— Дай угадаю: на гитаре? — предположил я, но Миша отрицательно покачала головой. — На скрипке? На контрабасе?
— Я? На контрабасе? Да он больше меня! — тихо рассмеялась полячка. — Я его даже не обхвачу!
— Тогда, возможно, на арфе?
— Арфа — это так банально! Я виртуозно играю на другом!
— На чем?
— На нервах, и, в данный момент, на твоих.
Я усмехнулся: Миша сказала это с таким воодушевленным видом, словно гордилась этим умением.
— У тебя талант, конечно, — сказал я.
— Да, но ни на чем другом я играть не имею, и мне стыдно за это. Я считаю, что инструменты, которые мы выбираем, отражают наш внутренний мир, а значит, я совсем пустая. Мсцислав пытался научить меня играть на гитаре, но я слишком ленива, чтобы смирно усидеть несколько часов подряд, да еще и за одним делом. Он прав — я настоящая лентяйка, и мне нечем оправдаться. — Миша грустно улыбнулась.
— Нет, ты совсем не пустая: даже наоборот, — в тебе слишком много всего. Думаю, для выражения чувств тебе подошли бы укулеле или свирель, — сказал я, неприятно пораженный ее самокритичностью.
— Ты льстишь мне, но спасибо. А у тебя есть любимый композитор? — спросила она.
— Да, Эдвард Григ, — ответил я.
— Мне безумно стыдно, но я не знаю такого, — призналась Миша, опустив взгляд на пол. — И я не знаю, как звучит свирель, и не знаю, что такое уку… Уку… Забыла.
— Укулеле, — с улыбкой подсказал я.
— Да, оно… Это ведь оно? Или она? По твоим глазам вижу, что нет… Я вообще ничего не знаю!
— Ничего страшного: придешь домой, залезешь в Интернет, найдешь там биографию Грига, послушаешь свирель и узнаешь, что такое укулеле, — сказал я. — У тебя в запасе целая вечность, поэтому не расстраивайся, что ты чего-то не знаешь. Главное, вовремя устранять свои ошибки и пробелы.
— Иногда я просто удивляюсь: как ты, такой умный, можешь общаться со мной? Я ведь такая дурочка… — серьезно глядя на меня, сказала Миша.
— Какие глупости! — вырвалось у меня: мне не нравилось, что она так недооценивала себя. — А я не понимаю, почему ты так усердно пытаешься унизить себя в моих глазах.
— Я не хочу этого, но…
— Тогда перестань говорить о себе подобное. Ты хорошая искренняя девушка, конечно, ты истеричка, но это терпимо.
— Не могу понять, ты шутишь или говоришь серьезно? — нахмурилась полячка.
— Решай сама.
— Вот и ты решай: айсберг ты или нет, — заявила Миша, но ее лицо резко переменилось и наполнилось тревогой. — Знаешь, вчера… Точнее, сегодня утром, я подумала о том, что ты прав: мне нужно съехать от Мэри. — Тут она заметила, что наши пальцы до сих пор скрещены, поспешно убрала свою руку и смущенно улыбнулась. — Ой, извини, я просто разволновалась во время концерта, а потом заболталась.
Я проигнорировал ее последнюю фразу.
— Слава Богу, до тебя дошла вся абсурдность твоего совместного проживания со смертной. И что подтолкнуло тебя к столь правильному решению? — удивился я ее словам, но, если честно, меня мало волновало, как она пришла к такой мысли. Главное, что это случилось.
«Наконец-то, она стала думать тем, чем нужно: мозгами!» — с сарказмом подумал я.
— Она вчера пришла немного выпившая, — тихо начала Миша.
— Говори прямо: пьяная! — резко перебил ее я.
— Да… Как ты сказал… — Миша сильно смутилась, наверно, моя резкость напугала ее. — И мне было неприятно: от нее так дурно пахло вином… Как от тебя сигаретами.
Я с насмешливой ухмылкой посмотрел ей в глаза.
(«Значит, от меня дурно пахнет? Как же ты не любишь сигаретный дым, маленькая заноза!»)
— Ты знаешь, что я думаю на этот счет, — вслух сказал я. — Но давай поговорим о твоем переезде.
— Да, я должна переехать. Но как это сделать? Мне нужно будет найти квартиру…
— Я сам ее найду, — пообещал я.
Я был готов сделать что-угодно, чтобы она съехала от Мэри.
— А я тут подумала… — Миша закусила губу и нахмурилась.
— Что? — улыбнулся я, тронутый ее колебанием.
— В твоем распоряжении целый дом. У тебя случайно не найдется лишней комнаты для меня, пока я буду искать новую квартиру? — с надеждой в глазах спросила полячка.
Я был ошеломлен ее просьбой: безнадежно любить ее и при этом жить с ней под одной крышей? Слышать каждое ее движение? Нет, тогда я окончательно свихнусь. Это было бы мучением, каким-то мазохизмом!
— Нет. Я привык жить один, — твердо ответил я.
 
— Ну и живи себе один, медведь, — усмехнувшись, сказала я, но в душе сгорала от стыда за то, что позволила себе попросить шведа о таком одолжении.
Я же знала, что он не согласится! Он же отшельник!
«Знаю, что он подумал: нет, Миша, с тобой и так куча неприятностей!» — подумала я.
Мне было настолько стыдно, что я желала лишь одного: прекратить наш разговор и разойтись.
— Обиделась? — спросил Фредрик, прищурив глаза.
— На что? — Я притворилась удивленной.
Он улыбнулся спокойной улыбкой.
— Наверно, я ошибся, — сказал он.
— Да, ты ошибся, — спокойно подтвердила я. — Ну, пойдем?
Мы поднялись со скамьи, покинули церковь и направились к выходу из колледжа.
— Я же говорил, что тебе понравится, — с улыбкой глядя на меня, сказал Фредрик.
— Ты даже не представляешь насколько! Когда мы придем еще? — Меня вновь охватили восхищение и трепет: я горела желанием приходить сюда хоть каждый день, в любую погоду.
— В воскресенье будет служба, — ответил швед.
— Отлично! Ты пойдешь со мной?
— Куда я денусь? — с сарказмом ответил он, а потом вздохнул и посмотрел на меня. — Посмотри, есть ли тучи на небе.
Я вышла из колледжа и взглянула на небо: Фредрику повезло, потому что на солнце налезло большое белое облако. Сам швед наблюдал за мной из окна. Я подала ему знак, и он вышел ко мне. Мы быстро добежали до его машины, юркнули в нее и поехали.
Я машинально засунула руки в карманы своего пальто и с удивлением обнаружила в одном из них какой-то листок, вытащила его, разгладила, пробежала взглядом и рассмеялась.
— Что это? — спросил Фредрик, тоже взглянув на листок.
— Да так, ерунда. Меня уже третий раз подряд приглашают принять участие в «охоте на лисичек», — насмешливо ответила я.
Швед резко свернул на обочину дороги и остановил машину.
— Ты не пойдешь туда, — мрачно сказал он, отобрал у меня листок, скомкал его и вышвырнул в окошко, прямо на дорогу.
— Что ты делаешь? Нас же могут оштрафовать, а тебя еще и попросят выйти из машины! — тихо сказала я, крайне удивленная его поступком.
— Ты не пойдешь туда, Миша, — настойчиво повторил Фредрик, холодно глядя на меня.
— Да что с тобой? Почему ты разозлился? — нахмурилась я.
— Потому что я запрещаю тебе ходить на это мерзкое идиотское действие, — серьезно и строго сказал швед.
Его слова всерьез задели меня.
— Вообще-то, во-первых, я никуда и не собиралась! А во-вторых, не приказывай мне, что делать! — вспылила я: он мне приказывал! Еще чего! — Ты не имеешь никакого права что-то запрещать мне! Думаешь, я в восторге от того, что мне постоянно подкидывают эти записки? За кого ты меня принимаешь? За дуру?
— Извини, я просто очень зол, — мрачно сказал Фредрик, вновь выводя машину на дорогу.
— Зол на что? — уточнила я.
— Эта «охота на лисичек» — извращение похотливых молодчиков, на которое ведутся или просто дуры, или глупые первокурсницы. Не понимаю, что толкает этих смертных тупиц участвовать в этом дерьме, — вместо ответа сказал Фредрик.
— Не ругайся, пожалуйста, — попросила я: он первый раз выругался при мне. А до этого мне казалось, что он настоящий интеллигент и вообще не ругается!
— Извини, — бросил он, но таким тоном, словно совсем и не думал извиняться.
Фредрик молчал, но по его лицу было видно, что он все еще очень зол. Значит, все-таки он может испытывать эмоции: в данный момент — гнев.
Я была немного напугана его настроением, поэтому тоже молчала: зная свою болтливость, я могла сказать что-то лишнее.
«Угораздило же меня так не вовремя достать эту записку!» — с досадой на себя подумала я.
— Мне не нравится, что от тебя постоянно пахнет сигаретами. — Мой план молчать был разрушен: мне была невыносима наступившая тишина.
— Жаль. Потому что отказываться от них я не собираюсь, — уже более спокойным тоном сказал на это Фредрик. — Они для меня — твое вечно приподнятое плечо.
— Неправда: я неосознанно приподымаю его, а ты куришь абсолютно осознанно, — возразила я.
— Это был пример. Я не могу жить без сигарет. Смирись с этим, — холодно парировал швед, даже не взглянув на меня.
— Что ж, тогда я не хочу с тобой общаться, — серьезно заявила я: его самоуверенность разозлила меня.
— Да что ты? — усмехнулся он очень неприятной усмешкой.
— Я говорю совершенно серьезно: мне неприятно, когда от тебя пахнет дымом, но, вижу, что тебе плевать на это. В следующий раз, если от тебя будет пахнуть сигаретами, я просто пройду мимо и сделаю вид, будто не знакома с тобой. Так и знай.
Швед опять усмехнулся.
— По-моему, в это воскресение мы собирались идти на службу, — насмешливо сказал он.
— Я могу пойти и одна. Или с Мэри.
— Делай, как считаешь нужным, но чтобы я не видел тебя на этой дерьмовой «охоте на лисичек», — мрачно сказал Фредрик.
— Отлично! — насмешливо сказала я. — Но знай, что ушки и юбку я уже приготовила!
Он ничего не ответил, но его лицо говорило о многом: оно было словно высечено из камня, а значит, швед был невероятно разозлен моей последней репликой. Я никогда не видела его таким холодным и отчужденным, как сейчас.
Фредрик довез меня до моего колледжа, где я оставила свой велосипед, и, не попрощавшись, быстро уехал.
«Обиделся, — с улыбкой подумала я, наблюдая за тем, как скрывается за углом его машина. — Надо же, этот айсберг обиделся!».
 
Глава 7
Едва из уст полячки сорвалось словосочетание «охота на лисичек», меня охватила ярость, и перед моими глазами возникла отвратительная картина: Миша, в коротенькой юбочке, на каблуках и с лисьими ушками на голове, бежит по узким улицам Оксфорда, а за ней, — с гоготаньем и пошлыми криками, бегут похотливые старшекурсники из общества «Черный лебедь».
Эта так называемая «охота» повторяется каждый год, но я всегда относился к ней равнодушно и чувствовал неприязнь и отвращение к такого рода развлечениям, когда юные девушки (пусть даже смертные), только поступившие в колледж, унижают себя, думая, как это круто, что их пригласили на это дерьмо. Унижаются добровольно. Именно поэтому я не уважаю людей.
Но эти глупые смертные девчонки ничего не стоили в моих глазах: они были всего лишь посторонними, омерзительными, и в их забавы я никогда не вмешивался. Но, когда дело коснулось Миши, которую я любил, меня охватила такая злость, что я вышел из себя и повысил голос на нее же, хотя она была не виновата в том, что какой-то мерзавец подложил ей эту записку. Но это не вызвало у меня удивления: на «охоту на лисичек» приглашают только красивых девушек, а Миша не просто красива — она ангелоподобна.
Однако я был в досаде на полячку: вот привязалась к моим сигаретам! Нашла, в чем упрекнуть меня! Маленькая негодяйка.
(«Отказаться от сигарет. Ради нее? Нет. И не подумаю. Я и так стал сам не свой из-за этой девчонки и ее капризов. И пусть я люблю ее, но от сигарет ради этой истерички не откажусь. Отказаться от единственной отдушины, от сладкой привычки, и ради чего? Ради того, чтобы иметь возможность общаться с ней? Нет, Миша этого ты от меня не дождешься. Я не белый пушистый котенок, который отказывается от вкусного корма ради игры с фантиком. А ты и есть фантик — вроде близка ко мне, но в тоже время далека от меня, просто недосягаема»)
Я никогда не бросал слов на ветер, поэтому действительно проследил за тем, чтобы Миши не было на пошлой «охоте на лисичек», и, убедившись в том, что у нее хватило ума не приходить на это «веселье», я почувствовал некоторое облегчение. Но в воскресенье, когда я приехал за ней, чтобы пойти вместе на службу, она проигнорировала меня и сделала вид, будто не заметила мою особу, хотя прошла прямо перед моим носом, а затем села на велосипед и сама поехала в колледж Церкви Христовой. Одна, без меня и даже без Мэри. Я усмехнулся, но не стал ехать за Мишей: я остался холоден к ее поступку, можно сказать, даже раздражен ее упрямой позицией не общаться со мной, если я буду курить.
С тех пор, как я понял, что люблю эту девчонку, я только о ней и думал. Я честно старался хоть на минуту забыть о ней, но мой собственный дом не давал мне милости забвения: я видел кресло, на котором сидела Миша, в одной моей футболке, саму футболку, которая стала ее символом, ванная комната, в которой она переодевалась… Ну и как я мог успокоиться?
«Вот дерьмо! Упрямая девчонка так и игнорирует меня!» — думал я, видя полячку и в очередной раз чувствуя холод, исходивший от нее. Меня тяготило быть на растоянии, но прогибаться под ее капризы я не желал.
Однажды я увидел ее и Мэри, сидящих в кафе, и, делая вид, что читаю газету, слушал их разговор.
— Ты случайно не знаешь, кто такой Эдвард Григ? — спросила Миша Мэри.
Я усмехнулся: как он зацепил ее!
— Григ? По-моему, он норвежский композитор, — ответила Мэри. — Зачем тебе? Хочешь послушать?
— Это любимый композитор Фредрика. Мэри, я настоящая тупица! Так опозорилась перед ним!
— Перед кем?
— Перед шведом.
— Да брось ты! Подумаешь… О, Боже, там Эндрю! Нет, не смотри! Он поймет, что я увидела его, — вдруг прошептала Мэри.
— Мэри, это так глупо — любить человека и не делать ничего, чтобы быть с ним, — недовольно сказала ей Миша. — Сделай первый шаг и пригласи его куда-нибудь.
— Миша, ты в своем уме? Я не позвоню ему первая! Почему он сам не звонит?
— Может быть, он просто боится отказа?
— Все равно не буду звонить ему. А ты бы позвонила первая?
Миша промолчала.
— Вот видишь! — победно сказала Мэри.
— Мы сейчас говорим не обо мне, — парировала Миша.
— Но мне нужно знать.
— Я бы позвонила.
— И Фредрику?
Я невольно улыбнулся, услышав свое имя.
— И ему, — ответила полячка. — Слушай, не дури! Подойти к Эндрю и пригласи его погулять, иначе, потом будешь жалеть о том, что не сделала этого!
На минуту повисла тишина.
— Нет, я не могу… Нет, — тихо сказала Мэри.
После этого я не видел Мишу до седьмого декабря. В этот день я сдался и решил, что не буду курить, но только сегодня и завтра: ведь завтра, восьмого декабря, у нее будет День рождения. Мише исполнится девятнадцать лет. И, несмотря на то, что я был зол на Мишу и ее легкомыслие, не мог не поздравить ее. Для этого я посетил антикварный магазин и купил полячке подарок.
И сейчас, сидя в кресле своего кабинета и закинув ноги на стол, я смотрел на кулон, который выбрал для Миши: скромный, небольшой серебряный кулон в виде солнца. Я выбрал его не просто так, наугад, лишь бы что подарить: Миша напоминала мне маленькое солнышко, но живое и капризное. Я не любил солнце, но любил Мишу и то солнце, которым она была. В компании с кулоном шли два серебряных кольца, но я спрятал их в стол, решив, что не буду дарить их — это было бы прямым намеком на мои чувства к ней. Я держал кулон в ладони, думал о моей полячке, машинально вытащил из пачки, всегда лежащей на столе, сигарету, засунул ее в рот, но затем вспомнил о том, что сегодня и завтра я не курю, и со злостью выплюнул сигарету на пол. А потом устало приложил ладонь к глазам.
Мне было трудно любить Мишу. Любить и знать, что я для нее — всего лишь друг, но я не мог ничего изменить и молчаливо нес эту любовь. Любовь к Мише Мрочек.
Весь следующий день я провел в беспокойстве: все думал, когда и как будет лучше подарить ей кулон. И мне ужасно хотелось увидеть ее. Поговорить с ней, черт возьми.
Когда наступил вечер, я сел в машину и поехал на Коули-роуд, и в этот раз Мише не было в чем меня упрекнуть: я не курил целых два дня. Какая жертва с моей стороны.
И вот, я постучал в дверь. Я знал, что моя полячка одна: в доме раздавался только ее голос, а голос Мэри отсутствовал, чему я несказанно обрадовался. Миша открыла дверь и, увидев меня, застыла в удивлении. Она была просто прелестна в своей ужасной цветастой майке, в узких голубых джинсах и с толстой косой на плече.
Я стоял, спрятав руки в карманы пальто.
— С Днем рождения, — с легкой улыбкой сказал я.
— Ты не забыл? — Она тепло улыбнулась.
Миша выглядела очень растроганной: я даже не ожидал, что она так взволнуется. Хотя, как я мог забыть о ее гипер-эмоциональности?
— Как я мог? — ответил я, любуясь ее прекрасной улыбкой.
— Спасибо, Фредрик, мне так приятно! Мэри забыла и ушла, а ты нет. — Миша заморгала, часто-часто, чтобы скрыть слезы (но я не мог понять, слезы чего: радости моему приходу или сожаления того, что Мэри забыла о ее Дне рождения). — Заходи, я угощу тебя стаканчиком крови.
Я усмехнулся: она нарочно это сказала?
— С удовольствием выпью за твое здоровье, — подыграл я ей.
— Но ведь ты говорил, что это глупо, — тоже усмехнулась она.
— Обязательно нужно было напомнить мне об этом?
— Ладно. Заходи! — с улыбкой повторила Миша.
Я вошел в дом и закрыл за собой дверь, потому что Миша уже успела исчезнуть.
— Можешь не разуваться! Мы не пылесосили! — крикнула она из соседней комнаты. Конечно, она могла и не кричать, но я понял, что это уже вошло у нее в привычку.
Я последовал совету Миши и, не снимая ботинок, зашел в большую светлую комнату, которую освещали множество ламп. Хорошо знакомая мне гостиная.
«Довольно уютно» — подумал я, хотя три года назад уже был здесь, и тогда думал совершенно иначе. Но сейчас в этом доме жила Миша, поэтому теперь это был дом моей возлюбленной.
Через минуту вернулась Миша. Я обернулся к ней, достал из кармана кулон и сжал его в кулаке. Полячка с удивлением следила за моими действиями.
— Я не знаю, что ты любишь, и понятия не имю, что тебе нравится, но, когда увидел его, — я протянул к ней руку и разжал ладонь, — сразу вспомнил о тебе.
Миша с интересом смотрела на кулон, но не забирала его, словно боялась притрагиваться к нему. Потом она смущенно улыбнулась и забрала свой подарок.
— Я похожа на круг с лучами? — озорно спросила она, разглядывая кулон.
— Это солнце. Да, ты похожа на маленькое солнышко. — Я подошел к ней. — Давай я надену его тебе на шею.
Полячка отдала мне свое новое украшение, подняла косу, и я осторожно надел на ее тонкую шею кулон, хранившийся на самой обычной серебряной цепочке.
Миша выскочила в прихожую и стала вертеться у большого зеркала, висевшего на стене. Я облокотился на косяк проема, ведущего в гостиную, и с удовольствием наблюдал за ней.
— Спасибо, он такой классный! Я даже не ожидала! — прошептала она, обернувшись ко мне.
Глаза девушки блестели, а ее полный счастья взгляд заставил меня затрепетать, и я подумал: «Как же сильно люблю ее!».
— Не ожидала, что я поздравлю тебя? — улыбаясь, спросил я.
— Нет… Да… Я не знаю, как объяснить. — Миша смутилась и опустила взгляд на пол.
— Обойдемся без объяснений: у тебя День рождения, и я не мог пропустить его.
— Просто мне неловко. Ты поздравил меня, а я даже не знаю, когда ты родился. И, может, уже поздно поздравлять тебя в этом году.
— Не волнуйся, ты ничего не пропустила, потому что, когда у меня был День рождения, мы еще не знали друг друга. Жди первого сентября.
— Что ж, значит, до него еще далеко, — усмехнулась Миша.
— Да, далековато. — Я подошел к ней. — Знаешь, что самое смешное? Мне постоянно не везет, так как первого сентября всегда что-нибудь случается. Например, обе Мировые войны. Помню, я сидел в кафе, читал газету, и вдруг по радио объявили, что началась война.
— И так в оба раза? — Миша нахмурилась.
— Нет, во второй раз я вернулся с ночной охоты, и вновь как снег на голову. Война.
— Ты воевал?
— Да, оба раза добровольцем, но я хочу забыть об этом. Война — это уродливая бесформенная старуха, которая пожирает своих же детей.
— Извини, я не знала. — Она смутилась.
— Ничего, это в прошлом. — Вдруг я осознал, что моя рука тянется к ее щеке.
Миша тоже заметила это и отвернулась.
Я усмехнулся в насмешке над собой: как долго я смогу скрывать от этой девушки, что умираю от любви к ней, если мои действия говорят сами за себя?
— Мои братья тоже были на войне, и папа тоже. И муж Маришки, и его брат Седрик. Однажды самолет Мсцислава подстрелили, и он вынужден был выйти из игры, — сказала Миша, вновь уходя в другую комнату.
— Война — это не игра. Ты не понимаешь этого, потому что не видела всего того, что видел я. И, надеюсь, никогда не увидишь, — сказал я, с болью в душе от нахлынувших воспоминаний.
Я пошел за Мишей: оказалось, она ушла на кухню и теперь разливала из упаковки с изображением помидора донорскую кровь. В чашки. Обычные кухонные чашки для чая.
— Кстати, я ознакомилась с биографией Грига и послушала его произведения, — сказала Миша, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия.
— И как? Впечатлена? — поинтересовался я.
— Не очень. Шопен, на мой взгляд, куда более… Изысканее, что ли. А еще я послушала свирель и эту, как ее, уку… оку…
— Укулеле, — с улыбкой подсказал я. — Так и не запомнила ее название?
— Зато я точно знаю, что она мне не нравится: у нее легкомысленный звук, слишком радостный и расслабленный, а я не такая. Ты ошибся с этой уку... Ну, ты понял.
— Я рад, что ты проявила любознательность, — подбодрил ее я, действительно польщенный тем, что Миша поинтересовалась моими музыкальными предпочтениями.
Я сел за стол. Миша поднесла кружки и села напротив меня.
За окнами было темно: я нарочно приехал к полячке именно вечером, чтобы вручить ей подарок и уехать, и совсем не ожидал, что она пригласит меня в дом, поэтому сейчас размышлял о том, что подтолкнуло ее к этому шагу, но не мог найти ответа.
Я перевел взгляд на чашки с кровью и насмешливо улыбнулся: это было так странно, уютно: я и Миша сидели на кухне и пили донорскую кровь из чайных чашек. Я никогда не согласился бы на такое ранее, когда еще не знал Мишу, но сейчас был банально счастлив. Вот, до чего доводит любовь, и вот, почему я так не хотел влюбляться. В крайнем случае, влюбиться не так рано. Я знал, что когда-нибудь влюблюсь, но думал, что это случится не раньше, чем мне исполнится хотя бы триста лет.
Миша с довольным видом пила из своей чашки.
Чтобы не обидеть полячку, я тоже стал медленно отпивать кровь, хотя кровью это было трудно назвать — это была пустышка, и от такого дерьма сыт не будешь.
— И сколько ты пьешь этой… — Я хотел сказать «дряни», но полячка перебила меня.
— Два литра, — сказала она и глазом не моргнув.
— Чья она? — спросил я.
— Не знаю. Я просто получаю ее в контейнере.
— Она пустая. Ты когда-нибудь пила свежую кровь, прямо из вен человека?
— Нет, но надеюсь, ты научишь меня этому.
Я был рад ее доверию мне. Как это приятно, черт возьми.
— Ты же обещал, — нахмурилась она, видимо, неправильно истолковав мою усмешку.
— Конечно, когда захочешь. Можно начать учебу прямо сегодня ночью, — ответил я.
— Сегодня? Нет… Я не готова. Мне страшно, — тихо сказала Миша и долила в свою чашку гадкой невкусной крови.
— Страшно? Страшно убить человека? — переспросил я, не понимая ее страха, ведь убить для вампира — как пальцами щелкнуть. И пусть Миша еще очень юна, но ей все равно не должно быть страшно убивать людей.
— Вообще, зачем их убивать? Мы можем получать их кровь, никого не убивая. Донорская кровь очень вкусная, и, если… — Она осеклась, взглянув на мое лицо.
— Что за дурацкие мысли? — нахмурившись, строго спросил я.
— Я так думаю, — ответила она и отпила очередной глоток дрянной донорской крови.
— Твои размышления ошибочны: мы должны питаться естественно, ведь люди едят животных, а мы, так сказать, едим людей. Если мы рождены для того, чтобы убивать, мы должны убивать. Вот и все. Это закон, — сказал я. — Выброси из своей головушки эти мысли и смотри на мир трезво.
— Ты опять разозлился, — с упреком в голосе сказала полячка.
— Извини, просто твои детские мысли немного раздражают.
— Ах, вот оно что! — обиженно буркнула она.
— Да, раздражают, но только иногда, например, когда ты говоришь подобные глупости, — признался я, не щадя ее чувств.
— Грубиян, — вздохнула она. Просто вздохнула, а я думал, что она снова обидится.
Какая же она странная.
— Если ты так боишься убивать сама, то можешь просто посмотреть, как это делаю я, — предложил я, ища оптимальный вариант, чтобы не ранить неокрепшее сознание Миши.
— Правда? — Ее глаза заблестели. — А где ты охотишься?
— В соседнем городе и в ближайшей деревне.
— Так далеко? Зачем?
— Это надежный способ остаться непойманным и не раскрыть себя. Так что, ты со мной?
Миша опустила взгляд на стол.
— Я не знаю… Нет, наверно. В другой раз. — Ее энтузиазм почему-то погас.
— В другой раз я тебя не позову, — холодно предупредил я, недовольный ее колебанием.
— Ну и ладно! — обиженно сказала она.
— Это не шутка.
— Конечно! Ты никогда не шутишь. Ты вообще не умеешь шутить, — серьезно сказала Миша.
— Пойдем, погуляем, посмотрим на звезды. — Я решил перевести разговор на другую тему, так как увидел, что Миша всерьез обиделась.
— Как романтично, но нет, — ни на секунду не задумавшись, ответила полячка.
— Отлично. У тебя есть шахматы? — Я очень хотел отвлечь ее от неприятных мыслей.
— У Мэри где-то были. Зачем они тебе? — удивилась полячка.
— Умеешь играть? — вместо ответа спросил я.
«Дурак! Езжай домой и не навязывайся ей!» — проблеснуло у меня в голове, но я подавил эту мысль. Я не мог уехать: мне хотелось побыть с Мишей, и не важно, какое у нее настроение.
— Так себе. Братья учили меня играть, но из-за своей неусидчивости и лени я не сильна в шахматах, — ответила Миша и усмехнулась, словно посмеявшись над собой.
— Неси, — коротко сказал я. — Сыграем, если ты не боишься.
Миша насмешливо усмехнулась и поставила чашку на стол.
— Боюсь? Ха!
Она вышла из кухни, а я подошел к раковине и вылил в нее содержимое своей чашки, потому что все-таки не смог заставить себя выпить больше половины.
— Вот! Нашла! Но они старые… Эй, что ты делаешь? Ты вылил кровь? — послышался возмущенный голос полячки.
Она подскочила ко мне и заглянула в раковину.
— Эта кровь отвратительная просто до ужаса. Удивляюсь, как ты можешь пить ее, — спокойно ответил я.
Я всегда был прямолинейным. Вот уж порок, так порок.
— Ты обижаешь меня, — мрачно сказала Миша.
— Ничего подобного, я просто констатирую факт: кровь, которую ты пьешь, — обычное дерьмо.
— Ты опять ругаешься.
— Извини.
— Ну и грубиян же ты! Какими играешь?
Миша вышла из кухни, а я машинально направился за ней. Вдруг полячка остановилась и обернулась ко мне.
— Иди в мою комнату и расставь шахматы, а я пока вымою чашки. — Миша вручила мне шахматы и ушла, а я с волнением в душе вошел в комнату, на которую она указала.
Ее комната. Миша, сама того не зная, просто мучила меня. Додумалась. Отправила меня в свою комнату.
Я попытался отвлечься от мыслей, наполнивших мою голову, и, стараясь не смотреть вокруг, сел на пол и прямо на ковре раскрыл шахматную доску и расставил на ней шахматы.
К счастью, скоро в комнату вошла Миша и с улыбкой посмотрела на доску.
— Какими играешь? — вновь спросила она, усаживаясь на полу в позе лотоса.
— Ты ходишь первой, — сказал я. — Я играю черными.
— Как раз. Только не поддавайся мне.
— И не собирался, — усмехнулся я.
Миша играла довольно хорошо, но в ее игре не было логики: она совершала много ошибок, иногда очень наивных, и я легко просчитывал каждый ее ход, поэтому в два счета поставил ей шах и мат, три раза подряд.
Во время игры Миша была прелестна и немного смешна: она хмурилась, морщилась, возмущалась, когда я убивал ее фигуры, теребила пальцами свою майку и волосы, а когда я в который раз обыграл ее, полячка психанула и разметала шахматы по комнате.
— Ты довольно хорошо играешь, — искренне похвалил ее я, — но у тебя нет логики.
— Спасибо! — буркнула она, наверняка, крайне подавленная своей неудачей.
— Не расстраивайся, я научу тебя. — Я протянул ей руку для пожатия. — Ты достойный соперник. Или скоро им станешь.
Миша промолчала и вместо ответа скрестила руки на груди.
 
— От тебя пахнет сигаретами, — угрюмо сказала я, желая хоть как-то зацепить шведа: проигрыш в шахматы сильно покоробил мое самолюбие.
— Черт возьми, Миша, я не курю уже два дня. Это пахнет от одежды — она пропитана дымом, — спокойным тоном сказал Фредрик, но затем нахмурился.
— Два дня без курения? С чего бы это? — удивилась я.
(«Не из-за меня же!»)
— Чтобы ты не выгнала меня сегодня.
(«Все-таки из-за меня… Черт, а приятно!»)
— Ладно, в этот раз прощаю, — чуть смутившись, сказала я.
— Как благородно с твоей стороны, — усмехнулся он.
«Хорошо, что мы играли не на желание! — с облегчением подумала я. — И как деликатен этот швед! Ведь я играла просто ужасно. Меня бы и ребенок обыграл. Фредрик мог бы поставить мне мат еще с третьего хода, но вместо этого терпеливо ждал, когда я сделаю очередной глупый ход. Нужно было больше играть с братьями!»
Всю игру Фредрик был хладнокровным и абсолютно спокойно разбивал мою стратегию в пух и прах, и, несмотря на то, что я старалась продумывать каждый ход, он легко разрушал мои планы. В конце концов я разозлилась на собственную глупость. А этот швед просто мастер.
(«Но он сказал, что два дня как не курит. Ради моей благосклонности. Точнее, чтобы поздравить меня»)
Я была уверена, что Фредрик поздравил меня из жалости, но и рада тому, что он вспомнил о моем Дне рождения и приехал. В шведе явственно чувствовалась ледяная сила, спокойствие и сдержанность. Я никогда раньше не общалась с подобными… «людьми», ведь моя семья была эмоциональна, как и я. Вру: даже родные подшучивали над моей чувствительностью. Мне словно передались чувства всей семьи: я легко приходила в волнение, а чувствительность была настоящим моим проклятием.
— Пойдем в парк? — предложила я: мне нужно было развеять свое упавшее настроение.
— Жду тебя на улице, — просто сказал швед, надел свое пальто и вышел из дома.
Я подошла к окну и увидела, что Фредрик отошел от дома шагов на двадцать и зажал ладонями уши.
«Что он делает? Странный он сегодня» — удивилась я.
Быстро переодевшись, я натянула сапоги, надела любимое коричневое пальто и бледно-розовый шарф с бубончиками, вышла из дома, закрыла дверь и направилась к Фредрику. Он отнял ладони от ушей, обернулся ко мне и улыбнулся.
(«Красивый, но такой холодный! Если бы я хоть капельку ему нравилась! Нет, зачем мне это? Я никогда не полюблю его. Да и он… Как я могу даже думать об этом! Фу!»)
Я опустила взгляд на дорогу: когда я видела только асфальт и собственные ноги, мне было легче размышлять.
Мэри, которую я считала лучшей подругой, с самого утра уехала за город с друзьями. Она не поздравила меня. Забыла.

 А Фредрик — этот холодный айсберг, не забыл: он подарил мне красивый кулон и сказал, что я похожа на солнышко.

Когда я подошла к Фредрику, он предложил мне руку (должно быть, все же помнил о правилах приличия), но я не хотела вытаскивать руки из карманов.
— Красивый шарф, — с улыбкой сказал он.
— У тебя тоже красивый, только насквозь прокуренный. — съязвила я, хотя знала, что с его стороны это был комплимент.
Мы молча пошли вдоль Коули-роуд, и вдруг заморосил противный мелкий дождь.
— Ненавижу дождь! — сквозь зубы процедила я.
— А я люблю, — отозвался Фредрик.
Из наших ртов вырывался пар: наверно, было очень холодно.
— Правда любишь? Или это необходимость, которую ты принимаешь? — удивилась я.
Кто может любить такую морось? Наверно, только Фредрик.
— Люблю. А солнца мне и так хватает рядом с тобой.
Его слова поразили и смутили меня.
(«Это он серьезно? Такие слова… И от него»)
— Спасибо, — после недолгого молчания тихо сказала я.
— За что? — спросил он.
— За то, что не забыл.
— Я не смог бы забыть.
— Отличная память?
— К сожалению.
Я промолчала.
Мы шли по людной улице, освещенной желтыми фонарями, а мне казалось, что мы с Фредриком идем одни. Только я и он, и никого больше. Я шла рядом с ним и знала, что он надежен и что мне приятно его общество. Приятно, что он был рядом.
Вдруг я заметила в одном из пабов Эндрю: он сидел прямо около стеклянной витрины.
У меня тут же созрела идея.
— Я сейчас вернусь! — бросила я шведу и направилась в паб.
Зайдя в это заведение, я увидела в нем множество студентов и студенток Оксфорда, а также зрелых и даже пожилых людей, сидящих за столиками, пьющих пиво и курящих сигареты. От дыма, кружившегося в воздухе, я закашлялась, но смело направилась к Эндрю, сидящему в большой компании. Здесь же присутствовал и мажор Роб, но мне было плевать на него: я хотела помочь Эндрю и Мэри возобновить их отношения, ведь знала, что Эндрю все еще любит мою подругу, — он сам как-то сказал об этом своему другу, а я в тот момент просто удачно стояла недалеко от них.
Я подошла к Эндрю.
— О, кто это здесь? Маленькая польская принцесса! И в таком месте! Не меня ищешь? — ухмыльнулся мажор Роб.
— Мечтай, прилизанный слизняк, — ответила я ему.
— Тебя не было на «охоте». Я разочарован, — сказал он.
 «И ведь Фредрик тоже слышит все это… Что он подумает?» — с досадой подумала я.
Я проигнорировала мажора и обратилась к Эндрю.
— Эндрю, мы можем поговорить?
— Да, конечно. — Эндрю смутился, но поднялся из-за стола, и мы с ним вышли на улицу
— Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? — напрямик спросила я, чтобы узнать, свободен ли он для Мэри.
Он смутился еще больше, и это вызвало у меня улыбку.
— Вообще-то, нет… А что? — удивленно ответил парень.
— Ты очень хороший парень, Эндрю, а я…
— Подожди минуту! Слушай, ты очень красивая и хорошая девушка, но я уже давно схожу с ума по твоей подруге Мэри, так что, извини… — перебил он меня.
От его смешного предположения я просто обалдела.
— Ох, Эндрю, ты подумал, что я хочу пригласить тебя на свидание? — Я весело рассмеялась. — Дурачок! Я хотела сказать, чтобы бы ты пригласил Мэри куда-нибудь! В парк, на каток, в паб… Неважно куда!
— Извини, кажется, я переоценил себя. — Эндрю сильно покраснел, но я не хотела ставить его в неловкое положение, ведь он действительно был хорошим порядочным парнем и, к тому же, возлюбленным моей подруги.
— Ничего страшного! Кто не ошибается! Так ты пригласишь ее? — весело прощебетала я.
— Она со мной не пойдет… Нет, точно не пойдет. Летом мы с ней расстались, и, боюсь, я уже давно ей не нравлюсь.
— Ты ошибаешься, — серьезно сказала я.
— Правда? — Лицо парня озарила улыбка, и от волнения он прижал ладонь ко лбу.
— Чистая правда! Я сто раз говорила ей, позвонить тебе, но она тоже боится, что ты отвергнешь ее.
— Я даже не знаю, что сказать…
— Ничего не говори, а просто позвони ей.
— Но у меня нет ее номера…
— Записывай.
Эндрю так разволновался, что его руки дрожали, когда он набирал на телефоне номер Мэри.
— Ты позвонишь ей? — уточнила я.
— Да… Но ведь так нельзя… Нельзя за ее спиной…
— Тогда зайди к нам в гости. Будь мужчиной, Эндрю! Она любит тебя и жалеет о том, что вы расстались. Только не говори ей, что это я тебе сказала, иначе, она меня убьет.
Он умилял меня: каким сентиментальным был этот парень! Почти таким же, как я. И уж во сто раз эмоциональней Фредрика.
— Хорошо. Спасибо, Миша! Я даже не думал… — Эндрю глубоко вздохнул и смущенно улыбнулся.
— Ну все, смотри мне: пригласи ее! Пока! — Я хлопнула его по плечу и пошла к ожидающему меня шведу.
— Пока! Спасибо! — крикнул Эндрю мне вслед.
Жутко довольная собой, я подошла к Фредрику, но вдруг заметила, что его лицо было наполнено холодом.
— Никогда не вмешивайся в дела смертных! Они тебя не касаются! — строго сказал он.
— Но Мэри моя подруга! — тихо воскликнула я, немного испугавшись выражения его лица.
— У тебя не может быть подруги-человека. Ты — вампир! — тихо, но с нажимом, сказал швед.
— Уходи, — прошептала я. — Уходи!
Мне было страшно оставаться рядом с ним: от Фредрика веяло грозой, и, хотя я знала, что он не причинит мне вреда, мне стало страшно. Он словно был вытесан из чистого льда.
— Следи за собой, только и всего. Успокойся, пожалуйста, я не хотел напугать меня. — Швед протянул ко мне руку, но я уже горько плакала и сделала шаг назад, чтобы он не смог дотронуться до меня.
— Idź sobie! Ty masz lodowatych serce! Jesteś tylko... Iceberg! Bałwan ze sniegu!* — крикнула я и пошла прочь, больше не желая его видеть. Никогда!
 
«Я — идиот, мать твою! Напугал ее! Довел ее до слез! Да что со мной творится? Ее слезы — это последнее, что я хочу видеть в жизни!» — со злостью на себя подумал я.
Я любил Мишу. Ее имя словно отбивалось с каждым толчком моего почти мертвого сердца. А я поступил так не по-мужски!
Но я испугался: Миша становилась все более человечной, и это ее вмешательство в дела этого парнишки — лучшее доказательное этому. Однако вместо того, чтобы спокойно все ей объяснить, я вновь заставил ее плакать. Я хотел обнять и утешить ее, но она убежала от меня.
Но я не мог отпустить ее.
Я обогнал Мишу и, схватив за руки, заставил ее остановиться.
— Миша, извини, извини меня! — настойчиво сказал я.
Она стала вырываться из моих рук.
— Отпусти или я закричу! — прошептала она: она уже не плакала, но ее глаза блестели от злости.
— Кричи на здоровье, ты же знаешь, что я не причиню тебе никакого вреда, — тихо сказал я.
— Nie rozumiem, dla czego nienawidzisz ludzi? Są godni politowania!** — громко крикнула она.
— Потому что я гораздо старше тебя и прожил достаточно времени, и уж точно намного больше, чем ты. Я видел то, чего ты никогда не увидишь, и у меня была возможность обрести свое
_________________
 
*Уходи! У тебя ледяное сердце! Ты всего лишь… Айсберг! Снеговик! (польск).
**Не понимаю, почему ты так ненавидишь людей? Их нужно жалеть! (польск).
 
мнение о людях: сначала, как и ты, я восхищался ими, потом разочаровался в них, а сейчас презираю. Да, я не люблю людей, но всего лишь хочу уберечь тебя от душевной боли, — объяснил я на польском, чтобы никто не смог понять наш разговор.
Миша молча слушала меня, но по ее взгляду я понял, что все сказанное мной не тронуло ее.
Проходящие мимо люди глазели на нас.
— Не навязывай мне свое мнение! Никогда! Лучше я сама обожгусь, и не раз! Хоть тысячу раз! Но это будет мое личное, только мною созданное мнение! Понял?
— Прекрасная позиция, но оставим эмоции на потом. Мы шли в парк, помнишь?
— Да, шли! Но ты все разрушил! Думаешь, что после того, как ты накричал на меня…
— Я не кричал на тебя! — возмутился я. — Я даже голос на тебя не повышал!
— Накричал! — упрямо крикнула Миша. — И после этого ты думаешь, что я пойду с тобой? Черта с два! — Она стала яростно вырываться из моих рук, и мне пришлось отпустить ее.
Полячка быстро направилась в обратную сторону.
В этот раз я не пошел за Мишей, ведь понимал, что ей необходимо остыть и поразмышлять о произошедшем, но боялся, что теперь она перестанет общаться со мной. Страх этого прервал мое дыхание. К тому же, я испортил ее День рождения.
Зная, что Миша не хочет даже слышать обо мне, я побрел по улице, проклиная свою нетерпеливость, и гулял так больше двух часов, пока вдруг вновь не увидел мою полячку, бегущую по улице в своей цветастой майке, голубых джинсах и кедах.
«Что она делает?» — удивился я: она бежала, едва не сбивая с ног людей, стоящих на ее пути, и пробежала мимо меня, словно не заметив.
(«Куда она бежит, в таком ужасе? Да еще и в домашней одежде? Что происходит, черт возьми?»)
Я вскочил со скамьи и побежал за Мишей. Я чувствовал, что происходит что-то непонятное, но сильно напугавшее полячку.
 
(«Вот тебе и День рождения! Кошмар какой-то! Да что себе позволяет этот шведишка? Накричал на меня! Нет уж, больше никогда не буду с ним разговаривать! Чурбан бесчувственный!»)
Меня терзала такая обида на Фредрика, что я расплакалась и, плача, шла по дороге, не видя ни людей, ни машин. В эти минуты я возненавидела шведа.
(«Сноб! Человеконенавистник! «Я больше прожил, я больше знаю!». И это меня он считает истеричкой! Он сам истеричка!»)
 Вернувшись домой, я разулась, переоделась в домашнее и сняла кулон: меня подмывало выбросить его в мусорный пакет, но потом я подумала, что украшение не виновато в том, что тот, кто его подарил, уже второй раз наорал на меня и довел до слез.
Я включила на ноутбуке новый мультфильм и легла в кровать. Мой гнев на Фредрика немного остыл, но я все еще была полна обиды на него.
Чтобы хоть как-то заполнить свое добровольное одиночество, я решила принять ванну с пенкой и пошла наполнять ее водой, но вдруг громко зазвонил мой смартфон. Мелодия звонка сказала мне, что звонит Мэри.
— Ну что, гулена? Когда будешь дома? — сразу же спросила я.
Но, к моему изумлению, Мэри хихикнула, а шум в трубке стоял такой, будто подруга звонила прямо со стадиона во время решающего матча: крики, песни, свист…
— И где это ты? — спросила я: у меня было плохое предчувствие. Очень плохое.
— Я сейчас развлекаюсь! Мы пьем пиво, а еще вино! А еще… как это… в общем, дрянь какую-то. — Мэри снова хихикнула, а я уже кипела от злости: она опять была пьяна!
– Ты в очередной раз напилась? Клянусь, я не пущу тебя домой! — взорвалась я.
Я разволновалась: мне стало страшно за Мэри: она была молодой, красивой и наивной девочкой, да еще и пьяной в стельку. А в пабе, наверняка, было полно пьяных мужиков и студентов, у которых чешется одно место!
— Где ты? — настойчиво спросила я, собираясь идти за ней.
— В пабе, с друзьями! Мы вернулись в город еще давно… А еще здесь много людей… Ого, а сколько симпатичных парней! Здесь так весело! Да, Дэн, еще пива! Спасибо… — Мэри опять хихикнула, и это раздражило меня еще больше. — Миша, приходи! У нас весело! Хватит уже пить свой дрянной сок! Я закажу тебе пива!
— Черт, Мэри, где ты? — закричала я на нее, надевая кеды.
— Я же говорю: в пабе! Тут классно!
— Как он называется?
— Как называется? Майк, как называется это крутое заведение? «Белая лошадь»! Так я заказываю тебе пиво? Эй, официант! Пива мне и моей подруге!
Я отключила смартфон, швырнула его на ближайшую тумбочку, выскочила из дома и побежала в «Белую лошадь».
Мне было безумно страшно за подругу: с ней может произойти, что угодно! Нет уж, пусть эта пьяная дурочка спит дома, а не сидит в пабе, в компании «симпатичных парней»! И почему только я чувствовую за нее ответственность?
Я прекрасно знала, где находится этот проклятый паб, ведь каждый день проезжала мимо него, когда ехала в колледж.
(«С чего она напилась? Друзья напоили? А она, дуреха, так и повелась! Ну, я ей задам! Она у меня получит!»)
Добежав до паба, я с силой толкнула входную дверь и вошла в зал. Бег не успокоил меня, и я буквально кипела от злости. Я не увидела Мэри, но услышала ее высокий резкий голос: она была где-то рядом, но в зале ее не было. Я заметила на одном из столов ее сумочку и подошла к нему: за столом сидело пятеро пьяных парней и две девушки, в таком же состоянии.
— Где Мэри? — строго спросила их я.
— Ты, наверное, Миша! Пиво будешь? За знакомство! — весело воскликнул один из пьяньчуг.
— Я спрашиваю: где Мэри? Отвечайте, быстро! — вскричала я.
Компания вздрогнула от моего крика.
— Она там… С Майком… — ответила одна из девушек, пьяным взглядом указывая на дверь, наверняка, ведущую в задний двор.
Я прислушалась: да, она говорила правду… Голос Мэри… Я слышала его очень четко… Но, что это?
«Нет, перестань… Я тебе не шлюха… Нет, отстань, козел! Убери руки! А-а-а, нет!»
«Он насилует ее!» — лихорадочно пронеслось в голове.
 Я выбила дверь и выскочила в задний двор, спасать Мэри.
 
Миша со скоростью метеора вбежала в паб.
«Что она там забыла?» — удивился я, зная, что в этом пабе собираются любители напиться до поросячьего визга.
Я быстро зашел вслед за Мишей и увидел ее, стоящую у столика с пьяной компанией и твердившую: «Где Мэри?»
Все пьяные лица вокруг восхитились красотой Миши, и их похабные мысли отражались в глазах.
Меня передернуло от отвращения и злости, но я услышал крики Мэри и увидел, как Миша побежала к ней.
(«Да она не владеет собой! Она убьет его!»)
Я побежал за Мишей, выбежал во двор и увидел ужасную, отвратительную картину: Мэри лежала на земле и истерично рыдала, а Миша… Она была вне себя: это была даже не Миша — это была ее вампирская сущность. Она держала на вытянутых руках взрослого бугая и душила его. Он уже начал хрипеть.
Я подскочил к полячке и схватил ее за руки.
— Отпусти, — тихо сказал я ей. — Ты убьешь его!
— Он заслуживает смерти! Подонок! Сукин сын! Он чуть не изнасиловал Мэри! — сквозь зубы процедила Миша: ее глаза были наполнены яростью, а тело дрожало крупной дрожью.
— Здесь куча свидетелей. Тебя посадят. — Я с силой разжал ее пальцы, сжимающие горло насильника. Тот упал на землю и громко закашлялся.
Миша закрыла лицо ладонями и громко зарыдала.
Я наклонился к тому, кого она едва не задушила.
— Если хоть слово кому-то об этом скажешь, я убью тебя, сволочь, — прошептал ему я. — А теперь проваливай отсюда!
Он поднялся и, судорожно кашляя, побрел в зал.
«Завтра же убью его» — решил я и посмотрел на Мишу: она дрожала, как лист на ветру, и плакала, закрыв лицо ладонями. В моей душе что-то оборвалось: моя полячка выглядела невероятно хрупкой и беззащитной, и меня охватило желание защитить ее от всего. От страданий и волнений. И от людей.
Я обнял ее, но она была в таком стрессе, что не заметила этого и продолжала плакать и дрожать.
— Не плачь. Все позади, — прошептал я ей на ухо.
Миша не ответила: у нее была самая настоящая истерика.
— Все, перестань. Я здесь и не оставлю тебя. Ты слышишь? — немного грубовато сказал я.
Миша отняла ладони от лица и подняла его ко мне.
— Фредрик! — Она громко всхлипывала и никак не могла успокоиться. — Я чуть не убила его! Чуть не убила!
Я снял свое пальто и завернул в него полячку.
— Но не убила же. Все хорошо, не волнуйся. Я сам с ним разберусь Посмотри, как там Мэри.
Миша подбежала к своей пьяной подружке.
— Она не двигается! — в ужасе вскрикнула она, теребя Мэри.
Я подошел к ним, взглянул на Мэри, взял ее на руки и сказал Мише:
— Ничего страшного. Она просто отключилась. Пойдем.
Мы вошли в зал и быстро направились к выходу, привлекая к себе внимание пьяных посетителей. Когда мы пришли в дом девушек, Миша указала мне на комнату Мэри, там я положил Мэри на кровать и собирался уйти, чтобы не мешать Мише, но, увидев, что я направляюсь к двери, она схватила меня за руку.
— Не уходи! Мне страшно одной! Ты мне нужен…
У меня перехватило дыхание: слышать такие слова… И от Миши! Я не мог отказать ей, к тому же, она до сих пор не пришла в себя: она уже не плакала, но все еще всхлипывала. Я невольно вернулся с ней в комнату Мэри.
— Что с ней? — спросила меня Миша, глядя на меня таким доверчивым и потерянным взглядом, словно спрашивала: «Что вообще происходит?»
— Ничего страшного, она без сознания, но скоро очнется, — ответил я. — Тебе нужно успокоиться. Прими ванну, а я сам разберусь с твоей Мэри.
— Как я пойду в ванную, если она в таком состоянии? — Миша всхлипнула и откинула со лба подружки упавшие на него пряди.
— Ты переволновалась, и, поверь, твое присутствие ей никак не поможет. Да и вряд ли ты знаешь, как нужно помогать людям, оказавшимся в таком состоянии. А я видел случаи и похуже.
— Когда?
— На войне, но это было намного страшнее, чем состояние опьянения. Иди, Миша, — настаивал я.
Вдруг случилось что-то невероятное: Миша положила свои ладони на мою грудь. Я чуть с ума не сошел от этого.
— Спасибо, Фредрик… Я действительно не знаю, что делать, — прошептала полячка.
— Я понимаю. Но все уже позади. Я здесь и не уйду.
— Спасибо… Как ты думаешь, нужно позвонить ее брату? — Она убрала свои ладони и переключила внимание на Мэри.
— Не сегодня. Завтра посмотрим на ее состояние и решим.
 — Как ты узнал, где я? — вдруг спросила Миша.
— Ты пробежала мимо меня, и я направился за тобой.
— Зачем?
— Ты была очень напугана. Кстати, все еще обижаешься на меня? — в свою очередь спросил я.
— Теперь нет: если бы не ты, я убила бы того ублюдка, а если бы я сделала это…
— Не думай об этом. Расслабься.
— Не могу… — прошептала она и всхлипнула.
Мне было жаль Мишу: это было первое сильное потрясение в ее короткой жизни, и она с трудом справлялась с ним. А если бы меня не было рядом? Даже думать об этом страшно.
Но меня смутило ее поведение на заднем дворе паба: Миша так разозлилась, что не могла контролировать себя и едва не задушила того негодяя. Как вовремя я оказался рядом: хорошо, что я побежал за ней, был с ней в эту минуту и защитил от первого, но незапланированного, в ее жизни убийства.
— Когда она проснется? — встревоженным тоном спросила Миша, положив ладонь на голову пьяной подруги.
— Не сегодня. Забудь о ней и подумай о себе, — жестко сказал я: меня обжигала жуткая злость на эту бестолочь Мэри и ее легкомысленное поведение: из-за нее Миша была вне себя от волнения и страха.
Сама полячка вздохнула, достала из шкафа шерстяной плед и попыталась укрыть им Мэри.
— Нужно раздеть ее и уложить в кровать, — сказал я Мише, кивком головы указывая на пьяную девчонку. — Сделай это, а я пока приготовлю ей кое-что.
Я вышел. Моя душа кипела от гнева: сколько проблем принесла эта смертная всего лишь за один вечер!
 
Я не знала, что со мной: меня била мелкая дрожь, а ведь раньше я считала, что мы не способны дрожать.
Что было бы с Мэри, если бы я не пришла? Или пришла хотя бы на минуту позже? Тот пьяный ублюдок изнасиловал бы ее! Господи… Ненавижу насилие! Я убивала бы всех насильников и была бы орудием, наказывающим их!
Я была безгранично благодарна Фредрику: он спас меня от убийства. Он со мной. Он успокаивал меня. Он все решил и сделал это без упреков и выговоров. Он позаботился обо мне. Фредрик, этот айсберг. Он взял все на себя. А если бы его не было рядом? Я натворила бы кучу ошибок. Но швед позаботился обо мне. Но почему? Зачем ему нужны эти хлопоты?
С такими мыслями я включила электрический камин, раздела Мэри и укрыла ее одеялом. Фредрик принес в кружке какую-то дурно пахнущую смесь и поставил ее на тумбочку рядом с кроватью Мэри.
— Пойдем, она не проснется до самого утра, — сказал швед и протянул мне руку.
Я приняла ее, и мы пошли в мою комнату. Странно, но теперь наедине с ним я не чувствовала неловкости: теперь мне было спокойно. Мы сели на пол, оперлись спинами на мою кровать и молчали.
— Ты все еще дрожишь, — тихо сказал Фредрик, а затем положил ладонь на мою талию и притянул меня к себе.
Я даже не удивилась этому, а просто положила голову на его плечо. Швед вздохнул.
— Я так устала, — прошептала я. — Когда она позвонила мне, я чуть с ума не сошла… А там… За что мне это все, Фредрик?
 
— Ты сама выбрала такую жизнь, — жестоко сказал я, чтобы отрезвить ее и показать, что она сама виновата в этом.
— Я не думала, что будет так, — прошептала Миша.
— Завтра же найду для тебя квартиру, — сказал я не терпящим возражений тоном.
— Нет, — тихо сказала полячка, — я не сдамся.
— Недавно ты говорила обратное, — напомнил я ей, чуть разозлившись ее противоречивым поведением.
— Да, но я передумала.
— Ты переедешь ко мне. — Мой голос дрогнул: черт, я был готов даже на это, лишь бы Миша жила спокойно. — И я тебя не спрашиваю. Я должен защитить тебя.
— Ничего ты не должен. И нянчиться со мной тоже.
 Я ничего не ответил, а только крепче обнял ее. Это был не лучший момент, но я был безумно рад тому, что обнимаю ее и что ее голова лежит на моем плече.
— С моей стороны — это совершенно добровольно, — сказал я, обдумав каждое слово.
— Тогда делай, как знаешь: но лучше не общайся со мной. Я приношу одни неприятности... Всем, кто меня окружает, — сказала полячка, и от ее слов я невольно улыбнулся. — Так что подумай, Фредрик, стою ли я таких волнений.
— Я уже все решил, и хоть не понимаю и не одобряю твоего решения насчет Мэри, но принимаю его. Если ты так хочешь постоянно страдать из-за нее — страдай.
— Не говори так. Я не знаю, что еще сказать. Я запуталась.
— Успокоилась? — спросил я.
— Не знаю.
— Дрожать ты перестала, а это уже результат.
— А знаешь, мы с Мэри смотрели фильм про вампиров, и там они могли ходить по стенам и потолку, — вдруг сказала Миша.
Я тихо рассмеялся, удивляясь резкой перемене в ней: она заговорила о фильме!
— К чему ты об этом вспомнила? — усмехнувшись, спросил я.
— Просто. А мы можем так делать? — поинтересовалась она, и в ее голосе прозвучала надежда.
Мы можем много чего, но настолько нарушать законы физики не можем даже мы. Хотя, конечно, это было бы здорово.
— Да здорово… Если хочешь, можешь уходить, — вдруг резко сказала Миша.
 
Я решила, что ему в тягость утешать меня. Так пусть уходит!
— Мне никуда не нужно, — ответил Фредрик. — Ты меня выгоняешь, что ли?
— Нет, мне хорошо с тобой, — честно призналась я.
— Даже так?
— Что в этом такого?
— Раньше ты говорила, что тебе со мной не более, чем интересно.
— Я изменила свое мнение.
— Что ж, я рад, — спокойно сказал на это швед.
— Почему? — спросила я.
— Потому что тоже изменил свое мнение о тебе.
Я машинально взглянула на него.
— И что ты думаешь обо мне сейчас?
— Что ты несносная и очень чувствительная, — ответил швед.
— Несносная? Да, признаю. А ты — холодный, — парировала я.
— Не холодный, а спокойный.
— Слишком спокойный.
— Какой есть.
— Поэтому с тобой мне спокойно.
Фредрик ничего не ответил.
Мы просидели до самого утра. В молчании. А когда Мэри проснулась, Фредрик ушел. Когда он уходил, я еще раз искренне поблагодарила его за все.
— Я рада, что ты был со мной в те минуты. Не знаю, что было бы, если бы ты не остановил меня, — призналась я, провожая его.
Швед усмехнулся и пристально посмотрел в мои глаза. Мне стало неловко.
— Не за что. Я всегда буду рядом, Миша, даже если ты меня прогонишь, — сказал он, но в его голосе была такая ирония, что я не поняла, пошутил он или нет. Он уехал, заставив меня глубоко задуматься над его словами.
(«Не понимаю, почему моя семья категорически запрещает мне общаться с ним? Он совершенно не так плох, чтобы запрещать мне это. Фредрик — странный и спокойный… Иногда вообще непонятно какой. Но, думаю, это в силу его скандинавской ментальности. Ведь он — швед, и поэтому такой же хладнокровный, как и все скандинавы. Да уж, я со своей славянской эмоциональностью кажусь ему сущим дьяволенком. Но он все равно помогает мне, хотя ему это совсем не нужно. Он спокойно жил, а тут приехала я и нарушила ритм его жизни, заставила его помогать мне, заботиться обо мне. Ведь Фредрик заботится. Он просидел со мной до утра, пусть молча, но обнимал и утешал меня. Это швед странный, но… удивительный. И девушке, которую он полюбит, очень повезет»)
На этой мысли я оборвала свои раздумья, чтобы не задаваться вопросом, как я отношусь к нему. Мне не хотелось думать об этом. Не хотелось вдруг узнать о том, что Фредрик небезразличен мне.
— О… Вот это да… Как голова болит… Легче сдохнуть.
Голос Мэри.
Я мигом влетела в ее комнату.
— Проснулась? — с упреком сказала я, встав напротив ее кровати.
— Да, и у меня жутко болит голова! Что случилось? Ты выглядишь злой, как бойцовская собака. — Мэри попыталась приподняться на локтях, но бухнулась обратно в постель.
— Что случилось? Я расскажу тебе! Ты напилась как свинья, позвонила мне… — начала я свое обвинение.
— Клянусь, я не собиралась напиваться! И уж звонить тебе точно не хотела, я же знаю, как ты к этому относишься. — Мэри закрыла лицо ладонями. — Черт, какой яркий свет!
— Не собиралась, но все равно напилась! Ты даже не представляешь, до чего довела меня! Если бы не Фредрик… — Я осеклась: не рассказывать же ей, что я чуть не убила человека!
— Ну, прости меня! Я не знала, что делала!
— Как это не знала? Хочешь сказать, что тебе силой вливали проклятый алкоголь? — рассердилась я, подходя к ней и подавая ей кружку с напитком, который приготовил швед. — На, пей!
— Что это за бурда? Пахнет ужасно. — Мэри взяла кружку и поморщилась. — Фу, я не буду это пить!
— Если не выпьешь, я окуну тебя в ледяную ванну, — мрачно сказала я.
— Но…
— Я не шучу.
Мэри скривила лицо, медленно выпила напиток и отдала мне пустую кружку.
— Ну и дерьмо! Ядерное… Фу, меня сейчас стошнит!
— Удивительно, как тебя не стошнило ночью, — сказала я.

 — Думаю, на работу ты сегодня не пойдешь.

— Какая работа? Я сейчас позвоню и скажу, что умираю!
— Зачем ты вообще пила? Ты обещала мне! Как теперь я смогу доверять тебе? — сказала я, оскорбленная ее поведением.
— Миша… Прости, это вышло случайно! Мы вернулись с пикника, зашли в паб, выпить по кружке пива… А там был этот мажор, ну, твой мажор…
Я навострила уши: упоминание о мажоре Робе насторожило меня.
— Он подошел к нам и сказал, что у него День рождения и что мы должны выпить за его здоровье… А можно попросить тебя кое о чем?
— Нет! Рассказывай, что было дальше! — Я закипала от гнева.
— Ну так вот: он принес нам бутылку виски, а потом еще что-то, мы выпили… Виски был такой крепкий, что у меня прямо все скрутило внутри…
— Скрутило, но ты все равно пила!
— А когда я напилась, Роб стал расспрашивать меня о тебе…
— Что? — Я просто обалдела.
«Он специально напоил Мэри, чтобы выведать что-то обо мне? Вот ублюдок!» — подумала я, полная гнева на этого мажора.
— Я не помню, что рассказывала ему, но он вроде банальщину спрашивал: откуда ты, где живешь, сколько тебе лет, есть ли у тебя парень и так далее… Миша, умоляю, приготовь мне ванну.
— А потом? Что было потом? — допытывалась я.
— Потом он ушел… И больше я ничего не помню.
— И ты не помнишь, как… — Я осеклась, решив, что раз Мэри ничего не помнит, не стоит доставлять ей шок жутко неприятным известием о том, что ее чуть не изнасиловали.
— Что? Я еще что-то натворила?
— Не помнишь, как я пришла за тобой? — Я решила молчать о вчерашнем событии.
— Нет, ничего не помню. Миша, мне так стыдно, что я готова повеситься! А еще я жутко хочу спать.
— Так спи дальше! — Я вышла из комнаты Мэри. Все во мне пылало огнем гнева.
«Значит, это проделки мажора Роба. Он напоил Мэри, чтобы побольше узнать обо мне! Я покажу тебе, сволочь, как лезть в мою жизнь!» — со злостью подумала я.
Было около семи часов утра, поэтому я быстро собралась на пробежку, в восемь прибежала домой, приняла душ и стала собираться в колледж.
Весь день я была крайне раздражена, на лекциях ничего не записывала, а речи одного преподавателя, о превосходстве человека над всеми другими живыми существами на этой планете, казались мне смешными.
«Люди! Какого высокого вы о себе мнения!» — думала я, в душе злорадно усмехаясь.
Даже Элли сказала, что сегодня я просто вне себя. Но, честно отсидев все лекции и занятия с тьютером, я направилась к своему велосипеду, и тут из колледжа вышел мажор Роб, в окружении своей свиты. Я резко остановилась и пристально посмотрела на этого мерзавца. Меня передернуло от злости. А он, тоже заметив меня, заулыбался своей приторной улыбочкой.
Я пошла к нему, а он сказал своим друзьям, чтобы они подождали его и «наблюдали за укрощением строптивой», и пошел ко мне навстречу. Его придворные шуты остались на месте и с интересом наблюдали за нами.
Довольный вид мажора заставил меня усмехнуться: он подумал, что я буду говорить ему о чувствах?
Мы встретились на середине площади колледжа.
— Я знал, что рано или поздно ты придешь ко мне, — сказал мажор, окидывая меня похотливым взглядом. — Поэтому я прощаю тебе ту пощечину, малышка.
— Я так надеялась на это! — подыграла я, но затем повысила голос. — Как ты посмел так поступить с моей подругой?
Я была безумно зла, а виновник вчерашней трагедии стоял передо мной и ухмылялся.
— Ты о той пьянчужке? — Мажор поправил свои прилизанные гелем волосы.
— Не смей ее так называть! Это ты специально напоил ее, чтобы у нее развязался язык и она разболтала тебе насчет меня! — сказала я, пытаясь не сорваться и не врезать по его физиономии.
— Миша, милая, я просто хотел узнать о тебе хоть что-то, ведь ты бегаешь от меня и не даешь мне никаких шансов…
— Не смей называть меня «милая»! — четко процедила я. — Ты всего лишь жалкий мерзкий червяк! Предупреждаю: не лезь ко мне и к моей подруге, иначе…
— Иначе? — Он словно забавлялся.
— Иначе, для тебя это плохо кончится, — почти прошептала я.
Мажор насмешливо ухмыльнулся.
— Ты не знаешь с кем разговариваешь. За твои оскорбления я могу подать на тебя в суд, но согласен решить все полюбовно. Ты понимаешь, о чем я?
— Подашь в суд? — Я даже усмехнулась от его заявления. — Вперед! Но это ты даже не представляешь, кто перед тобой.
— Я предупредил тебя и больше не хочу слышать, что ты ругаешься. Такой милашке, как ты, не к лицу вести себя так невоспитанно. Оставь ругательства базарным бабам.
— Я тоже тебя предупредила. Жди первого января!
Нужно было бы дать ему пощечину или ударить коленкой в пах, но я была так зла, что могла убить его одним ударом, поэтому решила поскорее ретироваться.
— Нет ничего приятнее, чем укрощать настоящих породистых строптивых лошадок, Миша! А я в этом деле — первоклассный укротитель! — крикнул мне вслед мажор Роб.
Его компания засмеялась.
 «Жалкий человечишка! Ты подписал себе смертный приговор!» — с удовольствием подумала я, мечтая о том, чтобы январь настал как можно скорее.
Едва я подошла к своему велосипеду, как вдруг рядом со мной остановился «Мустанг» Фредрика: его машину я узнала бы из тысячи таких же, потому что от нее веяло сигаретным дымом.
 
Я уехал от Миши в странном настроении. С момента, как мы расстались, я не мог думать ни о чем, кроме как о вчерашней ночи. Миша была такой испуганной, как ребенок, прячущийся под столом во время грозы, и, когда я обнял ее, она положила свою голову на мое плечо — тогда в моей душе что-то оборвалось: я почувствовал, что нужен ей. Может быть, она сама не понимает этого. Я приехал в свой дом, и он показался мне таким унылым, пустым и пропитанным сигаретным дымом, что я с трудом смог провести в нем хотя бы час.
Мне не хватало Миши. Это было какое-то сумасшествие.
 Решив избавиться от того, что так не нравится полячке, я настежь распахнул все окна, чтобы изгнать из дома дым сигарет. И, черт побери, как я прогнулся, но решил бросить курить. Навсегда. Миша заслуживает этого. К тому же, теперь я не мог жить, не видя ее, а она не шутила, когда пригрозила, что не будет общаться со мной, если от меня будет пахнуть сигаретами. В любом случае, курение было не таким важным элементом в моей жизни, каким стала Миша.
Сегодня утром я убил ублюдка, который лез к Мэри, и сейчас его труп покоился глубоко под землей в глуши леса. Затем я поехал в колледж, а после занятий — к колледжу Миши, и увидел полячку, идущую к велосипеду, но, когда наблюдал за ее разговором с каким-то молодчиком, просто вскипел от злости: я хотел выйти из машины и убить его, но, по словам Миши, понял, что она сама запланировала избавиться от него, но все же, решил узнать, сильно ли он достает ее.
Я подъехал к Мише: она была прелестна в своем коричневом пальто и с распущенными волосами.
Она остановилась. Я опустил стекло.
— Привет. Как Мэри? — спросил я, не выходя из машины: было очень солнечно.
— Привет. Мэри проснулась и опять заснула, — улыбнулась Миша. — А как ты?
— Я? Отлично. — Я усмехнулся. — Слышал твой разговор с этим подонком. И давно он тебя достает?
— Не волнуйся, я с ним разберусь. Он свое получит. — Она нахмурилась и раздраженно вздохнула.
— Не сомневаюсь. Почему ты не сказала мне о том, что он лезет к тебе?
— Зачем? Это мои проблемы, — пожала плечами Миша.
— Твои проблемы — это мои проблемы, — спокойно сказал я.
Миша заметно смутилась от моих слов и промолчала.
— Запомни на всю жизнь: порода не означает признак ума. Садись, поедем ко мне, — сказал я.
— Не могу, мне нужно идти к Мэри. — Она сказала это так торопливо, словно испугалась моего предложения.
— Мэри будет спать до самого вечера, поверь мне, — усмехнулся я: ее колебание позабавило меня.
— Откуда ты знаешь?
— Я кинул в кружку снотворное.
— Это еще зачем!
— Чтобы твоя пьянчужка выспалась. Поедем: вчера у тебя был тяжелый день, и тебе нужно развеяться.
Миша натянуто улыбнулась, но села в машину.
— Ты не курил? — строго спросила полячка.
— Нет. — Я завел машину. — Ты ходишь на служения?
— Без тебя я была там всего один раз и то совсем одна: Мэри отказалась идти и сказала, что религиозные нотации и так слышит каждый день от преподобного Чарльза. В общем, мне было неловко одной и я не смогла перебороть свой страх. Давай сходим с тобой в это воскресенье?
Ее предложение обрадовало меня: она вновь доверяла мне. Я был счастлив, невероятно, по-дурацки счастлив.
— Конечно, — спокойно ответил я. — Сходим.
— И, кстати, не говори Мэри о том, что вчера случилось: она не помнит того, что ее чуть не изнасиловали, — попросила Миша.
— Ты прекрасно знаешь, что у меня нет желания общаться с твоей Мэри, — серьезно ответил я. — Пора бы тебе это запомнить.
— Но ты спас ее вчера, — возразила Миша.
— Нет, я спасал тебя, а насчет Мэри: мне все равно, что бы с ней произошло, — честно признался я.
Полячка приподняла брови и, наверно, ей стало неприятно оттого, что я так уничтожительно отозвался о ее подружке.
— Ладно, в этот раз не буду защищать ее, — сказала Миша.
— Вот и отлично.
— Скажу одно: ее специально напоили. Из-за меня.
— Тот прилизанный подонок? Да, слышал. Но ведь он не вливал в нее алкоголь насильно. Только представь: Мэри крепко привязана к стулу, и в рот ей прямо из бутылки вливают… Что она там пила?
— Виски… Но, пожалуйста, прекрати.
Я понял, что Мише неприятно разговаривать об этом, поэтому выполнил ее просьбу и замолчал.
— Послушай, мне и вправду очень неприятна эта ситуация, но я не собираюсь сдаваться, — настойчиво сказала Миша, видимо, неверно расценив мое молчание.
— Я это понял и уважаю твое мнение, — сказал я.
— Ты можешь ответить мне на один вопрос?
— Конечно.
— Почему ты предложил мне переехать к тебе? Ведь раньше ты так сопротивлялся этому.
 «Потому что я безумно люблю тебя и готов терпеть твои капризы и страдания моей безответной любви» — подумал я, холодно усмехнувшись своим мыслям.
— Вчерашняя ситуация была крайне неоднозначной, а твой перезд ко мне был бы самым лучшим решением. Но, конечно, поступай, как знаешь, — ответил я, стараясь, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул.
— Замечательный, ничего не объясняющий ответ, — усмехнулась полячка. — Молодец, ушел от ответа.
— Ох, Миша, ты как всегда в своем репертуаре, — вздохнул я.
— Так зачем мы едем к тебе?
— Буду учить тебя играть в шахматы, — ответил я. — Чем больше мы будем играть, тем быстрее ты научишься.
— Скажи, Фредрик… — Она осеклась и отвернула лицо к окну.
— Что? — настойчиво спросил я.
— Я сильно тебя достаю?
— Иногда бывает, но я компенсирую это, когда обижаю тебя.
— Тогда зачем…
— Мы уже сделали выводы по этой теме, а я не люблю обсуждать дважды то, что уже обговорено. Но специально для тебя повторюсь: я хочу, чтобы ты меня доставала. Все равно ты не сможешь достать меня настолько, чтобы я бросил это дело.
— Это потому, что ты холодный.
— Да, поэтому. Приехали, — спокойно сказал я.
Я припарковал машину в тени деревьев.
Мы с полячкой зашли в мой дом.
— Почему у тебя открыты окна? Сейчас декабрь! Да и воры тоже не редкость. Хочешь, чтобы у тебя стащили все вещи? — строго сказала Миша, проходя за мной в мой кабинет.
— Ничего не замечаешь? — спросил я, удивляясь ее равнодушию: запах сигарет в доме почти исчез.
— И что я должна заметить? — спросила она, озираясь вокруг.
— Подумай, — бросил я и стал закрывать окна.
— Не груби, пожалуйста, — недовольно сказала Миша.
— Я и не грубил.
— У тебя не так уж сильно пахнет сигаретами.
— Наконец-то.
— Наконец-то, что?
— Миша! — строго сказал я.
— Да ладно, шучу! — Она рассмеялась. — Я сразу заметила, что у тебя накурено не так сильно, как раньше. С чего бы?
— Хотел сделать тебе приятный сюрприз, — признался я.
— Правда? — Миша умильно улыбнулась. — Что ж, мне и вправду очень приятно, спасибо.
— Я рад.
— Ты всегда разговариваешь односложными фразами?
— Не всегда. Как и ты не всегда много говоришь.
— Просто я ненавижу молчанье: мне нужно слышать голос тех, с кем разговариваю, а если собеседник молчит, я сама пытаюсь заполнить тишину. Как так можно: быть рядом с кем-то и молчать?
— Многие мечтают о молчании и о том, чтобы найти того, с кем можно было бы помолчать, — сказал я, подходя к Мише и глядя в ее прекрасные серо-голубые глаза.
— Ах да, избитая фраза о любви! — Миша саркастически усмехнулась и села в кресло, на котором сидела в свой прошлый визит, одетая в мою майку.
— Почему избитая? Не веришь в любовь? — поинтересовался я, задетый ее насмешливой фразой.
— Верю, но не думаю, что полюблю кого-то. — Миша сняла сапоги и с ногами забралась в кресло, обняв руками колени. — Не все созданы для любви, и виной тому может быть возраст.
— Что ты имеешь в виду? — Я был крайне заинтересован тем, что она думает о любви, и желал узнать свои шансы быть с ней.
— Я имею в виду разницу в возрасте, — объяснила полячка.
— Не приветствуешь ее? — Мое сердце упало, ведь я был намного старше ее.
— Дело не в этом. В кого я могу влюбиться? Все вампиры так далеки от меня, что я не воспринимаю их как мужчин. Например, ты старше меня почти на сто семьдесят лет, но ты мне неинтересен: даже ты слишком взрослый для моего сознания.
— Твои рассуждения весьма интересны, — усмехнулся я.
(«Значит, у меня нет никаких шансов: Миша видит во мне всего лишь взрослого мужчину, но не спутника жизни»)
Я сел в свое кресло.
— На сколько Маркус Морган старше Маришки? — спросил я.
— На семьдесят пять лет, — ответила Миша.
— Значит, выходить замуж за того, кто старше тебя даже на восемьдесят лет, ты не хочешь?
— Я не собираюсь замуж. И любить тоже. Не хочу, — серьезно ответила она.
— Почему? — Я был не просто разочарован, а насмехался над своей любовью к этой девчонке.
— Потому что любовь приносит только страдания, а я не хочу страдать. Никогда.
— Ты говоришь как маленькая девочка, — поддел я ее.
Миша смотрела на меня серьезным, полным спокойствия взглядом. Видимо, мои слова никак не повлияли на ее мнение.
— Нет, Фредрик, маленькие девочки видят мир сквозь розовые очки и верят в принцев и воздушные замки, а я, наоборот, поглощена реальностью. Я слишком неромантична. Не все девушки ищут любовь. Мне хватает того, что у меня есть.
— Всему свое время, — ответил я, недовольно пораженный ее убежденностью. — И, надеюсь, ты изменишь свое мнение.
— Мы можем решать разумом, а не сердцем. — Миша гордо приподняла подбородок. — И, если я полюблю негодяя, или моя любовь не будет взаимной, я смогу вырвать ее из своего сердца.
— Как было бы здорово уметь это! Тогда жизнь была бы намного легче, — пробормотал я и полез в шкаф за шахматами.
— А почему тебя не было на свадьбе Маришки и Маркуса? Там были почти все наши, — вдруг спросила Миша.
— Все банально просто: меня не пригласили, — ответил я, роясь в шкафу.
— Как не пригласили? Но ведь…
— Не волнуйся, я ничуть не оскорблен этим: даже если я был приглашен, все равно не пришел бы.
— Почему?
— Потому что не люблю свадьбы, — честно признался я и мысленно добавил: «И твоя семья выкинула бы меня из костела».
Миша промолчала, а я, наконец-то, нашел шахматы и положил их на стол.
— Какие странные шахматы… Они были сделаны в Третьем Рейхе? — удивилась Миша, вытащив пешку и рассматривая ее.
— Именно. В тысяча девятьсот тридцать третьем. Этот год был богат событиями. Эти шахматы мне подарил пленный немецкий офицер, — сказал я, — поэтому не обращай внимания на свастику.
— Хочешь сказать, немец был так добр, что подарил их тебе? Просто так? Слабо верится.
— Конечно, нет: это была его благодарность за то, что я хорошо с ним обращался.
— Война была для тебя не просто развлечением, правда? — вдруг спросила Миша, нахмурив лоб.
— Нет, и я не понимаю вампиров, которые видели в ней веселье и развлечение, — мрачно ответил я. — Какими играешь?
— Белыми.
— Отлично. Знаешь, что сказал мне тот немец?
Миша улыбнулась и отрицательно покачала головой.
— Черные шахматы — это войска СС: они носили красивую черную форму, — объяснил я. — СС это...
— Я знаю, что такое СС, поверь, даже я не так глупа, как тебе кажется. — В голосе Миши прозвучала обида: должно быть, она подумала, что я считаю ее дурой, а это было совершенно не так.
— Ладно, расставь шахматы, а я пока позвоню Мэри, — тихо сказала Миша и достала свой телефон.
Я спокойно расставил свои фигуры, но расставлять фигуры полячки не стал: нужно было научить ее самостоятельности, даже путем таких пустяков.
— Наверно, она еще спит, — сказала Миша, тщетно пытаясь дозвониться до подруги, а затем положила телефон на стол.
— Все намного проще: ты не забрала из паба ее сумку, — усмехнулся я.
— Тогда все ясно. Ничего, на обратном пути заберу… Эй, почему ты расставил только свои? — недовольно спросила она, взглянув на доску.
— Свои ты можешь расставить сама, — спокойно ответил я.
— Ну, спасибо! Ты настоящий джентльмен! — с сарказмом сказала Миша и стала расставлять на большой шахматной доске свои белые фигуры.
Мои немецкие шахматы были необычны тем, что в каждой клетке была выгравирована нацистская свастика, а у фигур — высечены лица сурового арийского типа. Да и сами шахматы были сделаны из белого и черного деревьев, а не просто окрашены. Они были моей гордостью.
Мы начали первую партию.
Миша была очень сосредоточена: она хмурилась, постоянно касалась пальцами щек и волос, и в этот раз играла достаточно хорошо, но я быстро поставил ей мат. Она рассердилась и во время второй партии была беспокойна: ерзала в кресле и сжимала губы в тонкую линию. Забавно было наблюдать за ней, и даже больше: все это время я боролся с желанием подойти к ней и поцеловать ее, чтобы она не сердилась, но я знал, что, если сделаю это, она испугается и убежит.
— Что смешного? — вдруг воскликнула Миша, посмотрев на меня сердитым взглядом.
— О чем ты? — искренне удивился я.
— Ты постоянно надо мной насмехаешься! — Она стукнула кулаком по столу.
«Все понятно: я так восхищен ею, что не могу скрыть улыбку» — с сарказмом подумал я.
— Я не смеюсь над тобой, — совершенно серьезно сказал я.
— Тогда чему ты улыбаешься?
— Восхищаюсь твоей игрой, моя маленькая истеричка. — Я не удержался и назвал ее «моей».
— Мне не нравится, когда надо мной смеются!– Миша убила турой мою пешку. — Вот тебе!
— Никогда не давай эмоциям испортить твою игру, — сказал я, преспокойно забирая у нее ферзя.
— Нет! Только не королева! Ах, ты какой! Хитрый черт, вот ты кто! — недовольно вскрикнула Миша. — Давай переиграем?
— Нет, иначе, ты совершенно перестанешь думать, — отказал я. — У тебя остались слон, конь и две туры, а их достаточно для того, чтобы поставить мне мат.
— Конечно, тебе легко говорить! Все твои офицеры на месте! — Миша надулась, но все же, начала продумывать новый ход.
Когда она потянулась к туре, тем самым открывая мне путь к ее королю, я решил, что ей необходима подсказка.
— Думай, Миша, думай: я не дам тебе выиграть, благодаря уступкам с моей стороны, — сказал я. — Оставь туру и подумай о пешках: пешка — очень сильная фигура.
— А Маришка говорит, что иногда нужно уступать, иначе, все развалиться, — задумчиво сказала Миша, глядя на свои пешки.
— Но она имела в виду отношения, а я — шахматы.
Миша подняла на меня взгляд.
— А шахматы — почти то же самое, что и отношения: один неправильный ход, и всему конец.
Эта глубокая мысль Миши поразила меня: как в ее легкомысленной голове могла возникнуть такая потрясающая ассоциация? Ведь она права: в любви, как и в шахматах, есть свои нерушимые правила, и всегда нужно помнить о том, как ходят фигуры и куда им идти нельзя.
— Я не могу больше думать. — Миша вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Хожу, а сама не знаю, куда и зачем.
— Это точно, — улыбнулся я. — И, если ты устала, на сегодняшний день завершим наше сражение.
Я стал собирать шахматы.
— Я ужасно играю, правда? — спросила Миша, помогая мне.
— Ты играешь, а это уже великолепно: многие вообще не могут понять, как играть в шахматы.
— Ты играл с тем немцем?
— Да, но он всегда проигрывал. Единственный, кто постоянно обыгрывает меня — это наш Брэндон Грейсон. Он просто дьявол в шахматах. Я еще ни разу у него не выиграл.
— Брэндон? Правда? Я его знаю: он лучший друг Маркуса, — вдруг оживилась Миша. — Но мне жаль его: он безумно влюблен. И безответно, представляешь?
Ее слова поразили меня.
— Кто? Этот… — Я хотел сказать «подонок», наслышанный о садистских забавах в его поместье, но подумал, что Миша не знает об этом, и промолчал.
— Этот кто? –пристально взглянув на меня, спросила Миша.
— Этот негодяй, которого я никак не могу обыграть в шахматы, — ответил я ей.
Моя полячка широко улыбнулась.
— Когда я встречу его, то скажу ему, что он — молодец!
(«Вряд ли со своей ненормальной симпатией к людям ты сделаешь это, если узнаешь о его «подвигах» и издевательствах над смертными девчонками. Странно, что Маришка не рассказала об этом Мише и не предупредила ее держаться подальше от Грейсона. Вместо этого ей запретили общаться со мной. Как это нелогично. Но, надо же, Брэндон влюбился? И безответно! Что ж, жаль его, черт побери»)
— Когда уже выпадет снег? — спросила Миша, надевая сапоги. — Я хочу поиграть в снежки!
— И сломать кому-нибудь нос? — улыбнулся я, зная о том, как проходят такие снежные баталии у вампиров, и стал надевать пальто. — В прошлом году снег выпал только под Рождество. Любишь играть в снежки?
— Безумно! Когда мы играем дома с братьями, постоянно приходиться делать капитальный ремонт внешних фасадов и устанавливать новые скульптуры. Но это из-за меня: Мартин и Мсцислав кидают метко, а я почти всегда промахиваюсь. А еще мы любим лепить снеговиков под три метра! — прощебетала Миша. — Отвезешь меня? Мне нужно забрать велосипед с колледжа и сумку Мэри из того паба. А еще… Что ты сделал с тем мерзавцем?
— Не беспокойся об этом.
Миша смущенно улыбнулась и ничего не сказала.
Я довез ее до колледжа, и там мы расстались.
 
Вернувшись домой, я сразу зашла в спальню Мэри: как и сказал Фредрик, Мэри мирно спала. Я положила на тумбочку ее сумочку, но телефон забрала с собой, чтобы никто ненароком не разбудил мою подругу звонком, с тоской посмотрела на нее и, тяжело вздохнув, вышла и закрылась в своей комнате.
 
Глава 8
Приближалось Рождество. Снег еще не выпал, и с каждым днем я разочаровывалась все больше.
Эндрю все-таки пригласил Мэри на свидание, и они вновь стали встречаться, поэтому, когда моя подруга уходила к своему парню, я ехала к Фредрику, или звонила ему, и он приезжал ко мне со своими нацистскими шахматами. Мы общались, играли в шахматы, и нам было уютно вдвоем.
Уже два воскресенья подряд мы с ним ходили на службу. Фредрик вел себя странно и был так заботлив, что это стало пугать меня. С чего вдруг такая забота? Неужели он стал таким странным, потому что…
«Неужели он влюбился в меня? — с ужасом думала я. — Нет, нет, это чушь! Разве он умеет любить? Разве в нем есть хоть какие-нибудь чувства и эмоции? Конечно, он заботится обо мне, и мне приятна его забота. Я чувствую себя в безопасности, словно швед окружает меня пуленепробиваемой стеной. Но что я чувствую к нему? Чего хочу от него? Хочу быть с ним? Не знаю. Знаю только одно: хочу, чтобы он был рядом, но не хочу давать ему надежду… Хотя, как будто он на что-то надеется! Меня все устраивает: он рядом, и мы ничего друг другу не должны. Господи, какая же я эгоистка!»
 
Я утонул в своей любви: я думал только о Мише, она была моим наваждением, и я едва сдерживал себя от признания ей в любви. Недавно полячка обиделась на меня за то, что я назвал музыку, которую она слушает, «отвратительной», и дулась целых четыре дня, чем заставила меня понервничать. Но при нашей случайной встрече на улице Миша сказала, что я — дурак, но она прощает мне это, а так как на ее звонки в моем телефоне играл гимн Польши, она назвала меня «старомодным типичным шведом», и мы помирились. С моей души свалился огромный тяжелый камень страха потерять Мишу, но этот страх не был убит окончательно: каждый мой поступок, каждое неосторожное слово могло оттолкнуть от меня мою полячку.
Недавно произошел случай, который заставил меня не на шутку встревожиться: я сидел в своем кабинете и работал над важными документами, связанными с домом. Зазвонил телефон. Я насмешливо усмехнулся: звонок из Швеции.
— Привет, Фредрик, звоню с нового номера.
— Привет, отец.
Мы не разговаривали уже три года, и вот, он зачем-то позвонил. Он считал меня «недостойным сыном». Из-за истории с Марией, разумеется.
— Ты не звонишь, — сказал отец.
— Разве голос такого мерзавца, как я, имеет право касатся твоих благородных аристократических ушей? — с сарказмом ответил я на этот совершенно бессмысленный упрек.
— Сарказм здесь лишний.
— Если серьезно, то я всегда занят. К тому же, никаких интересных новостей.
 («Кроме той, что я влюбился в Мишу Мрочек»)
— Вчера встретил в Стокгольме Вислава. Я пожелал ему доброго утра, но ответа не получил.
— Жаль. Хотя причину этому ты знаешь.
— Иногда мне кажется, что я воспитал тебя из рук вон плохо. Слишком рано ты стал самостоятельным, поэтому и совершил такую грубую ошибку.
Опять он о той истории с Марией. Никак не смирится с тем, что его единственный сын оказался таким «негодяем».
— Не думаю, — спокойно сказал я на это изречение.
— Отнесись к этому серьезно. — Голос отца похолодел.
— Отнесись к этому с пониманием.
— Я-то понимаю, но твой поступок бросил тень на всех Харальдсонов.
— Не сомневаюсь.
— Фредрик, тебе пора разгребсти ту грязь, что ты навел.
— Я подумаю над этим.
— Мама передает тебе привет.
— И ей. Это все?
— Ждать тебя на Рождество? Или хотя бы в этом году?
«Даже так? — усмехнулся я. Значит, остыли от праведного гнева и простили некающегося грешника-сына?»
— Нет, много дел. Перезвоню, — ответил я.
Отец отключился.
Этот разговор привел меня в замешательство: мои отношения с родителями не были радужными, скорее, сносными. Они жили сами по себе, я — сам по себе, однако после скандала с Марией почти все мои родственники хором заявили, что я «недостоин носить имя древнего и славного рода Харальдсонов». Но мне было плевать. По-настоящему. Мнение общества никогда не интересовало и не трогало меня.
Я задумался, ища возможность хоть на денек навестить родителей, но, зная, что меня вновь будут отчитывать, как нашкодившего ребенка, не нашел ни одной лазейки в моих «перегруженных Мишей днях».
Вдруг послышался топот, и в кабинет залетела Миша.
— Фредрик, представляешь, со мной сегодня такое случилось! — Она сияла от восторга, но, взглянув на меня, нахмурилась. — Ой, ты расстроен? Что произошло?
— Ничего. С чего ты взяла? — спокойно ответил я.
Мне не хотелось омрачать ее радость. Я никогда ничего не рассказывал Мише о своей семье и не собирался делать это и впредь, но не потому, что не желал делиться с ней информацией о моих родителях и холодных взаимоотношениях с ними. Просто это была Миша. Сестра Марии. Думаю, лет через сто она сама все узнает от своих ненаглядных чопорных родственников.
— Не знаю… Я чувствую. От тебя словно исходят странные волны… Ты расстроен? — Миша остановилась у двери кабинета.
— Ладно, раскусила. Но не обращай внимания. Ну, что там у тебя за новость? — поспешил я перевести тему.
— Это подождет. Расскажи, что случилось? Может, я смогу помочь? — опять спросила Миша.
— Не думаю. Это личное, — коротко ответил я. — Садись.
— Расскажи мне.
— Я же сказал, что это личное.
Она хмуро смотрела на меня и продолжала стоять у двери.
— Ты рассердился, а я просто хочу помочь, — тихо сказала она. В ее голосе прозвучала нескрытая обида.
— Верю. Садись и рассказывай, отчего ты так сияла. — Я вновь кивнул на кресло, с сожалением подумав, что заразил ее своим дурным расположением духа.
— Не расскажу, пока не скажешь, что с тобой случилось, — упрямо ответила Миша, не двигаясь с места.
— Тогда твоя блестящая новость пропадет зря. Уверена, что хочешь этого?
— Ты шантажист! Это нечестно! — воскликнула она.
— Честно: ты сама хочешь рассказать свою новость, а меня — вынуждаешь, что не особо мне нравится.
— Это равноценно!
— Ошибаешься.
— Но у тебя такой расстроенный вид! Фредрик, не томи!
— Хочешь утешить меня? — усмехнулся я ее настойчивости.
— Да. Очень, — серьезно ответила Миша.
— Тогда расскажи, что стало причиной твоего сегодняшнего счастья: ты вошла, и комната осветилась.
— Ах ты ловкач! Хитрец! Ладно, расскажу, но теперь думаю, что ты не доверяешь мне. А это обидно. — На ее лице появилась грусть, но я, скрепя сердце, выдержал это испытание.
— Поверь, у тебя нет повода для обиды. Рассказывай, — мягко сказал я, желая успокоить ее.
Но Миша уже надулась и продолжала молча стоять напротив меня. Хмурая и немного смешная.
Я не стал уговаривать полячку, потому что знал, что она расскажет все сама: ей никогда не удается промолчать о том, что вызывает в ней столько эмоций.
— Хорошо, слушай! — Миша бросила сумку на пол и забралась с ногами в кресло. Ее глаза вновь засветились счастьем. — Сегодня мой тьютор сказала мне, что я — очень умная девушка! Представляешь?
Ее радостная улыбка заставила улыбнуться и меня.
— Ты в этом сомневалась? — спросил я.
— Сомневалась? Я думала, что глупее меня в колледже никого нет! Я ведь не играю ни на одном музыкальном…
— Извини, что перебиваю, но зачем ты так зациклилась на этом? Умение играть на музыкальном инструменте — показатель не ума, а таланта и терпения.
— Я так не думаю, — резким тоном сказала Миша.
— Зря. Ты не умеешь играть потому, что тебе лень учиться, и честно призналась в этом и себе, и мне, — возразил я.
— Ты не понимаешь. Меня никто и никогда не называл умной. Даже родители. Только миссис Рей сказала, это… Она и Мэри. — Миша опустила голову, видимо, я зацепил ее за живое.
— Я не говорю тебе это, потому что не сомневаюсь в твоем уме, — мягко сказал я: ее грусть печалила меня.
— Правда? — Миша подняла на меня сияющий взгляд.
— Сомневаешься?
— Тогда почему ты постоянно называешь меня глупенькой?
— Глупенькой в смысле познания мира и жизни, но ты обладаешь живым умом, — объяснил я.
— Это одно и то же.
— Нет, это абсолютно разные вещи. Жизненный опыт приходит только с годами, а выучить новую информацию можно всегда. Все молодые вампиры — глупцы.
— И ты?
— Безусловно. Чем моложе вампир, тем больше его глупость. И наоборот: старые вампиры — ходячие кладези мудрости.
— Тогда мне обидно быть самой глупой из нас. — Миша вновь надулась и скрестила руки на груди.
 — Каждый из нас проходит эту ступень. Время идет — рождаются новые вампиры, — попытался подбодрить ее я.
— Да, но когда родится кто-то новый? Лет через сто? А мне все это время слыть самой тупой? — буркнула полячка.
— Не утрируй, — усмехнулся я.
— И сколько вампиров отделяет меня хотя бы от тебя?
— Двое. Сестры Донелли. Довольна?
— Не очень. Так ты расскажешь мне?
— Нет.
— Хорошо. Тогда расскажи о своем первом убийстве, — вдруг попросила Миша.
— Что за странные пристрастия? Хочешь услышать о том, где, кого и как я убил? — Ее чрезмерное любопытсво удивило меня. Особенно, любопытство насчет таких вещей. — Поверь, это не самые лучшие воспоминания.
Но глаза Миши уже загорелись предвкушением интересного, на ее взгляд, рассказа.
— Ну, пожалуйста! Мне интересно!
— Не думаю, что это лучшая тема для разговора, — недовольно ответил я на ее умоляющий взор.
— Ну, знаешь! — Миша вскочила с кресла и подняла свою сумку. — Раз ты такой неразговорчивый, я поеду домой!
Я улыбнулся, ведь прекрасно знал, что никуда она не уйдет. Она сама это знала.
Полячка демонстративно направилась к двери, но затем резко бросила сумку в угол кабинета, подбежала ко мне и села на подлокотник моего кресла.
— Ну, Фредрик! Пожалуйста! — Миша так умильно сложила бровки, что я просто не смог отказать ей.
— Что ж, стоит вознаградить твою назойливость, маленькая мушка. — Я усмехнулся и начал свой рассказ: — Мне было тринадцать, у нас был большой хутор с деревней. В деревне жила Сигню — ей было двадцать, она работала у нас прачкой.
Я замолчал: это было слишком неприятное воспоминание, чтобы описывать его в подробностях.
— И это все? — разочарованным тоном спросила Миша.
— Ты так любишь людей и при этом спокойно интересуешься моей первой жертвой? — Это противоречие позабавило меня.
— А можно без отступлений? — недовольно спросила она.
— Я убил ее. Конец.
Миша задумчиво смотрела на меня.
— Бедная девушка… — вдруг тихо сказала она. — Наверно, ей было так страшно…
Я взял ее ладонь в свою: Миша выглядела ошеломленной, словно не слышала ничего более ужасного, чем мой рассказ. Но меня встревожило не это.
Миша жалела Сигню. Жалела человека.
— Она…Она кричала, да? — Полячка задыхалась от волнения.
— Да, но я быстро сломал ей шею, — признался я.
Миша отобрала у меня свою ладонь, словно я был ужасен, неприятен и отвратителен ей.
— Надеюсь, ты понимаешь, что это — в порядке вещей? — настойчивым тоном спросил я.
— Да, но… Фредрик, я не хочу убивать, — прошептала она и попыталась подняться с подлокотника моего кресла, но я моментально схватил ее за руку.
— Что? — только и смог сказать я.
— Не хочу быть убийцей! — с чувством сказала Миша и подняла на меня взгляд. В ее глазах блестели слезы.
Я тут же проклял себя за то, что рассказал ей о Сигню. Чем я думал? Забыл, с кем имею дело? С Мишей!
— Это прозвучит жестоко, но в который раз повторяю: бросай жалеть смертных — они не представляют для нас никакой другой ценности, кроме как источник крови. Запомни это. — Я надеялся, что мой жесткий тон отрезвит ее.
Полячка кивнула. Я отпустил ее руку. Извиняться за то, что расстроил ее, мне не хотелось: она настояла — я ответил. Хотя, черт, мне было жаль ее: должно быть, я слишком глубоко ранил ее человеколюбие. Что ж, надеюсь, эта смертельная рана убъет в Мише противоестественное для вампира чувство.
— Я пойду домой, — тихо сказала Миша.
Она подняла свою сумку и быстрым шагом покинула мой кабинет, а затем и дом.
— Прими это как должное, — напоследок, сказал я, понимая, что Миша просто-напросто сбежала от дальнейшего разговора.
Она не ответила.
Подойдя к окну, я проводил Мишу взглядом. Словно почувствовав, что я слежу за ней, она обернулась и взглянула на меня. В ее глазах было презрение: она презирала меня за Сигню.
Вечером я позвонил полячке, но она сказала, что занята, и положила трубку. Меня охватило сильное беспокойство: я слишком хорошо знал, насколько впечатлительна моя полячка,

и боялся, что после моего признания о Сигню, она разорвет наши и без того запутанные отношения. Страх этого заставил меня приехать к ней: мы еще раз поговорили, и на этот раз Миша согласилась со всеми моими доводами, но упрямо отказалась съехать от Мэри.

— Мне сложно принять это презрение и потребительское отношение к людям… Но я должна и сделаю это, — тихо пообещала она. — Только будь рядом и напоминай мне об этом.
— Договорились. — Я улыбнулся, довольный ее согласием и понимаем моей правоты.
— Но, признайся: чем ты был так расстроен? — Миша пристально смотрела в мои глаза, словно ища в них ответ.
— Разговаривал с отцом, — признался я, идя у нее на поводу: не хотел вновь огорчать ее ранимую душу и потакать ее заблуждению, будто я не доверяю ей.
— Он отругал тебя? — Миша нахмурилась.
— Нет. Между нами пробежал холодок, а все остальное ты придумала себе сама.
— И это все? А я-то беспокоилась! — рассмеялась полячка.
— Беспокоилась? — В моей душе вспыхнул робкий огонек надежды, но я поспешил залить его холодной водой реальности.
— Да, я думала над этим, гадала, что и как, а оказалось… Боже, Фредрик, какой ты непонятный!
На этом мы попрощались, и я уехал домой.
Этим разговором Миша избавила меня от душевной ноши: она не порвала со мной.
С этого дня мы строго соблюдали негласное табу насчет моей жизни и истории моей охоты.
 
До Рождества оставалось всего четыре дня, а двадцать четвертого декабря я должна была вылететь в Варшаву. Честно говоря, я не так уж соскучилась по родителям, но нужно было лететь.
Мэри решила уехать на Рождество к своей семье в Лондон и уговаривала Эндрю поехать с ней, а он, в свою очередь, уговаривал ее познакомиться с его семьей.
А Фредрик… Фредрик никуда не собирался: он сказал, что не особо жалует Рождество. Когда я подумала, что он будет здесь совершенно один (в Оксфорде не будет даже меня) и ему будет очень одиноко, то сказала ему, что могу остаться и скрасить его одиночество, но швед отказался от «этой жертвы» и сказал, что сам со всем разберется. Вот чудак.
Двадцать первого декабря наступил неожиданно прекрасный солнечный день, и мы с Мэри решили выбраться в парк. Однако мы были не единственными желающими погреться на солнце: вокруг нас пестрели люди, одеяла, термосы и чашки.
— В следующий раз обязательно возьмем с собой термос, — сказала Мэри, — у меня замерзли руки.
— Надень мои варежки. — Я сняла свои вязаные варежки и протянула их подруге.
— Нет, ты сама замерзнешь. — Мэри пощупала мои ладони. — Я же говорила! Как ледышки!
— Мне не холодно. Если бы мне было холодно, думаешь, я отдала бы тебе свои варежки? — шутливо сказала я и впихнула их ей в руки. — Это папин подарок на мой День рождения.
— А когда у тебя День рождения? — спросила Мэри. В своей дутой синей куртке, варежках, теплых сапогах и шапке с бубончиком, она выглядела сущим подростком.
— Был восьмого декабря, — ответила я.
— О, поздравляю! А я забыла тебя поздравить, да?
— Да, но я не в обиде.
— Отлично, что не обижаешься. У меня плохая память на даты. Но с меня подарок.
— На Рождество подаришь, — отрезала я.
— Это другой подарок.
— Мэри, не нужно! Если ты так хочешь что-то мне подарить, то жди следующего года.
— Ты и тогда будешь жить со мной?
— Конечно, мне ведь учиться еще не один год.
— В общем, тут такое дело… Я надеюсь, что в следующем году мы с Эндрю будем жить вместе, — задумчиво сказала Мэри.
— Тогда я съеду на квартиру. — Я, конечно, расстроилась, но все понимала. — Или к Фредрику.
— Кстати, как он там? — вдруг перевела тему Мэри.
— Нормально, — коротко ответила я.
Я не хотела разговаривать о шведе.
— Мне кажется, он в тебя влюблен.
— Нет, этого не может быть, и, пожалуйста, не болтай ерунду! — резко сказала я, напуганная ее предположением.
— Почему не может? Я ведь это вижу, — ответила на это Мэри.
Разговор становился все более личным и неприятным.
— Мы с ним просто хорошие друзья! — воскликнула я.
— Ага, разве «просто друг» будет срываться к тебе сразу, как только ты позвонишь? — невозмутимо продолжала Мэри.
— Дружба бывает разная, и меня с ним не может связывать ничего более дружбы, — нахмурившись, сказала я.
— Уверена, ты меня еще на вашу свадьбу пригласишь.
— Еще оно слово в этом духе, и, клянусь, я не буду с тобой разговаривать! Никогда! — вскипела я.
Я и вправду была настроена очень решительно: слишком уж неприятные вещи она говорила.
— Я ведь переживаю за тебя, — хихикнула Мэри.
— А вот и не нужно за меня переживать!
— Ой, ну хорошо! Я больше об этом и слова не скажу. — Мэри закатила глаза.
— Вот и отлично! — буркнула я.
Вдруг мой смартфон оповестил меня о том, что пришло сообщение. Я открыла его: «Какая ты забавная: разозлилась на Мэри из-за ее предположения, будто я влюблен в тебя».
Я осмотрелась по сторонам: видимо, Фредрик был где-то рядом и слышал мой разговор с Мэри. Как хорошо, что я не стала делиться с ней своими сомнениями! Представляю себе, как швед сидит и смеется! Но его нигде не было, зато пришло новое сообщение: «Не напрягайся: я сижу дальше, чем ты можешь видеть».
Я написала ему: «Некрасиво и невоспитанно подслушивать чужие разговоры!».
Мэри положила голову на мои колени и закрыла глаза.
Опять пришло сообщение от Фредрика: «Так когда у нас свадьба? Нужно готовиться к этому событию. И бери Мэри в дружки. Кстати, лак на твоих ногтях просто ужасный».
Если бы он был рядом, я бы сильно стукнула его по плечу, но так как его не было, мне оставалось лишь молча злиться на его дурацкие шуточки.
«И у меня отличный зеленый лак!» — сердито подумала я.
«Тебе нравится злить меня?» — написала я Фредрику.
«Повторюсь: ты очень забавна, когда злишься» — ответил он.
— Ты просто чурбан неотесанный! — вырвалось у меня вслух.
— Это ты мне? — поинтересовалась Мэри, не открывая глаз.
— Нет, это я… Фредрику, — ответила я.
— Но его здесь нет.
— Зато он пишет мне гадости, чтобы позлить меня, — сказала я, но не Мэри, а Фредрику.
— Я же сказала: он влюблен в тебя, — отозвалась Мэри.
— Мэри, я же просила!
— Все, молчу.
«Насчет переезда ко мне: с чего ты взяла, что я впущу тебя к себе?» — опять написал швед.
«Ты сам приглашал меня, помнишь?» — ответила я, чувствуя себя круглой дурой.
 «Может быть, я передумал» — ответил Фредрик.
«Ради Бога, я тебе не навязываюсь!» — ответила я.
«Но теперь ты считаешь меня своей собачкой» — написал он.
«Неправда. Не думаю, что ты позволишь мне приручить себя» — Я начинала злиться.
«О да, у тебя это не получится: волка нельзя перевоспитать в собачку» — было его ответом.
«Я не хочу и не собираюсь тебя перевоспитывать. И ты для меня не собачка!» — Я отправила это сообщение, а потом пожалела, что написала второе предложение.
«Тогда кто я для тебя?» — Этого вопроса от него я и боялась.
Я смотрела на монитор смартфона и не знала, что ответить: Фредрик так прямо спросил меня… И ведь ответить было легко, но я сама не знала, кто для меня этот хладнокровный швед. Он дорог мне, очень дорог. Он мой друг.
«Ты знаешь» — наконец, ответила я ему.
К счастью, он больше не писал, и я вздохнула с облечением: эта переписка вымотала мой мозг, и я была рада тому, что это мучение прекратилось.
Я осторожно переложила голову Мэри на одеяло и сама улеглась рядом с подругой. Мы лежали так около часа. Грелись.
Вдруг Мэри резко села и шумно вздохнула. Я открыла глаза и увидела, что она строго смотрит на меня.
— Скажу мне правду: ты больна неизлечимой болезнью? — тихо и печально спросила она.
— С чего ты взяла, дурочка? — со смехом ответила я. — Откуда такое идиотское предположение?
— Ты всегда очень холодная и выглядишь как мертвец. Ты никогда не покрываешься румянцем! Здоровый человек не бывает таким… К тому же, все самое прекрасное всегда погибает рано, а ты — самый прекрасный человек, которого я знаю в этом мире. Признайся мне: ты больна?
«Она назвала меня прекрасным человеком. Как это приятно. Неужели я похожа на человека?» — с трепетом подумала я.
— Не понимаю, почему ты считаешь, что я чем-то больна? — искренне удивилась я.
— Ты просила меня не трогать твои пакеты с соком… Но я открыла один, когда тебя не было…
Я широко распахнула глаза: она видела мою кровь?
— Там кровь! Ты пьешь кровь? Зачем? — дрожащим шепотом спросила Мэри.
(«Вот это поворот! Она открыла мои пакеты с «соком»! Да как она посмела? Я же запретила ей! Черт, она узнала о том, что я пью кровь! Что теперь делать? А Фредрик… Ведь он все слышал! Он захочет убить ее!»)
— Но я же просила тебя! Я доверяла тебе! — упрекнула я Мэри, не сдерживая горечи.
— Ты можешь доверить мне даже самую ужасную правду! Мне нужно знать! — настаивала Мэри.
(«Правду? Да, Мэри, пожалуйста: эта кровь — кровь людей, и я пью ее потому, что я — вампир. Еще вопросы?»)
«Дело дрянь! Теперь у меня нет другого выхода, кроме как притвориться больной! Вот Мэри! Вечно сует свой нос, куда не стоит!» — зло подумала я.
— Хорошо! Хорошо, любопытная! Я действительно больна! Ты довольна? — тихим мрачным голосом ответила я.
Глаза моей подруги наполнились слезами, и мне тут же стало стыдно за свою ложь.
— Ну, зачем ты так? Я же люблю тебя, Миша! Ты моя лучшая подруга! Почему ты скрывала это от меня? — прошептала она, утирая варежками покатившиеся по ее лицу слезы.
— А зачем тебе знать? Чтобы ты жалела меня? Не нужна мне ни твоя, ни чья-то еще жалость!
Я хотела уйти от Мэри, но она горько заплакала, и от этого мое сердце дрогнуло и смягчилось. Я села рядом с ней и робко коснулось пальцами ее головы.
Мэри схватила меня в объятья.
— Ну, успокойся… Это всего лишь природа… И извини за то, что накричала на тебя, — тихо сказала я, пытаясь утешить ее.
— Я не хочу, чтобы ты умирала! Не хочу! — всхлипывала она.
Я решила придумать что-нибудь, чтобы успокоить Мэри. Не думала, что она так привязалась ко мне!
— Да не умру я! Меня же лечат! — Я отстранилась от Мэри и наклонилась к ее лицу. — Эта кровь — мое лекарство, помнишь, я говорила тебе об этом? В этой крови есть специальные бактерии, которые борются с моей болезнью, и, если я буду регулярно пить ее, то совсем излечусь!
— Но ты сказала, что она неизлечима…
— Нет, это ты сказала. Просто врачи предупредили меня о том, что я могу умереть, если не буду пить эту кровь. Она ведь такая противная!
— Чья она? — прошептала Мэри, перестав плакать.
— Коровья, — без колебаний солгала я. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы кто-то знал об этом?
— Блин, как ты меня напугала! Дурочка!
— Я же не знала, что ты так отреагируешь.
— А Фредрик знает?
«Ну при чем здесь он?» — раздраженно подумала я.
— О чем? — Я сделала вид, будто не понимаю ее вопроса.
— О твоей болезни.
(«Ну да, сейчас он сидит где-то рядом и от души насмехается надо мной и моей «болезнью!»)
— Нет, — коротко ответила я, недовольная тем, что Мэри опять впутала в наш разговор шведа.
— Поэтому ты отталкиваешь его?
— Мэри, о чем ты!
— Ты боишься, что, если он узнает о твоей болезни, то отвернется от тебя?
— Что за вздор? — смутившись, пролепетала я: ведь Фредрик все слышит! Каждое наше слово!
— Тогда ты просто не хочешь, чтобы он был с тобой, но при этом страдал?
— Мэри, ты городишь ахинею!
— Ты думаешь, он не поймет? Он же влюблен в тебя! — не унималась подруга.
— Да хватит уже об этом! — воскликнула я так громко, что соседи по лужайке с удивлением посмотрели на нас.
— Пожалуйста, не говори больше о нем! Я же просила! И моя болезнь должна остаться между нами, — прошептала я, жутко злая на подругу и ее неловкие догадки.
— Хорошо. Но, может, ты подумаешь?
— О чем?
— О Фредрике: он хороший парень.
— Мэри! Еще одно слово…
— Ладно, как знаешь!
Она обиженно отвернулась.
А мне пришло сообщение от шведа: «Сыграла на тройку».
Я торопливо ответила ему тремя восклицательными знаками и отключила смартфон.
 
Не зря я решил посидеть на лавочке, в уютной, спрятанной от солнца нише! Чего только я не наслышался, сидя здесь: безостановочные разговоры студентов о Рождестве (вот уж нашли, чему радоваться), стук и звон тарелок и столовых приборов, топот и шарканье сотен ног, унылые крики ворон, женские визги, чихание, пение. В такие моменты мне хотелось просто оглохнуть. Но за это мучение меня ждало вознаграждение — я увидел Мишу: она и Мэри шли на лужайку, где девушки расстелили бежевое одеяло и расположились на нем.
Миша, как всегда, была прекрасна, и ее чудесные волосы, блестели на солнце, как расплавленное золото. Она легла на спину, сложила руки на животе, и в такой позе мертвеца с довольным блаженным лицом неподвижно лежала под лучами солнца. Я перестал дышать от этой красоты.
Как бы я хотел лежать рядом с ней на том чертовом одеяле. Просто лежать, не дотрагиваясь до нее, лежать и чувствовать, что она находится рядом. Но это было невозможно: солнце еще любило ее, а меня уже давно ненавидело, и я стал бы настоящим чудовищем рядом с красавицей. Я мог только мечтать о моей полячке и знать, что она никогда не ответит мне взаимностью: ее сегодняшний разговор с Мэри на сто процентов доказал это.
Как только Мэри сказала Мише о том, что я влюблен в нее, лицо полячки наполнилось неподдельным ужасом, а потом Миша стала горячо отвергать эту мысль, несмотря на то, что Мэри приводила ей трезвые логические примеры (я даже подумал, что она не так уж плоха, эта смертная), но полячка упрямо твердила: «Мы с ним просто друзья» и так далее. Как она слепа! Или нет. По ее реакции было видно, что она и сама догадывается о моих чувствах к ней, и они приводят ее в замешательство, страх и ужас. Она не хочет моей любви, даже больше: она боится того, что я могу любить ее. Миша боится даже разговаривать об этом.
Я усмехнулся: меня переполняли горькие чувства и горечь от смерти моей робкой надежды на взаимность. Тогда для чего все это? Если Миша знает о моей любви к ней, зачем она вообще общается со мной? Потому что ей банально требуется компания в Оксфорде?
В таком состоянии я достал телефон и написал Мише первое сообщение. Она ответила, и я не смог сдержаться: я стал бросать ей насмешки, хоть и сам понимал, что веду себя как подонок.
Я прямо спросил полячку: кто я для нее, и она ответила, как умеют отвечать только женщины: «Ты знаешь».
«Что я знаю? Что я, твою мать, знаю! Ничего я не знаю и не могу понять твои глупые формулировки! — со злостью подумал я. — Почему нельзя ответить прямо: «Ты для меня — никто» или «Ты для меня просто друг, и даже не мечтай обо мне, влюбленный идиот!». Вот тогда я понял бы. Но не это: «Ты знаешь».
Я был так разозлен этой глупой фразой, что с трудом сдерживал себя от того, чтобы написать Мише какую-нибудь ответную глупость. Я никогда не был влюблен раньше и не знал, что нужно делать с этими дурацкими чувствами: они стали бурлить во мне, пытаться руководить моими действиями, и я уже не просто любил Мишу — я был безумно в нее влюблен, как глупец. А она написала мне: «Ты знаешь»!
Потом она придумала историю о неизлечимой болезни, и то, что Мэри узнала о том, что Миша пьет кровь, даже рассмешило меня. Неужели эта смертная поверила польской истеричке? Эта история с мнимой болезнью и гроша ломаного не стоит, но Мэри искренне расстроилась и даже заплакала. Но под конец я даже почувствовал к Мэри уважение, когда она посоветовала Мише подумать обо мне. Черт, как смешно все это! Какая комедия! А как смешон я сам!
Последнее сообщение от Миши: «!!!». Видимо, я сильно достал ее, раз она не смогла найти слов для ответа.
Как только образовалась первая тень на солнце, я выскочил из ниши и побежал к своему «Мустангу». Едва успел.
В последнее время я совершенно забросил учебу: теперь вся моя жизнь крутилась вокруг Миши. Я был по уши влюблен в нее. Она заполняла собой все мои мысли — настолько я был потерян. Я даже достаточно долго не курил и достиг в этом рекорда, ведь раньше, когда я пытался бросить, сдавался максимум через неделю, но сейчас, ради Миши, которая даже не заметила этого моего геройства, я бросил курить и, несмотря на равнодушие полячки, каждое утро проветривал дом: а вдруг она приедет? Ради нее я выбросил всю прокуренную одежду и заново пополнил гардероб. Но разве Миша заметила это?
Нет. Для нее я был всего лишь другом. Друг Фредрик — ледяной айсберг и занудный швед.
Но разве для меня это что-то меняло? Нет, совершенно. Разве, зная это, я любил ее меньше? Нет, хотя хотелось бы избавиться от зависимости от Миши. Я знал, что она никогда не полюбит меня, но любил ее и принимал это: в конце концов, она была рядом, и мне хватало этого, чтобы не чувствовать себя несчастным, увязшим в дерьме типом. Ведь Миша не виновата в том, что я влюбился в нее.
Приехав домой, я расставил шахматы и стал играть сам с собой. Черными ходил я, белыми — всегда только Миша, поэтому я мысленно представил ее в кресле, где она обычно сидела, напротив меня. Но это было бессмысленной потерей времени: я думал о Мише и о ее ужасе перед моей любовью к ней.
Я взял сигарету, удивительно каким образом завалявшуюся в одном из ящиков стола, подошел к окну и, засунув ее в рот, не подкуривая, стоял так, как идиот.
«Долой мальчишество! — пронеслось в моей голове, и, сломав сигарету, я бросил ее в мусорное ведро.
Я размышлял: открыть ли Мише свои чувства? Ведь в них нет ничего постыдного и противоестественного: она — женщина, я — мужчина. Разница в возрасте? Ерунда.
«Не ври себе. — мрачно подумал я. — Тебя она смущает еще больше, чем ее. Это ты чувствуешь себя любителем незрелых яблок. Конечно, ей не шестнадцать лет, а девятнадцать… Но мне-то сто восемьдесят восемь! Отлично, значит, это аргумент, чтобы сказать «нет». Следующее: если Миша ведет себя так капризно, хотя еще не осведомлена о своей власти надо мной, то, если я признаюсь ей, она сядет мне на шею. Хотя нет, я никогда ей этого не позволю. Да и она скорее придет в неописуемый ужас, чем возьмет в свои нежные ручки ошейник и наденет его на меня. А ее семья, которая считает, что меня подонком? Я «обесчестил» Марию, а теперь хочу обесчестить и Мишу, вот, что они скажут, и ведь уже никак не докажешь, что это была не только моя вина. Итак, стоит ли признаться Мише в том, что я безумно люблю ее и готов жениться на ней хоть сейчас? Да, стоит, потому что я серьезный взрослый мужчина, а не подросток, смущающийся своих чувств. Я люблю Мишу и скажу ей об этом при нашей ближайшей встрече, а она, если хочет, пусть приходит в ужас и падает в обморок: в моих чувствах к ней ничего постыдного нет. Наоборот — у меня крайне серьезные намерения, но она, конечно, их не оценит. В любом случае, какое бы решение она ни приняла, любить ее я не перестану»
Мои мысли были прерваны гимном Польши: как по иронии, мне звонила та, о которой я все это время думал.
— Не стыдно было подслушивать наш с Мэри разговор? — было первым ее вопросом. Ее голос был весьма недовольным.
— Неизлечимая болезнь? И как только Мэри в это поверила, — насмешливо сказал я.
— Не смешно! А что я должна была сказать? «Знаешь, просто я питаюсь кровью. Ой, забыла сказать: я — вампир!» Так что ли?
— Не волнуйся, ничего более правдоподобного я от тебя и не ожидал: ты слаба на выдумки.
— Фредрик.
Ее серьезный тон заставил стать серьезным и меня.
— Что?
— Я надеюсь, ты не хочешь убить Мэри за то, что она лазила в моих секретах? — спросила Миша.
— Ну что ты: она изрядно меня повеселила. К тому же, я давно знал, что рано или поздно ее любопытный нос захочет всунуться в твои пакеты с… лекарством, так это называется? — Я не сдержал смешок.
Миша тоже рассмеялась, и моя душа расцвела от ее смеха.
— А если серьезно? — спросила она.
— Если серьезно, у меня и в мыслях нет ее убивать. Она ведь так пытается свести нас с тобой… — вновь шутливо начал я.
— И ты туда же? Ладно Мэри с ее романтическими бреднями, но тебе-то сколько лет, а ты все как маленький! — перебила меня Миша очень недовольным тоном. — Я надеюсь, ты шутишь?
— Шучу ли я? — Ее реакция на мои слова рассмешила меня.
— Именно.
— Ты знаешь, — ответил я, ощутив приятную остроту мести.
— Что знаю? — спросила Миша.
— Ты знаешь, — повторил я. — И три восклицательных знака.
— Ну, ты и болтун, Фредрик! Я серьезно!
— Я тоже. Что делаешь завтра? Заехать за тобой?
— Завтра в приюте детки будут петь рождественские песни. Пойдешь со мной?
— Я подумаю, солнышко.
— Что?!
— Я сказал, что подумаю.
Мне было забавно издеваться над ней, а ведь я даже не издевался, а говорил правду и то, что хотел сказать.
— Завтра в десять! Встретимся в приюте. И не называй меня «солнышком»! — строго сказала Миша и отключилась.
Я довольно вздохнул, в предвкушении, как скоро избавлюсь от своего секрета: завтра я встречусь с Мишей и все ей расскажу.
И я назвал ее «солнышком» — давно хотел назвать ее так и теперь чувствовал острое удовольствие.
«Миша, мое солнышко. Истеричное маленькое солнышко, — подумал я. — Пусть обижается, сколько хочет».
 
«Солнышко»! Он назвал меня «солнышко»! С чего бы это? В последнее время я его просто не узнаю! А этот разговор? Полная бессмыслица! Но у него был веселый голос, значит, он шутил. Да, это была шутка! Точно!» — Я облегченно вздохнула: что ж, даже у Фредрика есть чувство юмора.
На следующий день мы с Фредриком были на концерте в приюте. Я была в восторге от выступления детей, а сами детки обрадовались нам, потому что мы привезли им целый багажник сладостей. Швед был, как всегда, спокоен и серьезен: от его вчерашней шутливости не осталось и следа.
Дети спросили меня, почему «мой муж Флинн» опять не пришел, а одна девочка даже расплакалась от огорчения, и Фредрик стал успокаивать ее: он сказал, что Флинн приказал ему лично передать ей привет и «вот эту (тут он вытащил что-то из кармана пальто) елочку». Как оказалось, это был брелок от ключей к его «Мустангу», а на мой удивленный взгляд он ответил: «Я же швед, я люблю природу, поэтому — елка».
Затем мы пошли гулять по городу: погода была пасмурной, и даже Фредрик мог спокойно разгуливать под открытым небом.
Швед был очень спокоен, а я эмоционально рассказывала ему о своих переживаниях во время выступления детей. Фредрик сдержанно улыбался, а я даже плясала от переизбытка чувств, но он слушал меня, или делал вид, что слушал, потому что выглядел задумчивым и мысленно далеким от меня и реальности.
Один раз я не заметила выступа на тротуаре и чуть не полетела вниз лицом, но Фредрик успел подхватить меня, хотя при этом я сама схватила его за руку. С недавних пор он перестал носить перчатки.
Не разнимая рук, мы направились в парк.
— Почему ты не любишь Рождество? — поинтересовалась я.
Швед усмехнулся, но даже не взглянул на меня.
— На это есть причина, — ответил он, глядя вперед.
— Какая? — Я всматривалась в лицо Фредрика, пытаясь понять его чувства.
Он нахмурился, и я пожалела о том, что задала ему этот вопрос: видимо, я задела в его сердце слишком больную струну.
— Извини… Если хочешь, можешь не говорить, я понимаю. — Я сильно смутилась.
— Я расскажу тебе. Три года назад на Рождество случились самые неприятные события в моей жизни. Даже неприятнее войны. Вот и все, — усталым голосом ответил швед.
 
«Именно тебе я никогда не расскажу о том, что причиной моего отвращения к Рождеству является твоя родная сестра Мария, которая соблазнила меня в ту ночь, а я позволил ей себя соблазнить. Слабак!» — подумал я, посмотрев на полное эмоций лицо Миши: она словно светилась изнутри.
Именно поэтому я не хотел, чтобы Миша оставалась со мной на Рождество: в это время меня мучили призраки прошлого, а Миша, этот лучик солнца, такая похожая на Марию, стала бы жечь мое сердце контрастом ее чистоты и порочностью Марии.
 
— А я люблю Рождество, — сказала я. — Не знаю, почему, но люблю. Вся эта атмосфера, подарки, елка, огоньки… Все это так классно!
Фредрик улыбнулся.
— Да, согласен, очень здорово, — подтвердил он. — Я рад, что ты находишь в этом прелесть. Так и нужно, Миша.
— Что нужно? — не поняла я.
— Иметь в душе любовь к какому-нибудь празднику, — ответил он, опять отвернув от меня лицо.
— Какой это праздник у тебя?
— День Независимости Швеции.
— Ты скучаешь по ней?
— По Швеции? Возможно, но щемящей тоски не ощущаю.
— Почему ты не едешь на Рождество к родителям? Сколько они уже не видели тебя? — Я не могла понять: почему он так хочет остаться в одиночестве?
— Около трех лет, — равнодушно ответил он.
— Вот видишь! Поезжай в Швецию!
— Я не готов — слишком привык быть один.
— Но сейчас ты не один, — без задней мысли сказала я. — У тебя есть я.
Фредрик криво усмехнулся.
— Не уверен, что ты у меня есть, — ответил он, впившись взглядом в мое лицо.
— О чем ты? — удивилась я, не поняв его фразу.
— Все это очень сложно. — Он вздохнул. — Пойдем, сядем на скамейку и понаблюдаем за Темзой.
Мне стало не по себе: какой он непонятный, этот швед!
 («Все это очень сложно». Что сложно? Сегодня он какой-то другой, слишком странный, прямо-таки невозмутимый. Интересно, что с ним произошло на Рождество? Должно быть, эти воспоминания давят на него, и поэтому сегодня он сам на себя не похож?»)
Сегодня Фредрик был очень красив, и я украдкой любовалась им: его густые, темные, растрепанные волосы гармонировали с его коричневым полупальто, черными джинсами и коричневыми ботинками, а его шею украшал черный вязаный шарф.
Да, он был очень красив, и девушки, проходящие мимо, встречали его восхищенными взглядами, и, наверно, думали: что за белобрысая кукла идет рядом с этим викингом?
Я улыбнулась от этой мысли.
— Что? — тоже улыбнулся швед.
— Ничего, просто ты не замечаешь, какое впечатление производишь на окружающих дам, — весело ответила я.
Но на самом деле мне было совсем не весело, скорее даже неприятно оттого, что другие девушки смотрят на Фредрика.
Ха! Мне! Неприятно!
«Миша, он не твоя собственность! Он даже не твой парень, чтобы так думать!» — мысленно упрекнула я себя.
— Правда? Я и не заметил: ты затмеваешь своим сиянием всех на этих улицах, — ответил он.
Его слова сконфузили меня, и я не нашла, что ответить.
— Миша, скажи мне кое-что, — вдруг сказал швед. — Я уже спрашивал тебя об этом, но, может, твое мнение изменилось: тебе нравится, когда о тебе заботятся?
— Я же говорила: смотря на то, кто обо мне заботится. Когда я жила с родителями, их забота просто душила меня. А Мэри… Она укрыла меня одеялом, чтобы я не замерзла. Представляешь? — честно ответила я.
— Моя забота тоже душит тебя?
Я смутилась (какой каверзный вопрос!), но решила сказать правду, ведь он — мой друг.
— Мне приятна твоя забота, но я ненавижу, когда ты читаешь мне нотации, — сказала я и усмехнулась. — В такие моменты мне хочется повеситься!
— Ты знаешь, зачем я это делаю.
— Знаю, но Мэри укрыла меня совершенно без умысла.
— Я — не Мэри.
— Да, ты педантичный и холодный.
Фредрик ничего не ответил.
— Фредрик? — позвала я: мне показалось, что он обиделся, но его взгляд был абсолютно спокоен. — Тебя обижает то, что я называю тебя так?
— Это неприятно, но на правду не обижаются. Запомни это, — ответил он. — Но я слышал это уже раз двадцать, и, думаю, запомнил твое мнение обо мне.
— Ты обиделся, — печально сказала я. — Ну, хочешь, можешь называть меня истеричкой.
— Пойдем вон на ту лавку, — вместо ответа сказал швед.
«Ну вот, обидела его! Замечательно! И почему я так дерзка с ним?» — недовольно подумала я.
— Фредрик! — воскликнула я и загородила ему дорогу.
— Что? — Он спокойно улыбнулся.
— Прости меня. — Я стала поправлять шарф на его шее. — Не хочу, чтобы ты держал на меня обиду, и не злись, пожалуйста!
Я подняла взгляд на его лицо: оно напряглось.
 
(«Ну что ты делаешь! Если бы только знала о том, что я чувствую, когда ты прикасаешься ко мне!»)
Миша выглядела очень смущенной и умоляюще смотрела мне в глаза, сжимая своими длинными пальцами мой шарф.
Но я не хотел отвечать ей: я хотел прижать ее к себе и поцеловать. Поцеловать ее губы, щечки, носик, глаза, волосы… Я прилагал титанические усилия, чтобы оставаться внешне спокойным и невозмутимым, а в душе трепетал от ее прикосновений. Но Миша не касалась ни моего лица, ни рук, ни моей кожи вообще — она теребила пальцами мой шарф.
Я резко отстранился от нее.
— Все нормально, успокойся, — сказал я, осторожно убирая ее руки с моего шарфа.
— Ты простил меня? — Полячка радостно улыбнулась и сложила руки на груди.
— Да, правда, не знаю, за что. Я ни на что не обижался.
 Я быстрым шагом пошел к скамье, Миша побежала за мной, и мы расположились на скамейке, стоявшей недалеко от Темзы.
— Нужно было взять хлеб и покормить уток, — сказала Миша. — Они такие прожорливые!
Ее непосредственность заставила меня улыбнуться. Я уже отошел от нервного состояния, но специально сел от полячки подальше, чтобы не соприкасаться с ней даже верхней одеждой.
— Не понимаю, как ты можешь любить одиночество! Ведь так печально быть одному. Должен быть хотя бы… Утки! Утки! Смотри, они плывут к нам! Такие красивые! — радостно взвизгнула Миша, вскочив со скамейки.
«Она просто чудо!» — пронеслось в моей голове.
— Знаешь, чем мы отличаемся от людей? — спросил я Мишу.
— Мы пьем кровь, — тихо ответила она, повернувшись ко мне.
— Не только: людям необходимо чувствовать себя нужными, чтобы в них нуждались, и сами нуждаются в ком-то. Но мы можем жить одиноко, как скалы, и при этом быть счастливыми, — сказал я, глядя на нее.
Миша внимательно выслушала меня и села рядом со мной, нарушив дистанцию, которую я лично установил между нами. Конечно, она не думала, что это неправильно или плохо, ведь не знала о моих чувствах к ней.
— И ты счастлив? — серьезно спросила полячка.
— Может быть, а может и нет, а может, я просто не знаю об этом. — Я перевел взгляд на реку. — А ты счастлива?
— Нет. Бывают минуты, когда я чувствую себя сильной и независимой, чувствую, что могу сделать все, что планирую и держу жизнь в своих руках… Но это не счастье. Наверно, я никогда не была и не буду счастлива.
Ее лицо стало грустным и задумчивым.
— Почему ты так думаешь? Тебе только девятнадцать, и у тебя все впереди, — попытался я изменить ее мнение.
— Я чувствую это. Такие как я не могут быть счастливы: я слишком много размышляю и мечтаю, и мои мысли не дают мне покоя, постоянно паразитируют в моем мозгу, и я не могу быть спокойной даже на секунду. Понимаешь? Ни секунды. Я всегда беспокойна, и мне невыносимо от этого, — тихо сказала Миша, приложив пальцы к вискам.
— Ты застала в детстве такую игрушку, как тетрис? — поинтересовался я, впечатленный ее словами: я и понятия не имел о том, что она так несчастна.
— Да, у меня их было много, потому что я всегда выдавливала кнопки. А что?
— Дурацкий пример, но наша голова — как тетрис, а мысли — это палочки, которые ты должна выстроить. Если ты сделаешь это правильно и удовлетворишь свои желания, в которые они превращаются, они автоматически исчезают из линии задач и твоя память очищается — ты благополучно о них забываешь. Но, если ты позволяешь своим мыслям строиться неправильно, они забивают собой твое сознание, и ты не можешь избавиться от них, потому что они не исчезают, а только накапливаются. Это ведет к вечному страданию разума, а с ним и психики, и самой жизни. Научись выстраивать свои мысли и удовлетворять свои желания, и тогда ты будешь спокойна и счастлива, — сказал я.
Миша печально улыбнулась.
— К сожалению, я никогда не смогу исполнить свое главное желание, — сказала она. — Когда-нибудь я влюблюсь, и вся моя жизнь пойдет коту под хвост.
В эти минуты мне отчаянно захотелось закурить, но я вспомнил о том, что бросил и что сигарет у меня с собой не было . Тем более, рядом была Миша.
— Что? — вдруг услышал я голос Миши, прервавший эти размышления.
— Ничего, просто захотелось курить. — Я пожал плечами.
— Так кури, но где-нибудь в другом месте.
— Я бросил, — усмехнулся я.
Она удивленно приподняла брови.
— Бросил? Ха! Только не говори, что из-за меня!
Я спокойно взглянул на полячку, молча подтверждая ее предположение. Ее брови тут же поползли вверх.
— Из-за меня? Нашел, кого винить! Я не просила тебя об этом! Кури, сколько влезет! — с язвительным смехом сказала она. — А я-то думаю, почему от тебя перестало нести сигаретами!
И это я еще промолчал о том, что полностью обновил свой гардероб.
— Не просила, но попросила бы в будущем, маленькая язва. Я знал это, а общение с тобой мне дороже сигарет.
— Уж не влюбился ли ты в меня? — вдруг спросила Миша, и в ее голосе прозвучала тревога, смешанная с насмешкой.
(«Вот и отличное время для признания. Прекрасно, что она сама задела эту тему. Но как она перепугалась!»)
Но я решил, что сперва нужно подготовить полячку к ошеломляюще-неприятной (для нее) новости, поэтому пока не стал открываться ей.
— Не знаю. Я не знаю, как это, — тихо ответил я.
— Правильно, не нужно в меня влюбляться — я неподходящий объект для любви. У меня черствое сердце. — Миша улыбнулась, но я видел, что это была вымученная улыбка, и что моя полячка понимала, что говорила, а я понимал смысл ее слов.
— Ой, кажется, сейчас выглянет солнце, — с тревогой сказала она, посмотрев на небо.
Я тоже поднял взор: да, минуты через две должно было выглянуть солнце, но тоже на пару минут. Здорово и очень не вовремя: вокруг не было ни одного дерева или здания, ни одного укрытия. Просто великолепно.
 
Я знала, как укрыть Фредрика от солнца: я поднялась со скамьи и стала расстегивать свое пальто.
У меня было воздушное веселое настроение, и я подумала: вот он удивится моей находчивости!
Швед пристально следил за моими действиями.
— Что ты делаешь? — нахмурившись, спросил он.
Я не ответила, а перекинула свои распущенные волосы на правую сторону и села ему на колени, закрыв волосами его лицо.
 
«Черт, это просто невыносимо! Что она творит? Она сводит меня с ума!» — пронеслось в голове, когда Миша села на мои колени, скрыв своими прекрасными волосами мое лицо и обняв меня за шею. Миша прислонилась своей головой к моей, и ее дыхание обожгло мое ухо.
— Спрячь руки под мое пальто и в следующий раз не забывай перчатки, — прошептала она мне на ухо.
Этот шепот… Нет, она точно решила угробить меня! Она сидела на моих коленах, обнимала меня… Черт побери, да я даже не мечтал об этом. Хотя, кого я обманываю? Мечтал и не раз, но сейчас эта мечта, воплощенная в реальность, напугала меня: я стал сам не свой и напрягся от ее близости.
— Миша, это не самое лучшее решение, — прошептал я, но все же продел руки под ее пальто, положил ладони на ее спину, чуть ниже худых лопаток, и, воспользовавшись моментом, прижал Мишу к себе: ее грудь прижалась к моей груди.
— Не волнуйся, я не дам солнцу выдать тебя, — сказала она.
Ее волосы засветились золотым сиянием: это вышло солнце.
— Миша… — Я не мог найти слов от переполнявших меня эмоций: я был абсолютно не готов к такому испытанию, и мое хладнокровие куда-то исчезло, как бы сильно я не старался быть невозмутимым: Миша просто сводила меня с ума.
— Что?
— Это баловство… Легкомыслие.
— Правда? Я могу уйти! — Она тихо рассмеялась мне в ухо.
Черт, и дыхание и смех. Я умирал от счастья.
— Только попробуй, — ответил я.
— А что ты сделаешь? Наругаешь меня?
— Что с тобой сегодня?
— Не знаю: хорошее настроение.
Я усмехнулся. Ее пальцы лежали на моей шее, а Миша еще и двигала ими. Это было мучение.
— Ты обнимаешь меня. — Я коснулся своей щекой ее щеки.
— Нет, я просто прячу тебя от солнца. Размечтался! — весело ответила полячка.
— То, что ты сейчас делаешь, называется «обнимаешь».
— Не преувеличивай. Солнце зашло.
Миша отняла свою голову от моей и стала поправлять свои волосы. Я не смог больше сдерживать себя: вынул руки из-под ее пальто, наклонил голову Миши к своему лицу и поцеловал ее прямо в губы настойчивым поцелуем.
Но Миша вырвалась из моих рук и вскочила с моих колен.
— Никогда, никогда больше так не делай! — истерично вскрикнула она и стала вытирать свои губы рукавом пальто.
Мой собственный поступок ошеломил меня: я поцеловал ее. Поцеловал ее прекрасные губы! Черт, ради этого момента я и прожил сто восемьдесят восемь лет!
Я поднялся со скамейки, подошел к Мише и положил ладони на ее щеки, заставляя ее смотреть в мое лицо.
— Я люблю тебя, — твердо сказал я.
И будь, что будет.
— Что? С ума сошел? — брезгливо сказала она и отбросила от своего лица мои ладони.
— Да, черт побери, я люблю тебя. Как так получилось? Сам не знаю. Но я люблю тебя и понял это, когда мы впервые были в церкви, когда ты схватила мои пальцы: тогда меня словно молнией поразило, — сказал я и горько усмехнулся, увидев в ее глазах непонимание и неприятие моих слов.
Лицо Миши выглядело так, словно она собиралась плакать.
— Не надо! Замолчи! Я не хочу это слышать! — Она закрыла уши ладонями. — Ты дурак! Мне не нужна твоя любовь!
Она бросилась убегать от меня.
— Миша! — Я хотел последовать за ней, но с горечью в сердце дал ей уйти: она была так напугана моим признанием, словно я сказал ей что-то ужасное. Я знал, что так и будет, но не думал, что у нее начнется истерика.
На следующий день я узнал, что Миша улетела в Польшу. Она убежала. Убежала от меня и моей любви.
«И с этого дня начались настоящие мучения, — с горечью подумал я и усмехнулся от этой мысли. — Еще один идиот попался в ловушку безответной любви».
Глава 9
Варшава, мой дом, вся моя семья, кроме Маришки.
Не дожидаясь двадцать четвертого числа, я прилетела из Англии.
Все веселились, смеялись, пили кровь из праздничных бокалов, а я, глубоко погрузившись в себя, пряталась в углу дивана. Мои мысли крутились вокруг одной фразы: она звучала, как поставленная на постоянный повтор мелодия, не давая мне покоя. Это был голос Фредрика и его «Я люблю тебя».
«Я люблю тебя… Я люблю тебя… Я люблю тебя»
Я приложила пальцы к вискам и закрыла глаза, пытаясь выбросить из головы голос шведа, но это было бесполезно.
— Эй, сестренка, что с тобой? — вдруг услышала я голос Мсцислава рядом с собой.
Я открыла глаза и, пытаясь улыбнуться, посмотрела на брата.
— Я просто отвыкла от дома, — ответила я ему.
— Но ты совсем не выглядишь счастливой оттого, что, наконец, попала в родные стены, — сказал он.
— Все классно, Мсцислав, честно, — тихо сказала я.
— Хорошо, но мы еще поговорим об этом. — Брат ласково потрепал меня по волосам и ушел.
Я вновь погрузилась в себя.
(«Фредрик любит меня. Как так вышло? Я не давала ему ни единого повода: я не кокетничала с ним, не флиртовала, не притворялась. Наоборот, я была собой: устраивала истерики, грубила, хамила, обижалась, плакала. А он влюбился в меня. Зачем?! Мне это абсолютно не нужно! Мне не нужна его любовь, мне не нужен Фредрик… Нет, нужен, но в качестве друга. Мне нужен тот Фредрик, который не признавался мне в любви. А он взял и влюбился. Дурак. Идиот! Он все испортил! Неужели он думал, что я обрадуюсь? Я, которая тысячу раз говорила ему о том, что не хочу никого любить?! Теперь он страдает из-за меня. Стоило только нам встретиться, и ему так не повезло. А еще он поцеловал меня. Я была так ошеломлена, что не смогла сразу прервать этот поцелуй… Да я… Я бы… Зачем я вру? И кому? Самой себе! Ведь мне не был неприятен его поцелуй. Первый поцелуй в моей жизни… Мне было даже приятно, однако он ошеломил меня. Ну зачем Фредрик влюбился в меня? И ведь он постоянно твердил о том, что я — глупенькая истеричка! Как мне жаль его. Из-за меня он будет несчастен! Но мне всего девятнадцать, как же он умудрился? Фредрик, ты все разрушил! Что мне делать? Как я должна вести себя с ним? Как я смогу смотреть ему в глаза, зная, что он страдает из-за меня? Я не знаю, что делать… Он любит меня, и это ужасно»)
Я боялась, что швед будет названивать мне или забрасывать меня сообщениями, но, к счастью, этого не случилось. Мне было странно знать о том, что он любит меня. Но главное было то, что мне не была неприятна его любовь. Нет, нет! Я просто не хотела, чтобы он любил меня, потому что я не любила его. В последнее время я чувствовала к нему непонятную симпатию, но и только. Я хватала его за руки, шутила с ним и даже села ему на колени, но это было баловство и ничего для меня не значило. Но для Фредрика значило. Он любит меня, а я вот так к нему отнеслась.
Мне было стыдно за свое поведение: мне нужно было выслушать его и спокойно объяснить, что я не могу и никогда не смогу ответить ему взаимностью, и мы решили бы, стоит ли нам общаться дальше. Вместо этого я закатила истерику, оскорбила его и спряталась в Варшаве, как маленькая девочка в шкафу.
Я подошла к Мартину, который в это время украшал елку: пока я была дома, решила воспользоваться шансом и узнать, почему моя семья так категорически настроена против Фредрика.
— Мартин, отвези меня на рождественскую ярмарку, — попросила я брата.
— Прямо сейчас? — удивился он. — Еще очень рано, и не все палатки расставлены. Лучше помоги мне нарядить елку.
— Нет, поедем на ярмарку! Или я буду ныть тебе на ухо целый день, — настойчиво сказала я и, схватив брата за руку, потащила его вон из гостиной.
Он со смехом пошел со мной.
— Какая поспешность! Тебе так не терпится что-то купить? — рассмеялся Мартин.
— Да, у меня рождественская лихорадка, — отозвалась я.
Мы спустились в гараж, сели в машину и уже через минуту ехали на ярмарку, располагавшуюся в центре города.
— Послушай, я хочу кое-что узнать и надеюсь, что ты честно ответишь на мой вопрос, — сказала я Мартину, как только мы отъехали достаточно далеко от дома.
— Вот оно что! А я-то думал, что тебе хотелось пообщаться с братом, маленькая лисичка. — Брат весело рассмеялся: видимо, у него было чудесное настроение.
— А как по-другому я бы вытащила тебя из дома?
— Ладно задавай свой вопрос.
— Ты точно ответишь? — обрадовалась я.
— Обещаю. Ну, валяй.
— Почему мне запретили общаться с Фредриком Харальдсоном? — прямо спросила я.
— С Фредриком? — Мартин сильно удивился, а потом нахмурился: плохой знак!
— Да, с ним, — ответила я.
— Фред — замечательный парень, и я сам не понимаю решение отца, — ответил Мартин.
Я была поражена: это сказал Мартин? А я ведь думала, что все мои ненавидят бедного Фредрика!
— Замечательный? — переспросила я.
— Да. Мы с ним не так хорошо знакомы, но могу сказать точно: он хороший паренек, просто у него тяжелая судьба.
— Тогда почему мне запретили с ним общаться?
Ведь если он — хороший парень, значит, это просто бред!
— Не знаю. — Мартин опять нахмурился. — А ты, как я понял, уже сама с ним пообщалась?
— Да, и он показался мне порядочным, — осторожно ответила я. — Точнее, я не увидела в нем ничего плохого или того, из-за чего мне не нужно было бы с ним даже разговаривать.
— Так вы уже знакомы?
— Да, но совсем немного. Так я могу с ним общаться?
(«И он влюблен в меня. Вот так, братец!»)
— Можешь. Он кажется отчужденным и хладнокровным, прямо как дракон Комодо, но он надежный. Вампиров, надежней его, я не знаю.
«Какие приятные слова!» — Я даже улыбнулась от этой приятной новости.
— Как вы с ним познакомились? — спросил Мартин.
— Он сбил меня машиной, когда я ехала на велосипеде из колледжа.
— Хотел бы на это посмотреть! — Брат усмехнулся. — Бух! Крики! Ругань! Истерика! Да?
— Тебе смешно? А мне было не очень! — Я стукнула его по руке.
— Велосипед сильно пострадал?
— Нет, но заднее колесо погнулось. Я накричала на него, а он назвал меня истеричкой и даже не извинился.
— Ого, а я не знал, что велосипеды умеют разговаривать.
Я опять стукнула его: он просто издевался!
— Я бы тоже назвал тебя истеричкой, ведь знаю, что истерики — твой конек.
— Какой ты противный! — Я обиженно сложила руки на груди.
— Точно, невероятно противный, — весело отозвался Мартин.
— Так ты считаешь, что Фредрик надежный?
— Да.
— А почему папа так не считает?
— Кто его знает. Ну что, принцесса, приехали.
Мартин припарковал машину на платной стоянке, я вышла из машины, а он остался: было слишком солнечно, чтобы брат мог сопровождать меня.
Я быстро пробежалась по ярмарке, купила новогодние и рождественские игрушки, и, когда я уже возвращалась к машине, мне на глаза попался ярко-синий галстук с белыми горизонтальными полосками. Не знаю почему, но я сразу вспомнила о шведе — ведь он был таким же странным и холодным. Я решила сделать Фредрику подарок и купила этот галстук, и мне даже завернули его в праздничную упаковку.
Пусть мне было неловко от его признания, но я не могла отказаться от Фредрика и хотела сделать ему подарок на Рождество… И хоть немного загладить перед ним свою грубость.
Пришло Рождество, но я была так подавлена, что даже этот светлый, самый любимый мой праздник не отвлек меня от мучительных мыслей. Я пошла на рождественскую службу в костел (родители даже удивились этому), но и там не нашла покоя: мне не хватало Фредрика, который всегда сидел рядом со мной… Слева от меня. Я так привыкла к этому.
(«Почему мне так плохо? Почему я страдаю оттого, что он любит меня? Я не могу забыть об этом и сделать вид, будто мне все равно, что мне наплевать на его любовь. Я боюсь его любви и боюсь полюбить сама: если я полюблю в таком юном возрасте, то буду страдать. Как было бы здорово, если бы он не любил меня, а мы были бы друзьями. Нужно поговорить с ним и все выяснить. Может, написать ему? Нет, ведь я сильно оскорбила его: он признался мне в своих чувствах, а я бросила их под ноги и растоптала. После этого он не захочет даже разговаривать со мной, он ведь такой гордый… Но нужно это сделать и как можно скорее. Я все ему объясню и, может, мы останемся друзьями. Это невыносимо! Эти мысли о Фредрике убивают меня!»)
Я никогда не страдала так, как сейчас. Я представляла шведа, его признание, его поцелуй… И его болезненную усмешку, когда я крикнула ему, что мне нужна его любовь. Я хотела полететь в Оксфорд и излечить его от боли, извиниться перед ним, но мне было страшно.
 («Наверно, сейчас он курит в своем кабинете… А может, и нет, — он ведь бросил курить. Ради меня»)
Я улыбнулась от этой мысли: Фредрик так любит меня, что отказался от излюбленной привычки. Все-таки это приятно. Но он любит меня, и это плохо. И хуже всего, что он не сможет меня разлюбить, а когда я, не дай Бог, влюблюсь сама и не в него… Как он будет страдать! Как Брэндон Грейсон…
И я не вытерпела: двадцать седьмого декабря я улетела в Оксфорд. Моя семья удивилась моему решению, но удерживать не стала. И правильно, я бы все равно улетела.
Прилетев в в Лондон, я села на ближайший автобус до Оксфорда и к вечеру была там. В городе я поймала такси, доехала домой, вышла из машины… И услышала громкие стоны. Четкие стоны занимающихся любовью людей. В моем доме. Я смутилась: раньше я слышала такие стоны только в фильмах, а тут такое… Я была ошеломлена: это были стоны Мэри… И, наверно, Эндрю!
(«Значит, она не поехала в Лондон! Вместо этого она пригласила Эндрю! А я, как дура, стою на пороге»)
Я растерялась и не знала, что делать: зайти в дом я не могла, мне было неловко нарушать любовное уединение парочки. Да и сидеть в соседней комнате и слышать их стоны, было бы извращением. Поэтому я побрела по улице. Хорошо, что у меня не было с собой сумок, а только моя маленькая сумочка с мелкими подарками из Польши.
Было уже около одиннадцати часов вечера, а я все еще бродила по городу и чувствовала себя потерянной, лишней, бродяжкой, бездомной. И я сделала большую глупость — позвонила Фредрику, подумав, что это удобное время для выяснения наших отношений. Может быть, это был знак?
 
С тех пор, как Миша улетела в Польшу, я не выходил из дома, а если выходил, то только на охоту. Я закрыл все шторы, заперся в кабинете и курил почти без остановки. Не знаю, сколько пачек я выкурил: может, двадцать, а может, и больше. Я не хотел курить, но сигареты были символом моей прежней жизни — жизни, в которой не было Миши и которая была временем моей свободы и спокойствия. А с тех пор, как появилась эта полячка, я пропал, упал в пропасть, совершив головокружительное падение, а Миша собственными ручками закопала эту бездонную могилу.
Никогда не думал, что любить — так тяжело, просто невыносимо. Особенно Мишу, еще и без взаимности. Вот это повезло! Теперь моя жизнь будет крутиться вокруг нее. Я думал о ней, мечтал о ней, без конца вспоминал наш поцелуй и то, как она сидела на моих коленах, ее шепот, ее пальцы на моей шее… И все это было убийственно: я сознательно убивал свою психику этими воспоминаниями.
Но, несмотря на все, что произошло, я не жалел о том, что признался ей: пусть я потерял Мишу, пусть она не будет со мной общаться, но она знает правду, ведь обманывать ее я не хотел. Я решил, что, раз она не хочет моей любви, я не буду навязывать ее. Я буду любить ее тихо, без каких-либо претензий, просто любить. Она может не любить меня, но пусть будет рядом.
«Как я жалок!» — с издевательской усмешкой над самим собой подумал я, закуривая очередную сигарету.
Вдруг зазвонил мой телефон. Заиграл гимн Польши.
Миша.
В моей душе все перевернулось.
«Она звонит. Зачем да еще и так поздно? Неужели она в Оксфорде?!» — пронеслось в голове, а чувства ежесекундно сменяли друг друга.
Я не звонил ей, чтобы не ставить ее в неловкое положение. Но сейчас Миша звонила сама.
— Да, Миша? — Я закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, наслаждаясь этим моментом.
— Halo*, — робко сказала она.
Ее голос сводил меня с ума.
— Привет, — ответил я ей.
— Ты сейчас занят? — Ее голос был взволнованным.
— Нет, не занят. Чего ты хочешь? — грубовато ответил я, однако встрепенувшись от ее вопроса.
— Ты можешь приехать ко мне?
Я насмешливо усмехнулся: она серьезно? Это Миша? Или ее подменили в Варшаве?
— Зачем? Я думал, что после произошедшего ты вычеркнешь меня из своей жизни, — сказал я и глубоко затянулся сигаретой.
— Нам нужно поговорить. Я обидела тебя.
— Не беспокойся, ничего другого я не ожидал.
— Ты приедешь?
(«Она хочет поговорить со мной? Интересно о чем?»)
Я хотел отказать ей. Мне нужно было это сделать.
— Ты дома? — Я был так слаб, что не смог сказать ей «нет».
— Я на скамейке, на которой ты подобрал меня.
— Буду через пять минут.
Я отключил звонок, отшвырнул телефон, бросил сигарету в пепельницу и на секунду закрыл лицо ладонями: что ей нужно от меня? Черт побери, как она противоречива!
«Нет, Миша ты не обидела меня! Ты просто плюнула мне в лицо, но я знал, что так и будет. Знал и все равно на что-то понадеялся. Мазохист чертов. Она позвонила, и я тут же готов бежать к ней. Это зависимость. Настоящая дерьмовая зависимость» — с насмешкой над собой подумал я, но моя душа ликовала: Миша хочет видеть меня.
_________________
 
*Привет (польск).
 
Я вышел из кабинета, надел первые попавшиеся ботинки, полупальто и выбежал из дома. Через три минуты я уже был на месте.
Миша стояла одинокая, тоненькая, с напряженным лицом.
Когда я подошел к ней, она сильно смутилась. Конечно, она пыталась скрыть свое смущение, но бегающий взгляд выдавал ее с потрохами.
— Спасибо, что приехал. — Полячка фальшиво улыбнулась.
— Не думал, что ты позвонишь, — сказал я, любуясь ею.
— От тебя пахнет сигаретами. — Она нахмурилась.
— У меня были причины для курения, — спокойно ответил я, не собираясь извиняться или оправдываться.
— Да, я понимаю… И мне очень стыдно за свое поведение. — Миша болезненно улыбнулась. — Прости меня, пожалуйста, я не хотела обидеть тебя… Просто это было так… Неожиданно.
— Забудем об этом: никто из нас ни в чем не виноват, — твердо сказал я.
— Но я хотела объяснить тебе…
— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. Забудь обо всем, будто я ничего тебе не говорил. Мы больше не будем это обсуждать, — настойчиво перебил ее я.
— Я не хочу, чтобы ты страдал! — воскликнула Миша.
— Поверь мне, я не из тех, кто будет страдать. — Я невольно усмехнулся.
— Не нужно! Ты очень хороший! — Ее голос задрожал, и она прижала ладони к своим щекам. — Но я… Я…
— Я же сказал: не будем это обсуждать.
Она немного испугалась моего резкого тона и сжалась, словно я попытался ударить ее.
— Я надеюсь, что мы останемся друзьями, — сказала Миша.
— Зачем? — Я насмешливо усмехнулся.
— Зачем? — переспросила она, и в ее глазах заблестели слезы. — Потому что ты нужен мне! Я…
Она порывисто задышала и стала теребить свою сумку.
— Не нужно так нервничать. Если тебе будет удобно, мы останемся друзьями. — Я хотел обнять ее, чтобы успокоить, но знал, что она лишь сильнее испугается.
«Я так жалок, что готов страдать, лишь бы ей было удобно. Пусть. Я сильнее ее и могу контролировать себя, а она себя — нет» — с болью подумал я.
— Правда? — Миша широко улыбнулась.
— Правда. Будем думать, что ничего не было, — подтвердил я.
— Я рада и… Спасибо за понимание, — тихо сказала Миша.
— Прогуляемся? В парк, например, — предложил я, чтобы развеять этот нелегкий разговор.
— Да, пойдем.
Она вздохнула с таким облегчением, что только сейчас я понял, какой камень лежал на ее хрупких плечах. Мне тоже стало легче: я нашел возможность быть рядом с Мишей и при этом не заставлять ее чувствовать себя некомфортно.
Мы медленно пошли в парк.
Ночной Оксфорд всегда был потрясающе красив и наполнен молодежью, которая смеялась, радовалась, сновала туда-сюда. Фонари горели ярко и как-то празднично. На уже закрытых витринах магазинов пестрели надписи, сообщающие о скидках, а на кафе встречались непонятные лозунги типа «Кофе. Утки. Рождество».
Вдруг я почувствовал, как что-то мокрое упало на мою щеку: это была снежинка, а потом еще одна и еще одна…
— Фредрик! Снег пошел! Наконец-то, снег! — воскликнула Миша и рассмеялась: она была так счастлива и так красива, что мне было больно смотреть на нее.
— А ты любишь снег? — спросила она меня.
Миша вела себя как ребенок: ловила снежинки руками, сдувала их с ладошек, пританцовывала, а на ее волосах уже образовалась целая паутина из снежинок, и только сейчас я заметил, что на ней нет пальто: вся ее верхняя одежда состояла из легкой шерстяной кофты.
— Где твое пальто? — недовольно спросил я, проигнорировав ее вопрос.
— Я забыла его дома! — радостно откликнулась она.
Ее веселый тон был неуместен.
— Миша, тебе срочно нужно новое пальто, — строго сказал я.
— Магазины уже закрыты!
— Да, к сожалению. Пойдем быстрее.
Я ускорил шаг. Миша почти побежала за мной.
— Я надеялась, что ты полетишь в Швецию, — вдруг сказала полячка. — Но вместо этого ты сидел здесь совершенно один!
— Мне не было скучно, — ответил я, сбавив шаг. — Как ты провела Рождество?
«У меня не было времени скучать: я курил почти без остановки и думал о тебе. Где уж тут скучать! — с сарказмом подумал я.
— Так себе. Мне надарили кучу подарков и все время обнимали, целовали…
Миша запнулась, и я знал почему: она вспомнила наш поцелуй. Хотя нет, не «наш» поцелуй, а «мой».
Я деликатно промолчал.
— Ты ходил на службу на Рождество? — спросила Миша.
— Нет.
— Почему?
«Потому что со мной не было тебя» — усмехнулся я.
— Не люблю этот праздник, — вместо этого сказал я.
— Ах да, я забыла. А я была.
— Здорово.
— Я спросила Мартина, почему мне запрещают с тобой общаться, — взглянув на меня, сказала Миша.
— И что он сказал? — Я был заинтригован.
Из всего клана Мрочеков только Мартин знал о том, что на самом деле было между мной и Марией, но, несмотря на эту осведомленность, он относился ко мне недоброжелательно.
— Мартин не знает почему, но он сказал, что ты хороший парень. Вот так, — сказала Миша и пожала плечами.
— Передай ему, что это приятные для меня слова, особенно, когда вся твоя семья ненавидит меня и считает негодяем
— Почему негодяем? Я тоже считаю тебя хорошим парнем. — Миша неловко улыбнулась.
(«Ну, зачем ты это говоришь? Лучше бы молчала»)
— Спасибо, — коротко ответил я.
— Я серьезно.
— Я тоже.
Полячка растерянно посмотрела на меня.
— Я сказала что-то лишнее? — смущенно спросила она.
— Нет, абсолютно.
— Хорошо.
Так мы добрели до ближайшей лавки, сели на нее, подальше друг от друга, и стали молчать.
Я снял с себя полупальто и накинул его на плечи Миши.
— Зачем? Ты же знаешь, что я не мерзну, — почти с детским удивлением спросила она, но все же, закуталась в него.
— Так ты выглядишь более уместно. Сейчас декабрь, и люди не должны видеть тебя в одном свитере. Никогда не забывай о том, что люди могут не понять тебя.
— Но многие люди ходят так же! — сказала Миша. — Мой сосед в Польше каждое утро ездит на велосипеде с огоньками, музыкой, и с голым торсом!
— Нашла, кого привести в пример, — усмехнулся я.
Как славно было вновь сидеть с ней и болтать. Просто невероятное наслаждение.
— Кстати! — Миша порылась в свой сумочке, вытащила из нее что-то и с радостной улыбкой протянула это мне.
Я удивленно приподнял брови.
— Что это? — спросил я.
— Подарок на Рождество.
«Она купила мне подарок. Значит, она меня хоть как-то, но ценит. Отлично, это уже достижение!» — с усмешкой подумал я.
Я взял ее подарок, раскрыл упаковку и вытащил из нее кричаще-синий галстук с белыми горизонтальными линиями. Я не сразу нашелся, как выразить свою «радость» этому подарку.
— Отличный галстук! Сама выбирала? — сказал я, прикрыв ладонью насмешливую улыбку.
(«Просто отвратительное изделие! Удавка… Да еще и яркая, как черт! Должно быть, Миша долго выбирала, чтобы купить самый ужасный»)
— Да! Он тебе понравился? — радостно прощебетала Миша, и ее глаза заблестели от удовольствия.
— Очень. Я польщен, — самым серьезным тоном солгал я, не желая обидеть мою ранимую истеричку.
— Он подходит твоему скандинавскому стилю. Знаешь, когда я увидела его, то сразу вспомнила о тебе.
(«Как мило. Черт, как мило! Вспомнила обо мне! И то только тогда, когда увидела этот дрянной галстук! А я ни на секунду не мог выбросить ее из головы!»)
— Спасибо за подарок. — Я скрутил галстук и положил его в карман полупальто, закрывавшего спину и плечи Миши.
— Скажи что-нибудь по-шведски, — вдруг попросила она.
— Что именно? — удивился я ее просьбе.
— Не знаю. Что-нибудь.
— Зачем?
— Хочу послушать, как звучит шведский язык.
Я усмехнулся: ее непосредственность умиляла меня.
— Ну, что тебе сказать, моя милая истеричка? Я — идиот, влюбленный в тебя без памяти, самый презренный жалкий идиот. Что еще? Еще я думаю, что галстук, который ты подарила мне, — просто ужасен, и, если бы ты захотела узнать меня поближе, то узнала бы, что я не люблю синий цвет, особенно, когда это цвет галстука. Но я все равно постараюсь носить его, чтобы сделать тебе приятно. Не знаю, что еще ты хочешь услышать, все равно ты ничего не поймешь, мое солнышко. И это к счастью, — сказал я на своем родном языке, чувствуя огромное наслаждение оттого, что смог назвать ее «милой» и «солнышком», а она даже не поняла этого.
Миша с восторженной улыбкой внимательно слушала меня и смотрела на мое лицо.
— Как классно! Никогда не думала, что шведский — такой красивый язык! — воскликнула она, когда я закончил свой монолог. — Я хочу выучить его! А как много языков ты знаешь?
— Никогда не считал, наверно, около тридцати, — ответил я, глубоко польщенный ее словами: я был швед, и все шведское было для меня самым прекрасным и идеальным. Только Миша в моей системе ценностей была не шведкой, а полячкой — славянкой и абсолютно неидеальной. Даже странно, что именно ее я полюбил на всю жизнь.
— А я знаю всего два языка и чувствую себя ничтожной по сравнению со всеми вами. — Миша тяжело вздохнула.
— У тебя есть целая вечность для того, чтобы выучить хоть все языки мира, — подбодрил я ее. — Но теперь ответь мне: почему ты все-таки позвонила мне? Только честно.
Миша отвернула от меня лицо, словно не желая отвечать на этот вопрос.
— Миша, — настойчиво позвал ее я.
Полячка посмотрела на меня, и я увидел, что она сильно сконфузилась.
— Ты будешь ругаться, — тихо сказала Миша.
— Не буду, обещаю.
— Я хотела выяснить наши отношения… Но не будем об этом. И еще… Мэри…
 
Фредрик насмешливо улыбнулся: наверно, понял, о чем я.
— Ну вот! Ты уже недоволен! — воскликнула я.
— Ты знаешь, что я думаю по этому поводу: тебе нельзя жить с этой смертной, — серьезно ответил он.
— Мне нравится жить с ней.
— Это грубое нарушение наших правил. Так не должно быть: мы не можем жить с людьми… Но я обещал. Так что Мэри?
— Она дома со своим парнем… И они там… — Я прочистила горло: мне было жутко неловко рассказывать об этом шведу.
Он усмехнулся очень неприятной саркастической усмешкой.
— Понятно, и ты постоянно будешь звонить мне в таких случаях? — насмешливо спросил Фредрик.
— Нет, если тебе это так не нравится! — Я обиделась: он говорил так, словно я отравляла его жизнь.
— Ты разрушила все мои планы на сегодня. — Его голос был все так же насмешлив.
— Какие планы? Выкурить очередную пачку сигарет? — резко спросила я. — Можешь идти! Я тебя не задерживаю!
— Куда я теперь пойду? Я здесь, с тобой.
Его тон совершенно мне не нравился: он смеялся надо мной.
— Я тебя к себе цепью не привязывала! — буркнула я.
— Ладно, уймись, пожалуйста.
Я оторопела. Фредрик тоже посерьезнел, наверно, понял, как мне неприятны его слова.
— Грубовато? Извини, просто не люблю, когда мне хамят, — сказал он.
(«Вот уж, извинился! Хам!»)
— Спокойной ночи, Фредрик.
Я встала со скамьи и пошла прочь, но, вспомнив о том, что на мне пальто шведа, я сняла его, вернулась к скамье и бросила его в лицо Фредрику, но он успел вовремя схватить его.
— Какой же ты еще ребенок! — тихо сказал он.
Я ничего не ответила, а быстрым шагом пошла домой, но не успела пройти и двухсот метров, как передо мной появился швед, и так резко, что я чуть было не врезалась в него.
— Тебе нравится постоянно сбивать меня? — вскрикнула я.
— Мне интересно, что ты будешь делать ночью одна в городе, — сказал он, не давая мне пройти.
— Я иду домой! Думаю, Эндрю справился за четыре часа? — грубо ответила я.
— Когда люди остаются наедине, да еще и в пустом доме, значит, до утра из него точно никто не выйдет, — спокойно улыбнулся Фредрик.
— А мне плевать! В конце концов, у меня есть все права на этот дом! И мне надоело общаться с грубияном Фредриком!
— Я готов извиниться.
Но по его глазам я поняла, что он опять издевается.
 «Хочешь поиграть? Поиграем!» — довольно подумала я.
— Встань передо мной на колени, и, может быть, я прощу тебя, — сказала я.
— Думаешь, не встану? — насмешливо спросил Фредрик.
— Слабо? — язвительно улыбнулась я.
Но он перестал улыбаться, а его лицо словно превратилось в камень: его голубые глаза стали суровыми и колючими.
«Что я делаю? Он ведь любит меня, а я говорю ему ужасные вещи!» — Мне стало больно от суровости его лица.
— Извини… Кажется, я переигрываю, — сконфуженно пролепетала я. Мне было стыдно за свое поведение.
Но швед ничего не ответил и лишь продолжал убивать меня суровым ледяным взглядом.
— Вот видишь, ты не должен любить меня! Я глупая, дурная и безответственная девчонка! Я опять обидела тебя! Прости! Я дура, Фредрик! Прости меня за это! — с горечью воскликнула я и убежала от него.
(«Дура! Как я жестока! И за что только он любит меня? Я не вправе издеваться над ним! Как сильно я обидела его! Каким ледяным стало его лицо! Ненавижу себя!»)
Вдруг зазвонил мой смартфон: по мелодии я знала, что звонит Фредрик.
Я сменила бег на шаг и ответила на звонок.
— Да? — робко сказала я, ожидая, что швед скажет обо мне что-то неприятное.
Конечно, ведь я так безжалостно прошлась по его гордости!
— Почему ты убежала? — спокойным тоном спросил он.
Я даже остановилась от удивления: как он спокоен!
— Ты что совсем не обиделся? — спросила я, оборачиваясь вокруг, чтобы посмотреть, рядом ли швед.
— Не думаю, — услышала я его голос за своей спиной.
Я обернулась к нему.
— Я ужасна, Фредрик! Я не хочу тебя мучить… Но мучаю, — печально сказала я. — Ты простишь меня?
— Я не могу иначе, — ответил он: его лицо было уже не таким суровым. — Только прошу, не перебарщивай.
— Я обещаю, — искренне пообещала я.
— И не волнуйся за мои чувства: я сам с ними разберусь, — серьезно сказал Фредрик.
— Не нужно, я ведь все понимаю…
— Хватит об этом.
Я поспешно закивала в знак согласия, но, несмотря на его слова, мне было очень стыдно.
— Я пойду, — тихо сказала я.
— Куда? — с улыбкой спросил швед. — Они ведь еще не закончили свое свидание и… — Он прочистил горло.
Но мне было плевать: я хотела уйти, куда угодно, лишь бы не оставаться с ним и гореть от стыда за свои поступки и слова.
— Я пойду, — повторила я, подняв на него взгляд.
Фредрик спокойно смотрел на меня.
— Хорошо, иди. Только один вопрос: есть планы на Новый год? — спросил он.
— Еще нет, — честно ответила я.
— Что ж, спокойной ночи. И спасибо за галстук.
— Признайся честно: он тебе понравился?
— Очень.
— Это хорошо… Пока, Фредрик.
Я ушла от него, надеясь, что он не будет догонять меня в третий раз. Мне казалось, что за последнее время я вылила на него целое ведро грязи, поэтому боялась опять ляпнуть что-то обидное. Мне меньше всего хотелось обидеть Фредрика: он был самым замечательным и надежным другом, таким близким, заботливым, серьезным. Он всегда находил время приехать ко мне, поговорить, погулять со мной. Даже сегодня: я позвонила ему почти ночью, а он приехал, хоть мог и не приезжать после того, что я наговорила ему. А швед даже вошел в мое положение и сказал, что мы забудем о том, что он любит меня, и что мы останемся друзьями, если мне будет это удобно.
А я так обрадовалась этому! Обрадовалась тому, что он будет терпеть боль, но оставаться со мной и быть моим другом, в то время, как любит меня и понимает, что мне не нужна его любовь. Я поставила его в ужасное положение!
«Это так нечестно по отношению к нему! Ему и так не повезло влюбиться в меня! Мне нужно смягчить этот удар судьбы и быть человечней» — пронеслось в голове.
— Я убегаю как ребенок! — вдруг вырвалось у меня.
Я остановилась и снова, но уже с надеждой, стала смотреть по сторонам, ища Фредрика.
— Фредрик! Ты здесь? Фредрик! — громко крикнула я.
Но его не было.
Меня охватила горечь: мне нужно было немедленно увидеть его и сказать, что он не должен жертвовать своим спокойствием ради меня, что, если ему тяжело быть моим другом, я не буду настаивать и пойму, если он больше не захочет меня видеть.
Я сделала самый необдуманный поступок в своей жизни: я никогда не совершила бы этого, ведь это было так навязчиво, но под импульсом сострадания к бедному шведу, я совсем не думала о последствиях.
 
Миша убежала, но в этот раз я не стал догонять ее, да и, честно говоря, я просто не хотел видеть полячку: ее приказ встать перед ней на колени разозлил меня, и мое хорошее настроение как рукой сняло.
Я видел, как она была поражена своим же поступком, и ее растерянность немного оправдала Мишу в моих глазах, но она демонстративно показала, что моя любовь для нее — дерьмо, так некстати прилипшее к ее замшевым сапожкам, и она озабочена тем, как бы стереть его.
Миша ушла, а я поехал домой: я хотел закрыться, отдохнуть от чувств, выкурить еще двести сигарет, хоть на минуту забыть о полячке и о том, как она презирает мои дурацкие чувства к ней. Приехав, я закрылся в кабинете и, достав пачку сигарет, с наслаждением закурил.
(«Что я должен делать? Терпеть это унижение? Ох, Миша, зачем ты появилась в Оксфорде? Если бы ты осталась в Польше, я не влип бы в это дерьмо. Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!»)
Я сидел в кресле, закинув ноги (не сняв ботинки) прямо на стол и курил, как вдруг мои мысли прервал громкий стук во входную дверь.
«Кого это черт принес в такое время?» — недовольно подумал я и с сигаретой в зубах пошел открывать дверь, с мыслью, что не смогу сдержаться и обязательно наору на ночного посетителя.
Я резко провернул ключ в замке и с силой открыл дверь.
— Ай!
На пороге стояла Миша, положив ладонь на лоб: я ударил ее дверью.
— Миша? — удивленно спросил я, хотя в этом не было необходимости, ведь я отчетливо видел, что это была именно она, освещенная желтым светом фонарей.
— Я не могу так, Фредрик. Я боюсь, что взорвусь от своих мыслей, — тихо сказала она.
— Что ты здесь делаешь? Ты ведь шла домой! — Я был крайне удивлен ее приходом.
Я вспомнил о сигарете, вынул ее изо рта и спрятал руку, в которой держал ее, за спиной, чтобы на Мишу не попадал дым, но опоздал: полячка уже закашлялась. Я бросил сигарету на пол и затушил ее ботинком.
— Я не смогла… — Миша глубоко вздохнула. — Я пришла, чтобы сказать тебе…
— Тебе не нужно было приходить, — настойчиво перебил ее я.
Я не мог впустить ее в дом: там все было прокурено.
— Нет, нужно было! Я хочу, чтобы ты знал: если тебе тяжело быть рядом со мной, тогда не будь! Я все понимаю и не хочу причинять тебе боль! Если хочешь, я уеду домой, может, тогда тебе станет легче! — торопливо выпалила она. Ее лицо было искажено болью.
Меня будто ударили в душу: она хочет уехать? Но тогда я больше никогда не увижу ее. Таким способом она решила избавить меня от страданий? Глупая наивная Миша!
— Миша, пожалуйста, успокойся и не принимай такие важные решения на горячую голову. Не понимаю, что заставило тебя решить так? Да, я люблю тебя, но мне не тяжело быть с тобой, — серьезно сказал я.
— Но я обижаю тебя! Не хочу, но обижаю! Ты страдаешь из-за меня! А я не хочу этого!
— Если ты хочешь помочь мне не страдать, скажу только одно: если ты уедешь, я буду страдать еще больше. Просто быть с тобой рядом, разговаривать с тобой, видеть тебя — вот и все, что мне нужно, мне этого хватает. — Я пытался разубедить ее, потому что невероятно испугался, что она уедет.
— Я понимаю, что ты говоришь все это потому, что любишь и не хочешь огорчать меня, но так больше не может продолжаться! — Ее голос был полон слез.
— Ты ни в чем не виновата. Никто не виноват. Я не хочу, чтобы ты ставила себя в такое положение. Поверь, я сумею справиться со своими чувствами, и ты даже не почувствуешь того, что… Что я сказал тебе тогда в парке.
— Но я не хочу, чтобы ты…
— Не хочешь, чтобы я не чувствовал себя дерьмом? Извини за грубое слово. Если ты не хочешь этого, то просто позволь мне быть рядом и заботиться о тебе — это все, что мне нужно, и большего я от тебя никогда не потребую, я и не вправе ничего требовать. — Я с горечью в душе смотрел на нее, на мою Мишу.
Она выглядела хрупкой, как фарфоровая куколка.
— Ты серьезно? — тихо спросила она.
— Совершенно серьезно, — твердо ответил я.
— Я не знаю, что сказать… Ты не хочешь, чтобы я уезжала?
— Твое бегство ничего не решит. С этой минуты я ни слова не скажу о моей… о моем дерьме. Договорились?
— Да, да! — прошептала Миша. — Но сейчас я… Мне нужно…
— Уйти? — подсказал я.
— Думаю, это будет правильно, — сказала Миша. — Пусть хотя бы эти пять или шесть часов будут мирными. Если ты передумаешь, просто скажи мне, и я уеду.
— Да, иди, тебе нужно отдохнуть. И не думай о сегодняшнем: все, что было сказано — уже в прошлом. Мы друзья.
Полячка глубоко вздохнула.
— Спасибо, Фредрик… До завтра! — Она поспешно ушла.
Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла за углом. После этого я сел на ступеньку и достал из пачки, которая была у меня в кармане джинс, новую сигарету. Приход Миши вымотал меня. Моя голова раскалывалась от мыслей, но одна из них придавала мне сил: Миша не уедет, и она позволила мне быть ее другом. При всем при этом, я никогда не был так счастлив. Но разве, утопая по уши в дерьме, можно быть счастливым? Когда дерьмо окружает тебя со всех сторон?
Можно: я был ярким примером этому.
Выкурив сигарету, я затушил окурок о ступеньку, забрал с крыльца оба окурка и вернулся в дом. После улицы воздух моего прокуренного дома ударил мне в нос, и, решив, что это была последняя сигарета в моей жизни, я настежь открыл окна: я решил бросить курить, но в этот раз уже точно. Да я и тогда не хотел курить, скорее, мне необходимо было создать фон и окунуться в комфортную для себя обстановку. Ночь прошла, но я не мог найти покоя. В пять часов утра я машинально достал сигарету и, забыв о том, что бросил курить, с превеликим наслаждением выкурил ее, а потом обругал себя и поклялся, что больше не притронусь к сигаретам. Я ждал хотя бы шести часов, чтобы пойти в парк и встретить там Мишу: я знал, что она бегает каждое утро, но передумал — это было бы слишком. И ведь Миша сказала «до завтра», значит, она придет сама.
 
Я шла домой. Вокруг меня кружился снег, но он уже не вызывал во мне такого восторга, как еще час назад. Я машинально шагала, погрузившись в свои мысли и корила себя за свою грубость к бедному, влюбленному в меня Фредрику, и за то, что была готова использовать его любовь ко мне, принять ее, без каких-либо обязательств с моей стороны. Мне было жаль его, но в то же время я была рада тому, что швед готов любить меня молча, ничего не требуя. Фредрик был дорог мне, и я не хотела терять его общество, но мне не нужна была его любовь.
 Подойдя к своему дому, я осторожно прислушалась: там было тихо, слышалось лишь тяжелое дыхание двух человек. Наверно, они спали.
«Слава Богу, они спят! Было бы ужасно опять застать их в самый «интересный» момент!» — с облегчением подумала я.
Я бесшумно прошла в свою спальню. Там, сняв сапоги, но не сняв одежды, я залезла под одеяло, и мою голову снова стали раскалывать мысли о Фредрике.
Через некоторое время я услышала, как, спящая в соседней комнате, парочка проснулась и стала нежно ворковать. Я прошмыгнула в прихожую, надела сапоги, захватила свою сумочку с подарками, вытащила из гардероба черное пальто и выскользнула на улицу, чтобы сделать вид, будто я только что прилетела из Варшавы, так как не хотела смущать Мэри и Эндрю своей осведомленностью насчет их ночных утех.
Улица была застелена снегом. Я закрыла дверь на замок, посидела около часа на ближайшей лавке и в восемь часов и две минуты, услышав голос Мэри: «Что приготовить на завтрак?», поняла, что парочка собралась завтракать. Я подошла к двери и смело постучала.
«Ой, кто это?» — спросила Мэри и торопливо пошла к двери.
— Миша? А я думала, ты вернешься не раньше Нового года! — воскликнула она, смутившись, но широко распахнула дверь.
— Я решила, что проведу его здесь, — как ни в чем не бывало сказала я. — А ты, я помню, тоже собиралась уехать.
— Я передумала. Но почему ты стучала? У тебя есть ключи!
— Решила проверить, а вдруг… И вот, ты дома! — Я широко улыбнулась. — Ты так и будешь держать меня на пороге?
— Нет, конечно! Заходи… Только, я не одна. — Мэри понизила голос до шепота.
— Правда? — деланно удивилась я.
— Да, мы с Эндрю устроили свидание… Откуда на тебе это пальто?
— Я же улетала в нем в Польшу, не помнишь? — как можно естественнее, ответила я, поняв, что попала впросак.
— Нет, пока тебя не было оно висело в гардеробе, я это точно знаю. — Мэри открыла гардероб. — Что-то не вижу его.
— Конечно: оно же на мне! — Я стала снимать сапоги.
 — Ладно, может быть, мне показалось. Только не заходи на кухню: там Эндрю, в одних трусах.
— Не волнуйся, я и не собиралась: поеду к Фредрику, — успокоила я Мэри. — Если что, я в своей комнате.
Мэри ушла на кухню.
Мне стало так неловко, как я того не ожидала, поэтому я быстро переоделась, расчесала волосы и со словами: «Меня нет!» выскочила из дома.
Мне не хотелось беспокоить шведа, поэтому я направилась в центр, где, как я знала, располагалась праздничная ярмарка: о ней мне рассказала Мария. Я безумно любила такие ярмарки, даже несмотря на то, что раньше была на них только с родителями: я любила ходить между рядами палаток, слышать ароматы человеческой еды, напитков, разглядывать игрушки, шапочки, варежки, фарфоровых людей и гномов.
Погода была хорошая: ни ветра, ни снега, а только тяжелые серые облака укрывали небо, словно нависая над городом. Много людей: детей и взрослых. Отчетливо чувствовался дух радости и праздника: повсюду блестели улыбки, гирлянды, огоньки, слышался смех, крики детей, веселая музыка. Я хотела купить подарки детям приюта Мэри, но, к моему великому огорчению, обнаружила, что забыла кошелек с деньгами дома, — он остался в сумочке, а сумочка — на тумбочке в прихожей.
Меня охватила досада: я так хотела обрадовать бедных сирот! Но возвращаться домой за кошельком мне не улыбалось: одна мысль о том, что я могу увидеть Эндрю, в одних трусах, приводила меня в ужас и смущение.
Позвонить Фредрику? Опять использовать его любовь?
Я достала смартфон, который вовремя переложила из сумки в карман пальто, и позвонила шведу, но он не ответил, а я так привыкла к его постоянству, что была просто поражена его игнорированием меня и тупо смотрела на экран смартфона.
«Наверно, решил, что не стоит потакать мне. Ему слишком тяжело быть рядом со мной» — подумала я, рассеянно глядя на потухший экран.
— Знаю, о чем ты думаешь: «Почему он не ответил?» — вдруг услышала я голос Фредрика прямо над моим ухом.
Я обернулась и сконфуженно улыбнулась шведу
— Нет, я думала о том, ехать ли мне за деньгами, которые я забыла дома, — солгала я.
— Хочешь что-то приобрести здесь? — с улыбкой спросил он.
От него несло сигаретным дымом, но я промолчала, помня о том, что у Фредрика действительно есть причины для курения. Сегодня он был очень красив, особенно, когда улыбался.
— Да, я хотела купить подарки для детей из приюта, — честно ответила я, прогоняя неловкие мысли о его внешности, — но забыла дома кошелек, а пойти за ним не могу: там Эндрю расхаживает по дому в одних трусах.
— Но не голый же, — с улыбкой сказал он.
— Слава Богу! Но дело не в том: мне жутко неловко! Это ведь парень моей подруги!
— Поэтому ты вновь решила уйти, чтобы оставить их наедине, а заодно позвонить мне, — спокойно сказал Фредрик.
— Я хотела… — Я осеклась: мне было стыдно за то, что я опять планировала использовать его.
— Почему ты так любишь обрывать фразы? Это несерьезно.
— Я хотела занять у тебя денег, — серьезно сказала я, проигнорировав его упрек.
В его глазах заблестела насмешка. Я начинала злиться.
— Занять у меня денег? — переспросил швед. — А я думал, ты просто хотела увидеть меня.
— И это тоже. Но ты займешь мне фунтов двести? Я отдам тебе, как только…
— Смеешься? — Его лицо стало очень серьезным.
— Почему ты так к этому относишься? — робко спросила я.
— Я не буду занимать тебе деньги.
— Почему?
Моему удивлению не было предела: таким образом он решил отомстить мне?
— Миша, я — мужчина. Взрослый, самодостаточный мужчина. Тебе незачем просить у меня деньги в долг. Я просто дам тебе эти деньги, и твоя просьба для меня оскорбительна.
Я растерялась, совершенно не ожидав такой реакции на мою невинную просьбу, и не знала, что ответить, а только растерянно смотрела на шведа.
— Пойдем. — Фредрик протянул мне руку. Его лицо выражало ледяное спокойствие.
 
Миша без колебаний взяла меня за руку, и мы пошли к праздничным палаткам.
Просьба полячки дать ей в долг двести фунтов обидела меня, но, когда я увидел, как она растерялась, мне стало понятно: всему виной ее менталитет, ведь Польша — страна более «западная», европейская. Конечно, в Швеции тоже платят каждый за себя, но… Это были я и Миша, и между нами вообще не должны были возникать такие вопросы. Я любил ее, и эти вопросы были совершенно не к месту.
Я отдал Мише свое портмоне, и она с энтузиазмом скупила игрушки: мишек, лисичек, овечек, машины, кукол… А я нес все это за ней, восхищаясь ее дивной, полной счастья улыбкой. Миша была так рада всему происходящему, что напоминала девочку, первый раз попавшую на такую ярмарку.
— Постой здесь, а я схожу за журналом. — Полячка оставила меня с пакетами у большой палатки с шарфами и варежками, и убежала в магазин через дорогу.
Поставив пакеты на тротуар, я стал рассматривать вязаное добро, продающееся в палатке. Мой взгляд упал на красный вязаный шарф с белыми оленями, и я купил его для Миши, как подарок на Рождество: первый подарок я утопил в Темзе.
— К вашему шарфу подходят вот эти варежки, — сказал продавец и подал мне красные варежки с такими же белыми оленями, что и на шарфе.
«Как раз для Миши: она просто обожает оленей на одежде» — подумал я и купил еще и варежки.
Миша вернулась через пару минут с журналом «Men’s Health» в руках, чему я очень удивился.
— Читаешь мужские журналы? — спросил я.
— Да, редко, но читаю: в них много интересных статей, — весело ответила полячка.
Я усмехнулся: я как-то читал один на досуге, и, несмотря на интересные статьи о здоровье и спорте, в нем было много статей на тему сексуальных отношений. Неужели Миша читает и их?
— Но я читаю не все… Я пропускаю некоторые. — Миша словно прочитала мои мысли. — Не смотри на меня так!
— Я просто удивлен, честно.
Она широко улыбнулась и положила журнал в пакет.
— Почему мужчины всегда удивляются тому, что многие девушки читают мужские журналы? Считаете нас настолько глупенькими? — спросила Миша.
— Нет, почему же? Я считаю, что такие девушки вызывают восхищение, и рад тому, что ты не забиваешь свою голову статейками типа «Как правильно выбирать колготки» или «Пять признаков целлюлита», — с улыбкой ответил я.
Миша рассмеялась.
— А откуда ты знаешь, что пишут в женских журналах? — с хитрой усмешкой спросила она.
— Один раз в самолете мне пришлось сидеть рядом с двумя девушками, которые читали женский журнал и вслух обсуждали каждую статью. — Я достал из пакета набор, который купил для Миши и протянул его ей. — С Рождеством тебя. Надеюсь, этот подарок тебе понравится.
Миша широко распахнула глаза и закрыла ладошками губы.
— Какой класс! Откуда ты узнал, что я люблю оленей? — воскликнула она, забрав свой подарок и разглядывая его.
— Это было просто: у тебя свитер с оленями, а еще футболка, платье, и еще много чего. Мне помогла банальная мужская логика, — пошутил я. — Тебе нравится?
— Да! Я просто влюблена! Извини… Я сейчас же надену его! Поможешь мне?
Она собрала свои волосы в высокий хвост и удерживала его рукой, а я аккуратно повязал красный шарф на ее тонкую шею.
Миша опустила волосы, поправила шарф и надела варежки.
— Ну, как? Здорово, правда? Здесь где-нибудь есть зеркало? — Она не стала дожидаться моего ответа и побежала к ближайшему магазину, чтобы посмотреться в его почти зеркальную витрину.
Я с томлением в груди смотрел на Мишу и не мог оторвать от нее восхищенного взгляда. Не знаю, за что я полюбил ее, но в этот момент я был счастлив. Счастлив, потому что она была весела и как солнышко освещала все вокруг своей улыбкой, а ее восхитительные волосы переливались золотистыми цветами.
Через минуту полячка вернулась ко мне, все такая же радостная и улыбающаяся, и в этот момент моя жалкая роль влюбленного идиота мне даже нравилась.
— Теперь идем в приют? — сказала она и подняла один из больших пакетов с игрушками.
— Поставь, я сам понесу, — сказал я, протягивая руку, чтобы забрать у нее пакет.
— Но у тебя же не три руки, — ответила она.
Я не стал спорить с упрямицей, и мы пешком направились к приюту.
Мне представилось, что мы — влюбленная пара, нет, даже супруги: идем рядом, вместе несем пакеты с провиантом и вещами… Не хватает только маленького ребенка у меня на шее и собачки рядом с Мишей.
 («Не стоит даже мечтать об этом. Она никогда не станет моей женой. Каким мужем я был бы с моей холодной скандинавской ментальностью? Нет, мы слишком разные, чтобы быть супругами, ну, и главная причина этому в том, что Миша меня не любит. Да и разве она может ответить мне взаимностью? Ей девятнадцать лет! Такие молодые вампиры должны жить с родителями, но Мишу почему-то отпустили в Англию. Что было бы, если бы она не приехала? Тогда моя жизнь не стала бы таким жалким дерьмом»)
Но при одном взгляде на мою полячку, которая как и все вампиры не могла полюбить еще ближайшие лет сто-двести, я прогнал эти мысли. Миша была рядом, и я был счастлив.
 
По дороге в приют я неожиданно вспомнила разговор Маркуса и Брэндона и захотела узнать, знает ли Фредрик что-нибудь о таинственной возлюбленной Седрика.
— А ты знаешь всех наших? — спросила я шведа.
Нас не так уж много, чтобы не знать, — усмехнулся он.
— А ты знаешь девушку по имени Вайпер?
— Вайпер? Нет, в первый раз слышу о ней. Это у нее такое прозвище? — Он тихо рассмеялся.
— Нет, это ее имя. — Мне стало обидно оттого, что Фредрик смеется над ней.
— Нет уж, девушки-гадюки я не знаю. — Фредрик опять ухмыльнулся.
— Тебе кажется смешным, что девушку зовут Вайпер? — недовольно отозвалась я.
— Тебя это смущает? Зачем тебе эта Вайпер?
— Я просто спросила.
Но слова Фредрика удивили меня: он не знает вампиршу по имени Вайпер? Но ведь она существует, и в нее влюблен Седрик Морган! Может, швед просто не знает ее? Не знал же он и о моем существовании, пока не сбил меня в тот дождливый день.
— Тогда ты напрасно тратишь свое и мое время, — серьезно сказал швед.
— Перестань. А что ты знаешь о Седрике Моргане?
— Мало что: он нелюдим, малоразговорчив и очень любит одиночество. Все.
— Как будто ты общительный! — рассмеялась я. — И Седрик вовсе не нелюдим! Я разговаривала с ним, и, поверь, тебе есть чему у него поучиться.
— Не отрицаю. Но я спокоен в силу своего менталитета, а он просто любит быть один.
— Но у тебя тоже нет друзей, кроме меня, — возразила я.
— Да, но я не жалуюсь, — спокойно ответил швед
— Он тоже не жалуется! Седрик — лучший вампир, которого я знаю! После моих братьев, конечно.
— У тебя есть право так думать: Седрик — странный, но, действительно, он один из лучших, — сказал Фредрик.
Я тяжело вздохнула.
— Да, он очень странный, но у него огромная душа… Но ты тоже хороший, Фредрик, очень хороший… Правда, — сказала я, чтобы подбодрить его.
Но он только холодно улыбнулся.
— Вот уж не знаю, — ответил он. — Иногда я бываю сущим придурком. Извини, вырвалось.
— Знаю. Но я тоже не подарок, — с улыбкой отозвалась я.
— Это я знаю, — усмехнулся швед.
Фредрик не переставал удивлять меня: он совершенно не стеснялся говорить мне о моих недостатках, и о своих тоже. Как смело! Он был спокойным и серьезным, а сегодня даже улыбался, что чрезвычайно меня радовало.
Мы подошли к приюту.
— Рапунцель! — услышала я восторженный детский вопль.
Мы подняли головы и увидели детей: они прилипли к окнам и энергично махали нам руками. Их счастливые сияющие личики светились, как лампочки.
— Дети, сядьте на места! — раздался недовольный возглас Кейт — второй воспитательницы.
Но дети не послушались ее, а продолжили кричать. У меня даже уши заложило от их криков.
Как только я и Фредрик вошли в приют, дети бросились обнимать нас. Пакет с игрушками вылетел у меня из рук, и я стала обнимать детей. Посмотрев на шведа, я увидела, что и он дружелюбен с маленькими людьми.
— Дети любят тебя! Тебе нужно работать воспитателем! — шутливо сказала ему я.
— To już za dużo*, — ответил он мне. — Мне и тебя хватает. Надеюсь, мы здесь ненадолго.
— У тебя есть какие-то планы? — спросила я.
Он ничего не ответил и поставил на пол пакеты с игрушками. Дети тут же высвободили меня из своих объятий и кинулись разбирать принесенные нами подарки. Поднялся визг. Я зажала уши ладонями. Фредрик схватил меня за руку и повел за собой: мы вышли из приюта и поспешно пошли прочь.
— Я чуть не оглохла! Никогда не думала, что дети способны так орать! — сказала я Фредрику.
Он не выпускал мою ладонь из своей, но и я не видела в этом ничего плохого: я верила ему и в то, что он справляется со своими чувствами.
— На то они и дети, чтобы шуметь, — ответил швед. — Кстати, что насчет твоего мини-мотеля?
Я прекрасно поняла его сарказм, но его острое сравнение моего оксфордского дома с мотелем развеселило меня.
— Я сделала вид, что приехала только сегодня, но чуть было не попалась, когда Мэри увидела на мне это пальто. Представляешь, я забыла, что уехала в другом! Но, к счастью, она не была особо любопытной, — весело ответила я.
Фредрик недовольно посмотрел на меня, но промолчал.
— Куда мы идем? — поинтересовалась я, чтобы нарушить наступившую тишину.
— Куда-нибудь, — ответил он.
— Хороший ответ! — улыбнулась я.
— А если серьезно, нам нужно поговорить.
— О чем?
— О твоей первой охоте. — Его тон стал очень серьезным.
 
­_____________
 
*Это уже лишнее (польск).
 
«Ой, совсем забыла о ней! Я ведь попросила его научить меня убивать. Но я еще не готова… А он обо всем помнит!» — пронеслось в моей голове. Я кашлянула и сделала вид, будто не расслышала его последнюю фразу.
— Ты уже решила, кто будет твоей первой жертвой?
(«Вот прицепился! Педант!»)
— Одна вакансия на жертву у меня есть, — ответила я.
Чем ближе Фредрик касался темы моего первого убийства, тем запутаннее становились мои мысли: я хотела сказать ему, что хотела бы отложить свою первую охоту, но швед выглядел таким решительным, что я невольно шла у него на поводу.
— К этому нельзя относиться так наивно и легкомысленно, — недовольным тоном сказал Фредрик. — Миша, будь серьезна, когда дело касается охоты.
— Ну, прости, я совсем забыла об этом, — честно призналась я. — Моим вниманием полностью завладели праздники и волнения.
Он усмехнулся.
— Волнения точно были. Ужасными. — Швед сильнее сжал мою ладонь.
Мне стало жаль его. Я поняла, что он имеет в виду: то, что он рассказал мне о своих чувствах, совершенно мне ненужных.
— Я не об этих волнениях, — солгала я. — Думаешь, у меня и без тебя их не хватает?
— Я вообще мало чего о тебе знаю, — отозвался он. — Я знаю, что ты легкомысленна, забывчива, раздражительна, истерична и чересчур любишь людей. Еще ты без ума от оленей на одежде и не выносишь сигаретного дыма.
— Но ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе: ты — швед, холодный, спокойный, хладнокровный, педантичный, любитель сигарет, отлично играешь в шахматы… И ты … — Я задумалась, вспоминая, что еще о нем знаю. — И ты любишь дождь. Все.
— На мой взгляд, все эти качества ясно вырисовывают мой характер. Но я не думал, что я — педант.
— Еще какой, — подтвердила я. — Цепляешься ко мне со всякими пустяками.
— Охота — не пустяки, как и твое совместное проживание со смертной.
— Ты опять о Мэри? Может, хватит об этом? Не хочу с тобой ругаться, честно!
— Хорошо, вернемся к охоте.
«Ну и нудный же этот швед! В такой день разговаривать об охоте!» — Меня охватывало раздражение.
Я честно пыталась сбить Фредрика с мысли своей болтовней, но он все равно вернулся к страшной теме, которую я не была готова обсуждать.
— Давай поговорим об этом завтра? — попросила я, надеясь, что он уступит мне.
— Нет, сейчас, — строго ответил швед и посмотрел на меня.
— У тебя такие ледяные глаза, что мне страшно, когда ты так на меня смотришь. — Я сжалась под его пристальным взглядом.
— У меня всегда такой взгляд, — мрачно изрек он.
— Нет, только, когда ты злишься на меня.
— Я не злюсь, а просто немного раздражен: я пытаюсь поговорить с тобой на очень важную тему, а ты пытаешься сбить меня с толку. Это не может не раздражать.
Его холодный тон смутил меня: вот уже не ожидала, что при его любви ко мне он скажет подобное!
Я опустила взгляд на свои сапоги и нахмурилась.
— Прошу тебя еще раз: будь серьезней, — уже менее холодным тоном сказал Фредрик.
— Ты отчитываешь меня, как ребенка! — с горьким упреком сказала я, не желая смотреть на него. — Мне это надоело, Фредрик! Если ты не можешь понять того, что я еще не готова zabić człowieka*, то никогда не поймешь меня! Я еще более человечна, чем ты думаешь, и, если это тебе не нравится, то не общайся со мной, а не пытайся меня переделать!
Какая пропасть разделяет нас! Конечно, ведь Фредрику почти двести лет, а мне нет еще и двадцати! Он не понимает меня, а я не понимаю его. Так зачем приносить друг другу боль и огорчения?
— Не поддавайся эмоциональному порыву, — спокойно сказал на это Фредрик.
— У меня хоть есть эмоции, а у тебя они отсутствуют вообще! — буркнула я.
— Мне жаль, что ты так думаешь, — мрачно отозвался он.
________________
 
* Убить человека (польск).
 
— Я хочу почувствовать от тебя хоть что-то: тепло, дружеское участие, расположение, уют… Но мне неуютно с тобой, когда ты разговариваешь со мной, как с ребенком! Ты нарочно подчеркиваешь разницу между нами? Ты холодный, просто ледяной, неприступный айсберг! — Я отпустила его руку и засунула свою ладонь в карман пальто.
— Ошибаешься: я всегда разговариваю с тобой как с равной, и мне плевать на разницу в возрасте. Но на все свои вопросы я получаю от тебя детские ответы, вот, в чем проблема, — серьезно сказал Фредрик.
Я остановилась и повернулась к нему. Меня охватил гнев.
— Прекрасно! Здорово! Тогда зачем ты вообще со мной разговариваешь? Я даю только глупые, прямо-таки идиотские ответы! Кроме глупой болтовни от меня ничего не дождешься!
— Миша, успокойся…
— Не хочу я успокаиваться! Знаешь что? Мне обидно, но ты не хочешь понять это!
— Незачем обижаться на правду.
Его равнодушное спокойствие просто бесило меня. Мои глаза наполнились слезами.
— Я не воспринимаю твои слезы как аргумент, — жестко произнес Фредрик, строго глядя на меня.
Эта фраза добила меня.
— А я и не пытаюсь тебя разжалобить! Я просто плачу! Плачу от обиды! Это ты никогда не плачешь, потому что ты — мраморная колона в костеле! Ты такой же бесчувственный и мертвый, как она!
— Да, я никогда не плачу, но не потому, что я бесчувственный, а потому, что не вижу в слезах смысла. — Его голос был полон холода. — Но даже я плакал, представь себе, на войне, когда подстрелили собаку-почтальона нашего полка.
— Так что мне сделать, чтобы ты заплакал! Умереть?
Глаза шведа грозно блеснули.
— Ты не в своем уме. Ты вообще слышишь, что говоришь? — тихо, но очень мрачно спросил он.
Но я уже не могла остановиться: я хотела как можно сильнее ранить его.
— Nie martw się, nie powiem żadnych głupstw! Bo od tej chwili umarł dla сiebie! I nie potrzebuję twojej miłości! Dusić na nim! A nasza przyjaźń to sama... cholera!* — крикнула я, сняла с руки варежку и с силой кинула ее в шведа, но потом решила, что она ни в чем не виновата, подняла ее с земли и с вызовом посмотрела на Фредрика.
Но на его лице не дрогнул ни один мускул: он просто усмехнулся холодной насмешливой ухмылкой.
Мне стало так больно, как не было никогда, и я бросилась бежать от него, захлебываясь в слезах, хлынувших из моих глаз.
 
Ее слова лезвиями пронзали мою душу: я никогда не думал, что она может быть такой жестокой. Миша так легко и с таким довольным лицом растоптала мою душу и мою любовь к ней! Растоптала даже нашу псевдо-дружбу. Мое прокуренное сердце наполнила такая горечь, что я невольно усмехнулся от этой душевной боли. Мне никогда не было так чертовски дерьмово. Мне казалось, что мир рушится вокруг меня, что я нахожусь где-то в персональном пространстве. Я чувствовал себя огромным китом, скованным маленьким аквариумом.
Полячка бросила в меня варежкой, но я не дрогнул: я просто смотрел на нее, на ее действия, и не мог понять, зачем она все это делает. Что ей нужно?
Миша убежала, а я побрел по дороге. Я шел словно в тумане. Проходя мимо приюта, я встретил Мэри, болтающую с какой-то подружкой.
— Привет, Фредрик! Спасибо за подарки! Дети просто в восторге… — Она замолчала, когда я посмотрел на нее.
— Что случилось? Вы поссорились? — удивилась она, даже приоткрыв рот.
— Передай Мише, что я никогда не побеспокою ее. Я учел все, что она сказала. Пусть не волнуется, я уезжаю из Оксфорда, — сказал я ей и пошел дальше.
______________
 
* Не бойся, с этой минуты я не скажу ни одной глупости! Потому что с этой минуты я для тебя умерла! И мне не нужна твоя любовь! Подавись ею! А наша дружба — это сплошное… дерьмо! (польск).
 
— Как уезжаете? Но так нельзя! Вам нужно поговорить! — крикнула Мэри мне вслед. — Я ведь всегда надеялась, что вы будете вместе!
«Спасибо, смертная девчонка, но это бесполезно» — мрачно подумал я.
Я решил уехать, решил, что так Мише будет легче, — без меня, моей навязчивой любви и заботы. Я только смущаю ее, привожу в истерики, довожу до слез, а она… Что она? Она прямо сказала мне, не щадя моих чувств: «Мне не нужна твоя любовь, а наша дружба — это дерьмо». Да, дерьмо, как и моя жизнь.
(«Я должен уехать: я несу большую ответственность за наш разрыв — не нужно было давить на нее. Но я не могу исправить себя: мой характер уже сложился, и я не могу пойти против него. Я очень серьезен и спокоен, а это злит ее. Может быть, я никогда больше не увижу ее. Буду страдать, скучать и томиться по этой истеричке. Но после того, что она сказала, какое неуважение она проявила к моей искренней любви к ней, остаться здесь и видеть ее я не могу. Слишком сильно она ранила меня, слишком жестоко ее юное сердце. Я уеду и не буду докучать ей. Пусть буду страдать только я, и она, может быть, станет счастливой»)
В этот же вечер я собрал самые нужные вещи и уехал в Лондон. Навсегда. Уехать из Англии я не мог: слишком сильно я любил Мишу, чтобы не жить хотя бы в одной стране с ней. В Лондоне у меня была квартира, почти на окраине, и она стала моим убежищем после добровольного ухода и отречения от возлюбленной.
«Я принимаю твое решение, Миша, но и моя любовь теперь не помешает мне жить: я сделаю все, чтобы так и было. Живи своей жизнью, а я буду жить своей. Я не буду рабом своей любви к тебе» — мрачно подумал я, выезжая из Оксфорда.
 
— Я только что видела Фредрика! Он был сам не свой! Что между вами произошло? — кричала Мэри в трубку.
Я тут же пожалела о том, что ответила ей: я была зла на шведа и все еще обижалась на него. Но теперь, немного остыв, я подумала, что нельзя было так грубо разговаривать с ним. Каких же слов я ему наговорила! Разорвала наши отношения и нашу дружбу… Хотя, какая эта была дружба? Я просто позволяла ему любить меня!
— Мэри, мне это неинтересно! — со злостью ответила я, не желая ничего о нем слышать.
— Миша! Он сказал, чтобы я передала тебе… Он уезжает! Уезжает из Оксфорда! Что же ты наделала, дуреха?
— Что? Уезжает? — растерялась я.
«Уезжает? Неужели я настолько довела его, что он больше не желает меня видеть?» — пронеслось в голове.
Фредрик — пуленепробиваемый хладнокровный айсберг, уезжает?
— Он сказал, что больше не побеспокоит тебя и что он учел все, что ты ему сказала… Что ты наговорила ему?
— Ничего! Только правду! — жестко ответила я. — Пусть уезжает! Так будет лучше! Для всех! Особенно, для него!
Я отключила звонок и выключила смартфон, чтобы Мэри не названивала мне.
Мой разум не мог поверить ее словам: я медленно шла к дому и думала о скандале, который я устроила. Как все начиналось и чем все закончилось.
(«Значит, так и нужно. Эта игра должна была закончиться. Конечно, мне горько от этого, но пусть уезжает. Будет хорошо, если он никогда не вернется. Он — не моя собственность, и я не люблю его. Скатертью дорога, Фредрик!»)
Я пришла домой, разулась, сняла с себя пальто, варежки и шарф, закрылась в своей комнате, легла на кровать, с головой залезла под одеяло и корила себя за то, как жестоко поступила с Фредриком. Не хотела, но поступила.
И вот, он уезжает. Я должна быть рада. Но по моим щекам медленно текли слезы: что-то во мне взорвалось, и горечь, переполнявшая меня, высвободилась в виде этих слез.
Я не любила Фредрика, но только сейчас поняла, насколько он дорог мне.
— Спасибо, Фредрик. Я тоже никогда не побеспокою тебя! — прошептала я, сжимая пальцами кулон в виде солнышка. И тут я вспомнила его слова: «А солнца мне хватает рядом с тобой».
«Прости меня, Фредрик! Ты бросил мне под ноги свою любовь, а я плюнула на нее! Тебе не нужно любить меня! Я недостойна… Недостойна твоей любви!» — плача, думала я.
 
Глава 10
Новый год прошел еще ужасней, чем Рождество.
Я осталась одна: Мэри все-таки уехала в Лондон, прихватив с собой Эндрю. Она звала и меня, но я отказалась: слишком тяжело было у меня на душе, чтобы веселиться.
В новогоднюю ночь в соседних домах пели песни, веселились, смеялись, слушали музыку. Все люди вокруг были веселы, довольны и счастливы. А я сидела в своей комнате, без света, без музыки, без настроения, с кружкой крови в руке, и думала о каких-то глупостях, о Фредрике, о нашей ссоре, о Рапунцель, о том, что на завтра я еще давно запланировала пойти на первую охоту и убить мажора Роба… Точнее, я убила бы его, с помощью Фредрика, но он уехал, и теперь мне можно было не убивать.
Мое непостоянство пугало меня: я говорила Марии, что сама смогу научиться охотиться… Но что такое охота? Это банальное убийство для того, чтобы мы могли выпить кровь. Я так привыкла к людям и всему человеческому, что не могла даже представить, как остальные вампиры убивают людей и при этом ничего не чувствуют. Все они относятся к людям пренебрежительно: даже моя семья называет их не иначе как «смертные», и Фредрик тоже считает их «всего лишь смертными»: то есть, факт их природы, а именно природы умирать, делает их жалкими в глазах моих сородичей. А я всегда называла людей «людьми». Люди. Они почти такие же, как и мы: они тоже чувствуют голод, страх, одиночество, тоску, печаль, радость. У них, как и у нас, есть душа, которая болит и расцветает в зависимости от обстоятельств. Да, люди считают себя всесильными, единственными разумными существами на Земле, но разве мы так не считаем? Ведь если люди — всего лишь смертные, значит мы — почти боги, бессмертные, великие. Мы принимаем это как должное. Значит, мы ничуть не лучше людей. В большинстве своем, люди — добрые, хорошие и порядочные. Конечно, многие из них подобны мажору Робу и даже хуже. Подобные ему, относятся к меньшинству — плохих, эгоистичных и тщеславных людей. Обычно такие люди становятся «мажорами Робами» по двум причинам: первая — это воспитание в духе «первенства» и «мы самые лучшие, а те, кто ниже нас, — отребье». У них много денег и они не думают о том, как свести концы с концами. Вторая же причина в том, что такие дети с самого детства видят социальное неравенство между собой и большинством окружающих людей, и это невольно порождает в них эгоизм и самолюбие. Они считают себя богами, потому что их троны сделаны из золота, но они забывают о том, что золото плавится, а порода — не признак ума… Как сказал Фредрик.
Мы не ценим деньги, а люди зависят от них. И это печально. Но при всем при этом, люди лучше нас: они могут любить не единожды и не быть в вечной зависимости от любви как мы. Как Седрик, как Грейсон… Как Фредрик.
 «Интересно, куда Фредрик уехал? Наверно, как можно дальше от меня. Его нет всего пару дней, а мне уже так не хватает его. Пусть бы лучше он остался, пусть бы мы не общались… Нет, он поступил правильно. Это выход из тупика, в котором мы оказались» — подумала я, сжав свой кулон.
В два часа утра я оделась и пошла бродить по улицам Оксфорда, чтобы увидеть хоть кого-нибудь из людей. Наверно, это паршиво — зависеть от общества. К счастью, на улицах было достаточно оживленно: в пабах, клубах и даже на площадях люди праздновали Новый год. Здесь были и пьяные, и трезвые, и счастливые, и печальные. Все вокруг сияло, шумело, светилось. Снег крупными хлопьями падал на землю, на дома, на деревья, на меня… Но эта красота была чужда мне, я не могла восхищаться ею в одиночестве. А новогодняя ночь тянулась как вечность, и в эти часы я жалела о том, что я — не человек. Если бы я была человеком, то пришла бы домой, залезла под одеяло, заснула и проснулась бы уже в новом году. Но это была только мечта: я не могла спать, и это давило на мой разум. Бесконечно думать и не иметь ни минуты отдыха — это мука. Да, у нас есть так называемый «вампирский сон», но он длится всего пару секунд. Разве это сон? Скорее, это мгновенная перезагрузка мозга. И никаких снов. Жестоко.
Я набрела на скамейку, на которой Фредрик так неожиданно поцеловал меня и признался мне в своих чувствах. Мне было некомфортно находиться здесь, но я не могла уйти: мне казалось, что швед здесь, рядом со мной. Сев на заснеженную скамейку, я стала смотреть на небо: оно было темным и застеленным снежным полотном. Снег падал на мое лицо, но я не обращала на него внимания: меня утопили воспоминания и в очередной раз захлестнул стыд за мою жестокость к Фредрику. Я представляла, что на его месте могла быть я, и, если бы кто-то так же поступил с моими чувствами, я… Я умерла бы.
От этих мыслей мне стало так горько, что я не удержалась и достала из кармана смартфон.
 
«Прости меня. Я незаслуженно оскорбила тебя, но ты так благороден, что уехал. Спасибо, так будет лучше. Для нас обоих. Прости меня и будь счастлив. С Новым годом. Миша».
Я смотрел на это сообщение и не понимал зачем. Зачем она мучает меня? Я смог бы утихомирить свои чувства, если бы ничто не напоминало мне о ней. Я даже стер из телефона ее номер, но полячка написала сама, и мои чувства тут же вспыхнули с новой силой и причинили мне адские страдания.
(«Зачем она написала это чертово покаяние? Ей нравится вертеть мною, как влюбленным паяцем? Она думает, что я прибегу к ней, если она поманит меня своим пальчиком? Или ей просто скучно? Я же сказал, что больше не побеспокою ее, значит, и она не должна беспокоить меня. Но стоп! Если Миша написала, значит, она не удалила номер моего телефона, как сделал с ее номером я. Значит, она не смогла этого сделать. Может быть, она не стерла его потому, что… А может, я просто идиот, который тешит себя пустыми надеждами? Да, я стер ее номер, но знаю его наизусть, и Миша, наверняка, знает мой. Какое это паршивое гнилое болото!»)
Я хотел дать полячке понять, что ей не стоит писать мне.
«Я знаю. С Новым годом» — ответил я на ее сообщение.
Коротко и понятно, никаких длинных предложений и возвышенных слов типа «Я прощаю тебя, ты не виновата». Я не мог написать их, потому что не считал так: да, она не виновата, но и я не виноват в том, что полюбил ее, как зеленый юнец. Однако Миша не имела права кинуть мне в лицо мою же многострадальную проклятую и безответную любовь к ней.
Но вдруг я осознал, что безотрывно смотрю на экран телефона, надеясь на то, что Миша ответит мне.
«Что со мной творится! Я не подросток и прекрасно умею контролировать свои чувства! Но что я сейчас делаю? На что-то надеюсь?!» — Я отключил телефон и зашвырнул его за диван, чтобы огородить себя от соблазна позвонить полячке.
Мой переезд в Лондон оказался не из легких: нужно было разобраться с университетом, собрать много документов и выяснить перспективы постоянного заработка. Я решил заняться юридической практикой: по паспорту мне было двадцать шесть лет, и я имел два прекрасных диплома юриста Сорбонны и Гарварда, включая всю отработанную обязательную практику, и, чтобы они не пропадали, а также, чтобы чем-то занять себя, я решил пустить в дело свои умственные способности.
Я снял достойный офис, взял на место секретарши немолодую умную женщину и уже второй день до шести часов вечера просидел там: я настроил себя на то, что теперь в моей жизни будет только работа, которая мне интересна. Но кого я обманываю? Главной моей целью было забыть Мишу, но так как это было невозможно, то хотя бы загрузить себя работой, чтобы не осталось времени думать о моей истеричной полячке.
В первый же день после открытия офиса у меня было три дела: бракоразводный процесс, где молодая вертихвостка требовала обобрать до нитки своего пожилого мужа; судебное разбирательство двух художников насчет авторского права, и третье — дело уже нешуточное: малообеспеченную семью иммигрантов из Италии пытались выселить из их собственного дома. В общем, наступило хоть какое-то разнообразие в моей скучной жизни.
За несколько недель мои услуги (плата за них была сравнительно небольшой) стали востребованными: у меня уже было два десятка дел. Из-за звания юриста, в офисе мне приходилось носить ненавистный элегантный костюм, но я носил его без галстука: у меня имелся всего один галстук — тот отвратительный подарок Миши, но он остался в Оксфорде. Я не любил и не носил галстуки, а подарок полячки и подавно — он напоминал бы мне о ней.
Девушки из соседнего офиса какого-то женского журнала заглядывались на меня и приглашали на чай, но я ясно дал им понять, что я — сноб и невыносимый человеконенавистник. По-моему, несколько девушек почему-то считали меня геем, но мне было плевать на это.
С тех пор, как я поклялся не курить, я не возобновлял этой привычки, но иногда упорно боролся с собой, чтобы не приобрести пачку сигарет. У меня начиналась новая жизнь: без Миши, без сигарет и без желания унижаться ради этой девчонки.
Я заставлял себя не думать о полячке, но не мог этого сделать: как сладко звучало мое имя в ее устах, когда она называла меня «Фрэдрик», через «э», а не через «е», как было правильно. Ее прелестный польский акцент не давал мне покоя, и, вспоминая его, я невольно усмехался.
Все полученные от работы деньги я перечислял на счет детского приюта, в котором работала Мэри. Зачем? Черт его знает: может, мне на самом деле было жаль детей, а может, таким образом, на подсознательном уровне, я хотел соприкоснуться с Мишей, зная о том, что она часто навещает приют и что она будет рада, узнав, что какой-то «добрый незнакомец» инкогнито помогает детям.
За месяц я успел приобрести громкую славу отличного юриста, поэтому стал более избирательным в выборе дел, занимаясь только теми, которые меня заинтересовывали. Я стал забывать о Мише, но в каждой светловолосой девушке видел ее. Она была моим наваждением, и я так свыкся с этой мыслью, что, пройди мимо меня сама Миша, я не обернулся бы на нее. Ложь! Я бы… Что я? Разве я мог знать, как отреагирую? Да, мне помогало мое хладнокровие, но ведь это была бы Миша! Как бы я ни хотел не думать о ней, но не мог забыть ее, однако твердо решил, что никогда не побеспокою ее.
Благодаря новой обстановке и работе, моя жизнь перестала быть скучной, как это было до встречи с Мишей, и напряженной, когда я был рядом с ней. Я был свободен, мой день зависел только от меня, поэтому я возродил свои увлечения конным спортом и фехтованием. Но все же, иногда я закрывался в кабинете и думал о своей полячке. Как она там? Что делает? Наверно, сидит на лекциях, а потом, как обычно, едет домой на своем синем велосипеде, а дома читает, болтает с Мэри, ходит. Просто ходит. И не думает обо мне. Или думает: «Как великолепно, что он уехал! Больше не надоедает мне своими чувствами и нотациями!». Потом я срывался с места, гулял по городу, часами смотрел на Темзу, затем запирался дома и слушал музыку, стараясь погрузиться в нее настолько, чтобы уйти из реальности хотя бы на пару минут.
Каждый вечер я посещал разные мероприятия, выставки, театральные представления, балеты, оперу. Я старался забивать свой рабочий день, чтобы у меня не было ни одной свободной минуты.
Друзей в Лондоне у меня не было, хотя многие люди и пытались общаться со мной. Особенно девушки.
Одним словом, я стал жить насыщенной жизнью. Пусть даже я был вынужден так жить, чтобы просто не думать о Мише.
Однажды вечером, на выступлении австралийского балета «Ромео и Джульетта» в стиле джаз-модерн, на котором я откровенно скучал, я встретил Брэндона Грейсона, того самого, который постоянно обыгрывал меня в шахматы. Это было уже после завершения программы: мы увидели друг друга, молча обменялись кивками, и я хотел было уйти, но он подошел ко мне и протянул руку для пожатия. Не скажу, что я был особо рад видеть Грейсона, — мне не нравились его развлечения. Я ни разу не был в его поместье, но был много наслышан о том, что там творится. Я не видел в развлечениях Брэндона ничего забавного, но и ничего противоестественного. Конечно, мне было немного жаль смертных девушек, но ведь и сами люди не видят ничего противоестественного в охоте на зверей. Но все же, эта особая любовь Брэндона Грейсона к этому развлечению не давала мне чувствовать к нему сильного дружеского расположения.
Но мне было скучно, поэтому я ответил ему крепким рукопожатием.
— Не думал, что встречу здесь кого-то из наших, — с улыбкой сказал Грейсон.
— А я совершенно не удивлен: подобные мероприятия всегда привлекают нас, — отозвался я.
— Верно. Как тебе этот балет?
— Оригинальная задумка, хорошая хореография и декорации, но Джульетта не та, что я вижу в своем воображении: солистка крупновата для образа хрупкой итальянки. Каков твой отзыв?
— Я ожидал большего, потому что этот балет мне страшно расхваливали. Насчет Джульетты полностью с тобой согласен, тем более, с некоторых пор я не люблю блондинок.
Эти слова заставили меня вспомнить о Мише.
— Куда ты сейчас? — спросил Брэндон.
— Есть какие-то предложения? — усмехнулся я, прогоняя образ полячки перед глазами.
— Я собираюсь посетить еще одно мероприятие. — Мой собеседник взглянул на часы. — Как раз через пятнадцать минут будет начало.
— Начало чего?
— Увидишь, если поедешь со мной.
Новое развлечение и таинственность вокруг него заинтриговали меня, и я без колебаний согласился.
— Но с тебя — партия в шахматы, — сказал я Брэндону, когда мы спускались к его машине.
 Мой «Мустанг» остался на другой парковке.
— Тешишь себя надеждой обыграть меня? — усмехнулся Брэндон. — Я дам тебе шанс отыграться, но уже не сегодня.
— У меня не горит. Так куда мы все-таки едем?
— Туда, где персоне твоей профессии не место: я слышал, ты записался в юристы?
— Да, баристер, частная практика, решил поразвлечься. Так что это за место? Публичный дом?
— За кого ты меня принимаешь? — Грейсон рассмеялся. — Для того, чтобы поразвлечься с девчонками, нам не нужно прилагать никаких усилий. И уж тем более платить.
— Ты развлекаешься со смертными? — удивился я.
— Нет, никогда: смертные — второй сорт. Они рождены только для того, чтобы кормить нас, — серьезно ответил Брэндон. — Им следует знать свое место.
— Сталкивался с умниками? — усмехнулся я.
— Да, и не раз. Они встречаются на каждом шагу.
Мы прошли на парковку и сели в отличную новенькую «Бентли».
Я увидел длинные темные волосы, лежащие на панели около лобового стекла.
— Отличное украшение, — шутливо сказал я.
— Это не украшение, а знак моего позора. — Брэндон усмехнулся, и я заметил в этой усмешке разочарование и боль.
— Позора? Я недавно общался с Мишей Мрочек: она сказала, что ты влюблен, — вспомнил я.
— С этой болтливой девочкой? Она кого угодно заболтает. Но я безгранично удивлен тем, что она общалась с тобой.
— Она ничего не знает. — От напоминания Грейсона о том скандале я почувствовал укол в сердце.
— К слову, я не считаю тебя виновником всех бед Марии: я знаю, какова она на самом деле. — Брэндон насмешливо улыбнулся. — Но, к сожалению, Миша сказала правду: я влюблен и чувствую себя ненормальным моральным уродом.
— И твоя жизнь превратилась в дерьмо. — Я тоже усмехнулся, сопоставив его жизнь с моей: я был таким же моральным уродом.
— Дерьмо — это цветочки, — мрачно отозвался вампир.
Я решил, что не следует бередить его раны, ведь его любовь, как и моя, была невзаимной. Тем более, не в моих правилах расспрашивать других: если они захотят, то расскажут все сами. Но случай Грейсона заинтриговал меня: что за вампирша покорила его черствое сердце?
(«Интересно, в кого он влюблен? Неужели эта любовь стала его наказанием? А я… Тогда за что, черт возьми, наказан я?»)
— Все продолжаешь свои забавы в поместье? — Я решительно перевел наш разговор в другое русло.
— Уже полгода, как не занимаюсь этим, — ответил Брэндон.
(«Надо же! И это его так изменила женщина? Удивительно»)
— Ладно, открою занавес тайны: мы едем в стриптиз-клуб. Сегодня там выступают чешские девчонки, — вдруг сказал Брэндон. — Об их программе трубят все английские газеты.
Я понял, что ему неприятно разговаривать о личном.
— Отлично, давно не посещал подобные выступления, — искренне сказал я.
Я не жалел, что поехал с Грейсоном: в последний раз я был в стрип-клубе во время своего студенчества в Сорбонне, а это было шесть лет назад. Да и что мне терять? Какие могут быть угрызения совести? Мише я не нужен, я холост и свободен. Лучше не бывает.
Клуб находился почти в центре города, в подвальном помещении, но был абсолютно легальным. Я слышал об этом заведении: это был самый популярный стриптиз-клуб Лондона, здесь выступали только эксклюзивные девушки и обязательно с целой программой, а не просто отплясывали и уносили в своих трусах чаевые. Чтобы выступить здесь, девушки должны были пройти отборочный тур: конкуренция за право выступить здесь была высока. Еще бы: за одно выступление в этом клубе танцовщицы получали крупные суммы, и это не считая щедрых чаевых, которые оставляли им сливки общества Лондона.
Благодаря Брэндону, которого секьюрити знали в лицо и даже поклонились ему, мы спустились в клуб. Я никогда не бывал здесь ранее, поэтому атмосфера и обстановка клуба поразили меня своей чрезмерной роскошью и пафосом почти дворцовой обстановки. Это было шикарное помещение: очень высокий потолок, повсюду мягкие кресла, диваны, опрятные дорогие столы, чопорные на вид официанты и охватывающий все помещение огромный темно-красный ковер. Невысокая сцена находилась прямо посреди клуба, вокруг которой и располагались все эти диваны и кресла. Все было начищено до блеска и как-то по-английски строго, но атмосфера была приятной; мягкие диваны словно говорили: «Садись и расслабься, сейчас будет стриптиз». Народу в клубе было хоть отбавляй.
Мы заняли самые лучшие кресла для обзора сцены: оказалось, Брэндон был владельцем вип-карты и этот уголок принадлежал только ему. Едва мы расположились в креслах, к нам подошел официант со строгим выражением лица типа «Чертовы извращенцы, мне приходится на вас работать» и вежливо осведомился, принести ли нам что-нибудь из напитков.
— Два виски со льдом, — ответил ему Брэндон.
Я усмехнулся: и зачем нам виски? Мы не употребляем эту человеческую гадость.
— Я всегда так делаю: уже вошло в привычку. Это даже завораживает: виски под рукой, мягкое кресло, а перед глазами — раздетые танцующие девушки. Что еще нужно? — Он увидел мою усмешку и тоже усмехнулся.
— Не хватает только сигарет, — отозвался я.
— Куришь? — спросил Брэндон, но его внимание было приковано к сцене.
— Уже нет. Бросил.
Еще одно напоминание о Мише: именно для нее я бросил курить, именно ей постоянно мешал мой сигаретный одеколон.
В зале погас свет. Заиграла какая-то медленная, томная, с эротическим придыханием и тонким женским голосом песня на чешском языке. Но вдруг песня резко сменилась на эльфийскую оперу. В зале громко зааплодировали. Мы с Брэндоном не отставали от других, но я удивился тому, как жадно он вперил взгляд на сцену, словно какая-то танцовщица и заставила его прийти сюда сегодня.
Сцена стала освещаться мягким белым светом. На ней появились шесть красивых длинноволосых девушек в белых одеяниях и с накладными эльфийскими ушками. Началось долгожданное выступление: девушки танцевали, то взявшись за руки, то поодиночке, то по парам. Предводительницей этих псевдо-созданий была фигуристая чешка с длинными темными прямыми волосами.
Краем глаза я заметил, каким взглядом Грейсон смотрел на нее: он просто не спускал с нее глаз, а его лицо приобрело напряженное и холодное выражение.
«Грейсон, оказывается, любитель стриптиза» — усмехнулся я про себя. Но и мне была по душе эта программа.
Не знаю почему, но одна из танцовщиц напомнила мне Мишу, но она была немного полнее и ниже ее, и ее волосы не были такими золотистыми, как у моей полячки. Едва я представил, что Миша танцует здесь, а все эти мужчины вокруг пожирают ее похотливыми взглядами, я даже немного рассердился. Я убил бы их всех, а потом разнес бы этот чертов клуб. Слава Богу, такое с Мишей вряд ли произойдет: я знал, насколько она стыдлива, и знал, что при просмотре фильмов и наступления в них откровенных сцен, она всегда переводила взгляд на потолок. Она сама рассказывала мне об этом, еще давно после просмотра с Мэри какого-то французского фильма. Но через секунду мое помутнение прошло, и я удивился тому, как смог увидеть в этой девице мою Мишу. Это было даже нечестно по отношению к польскому цветочку: Миша была чистой и невинной, а за танцующую девицу я ручаться не мог.
Неожиданно музыка сменилась на более тяжелую, и на сцене появились темные эльфийки с мечами и щитами. Зал взорвался от аплодисментов. Но, на мой взгляд, с этой частью костюмеры явно переборщили: эльфийки были в обтягивающих черных платьях, а поверх них блестели металлические доспехи. Темные девы оттеснили светлых эльфиек, начался бой и враждующие стороны стали срывать друг с друга одежду, и все это под тяжелое пение почему-то норвежского женского хора. В конце концов, девушки поубивали друг друга и, почти полностью обнаженные, упали на пол. Конец.
Зал был вне себя от восторга: мужчины кричали, свистели, топали ногами. Как стадо баранов, увидевших сочную зеленую травку.
Девушки поднялись с пола и посылали в зал воздушные поцелуи.
Несмотря на довольно «горячее» выступление чешек, я не почувствовал никакого эротического накала — слишком разнузданными и «грязными» были эти смертные, да и я никогда не имел к смертным женщинам физического влечения, ведь это было бы ненормально. Но я тоже похлопал, посвистел и остался доволен приятно проведенным вечером.
А Брэндон… Мне даже показалось, что у него были очень далекоидущие планы на девушку, на которую он глазел весь этот вечер. Его лицо не переменяло своего выражения, словно он был без ума от той девицы и желал остаться с ней наедине. Он поманил ее пальцем, и девушка, в чем осталась, подошла к нему.
— Ты звал меня, красавец? — томным голосом спросила она, положив свои ладони на плечи Грейсона.
— Говори на чешском, — ответил ей Брэндон. — Ты просто восхитительна, и у меня к тебе есть заманчивое предложение.
Девушка уселась на его колени, а он стал гладить ее длинные волосы.
— Какое предложение? — игриво спросила она.
«Он хочет затащить ее в постель?» — поразился я. Мне казалось, что так оно и было: он был сам не свой, а его глаза лихорадочно блестели.
Я не ошибся: Грейсон прошептал девушке, что желает ее.
«Что за извращение!» — подумал я.
Я знал, что некоторые вампиры развлекаются со смертными, но никогда не думал, что Брэндон из их числа. А ведь в машине он сказал, что смертные женщины для него — второй сорт.
Брэндон и чешская девица поднялись: девушка обещала показать ему свою гримерную.
— Не жди меня, — сказал мне Грейсон, и они скрылись за поворотом, ведущим за сцену.
«Как странно: он влюблен, но в тоже время спит с другими женщинами. Хотя нет: он не позволяет своей влюбленности командовать собой, как это было со мной в Оксфорде. Каким жалким я был! Я был половым ковриком Миши, а она с удовольствием вытирала об меня свои ножки» — подумал я, оставшись один.
Но я знал, что никогда не прикоснусь ни к одной женщине, если, конечно, Миша вдруг не ответит мне взаимностью. Да и это вряд ли: я не стал бы спать с ней, пока ей не исполнилось бы сто лет, иначе, чувствовал бы себя извращенцем. Мне от нее нужен не секс — мне нужно, чтобы она была рядом, была со мной, чтобы она и я были «Нами». Мне всего-то нужно целовать ее губы и ручки, гулять с ней, держать ее за руку, обнимать. Вот и все. Я люблю ее.
«Опять накатывает это дерьмо. Как с ним бороться? Я уехал от нее, у меня нет ни одной ее вещи или вещи связанной с ней, я сижу в стриптиз-клубе, вокруг меня ходят почти обнаженные девушки, а я думаю о Мише!» — со злостью подумал я.
— Привет. Скучаешь? — вдруг услышал я женский голос рядом с собой.
Я очнулся от своих мыслей: передо мной стояла девушка, которую я принял за Мишу. Теперь, глядя на нее, я ругал себя за то, что сравнивал их. Видимо, это было искажение моего больного влюбленного разума.
— Привет, совершенно не скучаю, — ответил я и отвернулся от девицы. Я не нуждался в компании, тем более, в ее компании, а хотел посидеть в одиночестве.
Но она вдруг села мне на колени, словно я был стулом.
— Кажется, я не звал тебя, — решительно сказал я.
— Я сама себя позвала. Я заметила тебя еще во время выступления: ты просто неотразим. Такой красивый, стильный… Настоящий мужчина. — Она стала водить указательным пальцем по моему лицу.
Я захотел сбросить ее с колен, но потом подумал: почему бы и нет? Не спать же я с ней собираюсь, а пообщаться с этой девчонкой можно. Я не храню Мише верность — я ничего ей не должен: она мне не невеста и даже не девушка. Она и знать меня не хочет. Так почему бы и нет?
— Я тоже тебя заметил, — с усмешкой сказал я наглой чешке. — Ты чудно танцуешь, эльфийка в белом.
— Спасибо, — улыбнулась она. — А мне нравится твой костюм: в нем ты такой сексуальный. Люблю строгие костюмы.
— Даже так? — усмехнулся я, подумав: «Конечно, любишь, ведь дорогой костюм всегда указывает на наличие денег».
Девушка положила мои ладони на свою талию.
— У тебя ледяные руки… Но я могу согреть их, хочешь?
— Нет.
— Уверен? — Она поцеловала мое ухо.
— Уверен.
— Так я тебе и поверила.
— Как тебя зовут? — спросил я, решив продолжить игру.
— Аранка, — прошептала она.
— Сколько тебе лет, Аранка?
— Это важно?
— Для меня да: а вдруг меня посадят?
— Не волнуйся, не посадят: мне даже не двадцать.
— Сколько?
— Некрасиво спрашивать у девушки ее возраст, — рассмеялась Аранка.
— Ну, хорошо. Как давно ты танцуешь стриптиз? — поинтересовался я.
— Около трех лет. Мне очень нравится моя профессия, потому что, благодаря ей, я зарабатываю много денег.
— Твой муж знает о том, что ты сейчас со мной?
Этот вопрос отрезвил ее: она оторвалась от моего уха и с удивлением посмотрела на меня.
— Откуда ты знаешь, что я замужем? — нахмурилась девица.
— Когда человек долго носит обручальное кольцо, а потом снимает его, на пальце остается гладкий белый след, — спокойно объяснил я. — Как у тебя. Твой муж вообще знает о том, чем ты занимаешься?
— Какое тебе до этого дело? — рассердилась девушка. — Я могу спать с кем хочу!
Это прозвучало таким обиженным тоном, что мне стало смешно.
 — А как же клятвы верности у алтаря? — усмехнулся я.
— Послушай, какая тебе разница? Ты хочешь меня или нет? Я не прошу у тебя много денег! Для тебя почти бесплатно, — громким шепотом сказала она, обхватив мое лицо ладонями.
— У меня есть принцип: я не сплю с замужними женщинами, — сказал я, отводя ее руки от моего лица.
— Да ты просто жмот, вот и все! — Девица слезла с моих колен. — Жалко триста фунтов? Козел!
— Ты столько не стоишь, — спокойно ответил я.
— Козел! — повторила она, схватила мой стакан с виски, отпила глоток, а остальное намеревалась выплеснуть мне в лицо, но я предупредительно покачал головой. Девица взвизгнула, бросила стакан на пол и убежала.
Я от души рассмеялся: вот это развлечение! Бедная девчонка! Я так унизил ее своим отказом!
«Но пора заканчивать этот фарс и выметаться отсюда» — подумал я, поднимаясь с кресла, но тут ко мне подбежала девушка, с которой ушел Брэндон.
Она была вне себя от злости.
— Отлично, что я тебя увидела! Где твой поганый друг? — набросилась она на меня.
Я слегка опешил, но затем усмехнулся: наверно, эти девицы приехали не из Чехии, а из самого ада.
— Что случилось, детка? — игриво спросил я.
— Что случилось? Мы с ним закрылись в моей гримерке, стали целоваться, а он все дергал меня за волосы и говорил: «Гадюка! Гадюка»! Я сказала ему, что я не гадюка, а ласковая беззащитная эльфийка, а он схватил меня за плечи, сказал: «Да, ты не она. Ты просто шлюха», и сбросил со своих колен на пол! И ушел! Негодяй! Мерзавец! Сукин сын! И, между прочим, я сильно ударилась локтем!
 («Так Грейсон ушел? Интересно, почему он оттолкнул ее? Он ведь так пожирал ее глазами»)
— Ну, а от меня, что ты хочешь? — поинтересовался я.
— Я могла выбрать любого мужчину, но выбрала его! За мое потраченное на него время он должен мне восемьсот фунтов!
Я молча достал портмоне.
— Ты принимаешь карточки? — Я решил подразнить ее.
— Смеешься? — воскликнула девушка. — Только наличные!
Я достал восемьсот фунтов и засунул их за корсаж ее ободранного платья, а она вздрогнула, когда мои пальцы коснулись ее груди.
— Вот, и возьми эти триста фунтов и передай их Аранке, — сказал я, снова засунув деньги ей за корсаж. — И передавайте горячий привет своим мужьям.
Я обошел девицу и направился к выходу.
— Мерзавец! Ненавижу англичан! — процедила она мне вслед.
— Я швед! — с гордостью ответил я ей. — И мне жаль тебя.
— Иди к черту! — крикнула она.
Я проигнорировал ее и вышел из клуба.
Машины Брэндона не было, поэтому я взял такси и спокойно доехал до своей квартиры.
На следующий день мы вновь, совершенно случайно, встретились с Брэндоном на выставке известного английского фотографа. Чтобы убить время, я предложил сородичу сыграть в шахматы. Он с самодовольной улыбкой принял мой вызов, и мы зашли в тихий уютный джентльменский клуб: Грейсон сказал, что это любимый его клуб за все время его долгой жизни, а жил Брэндон долго, почти в два раза больше, чем я. Этот английский вампир был страстным любителем шахмат, как и я, и именно на этой почве мы и познакомились: от наших общих знакомых я узнал о том, что он просто гений в этой игре, и решил бросить ему вызов. О своих баталиях с ним я уже рассказывал: он всегда меня обыгрывал. Один раз я чуть было не поставил ему мат, но оказалось, он просто глубоко задумался.
Мы заняли уютный уголок, нам принесли старинные, но все еще качественные и красивые, почти не тронутые временем стеклянные фигурки настоящих солдат, лошадей, королей… Замечательные шахматы. Даже мои нацистские не были столь безупречны.
— Я играю черными, — заявил Грейсон, вольготно расположившись в кресле.
— Черт, не люблю белые, — сказал я: они напоминали мне о Мише.
— Ты же знаешь, что я играю только черными. К тому же, нужно дать тебе фору. — Он стал расставлять свои шахматы.
Я пошел с коня. Брэндон выбрал пешку, защищающую королеву. Битва началась.
Мы играли долго и напряженно. Брэндон сидел, положив ногу на ногу, прищурив глаза и потирая подбородок указательным пальцем.
Я был во власти шахмат, но, хотя играл хорошо, мой соперник забрал уже половину моих фигур: Грейсон играл просто гениально. В конце концов, после третьего часа, проведенного в глубоком умственном напряжении, я решил расслабиться.
— Предлагаю тайм-аут на пять минут, — предложил я, откинувшись на спинку кресла. — Ты просто черт, Брэндон!
— Не расстраивайся: из всех моих соперников, ты — самый опасный, — сказал он.
— Что ж, я готов умереть от гордости, — пошутил я.
— Я не утрирую: моего лучшего друга Маркуса я обыгрываю за час, — усмехнулся Грейсон. — Кстати, как провел вчерашний вечер? Тебе понравилось представление?
— Скорее да, чем нет. Чувствуется, что постановщик — фанат эльфов. Но, думаю, финал можно было бы продумать и поинтереснее, — поделился я своими впечатлениями. — А тебе, как я видел, очень понравилось, особенно, танцовщица, с которой ты ушел.
Брэндон поднял на меня взгляд: в нем читались презрение и насмешка.
— Да, она была хороша, но недостаточно. — Грейсон прикрыл губы ладонью, словно пряча ироничную улыбку. — Но и я видел, как на тебя залезла одна блондинка.
— Я отшил ее, — усмехнулся я, вспомнив слова, что она шептала мне на ухо.
— Зачем же ты так оскорбил девицу?
— Не хотел обманывать ее ожидания. Я спросил, знает ли ее муж, чем она занимается, а она разозлилась и убежала, хотя перед этим предлагала мне переспать с ней за триста фунтов. Да и ты хорош: довел до истерики свою чешку, сбежал, а она набросилась на меня с выговором и жалобами.
Грейсон тихо рассмеялся, но затем его губы сжались в тонкую линию.
— Она всего лишь шлюха, — сквозь зубы процедил он. — Глупая, несносная, смертная девчонка. Но на самом деле, она просто разонравилась мне после того, как начала говорить глупости. Отвратительная пошлая девица.
— А она так не считает: потребовала восемьсот фунтов за то, что ты отобрал у нее возможность переспать с кем-нибудь другим. Ты лишил ее хорошего заработка.
Брэндон язвительно усмехнулся, но я заметил, что его настроение сильно ухудшилось. Меня удивило, что его так расстроило или разозлило мое упоминание о той чешке, но я решил, что это не мое дело, и оно действительно было не мое.
— Восемьсот фунтов? Да она и цента не стоит, — задумчиво прошептал Грейсон.
Он сжал подлокотники кресла, и они затрещали.
— Куда ты теперь? Ты сказал, что завтра уезжаешь, — спросил я, чтобы разрядить обстановку.
— Еще не знаю. Хочу отдохнуть. Поеду куда-нибудь. В Чехию, например. В Брно, — сказал мой соперник, осматривая шахматную доску.
— В Брно? Я ни разу там не был, — сказал я. — А я хотел бы уехать в Исландию, подальше отсюда.
— Исландия… Там можно легко спрятать человека? — вдруг оживился Грейсон, резко подняв на меня взгляд.
— Легче легкого: стоит только закопать его в снег, — ответил я. — Тебе кто-то мешает?
— Нет, просто взял на заметку.
Вдруг зазвонил телефон Грейсона. Вампир посмотрел на монитор и торопливо ответил.
— Да? Что вы скажете мне на этот раз? В Италии? Там ее нет… Вы все обыскали? Дома, постройки, фермы, тюрьмы, в конце концов. Нет? Черт! — Он с силой ударил кулаком по одному из подлокотников своего кресла и поломал его надвое. — Ищите ее пока не найдете. Где угодно.
Брэндон отключил звонок. Его лицо выражало жестокое разочарование, смешанное со злостью.
Я наблюдал за ним и за тем, как он разозлился, что какую-то «ее» не могут найти и что ради нее обыскали все дома, фермы и тюрьмы Италии.
Что за «она»? И почему он так хочет найти «ее»?
Я поспешил выбросить из головы эти мысли: любопытство — это порок, тем более, любопытство чужой жизнью. Я никогда не вмешивался ни в чью жизнь, ну, кроме жизни Миши, но и это только ради нее, и предпочитал, чтобы никто не лез в мою.
— Извини, это был очень важный звонок, — спокойно сказал Грейсон, но его лицо было словно высечено из камня. — Предлагаю продолжить партию. Твой ход.
Ни слова не говоря, я поставил ему шах, но он блестяще выпутался и через несколько ходов забрал у меня ферзя. Разозленный звонком, Грейсон стал играть еще резче, быстрее, яростнее.
Плохое настроение Брэндона не поставило меня в неловкое положение: я был слишком хладнокровным, и вывести меня из состояния вечного спокойствия могла только моя полячка.
(«Перестань говорить «моя»! Она не твоя и никогда ею не будет. Она — просто Миша, истеричка. Запомни это навсегда»)
Еще через пять ходов Брэндон поставил мне мат.
— Потрясающе! — Я был восхищен его игрой. — Это было просто чертовски замечательно! А я играл дерьмово, это факт.
— Ничего, когда-нибудь ты обязательно меня обыграешь, — улыбнулся он довольной улыбкой.
— Для этого мне нужно будет из кожи вон вылезти. Где ты научился так играть?
— Не знаю, меня учил мой отец, но он играл довольно плохо. Думаю, я сам научился, так как шахматы очень развлекали меня. А потом я полюбил другое развлечение. Но и оно надоело мне.
— И сколько гостей у тебя побывало? Я имею в виду девушек, — спросил я, поняв, что он говорит о играх в его поместье.
— Тысяча… Две, три. Никогда не задумывался об этом.
Это прозвучало в тоне: «Никогда не задумывался о том, сколько раз в день автобусы проезжают станцию «Аэропорт».
— Тебе это кажется ненормальным? — спросил Брэндон, глядя мне в глаза, но в его тоне прозвучало равнодушие.
— Нет, не кажется: у каждого свои развлечения.
Я не считал его забавы ненормальными — я считал их странными.
— Я знаю, что многие наши осуждают меня за мою любовь к этому развлечению. Осуждают, а сами охотно приезжают, чтобы принять в нем участие. — Грейсон мрачно улыбнулся. — Лицемеры. Меня окружают одни лицемеры, и я рад, что хоть ты не льстишь мне в лицо и не осуждаешь меня за моей спиной. У меня есть только один друг — Маркус Морган, только он понимает меня, а все остальные… Лицемеры. И, если честно, я устал и хочу отдохнуть, закрыться в своем поместье с одной прелестницей и жить там. Но нет. Моя жизнь продолжается, и скоро я избавлюсь от этого желания. Наваждения.
Его слова задели меня за живое: он напомнил мне меня самого, ведь я тоже пытался избавиться от наваждения — от своей зависимости от Миши. И Брэндон, и я, были инфицированы безответной любовью к женщине: двое взрослых, зрелых, умных мужчин были двумя идиотами, по уши увязшими в дерьме.
Но поведение Грейсона заинтриговало меня: как же сильно он изменился с тех пор, как я видел его два года назад. Он стал нервным, хотя это было трудно заметить, ведь он тщательно скрывал свое волнение, но его выдавал взгляд: напряженный, жестокий, проницательный. Он словно постоянно думал об одном и том же: иногда его взгляд стекленел, и это было жуткое зрелище. С ним что-то происходило, что-то непонятное, и его слова мне, даже не другу, а просто приятелю, удивили меня. Хотя, я знал, что с ним: он страдал от несчастной любви.
— Если бы ты хотел спрятать человека, что бы ты с ним сделал? — вдруг спросил Брэндон.
— Закрыл бы в гроб и закопал, — честно ответил я.
— Нет, я имею в виду, чтобы он оставался живым, — тихо уточнил он.
— Тогда есть много мест, где никто и никогда даже не додумается искать: например, джунгли Амазонки или дикое племя в Африке. Или, как делали в России: отправил бы в какой-нибудь богом забытый монастырь, чтобы гнил там.
Грейсон задумчиво посмотрел на шахматы и прищурился.
— Монастырь. Отличная идея, и как я сам не додумался. Самый далекий, где-нибудь в Южной Америке. — Он напряженно усмехнулся. — В самой глуши.
 «Наверно, размышляет, где может быть «она» — подумал я, наблюдая за ходом его мысли.
— Еще партию? — предложил я, желая оторвать его от темных мыслей, потому что Грейсон был не так уж плох. Неужели любовь так изменила его?
«Неужели изменился и я? — пронеслось у меня в голове. — Интересно, как долго он страдает? И кого он любит? Бедолага. Женщины… Что же они с нами делают. И эти волосы в его машине. Наверно, его возлюбленная решила «одарить» его таким образом, как вечное напоминание о ней. А что сделал бы я, если бы Миша отрезала для меня свои чудные волосы? Я сжег бы их. Нет, конечно, нет. Я носил бы их в кармане, под сердцем… Нет, я не принял бы их. Мне не нужна такая милость».
— Пожалуй. Но подожди минуту. — Брэндон достал телефон. — Теперь обыщите все монастыри, что будут у вас на пути. Да, их много, но, черт побери, за что я вам плачу? За то, чтобы вы ныли? Немедленно приступайте к работе!
Я удивлялся все больше: что за особу он так горячо, так страстно желает отыскать?
— Ненавижу людей, — холодно бросил Грейсон, бросив телефон в кресло. — С каждым днем все больше.
— Думаю, когда я доживу до твоих лет, буду так же радикален, — сказал я.
«Хотя, насчет Мэри я настроен не так категорично, как прежде. Еще бы, ведь она, как и я, на что-то надеется насчет меня и своей истеричной подружки» — в мыслях усмехнулся я, расставляя по доске свои шахматы.
Мы сыграли еще партию, но, каким бы задумчивым ни был мой противник, он вновь обыграл меня: поставил мне мат всего за два часа. Это было мое фиаско.
А потом мне позвонила моя клиентка: та, которая хотела обобрать до нитки своего мужа. Ее арестовали: оказалось, она попыталась убить этого бедолагу, напав на него с ножницами.
«Вот дура! Сотворить такое перед самым судом! Только люди так могут!» — с насмешкой подумал я, слушая истеричные требования идиотки вытащить ее из тюрьмы.
— Кажется, меня ждет веселая ночь, — сказал я Брэндону. — Мою клиентку арестовали, и мне нужно приехать в участок.
— Да, я слышал. Думаю, после ее глупости тебе в суде придется несладко, — со смехом сказал он.
— Да ладно, очередное человеческое дерьмо, — отозвался я и протянул ему руку.
Брэндон встал с кресла и ответил мне рукопожатием.
— Удачи, Фредрик. Учись играть в шахматы, — сказал он.
— И тебе, Брэндон. В следующий раз постараюсь обыграть тебя.
— Буду ждать.
Я ушел, но, выходя из клуба, увидел, что Брэндон остался задумчиво сидеть в кресле и смотреть на шахматы.
(«Что же за женщина так изменила его? Даже шахматы не успокаивают его. Он даже отказался от своего любимого развлечения. Господи, неужели и я изменился из-за Миши? Нет, я сделаю все, чтобы быть свободным от нее. Я — не ее раб»)
Я сел в свой «Мустанг» и поехал в участок. Переговорив со своей клиенткой, я сказал ей, что она — дура, что она испортила все, что можно было испортить, и что ей светит срок за покушение на убийство. Глупая женщина рыдала и умоляла меня «сделать что-нибудь» и вытащить ее из тюрьмы — это удалось мне только через неделю, но на суде ей отошла лишь половина имущества, однако я был рад такому исходу: эта девица была редкой паразиткой и стервой, и я удивлялся тому, как ее бывший муж прожил с ней целых три года. Наверно, очень уж сильно любил ее.
Брэндона я больше не видел, видимо, он уехал из Лондона. Но я не скучал: моя практика превратилась в круглосуточную работу, и клиенты звонили мне и днем, и ночью.
 По вечерам я всегда посещал различные мероприятия — это было моим правилом. Но Миша все равно не выходила у меня из головы: ее лицо я видел повсюду, и ее образ не мерк никогда.
Одним вечером скука накрыла меня с головой: я сидел в оперном театре и слушал оперу, которая, к несчастью для меня, оказалась жутко тягостной. Это был «шедевр» современного композитора, с громким и пафосным названием «Песни тумана». Банальщина: он — бедный студент, она — дочь богатых аристократов, их связывает большая любовь, но ее родители против этого союза и пытаются выдать дочурку за одного из друзей отца семейства. На втором акте я перестал пытаться слушать пение и погрузился в мечты о Мише.
Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и вспоминал все наши светлые моменты, прекрасное юное личико полячки, ее милые капризы. В общем, занимался добровольным моральным самоистязанием. Мне не нравилось думать о моей Мише, но я не мог не думать о ней… Черт, в который раз я употребил это слово! Она не моя! Я просто обманываю сам себя!
«Как я ни стараюсь, но с этой безответной любовью я просто схожу с ума!» — подвел я итог, но вдруг просто физически почувствовал на себе чей-то взгляд. Открыв глаза, я увидел, что из дальней, противоположной моей, ложи, на меня в лорнет смотрит смертная с ярко-рыжими волосами. Увидев, что теперь и я смотрю на нее, она улыбнулась. Эта смертная не знала о том, что я услышу ее шепот, и сказала сидящей рядом подруге: «Он смотрит в мою сторону. Кажется, я влюбилась».
Рыжеволосая смертная смотрела на меня, а я разглядывал ее: она была красива, но сладострастная улыбка на губах портила ее красоту. Она была прекрасна и похотлива, как Мария Мрочек.
«Он будет мой» — прошептала она своей соседке.
Мне стало неприятно: рыжеволосая красавица смотрела на меня, как хищник на добычу, поэтому я молча поднялся, вышел из ложи и покинул эту дрянную оперу и похотливую даму из ложи напротив. Я спустился к машине, приехал на свою квартиру и сел за ноутбук: у меня было много бумажной работы, и я разгребал ее до самого утра.
В два часа ночи я вышел на охоту, вернулся, принял душ, надел новый дорогой костюм и с утра пораньше поехал в офис. Мои секретарша и два помощника (теперь у меня было трое подчиненных) еще не пришли, и у меня было целых два часа свободного времени — времени подумать и помечтать, а потом назвать себя слабаком, болеющим «мишеманией».
Через два часа, ровно в восемь пятьдесят восемь, пришла моя секретарша — миссис Алексия Нейтман. Я специально выбрал себе в помощницы немолодую женщину, чтобы она занималась исключительно работой, и не прогадал: она была замечательным работником, ответственной и пунктуальной, выполняла все мои распоряжения и всегда знала, когда меня лучше не беспокоить.
Секретарша зашла в мой кабинет, поздоровалась и спросила, будут ли какие-то распоряжения.
— Нет, миссис Нейтман, пока отдыхайте, — ответил я.
— Только что звонил мистер Крит: он сообщил, что не сможет прийти на встречу, и попросил перенести ее на понедельник.
— Отлично, перенесите, но только на утро, — распорядился я, ничуть не удивившись: этот Крит был скользким типом.
Миссис Нейтман кивнула и вышла, а я стал разбирать принесенную ею корреспонденцию: письма, счета и другие неинтересные бумаги.
Через полчаса я услышал, что пришла новая клиентка: по ее голосу я решил, что ей не больше двадцати восьми лет, а по чистому британскому выговору, что она — коренная англичанка.
— Мистер Харальдсон у себя? — спросила она мою секретаршу
Приятный высокий голос, почти как у Миши.
— Да, мисс.
— Не занят?
— Сейчас узнаю. Одну минуту.
Миссис Нейтман позвонила в мой кабинет и сообщила, что пришла клиентка. Я сказал, что приму ее.
Через минуту в мой кабинет вошла вчерашняя рыжеволосая женщина из оперного театра, так нескромно заявившая о том, что я буду принадлежать ей.
«Интересная ситуация. Зачем она пришла? Неужели выследила меня?» — с усмешкой подумал я.
Я изучающе смотрел на эту женщину: она была красивой, но какой-то пошлой. По изгибу ее губ, приторно приподнятых в уголках, в глаза бросалась ее сладострастность. Но ее облик и одежда не были откровенны: на красавице было черное классическое платье до колен, на шее — нитка белого жемчуга, в ушах — крупные белые жемчужины, волосы уложены в строгую прическу.
— Доброе утро, мистер Харальдсон, — сказала она, и ее голос был уже не таким, каким она разговаривала с миссис Нейтман: в нем появилась сладостная и терпкая тягучесть.
Я поднялся с кресла, приветствуя ее: как бы мне не нравилась эта самодовольная смертная, этикет есть этикет.
— Доброе утро. Проходите, — сказал я ей, указывая рукой на кресло для клиентов.
Красивой легкой походкой, цокая тонкими высокими каблуками лакированных туфель, гостья прошла к креслу и села в него, положив ногу на ногу и сложив ладони у бедра. Странно, но она не оставила свою верхнюю одежду в гардеробе, а взяла ее собой в мой кабинет: элегантное серое пальто и длинные черные перчатки.
— Вы ко мне по делу? — бесцеремонно спросил я, потому что по ее хищному виду было понятно, что она замышляет
— Конечно. — Она улыбнулась, обнажив идеальные, ровные, белоснежные зубы. — Я хотела спросить, понравилась ли вам вчерашняя опера.
Мне пришлось сделать вид, будто я удивлен ее словами.
— Откуда вы знаете о том, что вчера я был в опере? — спросил я, забавляясь ситуацией.
— Моя ложа была напротив вашей, и я не могла отвести от вас свой лорнет. — Ее сладкая улыбка превратилась в хищную.
«Все понятно: она пришла исполнять обещание, данное подруге. Как жестоко ты ошиблась, рыжая порочная Ева!» — усмехнулся я про себя, внимательно глядя на нее.
 Я специально смотрел на гостью пристально и изучающе, чтобы узнать, насколько тверда ее сила воли. Но женщина и глазом не моргнула, лишь продолжала пожирать меня взглядом и улыбаться. Эта смертная была очень уверенной в себе. Что ж, это было даже интересно — помериться силой с этой самоуверенной женщиной. Она так отличалась от Миши, всегда эмоциональной и живой: смутить Мишу было легко, смутить женщину, сидящую напротив, — невозможно.
— Актеры весьма расстроились бы, узнав, что все ваше внимание вы отдали мне, а не им, — ответил я. — Это некрасиво с вашей стороны.
— Я не смогла сдержать себя: вы — магнит, а я — сделана из железа. — Последовал ее ответ.
Она томно приоткрыла губы.
Я захотел проучить ее и приложил пальцы к губам, чтобы дать ей надежду на взаимность. Она клюнула и провела кончиками пальцев по своей щеке, как бы смахивая с нее несуществующие пылинки.
— Так как вам опера, мистер Харальдсон? — вновь спросила красавица.
— Я ушел, не дослушав ее, а это о многом говорит, — с усмешкой ответил я. — Но мне все еще не ясна цель вашего прихода, мисс… Кажется, мы с вами даже не знакомы.
— Не знакомы, но это легко исправить. Меня зовут мисс Элис Уильятсон. Я бизнес-леди. Может быть, вы слышали обо мне или о моем бизнесе, мистер Харальдсон?
— Увы, нет, но, вижу, вы меня знаете, мисс, — ответил я, прищурив глаза. — И за прошедшую ночь вы узнали обо мне все, что могли узнать, не правда ли?
— Нет, узнать все мне не удалось: вы окружены тайной. Единственное, что я смогла узнать о вас, — ваше имя и место работы: один ваш клиент является моим хорошим другом.
— Так вам, мисс Уильятсон, нужна юридическая помощь? — Я прикинулся дурачком.
— Мне? Мой бизнес настолько легален, что мне нет смысла прибегать ни к чьей помощи, — рассмеялась Элис. — И давай оставим этот официальный тон? Предпочитаю называть имена, а не безразличные семейные статусы.
— Хорошо, Элис. Так зачем ты здесь?
— Еще вчера, когда я увидела тебя, Фредерик…
«Опять Фредерик» — с насмешкой подумал я.
— …я решила, что влюбилась в тебя, — без тени смущения сказала моя гостья.
— Даже так?
— Я самостоятельная взрослая женщина и знаю, чего хочу.
— Чего же ты хочешь?
— Пригласить тебя на свидание.
Я немного опешил: она так открыто навязывалась мне. 
Мне.
— Смело, — усмехнулся я.
Я поднялся с кресла, подошел к окну, и, встав спиной к посетительнице, стал смотреть на улицу.
И вдруг я увидел Мишу… Не ее образ, который я видел повсюду, нет! Я увидел настоящую живую Мишу! У меня прервалось дыхание: она здесь в Лондоне! Так близко ко мне!
Миша сидела на лавке, недалеко от моего офиса, в черном пальто и с распущенными волосами. Она слушала музыку в больших наушниках и даже не смотрела в мою сторону.
(«Да и зачем ей смотреть по сторонам? Она ведь не знает о том, что я здесь. Миша, что ты здесь делаешь? И нужно же было тебе появиться именно здесь, прямо у моего офиса!»)
Я почувствовал что-то непонятное: это была ни радость, ни горечь, ни боль. Нет, это было что-то странное, и я вглядывался в лицо Миши, нежно целуя его в своих мыслях.
— Элис, подойди ко мне, — попросил я, не оборачиваясь к рыжеволосой Еве.
Она молча подошла ко мне и встала совсем близко, прикоснувшись своим плечом к моему, хотя места у окна было вдоволь.
— Прежде чем ты будешь строить на меня планы, я должен кое-что тебе разъяснить. — Я наклонился к ее уху. — Видишь ту золотоволосую девушку, сидящую на скамейке?
Элис вздрогнула и шумно вздохнула.
— Да, — почти шепотом ответила она.
— Так вот: я люблю ее. Люблю до исступления. Постоянно думаю и мечтаю о ней, и не могу выбросить ее из головы, хотя стараюсь и безумно желаю это сделать, — тихо продолжил я.
— Она об этом знает?
— Знает, но ей не нужны ни я, ни моя любовь.
Я наслаждался каждым словом: я впервые говорил это вслух другому живому существу.
— Она дура: нельзя не желать твоей любви! — прошептала мне на ухо Элис.
Я отстранился от нее и насмешливо улыбнулся.
— Удивительно: ты знаешь о том, что я люблю ее, и оскорбляешь ее в моем же присутствии.
— Я всего лишь говорю правду. — Она провела ладонью по моей груди.
Я резко схватил ее за руку и прекратил эту фамильярность.
— Не стоит оскорблять ее. Элис, мне не нужны ни ты, ни твоя правда, ни твои прикосновения. Мне ничего от тебя не нужно, — мрачно сказал я.
— Ты отказываешь мне в свидании? — улыбнулась она.
Она безупречно держала себя в руках, и даже я был впечатлен, но мечтал бросить все и побежать к Мише, чтобы просто сказать ей: «Привет» и услышать ее голос. Конечно, глупое желание, и я усиленно старался подавить его.
— Ты поняла это только сейчас? — спокойно ответил я, отводя от себя руку смертной.
— Когда ты злишься, становишься еще более дерзким и привлекательным, — произнесла она.
— Лучше тебе никогда не видеть меня злым. Ты зря потратила свое драгоценное время. До свидания, Элис.
Она широко улыбнулась и поправила свою прическу.
— Если передумаешь, позвони мне: я оставлю свою визитку, — сказала настойчивая красавица.
— Не стоит: я сожгу ее. Должно быть, я неправильно выразился. Прощай, Элис! — жестко сказал я.
Женщина забрала с кресла свое пальто и перчатки, и медленно направилась к двери.
— До свидания, ледяной ангел, — сказала она, сладострастно улыбнулась и вышла.
Я тут же отвернулся к окну, но Миши не увидел: она уже успела уйти.
(«Черт возьми, я упустил ее! Зачем она приехала? Миша, зачем ты мучаешь меня? Появляешься, словно призрак, и тут же исчезаешь! Хотя, ты ведь не знаешь, что я в Лондоне… И это к лучшему: мы не будем мучить и смущать друг друга своим присутствием»)
Через десять минут зашел другой клиент, не по записи, и я смог отвлечься от мыслей о Мише, именно о Мише, потому что смертная Элис Уильятсон ни капли меня не очаровала: эта рыжая бестия оставила в моем кабинете терпкий запах своих духов и горький привкус в моей душе. И хотя она была красива, да еще и обладала оригинальной, редкой красотой: молочно-белой кожей, веснушками, усыпающими ее лицо, и огненно-рыжими волосами, но именно Миша, эта наивная девушка, была моим идеалом. Недоступным для меня.
После ухода клиента я вновь утонул в мыслях о Мише, но в этот раз не смог усидеть в офисе и поручил миссис Нейтман обзвонить клиентов и перенести все встречи на завтра. Я не мог оставаться в четырех стенах: мой рассудок твердил мне, что не нужно покидать офис, а сердце вело меня на улицу, в надежде увидеть мою дорогую полячку.
Глупо. Слабохарактерно. Но я ничего не смог с собой поделать, надел пальто и бросился вон из офиса. Быстро шагая по улице, я оглядывался и внимательно всматривался вперед: может быть, Миша где-то там? Но я не нашел ее. Эта неудача разочаровала мое сердце, но мой разум ликовал. Побродив по городу еще часа три, я вернулся в офис.
— Мистер Харальдсон, пока вас не было к вам приходили две клиентки, — сказала мне миссис Нейтман.
— Что за клиентки? — устало осведомился я: мне было не до них. — Они записались?
— Нет, только спросили, на месте ли вы, а когда я ответила отрицательно, девушки расстроились и спорили, оставить ли вам письмо, но одна из них настояла, что не стоит, и они ушли.
В моей душе возникли подозрения: две клиентки… Одна из них настроена против меня…
У меня прервалось дыхание.
— Как они выглядели? — уточнил я.
Миссис Нейтман посмотрела на меня поверх очков.
— Одна темненькая, вторая — светленькая с длинными волосами. Обе худенькие.
— И одну из них зовут Миша?
— Да, я точно запомнила это имя, потому что удивилась…
— Так они передали мне хоть что-то? — спросил я, надеясь, на положительный ответ.
— Нет, мистер Харальдсон. Ничего.
Я был жестоко разочарован.
— Спасибо. Если придут клиенты — меня нет в офисе.
Я закрылся в своем кабинете, кинул пальто на стул, сел в кресло и ударил кулаком по столу.
(«Что за дерьмо! Миша приходила сюда, а я в это время бегал по улицам и искал ее! Не мог подождать? Чего она хотела? Что ей от меня нужно?»)
Неудача привела меня в гнев: куда девалось мое хваленое хладнокровие? Я как ошпаренный выбежал догонять Мишу!
«А вдруг она пришла, чтобы помириться со мной? Может, она хотела увидеть меня, поговорить? Да черта с два! Уверен, это Мэри уговорила ее прийти сюда. Но как они узнали, где я работаю, и что я вообще в Лондоне? И теперь из-за того, что мы разминулись, я буду гадать о том, что ей было нужно!» — думал я, откинувшись в кресло и проклиная свою нетерпеливость.
Я не находил себе места, поэтому через час покинул офис и пешком направился домой. Мне нужно было подумать, тем более, в таком возбужденном состоянии я мог подрезать чью-нибудь машину или не пропустить пешеходов. Я шел медленно, спрятав руки в карманах, не оборачиваясь и не оглядываясь по сторонам, но вдруг что-то заставило меня поднять взгляд от дороги и посмотреть вперед.
Там была Миша: она выходила из книжного магазина.
Я почувствовал что-то невероятное: она здесь… Так близко ко мне. А я думал, что уже никогда не увижу ее. Я надеялся на это и старался не видеть ее, но моя любовь к ней была сильнее моей гордости. Не всегда, конечно, но сейчас я был безумно рад видеть ее, мою истеричную полячку.
Миша тоже увидела меня: ее глаза широко распахнулись от удивления, и она настороженно наблюдала за тем, как я подхожу к ней. По ее виду было видно, что и она потрясена нашей неожиданной встречей: Миша прижимала к груди большую толстую книгу «История Англии», словно пыталась прикрыться ею, как щитом. От меня.
Моя возлюбленная, как всегда, была безумно красива, и на ней были варежки и шарф, которые я подарил ей, а ведь я был уверен в том, что она выбросила их. Это открытие поразило меня до глубины души.
Я с замиранием сердца подошел к ней.
— Здравствуй, Миша.
Она серьезно смотрела на меня.
— Привет, — тихо сказала она.
— Как поживаешь? — продолжил я, находясь почти в экстазе от любимого высокого голоса.
— Отлично, спасибо. — Миша опустила взгляд на асфальт.
Ей было очень неловко, а может, просто неприятно видеть меня. А как она растерялась!
Я был крайне взволнован, но не хотел показывать ей этого, поэтому даже не вынул руки из карманов пальто и стоял перед полячкой в равнодушной, даже пренебрежительной позе.
«И даже не спросила, как поживаю я. Да и разве стоило этого ожидать?» — с горькой усмешкой подумал я.
— Рад за тебя, — выдавил я. Ее равнодушие душило меня.
 
— А я за тебя: ты занимаешься хорошим делом. И спасибо. — Я все-таки заставила себя посмотреть на его лицо, но это стоило мне титанических усилий.
Я совсем не ожидала увидеть его. Не ожидала того, что именно он — тот человек, который каждый месяц присылает на счет детского приюта большие суммы денег, благодаря которым дети стали лучше одеваться и хорошо питаться. Когда мы с Мэри решили лично поблагодарить этого благодетеля, его имя было для нас тайной, но нам все же удалось узнать адрес его офиса в Лондоне. Когда мы пришли туда и пожилая секретарша сказала, что мистера Харальдсона нет на месте, я была просто шокирована, но с надеждой подумала, что, может быть, это совпадение (мало ли Харальдсонов на свете?), и уточнила: «Мистер Фредрик Харальдсон?» — «Да, мистер Фредрик Харальдсон». От волнения у меня тут же задрожали руки. «Вы хотите записаться на прием?» — спросила секретарша. «Нет, спасибо, но мы хотели бы оставить ему письмо» — ответила Мэри. Я тут же стала горячо отговаривать ее от этой глупой затеи: я боялась, что швед неправильно все поймет. Тем более, письмо не от меня, а даже от «Мэри Смит и Миши Мрочек» расстроило бы его, ведь, может, его чувства ко мне утихли. Поэтому я схватила Мэри за руку и силой увела ее из офиса.
И вот, я встретила Фредрика нос к носу! И где? В центре многомиллионного Лондона!
«Зачем он здесь? Я же думала, что он уехал, иначе, ни за что не приехала бы в гости к Мэри и ее родителям в этот город!» — лихорадочно подумала я, съеживаясь под его взглядом.
Фредрик выглядел спокойным, даже скучающим, словно совсем не любил меня. Как знакомый, случайно увидевший всего лишь знакомого.
Мои руки задрожали, и я с силой прижала к груди книгу, которую только что купила в магазине, специально для одного семинара по истории: Фредрик не должен был видеть, как я занервничала при этой встрече.
Не знаю, была ли я рада видеть его. Наверно, да… Но мне было больно: я не хотела видеть его. И вот, как назло!
— За что? — спросил Фредрик.
— За деньги, которые ты перечисляешь приюту. Мне очень приятно. Мы с Мэри заходили в твой офис, хотели поблагодарить тебя… — Я остановилась, потому что у меня не было больше слов.
— Знаю. Секретарша доложила мне, — сказал на это он.
— Значит, у тебя все хорошо? — несмело спросила я, силой воли не опуская взгляд на свои сапоги, хоть мне очень хотелось это сделать: Фредрик смущал меня своим равнодушием.
Швед улыбнулся ничего не значащей улыбкой.
— Да. У меня интересная работа и нет времени скучать.
Это прозвучало так: «Я совсем не думаю о тебе. Ума не приложу, что на меня нашло в Оксфорде!».
Меня заполнила горечь: почему он так спокоен, когда я сгораю от стыда и неловкости?
— А я думала, что… — Я осеклась.
— Что?
— Что ты уехал из Англии, — тихо договорила я: мне было тяжело общаться с ним, и я хотела уйти.
— У меня нет причин уезжать из Англии, — прохладным тоном сказал швед. — Здесь у меня интересная, насыщенная жизнь.
— Это здорово… Да… Мне нужно идти. — Я нерешительно смотрела на Фредрика, словно ожидала, что он отпустит меня.
— Иди, — спокойно сказал он.
Я быстро зашагала прочь.
— Миша! — вдруг услышала я его голос.
Остановившись, я удивленно посмотрела на шведа.
— Если тебе понадобится помощь, позвони мне. Буду рад помочь, — сказал Фредрик.
«Да я лучше умру!» — подумала я, еще давно решив никогда не беспокоить его.
— Спасибо, но это лишнее, — ответила я и пошла дальше.
 
(«Отвергла мою помощь. Гордячка. Значит, она не знала о том, что я в Лондоне. А я на что-то надеялся. Идиот»)
Миша быстрым шагом уходила от меня, а я смотрел на ее удаляющуюся вдаль фигуру.
— Фредрик? Это вы? — вдруг услышал я голос Мэри.
Я перестал смотреть вслед Мише и, обернувшись на знакомый голос, увидел Мэри: она, как и ее подруга, вышла из книжного магазина и держала в руках книги.
— Добрый день, Мэри, — вежливо сказал я.
— Как ваши дела? Мы узнали, что вы теперь известный юрист! Надо же! А мы думали: кто же посылает деньги нашим деткам? Мы даже специально ходили в ваш офис, чтобы сказать вам огромное спасибо! — прощебетала Мэри, глядя на меня с восхищенной улыбкой.
— Не стоит благодарности… — попытался я прервать ее болтовню, но она словно не слышала меня.
— А ваша секретарша сказала, что вас нет в офисе, и мы очень расстроились…
«Особенно Миша!» — со злой насмешкой подумал я.
— Вы даже не представляете, как мы удивились, узнав, что это вы! И у вас такая клевая секретарша! Такая вежливая!
— Да, миссис Нейтман — просто золото. — Я посмотрел вслед Мише: она была уже далеко и не могла нас слышать, поэтому я решил воспользоваться ситуацией и поспрашивать Мэри о Мише. — А как вы? Как работа?
— Ну, с тех пор, как вы уехали, столько всего произошло! Вы помните девочку Элизабет? Она еще застукала вас с Мишей на лестнице. Так вот, на прошлой неделе ее удочерила замечательная семья из Бостона!
— Это замечательно, но, думаю, ты понимаешь, о чем я хочу услышать, — прямо сказал я Мэри, зная, что она поняла мою любовь к Мише даже раньше меня самого.
— А-а-а, вы о Мише! — протянула девушка. — Кстати, где она? Она должна ждать меня здесь!
— Ушла, — усмехнулся я.
— Вы разговаривали? — У Мэри загорелись глаза.
— Да, но это был даже не разговор, так, пара слов. — Меня захлестнула горькая обида: значит, никаких дел у Миши не было, и она ушла, чтобы не разговаривать со мной.
Прекрасно. А я так хотел увидеть ее.
— Ну, что о ней сказать? Миша учится, а по выходным помогает мне в приюте. Вчера мы заказали по интернету кучу вещей и на следующей неделе должны их получить. А еще мы поменяли замок на двери: один раз его заклинило, и пришлось выбивать дверь… Кстати, это Миша ее выбила: она, оказывается, такая сильная! В общем, теперь двери и замок у нас новые.
«Глупая смертная! Разве я хочу слушать о том, что у вас новые двери?» — пронеслось в голове.
— К Мише никто больше не цеплялся? — спросил я, понимая, что сама Мэри об этом не скажет.
— Вы о мажоре Робе? — Она пожала плечами. — Не знаю, она ни разу не говорила мне об этом, но, думаю, если бы он мешал ей жить, она сказала бы.
Я усмехнулся: значит, жизнь Миши спокойна. Хоть что-то приятное.
— Что ж, спасибо за сведения, но прошу тебя не рассказывать полячке о нашем разговоре и о том, что я спрашивал о ней, — попросил я настойчивым тоном.
— Хорошо, раз вы просите. Но Мише было бы приятно узнать, что вы беспокоитесь о ней. — Мэри нахмурилась.
— Нет, Мэри, Мише было неприятно разговаривать со мной.
— Значит, вы не против? — встрепенулась девушка.
— О чем ты?
— Я думала, что между вами что-то есть… Но раз нет, я скажу Гарри, что все нормально. Миша очень нравится моему брату.
У меня оборвалось дыхание.
(«Что за черт? Какой еще Гарри? Ох, эти людишки! Как они смеют даже смотреть на Мишу! Наивный дурак. Хотя, жалко его, бедолагу, ведь Миша похожа на росинку, которая манит к себе насекомых и убивает их, отравляя безответной любовью. Но мне не стоит волноваться: ухаживания смертных претят ей»)
— Удачи ему, — спокойно ответил я. — Миша мне не принадлежит и никогда не будет принадлежать.
— Но ведь вы до сих пор любите ее? — спросила Мэри.
— До свидания, Мэри, — мрачно сказал я и ушел: меня бесило, что она так точно анализирует меня.
Я знал, что Мэри все равно расскажет своей подружке о нашем разговоре, но мне было плевать: я расставил все точки и дал добро на ухаживания за Мишей Гарри. Внутри меня зияла пустота: я потерял Мишу, потерял навсегда. Я ненавидел этот день, мои ожидания и мою встречу с ней.
«Не лезь в ее жизнь: Миша счастлива и без тебя, а ты только расстраиваешь ее. Она не хочет даже разговаривать с тобой. Как она сказала тогда: «Подавись своей любовью». Вот и подавись ею. Засунь ее куда подальше» — скомандовал я сам себе.
Теперь у меня не было никаких иллюзий: я окончательно разорвал наши и без того сложные отношения. Как оказалось, последней точкой стал не мой переезд в Лондон — я поставил ее лишь сегодня, нашим бессмысленным разговором.
Добравшись до дома, я со злостью снял туфли и пальто, кинул их в гардероб и закрылся в кабинете. На меня напало огромное желание позвонить Мише. Я машинально достал телефон и стал по памяти набирать номер полячки, но, поняв, что делаю, швырнул телефон в стену, и он разлетелся на куски.
(«Я начинаю бредить. Эта проклятая любовь пожирает меня! Как с ней бороться? И она еще говорит, что у меня нет никаких эмоций и чувств. Да я просто сплетен из них!»)
Это был эмоциональный срыв: я ходил по кабинету и время от времени швырял в стены предметы обстановки (туда же полетел и мой ноутбук). Я не находил себе места, понимая, что это конец, что все кончено и подтверждено. Миша презирает меня! А я — балбес, идиот, слабохарактерный сухарь! Айсберг!
Когда мне стало легче и я пришел в себя, то увидел, что мой кабинет усыпан осколками и обломками. Ноутбук был сломан, а ведь в нем хранилась вся информация о моих клиентах и документы, а в разбитом о стену телефоне были важные номера. Чтобы Миша вдруг не позвонила мне или не прислала очередное сообщение, я решил поменять сим-карту: номера клиентов я знал наизусть, но беда в том, что мои клиенты знали только тот номер, поэтому принятое мною решение оказалось невыполнимым. Выругавшись, я стал искать на полу сим-карту: к счастью, она не пострадала. Бросив ее на стол, я устало сел в кресло и закрыл глаза.
 «Что Миша делает в Лондоне? Зачем она приехала?» — Опять эти чертовы мысли!
Не думал, что одержим Мишей настолько: я считал, что, если не буду видеть ее, то не буду и страдать. Но все оказалось наоборот — моя любовь и страсть накопились во мне до такой степени, что, увидев полячку, я взорвался как вулкан, и мои не взаимные чувства излились путем гнева. Я никогда в жизни так не злился, но Миша пробудила во мне этот ураган. И как только я умудрился так влюбиться в нее?
(«Миша… Миша… Миша! Если бы ты попросила меня не беспокоить тебя, но не уезжать, я остался бы в Оксфорде. Но ты не попросила и не остановила мой переезд в Лондон. Ты сводишь меня с ума. Но и моя любовь угнетает тебя. Обещаю, с этих пор, даже если ты будешь стоять рядом, я буду молчать. Ты больше не вспомнишь о моем существовании. Но я не уеду отсюда: это единственное мое наслаждение — жить с тобой на одной земле»)
 
 
После встречи с Фредриком я никак не могла прийти в себя: я слишком долго не видела его, поэтому сегодня, одетый в строгий черный костюм и пальто, он ослепил меня.
«Как он красив… Но строг и незнаком. Это не тот Фредрик, которого я знаю» — невольно подумала я, уходя от него.
Остановившись у дома Мэри, я только сейчас вспомнила о том, что должна была подождать ее. Меня терзали сомнения: правильно ли я поступила, когда отвергла Фредрика? Да, конечно! Но тогда почему я так мучаюсь и с ним, и без него? Почему нам суждено было встретиться на одном пути? В огромном Лондоне мы умудрились наткнуться друг на друга! Какое ужасное невезение!
Мэри пришла быстро: еще издали увидев меня, она сделала недовольное лицо и нахмурилась. Я знала это ее выражение: она всегда так делала, когда говорила о Фредрике.
«Неужели и она разговаривала с ним?» — подумала я.
Мэри отдала мне книги, которые я забыла в магазине.
— Твою книги весят целую тонну! — пробурчала она и стала рыться в своей сумочке. — Бросила меня, да?
— Извини, мне нужно было срочно уйти, — виновато сказала я, надеясь, что она не станет говорить о шведе.
— Конечно, ведь Фредрик такой страшный! От него нужно бежать со всех ног! — с сарказмом сказала Мэри. — Да, кстати, я уже говорила тебе о том, что ты дура?
Я опешила.
— С чего это я — дура?! — недовольно воскликнула я.
— Почему дура? Потому что дура! — бросила Мэри и открыла дверь дома.
— Ну, спасибо! И за что вдруг такой комплимент? — спросила я, входя за ней в прихожую.
— Тебя любит такой мужчина, а ты воротишь нос!
— А-а-а, ты об этом! Опять! — Я нахмурилась: она нарочно старается разозлить меня?
— Да, опять! Он же с ума по тебе сходит!
— Ну да! Ты бы видела, как холодно он разговаривал со мной! — тихо сказала я.
— Конечно, а ты думала, что он тебе в ноги упадет? Он не такой, Миша! У него просто каменный характер! — Мэри сняла сапоги и зашвырнула их в ящик для обуви. — Ну и дура же ты!
— Может, хватит меня оскорблять? — вспылила я. — Это мое личное дело! Я же не лезу в ваши отношения с Эндрю!
— Ага, а кто уговорил его позвонить мне? — ухмыльнулась Мэри, снимая с себя куртку.
— Вот болтун! — проворчала я.
Теперь я не хотела оставаться у Мэри: она явно старалась помирить меня с Фредриком, а мне было тошно от этого.
— Может, ты поступишься своими дурацкими принципами? — раздраженным тоном спросила меня подруга
— Какими «дурацкими принципами?»
— Не общаться с Фредриком и избегать его!
— Ты ничего не понимаешь! Ты даже представить себе не можешь, как мне сейчас тяжело! — Я бросила книги на пол и выбежала из дома.
— Истеричка! — крикнула мне вслед Мэри.
Я направилась куда подальше от надоедливой Мэри и ее упреков. Мне было до слез обидно от ее непонимания. Она ничего не знает! Что она надумала в своей голове? Какие-то глупости! Я и Фредрик! Это невозможно! Мы слишком разные, и я не люблю его! Да, я чувствовала к нему что-то, но знала, что это — точно не любовь. Один его вид волновал меня, а мне всегда казалось, что, если бы я любила его, мне должно было быть комфортно с ним, как тогда, когда мы только начали общаться и были друзьями. А сейчас было что-то новое, неразгаданное, непонятное. И мне было страшно от этих чувств.
Я вышла в парк, села на скамью и попыталась отвлечься от своих чувств и ссоры с Мэри. Я решила смотреть на небо, но это было скучное занятие: оно было закрыто дождевыми тучами. Мысли беспощадно преследовали, просто мучили меня.
 («Что там говорил Фредрик? Чтобы не мучиться, нужно систематизировать мысли и исполнять свои желания… Но чего я хочу? Я не хочу быть без него и не хочу быть с ним. Использовать его любовь ко мне я не буду. Это бесчеловечно.

А ведь он постоянно напоминает мне о том, что я — не человек. И правда: я часто забываю об этом»)

Я задумчиво смотрела на свои сапоги, как вдруг рядом с ними появились еще одни: черные женские сапожки. Машинально подняв голову, я увидела стоящую рядом со мной красивую рыжеволосую женщину в приталенном сером пальто.
«Рядом с ней я выгляжу подростком!» — подумала я, рассматривая ее красивое лицо.
— Добрый день, я могу присесть рядом с вами? — спросила незнакомка, приятно улыбнувшись мне.
— Конечно, ведь эта скамейка не моя, а общественная, — удивилась я ее вопросу.
Женщина села рядом со мной.
— Не стану ходить вокруг да около и спрошу прямо: что вас связывает с мистером Харальдсоном? — вдруг спросила она, словно просверливая меня своим холодным взглядом
От удивления я потеряла дар речи.
— Вы говорите о Фредрике? — уточнила я, когда опять смогла разговаривать.
— Да, именно о нем, — спокойно ответила дама.
— Меня с ним не связывает ничего! — грубо ответила я. — Откуда вы вообще знаете, что мы с ним знакомы?
— Он сам сказал мне. Вы сидели на лавке, у его офиса, и в это время мы с Фредериком разговаривали о вас.
— Зачем? — Я была просто поражена тем, что швед обсуждал меня с этой посторонней женщиной.
Да и кто она такая!
— Вы мучаете его, а я хочу, скажем так, излечить его сердце. — Дама элегантно поправила подол пальто и улыбнулась, словно разговаривала со мной о погоде.
— Что за чушь! Это он вам сказал? — возмутилась я.
Как он посмел! Несчастный шведишка! Я его мучаю! Ха!
— Конечно, нет: он слишком деликатен, чтобы сказать об этом прямо, как только что это сделала я. Но я прямолинейный человек и хочу, чтобы вы оставили его в покое.
Меня переполняло возмущение: как она смеет? Эта смертная женщина указывает мне, что делать с Фредриком! Указывает мне! Она что, влюблена в него? Дура!
От одной мысли о ней и Фредрике мне стало плохо. А вдруг она заставила его забыть меня? Он говорил мне о своей любви, но обсуждал меня с этой рыжей смертной! А она заявилась ко мне и почти приказала оставить его в покое! Как будто я привязала его к себе! Смешно!
— Послушайте, дамочка! Мне все равно, что он сказал вам и что вы обо мне думаете! Мне не нужен Фредрик! Забирайте его себе, а меня оставьте в покое! — вскрикнула я, вскакивая со скамьи, и убежала от ужасной рыжеволосой женщины.
(«Нигде мне нет покоя и спасения от этого шведа! А он… Он уже не скучает по мне! Он уже развлекается с этой рыжей! Вот, как ты любишь меня, Фредрик? Лгун! Как ты посмел обсуждать меня с ней и сказать, что я мучаю тебя!»)
Я тысячу раз прокляла себя за то, что позволила Мэри уговорить меня приехать в гости к ее родным. Ведь что вышло? Я встретилась с Фредриком, поссорилась с Мэри, а наглая рыжая дамочка «попросила» меня оставить его! Веселенькие выходные! Почему я такая невезучая? Стоило только выбраться в другой город, как на мою глупую голову посыпались шишки!
По моим щекам побежали слезы, но я торопливо смахнула их: ведь я не дура, чтобы плакать из-за Фредрика!
Я решила сейчас же уехать в Оксфорд: хватит с меня этого кошмара, и, вернувшись в дом Мэри, стала собирать в сумку вещи, точнее, в беспорядке бросать их туда.
— Куда это ты собралась? — вдруг послышался голос Мэри.
Я даже вздрогнула от неожиданности.
Мэри подошла ко мне и отобрала у меня сумку.
— Отдай, — мрачно сказала я.
— Не отдам! Что за детские глупости? — Она бросила сумку в угол комнаты. — Да что с тобой происходит? С тех пор, как Фредрик уехал из Оксфорда, ты сама на своя!
— Не говори мне о нем! Он абсолютно не скучает без меня! Только что ко мне подошла женщина и приказал мне оставить его в покое! А ты говоришь о его любви?! Зачем? Ты убиваешь меня! Забиваешь в мою душу гвозди! А он уже нашел себе другую, которая… Нет, Мэри, он не любит меня!
Я бросилась на кровать и разрыдалась.
— Ты что? Ты ревнуешь его, да? — Мэри стала гладить меня по голове.
— Я не знаю, что чувствую к нему, но мне больно!
Я уткнулась лицом в подушку и отчаянно рыдала.
— Вот это да… А я думала… Ну ладно, если все так сложно, обещаю, что больше ни слова о нем не скажу. Ну, не плачь!
Но я плакала. Плакала оттого, что мой мозг как молнией пронзило понимание того, что происходит между ним и мной: Фредрик мне небезразличен! И уже не как друг, а как мужчина!
«Он прекрасный, сильный, умный, настоящий мужчина! И теперь он с другой! Я сама подтолкнула его к этому! Я ревную этого шведа! Сейчас я поняла, что… люблю его? Нет, не знаю, что это за чувство, но, если я так сильно ревную, значит… Я люблю его! Господи, ну почему я не поняла этого раньше, когда он был со мной и хотел моей любви! Ведь сейчас я не нужна ему! Он был так холоден со мной! И эта рыжая… Какая я дура! Неудачница! Истеричка! Конечно, как он может терпеть меня с таким ужасным характером? Я плачу по поводу и без повода! Злюсь, закатываю истерики, хамлю! А та рыжая — настоящая леди! Пусть она смертная, но намного лучше меня! Фредрик… Он прямо дал мне понять, что больше не любит меня!» — думала я, уничтожая этими мыслями свое сознание.
Когда истерика прошла, я лежала на спине, сложив руки на животе, как человеческие мертвецы, и мечтала заснуть. Мечтала стать человеком, чтобы уснуть и больше не проснуться.
 
Утро было пасмурным, как и мое настроение. Мысли о Мише не оставляли меня, и я даже думал, что скоро моя голова взорвется от такого давления.
Было воскресенье, но я не давал себе отдыха и работал даже в выходные (миссис Нейтман отдыхала, и я один царствовал в своем офисе). По пути на работу, я купил новый телефон, и, когда вставил сим-карту, усмехнулся: пять пропущенных, и все от одного номера. Я сразу понял почерк рыжеволосой бизнес-леди Элис Уильятсон.
«Действительно, настойчивая штучка!» — насмешливо подумал я.
Едва я зашел в свой кабинет и устроился в кресле, ко мне, без стука, вошла вчерашняя нахальная посетительница.
«Ей что, здесь медом намазано? Вчера я так грубо выгнал ее, но она не поняла этого прямого намека?» — подумал я, наблюдая за тем, как она королевской походкой подходит к моему рабочему столу.
— Я же сказала, что очень настойчива, мистер Харальдсон, — с уверенной улыбкой сказала она, сняла с себя пальто и села в кресло для посетителей. Элис была еще соблазнительней, чем вчера: теперь длина ее платья была короче сантиметров на десять вчерашнего, а его ярко-зеленый свет выгодно подчеркивал ее огненные кудри.
— Ты что-то забыла в моем кабинете? — спокойно спросил я, игнорируя ее руку, протянутую мне для приветствия.
— Да, забыла. Тебя.
— Вижу, номер моего телефона ты уже отыскала.
— Это было нелегко, но мне помог все тот же мой друг — твой клиент, имя которого я оставлю в тайне. — Элис улыбнулась. — Но твой телефон был выключен, и я очень расстроилась.
— Как ловко ты все провернула. И, наверно, после пятого неудачного звонка до тебя дошло, что я вне зоны доступа?
Я решил позабавиться: самоуверенность этой смертной начала раздражать меня, и мне захотелось поставить ее на место.
— У тебя прекрасное чувство юмора, и это привлекает еще больше, но я всего лишь хочу дать тебе один совет.
— Слушаю.
— Я долго думала о тебе и о той девушке, в которую, как ты утверждаешь, ты влюблен.
— У тебя, должно быть, очень скучная жизнь, поэтому ты решила влезть в мою.
— О, нет. Ты сказал, что твоя любовь не взаимна.
— И ты решила предложить себя вместо нее? — поинтересовался я, пронзительно шаря взглядом по ее телу, которое она сама выставляла напоказ.
Я откровенно хамил и строил из себя похотливого молодчика, но Элис словно не замечала этого, или замечала, но продолжала оставаться невозмутимой и самоуверенной, чтобы исполнить свои планы насчет меня.
Какое самолюбие.
— Ты просто недосягаемый пьедестал, Фредерик, но я хотела сказать не это.
— Я заинтригован.
— Если она не любит тебя, приручи ее, и она будет есть из твоих рук: она всего лишь молоденькая девочка, а ты — вылитый укротитель.
— Она не животное, чтобы укрощать ее, — мрачно ответил я.
Элис поправила свои огненные кудри.
— Все люди похожи на животных, и укрощать строптивых — необходимо. Я сама люблю укрощать тигров и львов.
— Да ты опасная женщина.
— Опасная? Может быть. Я люблю опасность, но, может быть, найдется мужчина, который укротит саму укротительницу, например, тот, кто похож на снежного барса. Ты можешь попробовать укротить меня, Фредерик: я добровольно даю тебе в руки кнут. Я могу закурить?
— В моем офисе не курят, — отрезал я, а Элис уже успела достать из своей сумки сигарету и поднести ее к ярко-красным губам. Услышав мой ответ, смертная усмехнулась и, неспеша, спрятала сигарету обратно.
— Вот видишь, Элис, мне незачем укрощать тебя: ты уже укрощена, — сказал я.
— Неужели? — Ее глаза сверкнули. — Или ты желаешь этого?
— Если бы я не укротил тебя еще вчера, ты никогда не пришли бы унижаться во второй раз.
— У тебя ледяная усмешка, Фредерик, и она пробирает до костей. Нет, я пришла не унижаться, а добиваться того, чего хочу. Я очень настойчива.
— Настойчива? — Я насмешливо улыбнулся. — Ты не настойчива, а назойлива. Мне плевать на твое внимание к моей персоне, и укрощать, как и развращать, тебя, у меня нет никакого желания. Ты не интересуешь меня. Зачем укрощать ту, которая сама машет хвостом перед моим носом, как кошка в марте?
Элис приоткрыла губы, наверно, считая, что это сексуально.
— Я должна обидиться на тебя, но не обижаюсь: ты недоступный ядовитый плод, и вкусить тебя будет сладко, ведь все знают, что самый вкусный плод — плод запретный. Как ты.
— Теперь ты сравниваешь меня с плодом. — Я усмехнулся. — Определись, что тебе нужно: животное или плод.
— Мне нужен ты, а как ты себя назовешь, мне не важно.
(«Недурно. Она отличный дипломат. Охотно верю в то, что на переговорах эта чертовка выигрывает все бои»)
— Боюсь, Элис, я тебе не по зубам: в этот раз ты избрала слишком опасную мишень.
— Я же говорила, что не боюсь опасности. Особенно я не боюсь барсов, а укрощаю их.
— А я не люблю назойливых женщин. Ты зря расточаешь свой мед или яд: я неуязвим. И покорять меня безнадежно: я уже покорен, но не тобой, — серьезно сказал я.
Элис закинула ногу на ногу и облокотилась на стол, показывая мне грудь в глубоком вырезе декольте. Но мне это было неинтересно: даже если бы она разделась догола, я не обратил бы на это внимание.
— Неужели та девушка настолько покорила тебя?
— Я в вечном ее плену.
— Но она отвергает тебя. Разве это не повод, чтобы забыть ее?
— По-моему, я делаю то же самое с тобой: отвергаю, но ты не понимаешь этого.
— Ты хочешь, чтобы она принадлежала тебе?
— Нет. Я хочу, чтобы она была счастлива. А с кем — не имеет значения.
— Ты удивительный человек, Фредрик, и я без ума от тебя, — прошептала Элис, прищурив глаза.
— Ты играешь с огнем. Не боишься обжечься? — спросил я.
— Я желаю гореть в твоем огне.
— Ты мазохистка.
— Чуть-чуть. Я не отступлюсь от тебя, ледяной ангел.
— Ангел. — Я усмехнулся, вспомнив, что говорила обо мне Миша. — Нет, я айсберг.
— Айсберги тают.
— А я нет.
— Значит, ты не айсберг: ты хочешь им быть, но внутри тебя — вулкан, нужно только сломить твой лед. И я сломаю его.
— Через пять минут у меня встреча с клиентом. Прощай, — холодно сказал я, устав от огня, горящего в глазах Элис, и глупостей, которые она говорила.
— Мы еще не договорили, но обязательно сделаем это позже.
Женщина стала медленно надевать свое пальто.
— Я не желаю больше лицезреть тебя. Не стоит унижаться передо мной, все равно я этого не оценю, — предупредил ее я.
— Вот видишь, ты уже начал процесс укрощения.
Элис улыбнулась и вышла.
(«Назойливая, как муха на навозной куче. А ведь так и есть: она — муха, а я — дерьмо. Но эта муха только злит меня. Убить ее? Когда она здесь, я только еще больше мечтаю о Мише: похотливый костер Элис — ничто против луча солнца»)
Взглянув на стол, я заметил, что смертная оставила свою визитку: черную, исписанную золотистым прописным шрифтом, и вдруг пожалел о том, что прогнал Элис: мне нужно было расслабиться. Можно было бы и пофлиртовать с этой женщиной.
Я решил, что вечером проведу с ней два часа, слушая ее жаркие речи и ощущая на себе ее хищный пожирающий взгляд.
(«Как давно я флиртовал с женщиной? Три года назад, с Марией. Давно, черт побери»)
Я набрал номер, написанный на визитке, и через шесть гудков услышал довольный голос рыжеволосой смертной.
— Ты не можешь отпустить меня, — утвердительно сказала она. — И я знала это.
— Что ты делаешь сегодня вечером?
 Все ее слова были потрачены напрасно, потому что я хотел просто отдохнуть от дел.
— Иду с тобой в ресторан. Ты должны заехать за мной в мой офис в Сити. В семь вечера. И не опаздывай: я не прощаю непунктуальности.
Ее слова рассмешили меня: она уже празднует победу.
— Я буду в семь, — сказал я: пусть Элис думает, что я поддался ее чарам.
— Один: один, мистер Харальдсон.
Я отключил звонок.
(«Что ж, хотя бы сегодня, я буду свободен. Свободен от Миши. Пусть эта смертная польстит своему самолюбию, лишь бы отвлекала меня от реальности»)
Сегодня мой день был расписан по минутам, но в семь часов вечера, я, как штык, был у офиса Элис: я узнал, что она была владелицей большого комплекса дорогой одежды и что в ее частном владении находились около ста бутиков по всей Европе.
Я вышел из машины и стал ожидать пока дама выйдет из своего офиса: его название я узнал из визитки. Элис опоздала на две минуты и уже успела переодеться в черное вечернее платье — оно элегантно путалось бы в ее ногах, но она придерживала его рукой, приподняв до края пальто.
— А теперь удиви меня, — улыбнулась Элис и протянула мне руку.
Я усмехнулся и взял ее ладонь в свою.
— Ты взяла с собой пистолет? — спросил я ее.
— Зачем? — вновь улыбнулась она.
— А вдруг снежный барс предпримет атаку?
— Я смогу себя защитить, и пистолет мне ни к чему. Рада, что ты нашел в себе силы отказаться от мании к той девушке.
— Не говори о ней, — сказал я, поморщившись.
— Со мной ты ее не вспомнишь. — Элис чарующе улыбнулась.
Я открыл дверцу своего «Мустанга», усадил в него смертную, сел за руль и повел машину к дорогому ресторану, в самое сердце Лондона: я много слышал о нем, но никогда не посещал это заведение.
— Почему именно этот ресторан? — спросила Элис, когда я помогал ей выйти из машины.
— Это тайна, — ответил я.
— Но как ты сумел заказать здесь столик? Даже мне это редко удается.
Я провел пальцами по ее распущенным огненным кудрям.
Она усмехнулась и положила свои пальцы на мою грудь.
— Ты даже представить себе не можешь, с кем разговариваешь, — тихо сказал я, все же не прерывая ее действий.
— Но я тоже не Золушка.
— Давай интриговать друг друга и дальше. Никаких вопросов, никаких ответов. — Я повел даму в ресторан.
Мне не стоило трудов заказать здесь столик: я просто позвонил хозяину ресторана, который был одним из моих клиентов, и он был рад оказать мне услугу.
Мы сдали свои пальто в гардероб и вошли в зал. Людей было немного, и это было даже удобно.
Я усадил Элис, сел напротив нее, и к нам тут же подскочил официант. Мне было абсолютно наплевать, что заказывать, все равно я не собирался ничего есть, поэтому предложил сделать выбор Элис, тем самым отдав в ее руки бразды правления сегодняшним вечером. Пусть думает, что выиграла: завтра я не вспомню об этом и расстанусь с ней сразу же после этого ужина.
— Ты заказал здесь столик специально для меня? Значит, вечер обещает быть приятным, — сказала бизнесвумен.
— О, да. Вечер будет весьма интересным, — усмехнулся я.
— Что будешь пить?
— Кровь, — пристально глядя на собеседницу, ответил я.
Она усмехнулась и прикусила губу, наверняка, думая, что я и дальше играю в ее дурацкую игру.
— Боюсь, здесь ее не подают, — сказала смертная.
— И ты даже не спросишь, не псих ли я? — Я криво усмехнулся. — А вдруг я кровожадный маньяк?
— Если ты маньяк, я готова стать твоей жертвой, но у тебя ничего не получится: я не сдамся так просто, — ответила Элис. — Я роза, но у меня есть не только нежные лепестки, но и ядовитые шипы, поэтому смотри не поранься.
— Не люблю розы, — сказал я. — Они слишком крикливы.
— Да, они очень яркие, а ты не любишь яркость? — улыбнулась моя дама.
— Я суровый сын Севера. Я швед, и этим все сказано.
— А я никогда бы не сказала: у тебя даже нет акцента. Но ты совсем другой, не похож на английских мужчин: они слишком чопорные, а ты… В тебе чувствуется сила: грозная, холодная, манящая. Ты редкий экземпляр: в наше время трудно быть джентльменом.
— Кто сказал, что я джентльмен?
— Я наблюдательна.
— Нет, ты просто мне льстишь: джентльменство умерло тогда, когда и женская стыдливость.
— Ты считаешь, что только у мужчин есть право делать первый шаг?
— Я считаю, что мир перестал быть нормальным. Например, я сижу с тобой в дорогом ресторане, хотя не чувствую к тебе ни капли уважения или симпатии, но тебя это не отталкивает, а ведь будь у тебя хоть немного гордости, ты давно взяла бы бокал и вылила мне в лицо воду.
— Ты плохо меня знаешь: я никогда не сдаюсь. Никогда, Фредерик, — серьезно сказала Элис
— Это похвально. Так какое вино ты закажешь? Что касается меня, я уже ответил на этот вопрос.
 
Мне казалось, что вчера я выплакала все слезы, но легче мне не стало: я знала, что Фредрик где-то в Лондоне, совсем рядом… И, может быть, не один, а с той рыжей нахалкой. Я больше не могла находиться в Лондоне и отчаянно хотела уехать, но Мэри уговорила меня остаться еще на денек и пообещала завтра утром лично посадить меня на автобус до Оксфорда. А сегодня Гарри вел нас в ресторан. Я прекрасно понимала, что брат Мэри хотел произвести на меня впечатление, но, к счастью, у него не было никаких шансов — я не могла полюбить человека. К тому же, я даже не воспринимала Гарри как мужчину — он был просто братом Мэри, и я шутила с ним, подтрунивала над ним, называла «нудным», и вела себя, как с моими собственными братьями. На то, что я нравилась Гарри, мне было абсолютно наплевать. Даже странно, как тяжело я переживала то, что в меня влюбился Фредрик, и как равнодушно я относилась к Гарри. Гарри был человеком, а Фредрик — тем, чью жизнь я сломала… И теперь о ком думала и кого ревновала. Но я решила, что лучше буду страдать, но и виду не подам, что этот швед мне небезразличен: слишком долго я отвергала Фредрика и слишком сильно оскорбила его любовь ко мне. Его чувства ко мне охладели, и я должна этому радоваться. Должна. Должна больше не видеть его.
Вечером мы с Мэри надели красивые платья, и Гарри повез нас в ресторан: где он находился и что там будет, мы не знали, потому что Гарри до конца тянул интригу. Он чересчур внимательно следил за мной, пытался шутить и даже прикасаться ко мне, как бы невзначай, но я делала вид, что не замечаю этого: для меня он был пустым местом, я не хотела щадить его чувства даже ради Мэри, тем более, теперь, когда она знала о том, что я чувствую к Фредрику что-то непонятное, но похожее на горечь… А может быть, на любовь. Не знаю.
Как тяжело разобраться во всех этих чувствах!
Мы приехали к красивому высокому зданию, на первом этаже которого, по словам Гарри, находился ресторан. Выйдя из машины (я проигнорировала руку Гарри) мы с Мэри, словно кинозвезды, зашли в ресторан, швейцар в красном мундире открыл нам двери, и мы, сдав пальто в гардероб, вошли в зал. И вдруг я увидела Фредрика. А рядом с ним сидела рыжеволосая женщина, которая требовала от меня отказаться от него.
Я застыла. Швед пристально посмотрел на меня, но через секунду отвернулся к своей даме, декольте которой спускалось почти до ее пояса.
Я не могла сдвинуться с места. Меня охватило что-то ужасное, непонятное. Я хотела подойти к Фредрику, ударить его по лицу сильно-сильно… А потом убежать, спрятаться в комнате и разрыдаться.
— Ой, здесь Фредрик! Хочешь, уйдем отсюда? — шепнула мне Мэри, схватив меня за локоть.
Гарри бросил на меня напряженный взгляд.
«Да, конечно, уйти! Не хочу его видеть! С ней! — с отчаянием подумала я. — Нет, если я уйду, он поймет, что я ревную его, а ведь он ничего мне не обязан. Но он сидит с ней! С этой рыжей! А я что, не могу справиться со своими чувствами? Нет уж! Не позволю себе убежать! Пусть сидит здесь! Хоть с ней!»
— Он еще и не один! — опять шепнула мне Мэри.
(«Да, вижу я, вижу!»)
Мою душу залила жгучая, почти невыносимая боль.
Вдруг Фредрик опять посмотрел на меня и кивнул мне, словно издевательски приветствуя.
«Я не один, и мне все равно, что ты это видишь» — говорил его спокойный взгляд.
Я машинально кивнула ему в ответ.
— Все! Идем отсюда! — Мэри потянула меня за руку.
— Нет, Мэри, это прекрасное место для отдыха. К тому же, это Гарри выбрал его, — громко ответила я ей. — Ну, Гарри, и где наш стол?
Гарри повел нас к столику. Нам пришлось пройти мимо ненавистной парочки, и я еле сдержала себя, чтобы не взглянуть на Фредрика. Сев за столик, я, как назло, оказалась лицом к шведу и видела его. Это огорчило меня еще больше: я не хотела видеть его. Да еще с женщиной. Но пересаживаться было поздно: нельзя было давать Фредрику повод думать, что его присутствие причиняет мне боль.
— Миша, ты уверена, что не хочешь уйти? Ты выглядишь взвинченой, — озадаченно спросил Гарри, глядя на меня.
«Что ты несешь? Он же все слышит!» — пронеслось в разуме.
— Со мной все прекрасно, просто я никогда не была в таких ресторанах, — быстро ответила я. — Я почти всю жизнь сидела дома, и такие заведения для меня — диковинка.
Мэри настороженно смотрела на меня: она видела, что я лгу и что мне жутко неприятно находиться в одном ресторане с Фредриком, но промолчала.
— Отлично, раз всех все устраивает, давайте выпьем кофейку? — вдруг встрепенулась она, ища взглядом официанта.
— Ты же знаешь, что я не могу пить кофе, — напомнила я ей и удивилась тому, как спокоен был мой голос, несмотря на охватившую меня ревность.
Я ужасно нервничала: Фредрик был с другой женщиной, сидел прямо напротив меня и был хладнокровен, как скала. Он даже не смотрел на меня. У меня задрожали пальцы, и мне стало трудно удерживать свое нервное дыхание.
— Мне нужно… Простите… Я на минуту! — Я поднялась из-за стола и быстро прошла в женский туалет. Там, закрывшись в одной из кабинок, я села на крышку унитаза и уронила голову на руки. Я не могла понять, что со мной происходило. Мне было больно. Фредрик был с другой!
«Он лгал мне о своей любви! Нет, как я могу так думать? Я сама сказала ему, чтобы он продолжал жить без меня! Теперь у него своя жизнь, и он может встречаться с кем угодно… Но ведь это не может быть серьезно! Она — человек! Но почему я так страдаю? Боже, неужели я ревную его!» — с горечью думала я.
Вдруг в дверь моей кабинки кто-то постучал, и я чуть не вскрикнула от неожиданности.
— Миша, ты в порядке? — Это была Мэри. — Тебя нет уже двадцать минут!
— У меня несварение желудка, — солгала я, удивившись тому, как долго просидела здесь.
Я спустила в унитазе воду, вышла из кабинки, помыла руки, поправила волосы, и мы с Мэри вернулись в зал. Гарри встретил меня удивленным взглядом, но ничего не сказал. Сев на свое место, я старалась не смотреть на шведа и его рыжую подругу, но не смогла удержаться и бросила на них взгляд: они мило общались, а она вдруг положила свою ладонь на его ладонь…
 В моей душе что-то перевернулось, порвалось и взорвалось одновременно. Я поспешно отвела взгляд.
 
«Что за дерьмо! Что за сумасшествие творится в этом чертовом городе! Что она здесь забыла?» — подумал я, увидев Мишу, появившуюся в зале ресторана.
Она увидела нас с Элис и, застыв, смотрела на меня.
Я решил не смущать полячку и приветливо кивнул ей. Она ответила мне легким кивком.
Миша была похожа на прекрасного манекена и выглядела какой-то неживой. Но она была не одна: с ней была Мэри и незнакомый мне парень. Все трое прошли к их столику. Миша села так, что я мог видеть ее лицо. Я смотрел на Элис, но видел Мишу и слышал каждое слово, сказанное за столом троицы.
Вдруг полячка ушла. Ее долго не было.
— Да где она? Уже десять минут прошло, — спросил парень у Мэри, и я почему-то подумал, что, наверно, это и есть Гарри.
— Поверь, у нее есть причины для такого поведения, — тихо ответила ему Мэри.
Как чудно, что они не знают того, что я слышу их.
— Какие причины? — недовольно проворчал Гарри.
— Видишь того парня — он сидит с рыжей красоткой? Это и есть Фредрик, о котором я тебе говорила. — Мэри говорила очень тихо, словно боялась, что я услышу ее.
— Но ведь между ним и Мишей ничего нет, — сказал парень.
— Ты не понимаешь: у них сложные отношения. Думаю, она разозлилась, увидев его с другой.
«Что? Ей больно из-за того, что я с Элис? — удивился я, и эта мысль даже позабавила меня тем, что робкая надежда вновь вылезла из-под могильной плиты. — Да нет, она просто не хочет видеть меня, вот и бесится, бедняжка».
К столику Мэри и Гарри подошел официант, и я перестал слушать их разговор.
— Твоя красавица явно не скучает, — сказала Элис и пригубила вино.
— Вижу, — равнодушно ответил я. — Как тебе вино?
— Замечательный букет, попробуй, — ответила она.
— Я не пью.
Смертная удивленно приподняла брови и улыбнулась.
— Ты удивляешь меня все больше и больше, — сказала она. — Что еще ты от меня скрываешь?
— Что бы я ни скрывал, тебе лучше не лезть в мои дела, — холодно ответил я.
— Темные дела? — усмехнулась Элис.
— Очень темные. Тебе лучше ничего не знать о них.
— Ох, Фредерик, ты опасный мужчина.
И здесь я перестал слушать ее: Элис усердно флиртовала со мной, касалась своим коленом моей ноги, клала свои ладони на мои, но мне было все равно — все мои мысли были с Мишей, хоть я и специально пригласил эту даму, чтобы не думать о полячке.
Что происходит? Почему судьба вновь столкнула нас?
Миши не было уже около двадцати минут: я специально мельком взглянул на часы. Мэри тоже волновалась и озадаченно сказала Гарри, что пойдет за Мишей. Вскоре Миша вернулась: она выглядела растерянной и нервной — я точно определил это, ведь она не умела сдерживать свои эмоции.
Но что злит ее? Я? Элис? Наша встреча?
 
— Я заказала тебе салат из помидоров, без масла, без ничего, — сказала Мэри, когда мы сели за стол.
Я машинально взглянула на нее.
— Не стоило! Я не голодна! — выдавила я, увидев перед собой тарелку с нарезанными помидорами.
— Но не пропадать же ему. Съешь хотя бы немного! Хоть половину! — настаивала Мэри.
Я с ужасом поняла, чего она от меня требует, и что мне придется сделать — съесть эти страшные красные овощи!
— Скоро я сама стану красной, как помидор, — тихо сказала я, но все же, решила попробовать кусочек.
Честно взяв вилку, я осторожно проколола ею кусочек помидора и поднесла его ко рту, но действовать дальше не решалась, ведь помнила гадкий вкус человеческой пищи.
— Что такое? — спросил меня Гарри.
— Ничего. — Я решила повторить попытку разделаться с помидором, но вдруг случайно услышала разговор Фредрика и его спутницы.
— Ты кажешься мне очень усталым. Скажи, что тебя тяготит? — спросила рыжая.
«Какие вопросы она ему задает! Интересно, как долго они знакомы?» — вознегодовала я.
— Одна заноза в моей душе, — ответил ей Фредрик.
— Сидящая за тем столом?
— Угадала, хотя это очевидно. Но не будем об этом.
— Хорошо. Ты любишь живопись? — спросила рыжая.
— Очень, — ответил швед.
— Дома у меня хранится прекрасная коллекция современной английской живописи. Не хочешь взглянуть?
— Какой откровенный призыв. Не стоит так открыто предлагать себя.
— А ты уже завелся?
«Она просто распутница! И что Фредрик в ней нашел? Неужели он переспит с ней?» — пронеслось у меня в голове.
Я машинально положила вилку на стол.
— Миша, ты сегодня вообще ничего не ела! — капризно сказала Мэри.
— Я не голодна, а помидоры мне уже осточертели! — попыталась оправдаться я.
— Миша, пожалуйста!
Приказной тон подруги смутил меня, и в своем нервном состоянии я не могла сопротивляться ей. Поэтому, послушно взяв вилку с гадким помидором, я медленно направила ее ко рту. Но вдруг я увидела, что Фредрик покинул свою рыжую даму и направился к нам. Когда он остановился у нашего стола, я так и сидела с вилкой у рта, удивленно уставившись на шведа.
— Миша, мы можем поговорить? — спокойным тоном спросил Фредрик, глядя мне прямо в глаза.
Я удивилась и не знала, что делать. Растерянность и радость завладели мной одновременно: я обрадовалась тому, что теперь мне не придется есть гадкий помидор, а испугалась… Испугалась Фредрика: я даже не представляла, что ему было нужно сказать мне, а мне ему — ведь мы уже расставили все по местам.
Гарри нахмурился, а Мэри переводила ошарашенный взгляд с меня на шведа и наоборот.
Я молча отложила вилку, поднялась из-за стола и пошла к выходу. Фредрик пошел за мной. Мы вышли из ресторана, остановились у входа и, соблюдая значительную дистанцию, встали друг напротив друга.
— Только ненадолго, ведь твоя дама будет скучать, — с сарказмом сказала я.
Я пыталась говорить спокойно, но это было выше моих сил: один его вид волновал меня. Фредрик был так строг в своем черном деловом костюме! И так далек. Он изменился: я морально и физически чувствовала тяжелую, окружающую его ауру, его волю.
— Не волнуйся, она смертная, — холодно сказал Фредрик.
— Как пренебрежительно! — съязвила я.
— Ревнуешь?
Я ошеломленно уставилась на него, а он равнодушно смотрел на меня. Как на чужую.
— Еще чего! — возмутилась я. — Просто ты сегодня в обществе женщины!
— И тебя это задевает, — утвердительным тоном сказал швед.
— Нет, конечно! Надо же, что выдумал!
Но я отчаянно лгала: мне было тягостно видеть его в обществе другой женщины. Даже смертной!
— Угомонись. Это всего лишь моя знакомая, — сказал он.
— Да хоть любовница! Какая мне разница!
Я нарочно сказала эти слова: мне хотелось побольнее ударить его за измену. Измену? Вот я ненормальная! Он не мой!
— Ну? Я жду! — не дав ему ответить, буркнула я. — Что ты собираешься мне сказать?
— Ничего. Просто хотел спасти тебя от салата.
(«Что? И только для этого он подошел ко мне?»)
Мне стало больно, ведь я уже успела подумать, что…
Я не знала, что ответить. Я просто стояла и молча смотрела на холодное лицо Фредрика.
— Очень благородно с твоей стороны, но мне не нужна твоя помощь. И, кажется, я ясно дала понять тебе это вчера! Я сама разберусь, а ты никогда больше не вмешивайся в мою жизнь! Возвращайся к своей даме и езжай к ней, смотреть коллекцию ее живописи! — на одном дыхании воскликнула я, когда мое замешательство прошло.
— Обязательно. А ты иди к своему Гарри: он очень волнуется за тебя, — спокойно парировал Фредрик.
— Мы с ним просто… Он брат Мэри, — машинально сказала я.
— Да хоть любовник.
— Ты бесчувственный чурбан! — Я бросила на него сердитый взгляд и, объятая бешенством, почти забежала в ресторан.
 
«Истеричка! И как с ней можно нормально разговаривать?» — подумал я, медленно возвращаясь в зал.
Пока меня не было, Элис не скучала: она разговаривала по телефону, давая кому-то из подруг советы, как нужно закупать одежду на продажу в бутики. Увидев меня, она коротко попрощалась с собеседницей и отключила звонок.
— Как невежливо заставлять меня скучать, — улыбнулась она.
Я сел, положив руки на стол, и Элис нарочно опустила свои длинные белые пальцы с аккуратными ногтями на мои, но я не стал убирать их. Миша должна видеть, как прекрасно я живу без нее. Видеть, что я свободен.
Я совсем не ревновал полячку: я знал, что она в компании мужчины, но он был всего лишь смертным, и Миша не могла влюбиться в него, да и тот был совсем ненастойчивым: Гарри только смотрел на нее и чаще молчал, чем говорил. За их столом говорила одна Мэри: она выразила сожаление, что Мише не понравился салат, потому что та заявила, что он плохо пахнет. Хотя, какой к черту салат? Это просто разрезанный помидор.
 Миша сидела, нахмурившись и сложив руки на столе. Прекрасная, утонченная Миша.
— Ты не скучала, Элис, не лукавь: у тебя тоже был крайне занятный разговор, — улыбнулся я своей собеседнице.
— И все-таки эта малышка не отпускает тебя, — усмехнулась она. — А блюда, которые я заказала для тебя, стынут напрасно.
— Это был лишь жест вежливости, — сказал я и краем глаза увидел, что Миша бросила на меня сердитый взгляд.
Это придало мне бодрости. Я был последним подлецом: я был доволен тем, что Мише неприятно слышать мои слова. Я мстил ей, гадил по-мелкому, как школьник, и в этом Элис стала мне лучшим союзником: она флиртовала со мной так открыто, что даже я был поражен ее поведением.
— Ты, оказывается, очень вежлив? Вчера, когда я была в твоем кабинете, ты совершенно не был образцом вежливости, — тихо сказала Элис.
Я увидел, как Миша закусила губу и стала теребить пальцами салфетку. И что она подумала, услышав эту фразу? А хотя мне должно быть все равно: пора жить, не щадя ее чувств.
— Но и ты не была скромницей, — подразнил я Элис.
Она провела указательным пальцем по моему рукаву и прижала свое колено к моему.
— Сегодня ночью я буду совсем нескромной, если ты этого хочешь, — прошептала рыжая бестия.
«Прямой намек на секс. Она готова отдаться мне на первом же свидании» — Я был удивлен прыткостью этой смертной и изучающе смотрел на нее.
В ее глазах горел жаркий блеск.
— Так как мы поступим? Я ведь обещала тебе показать свои картины, — наклонившись к моему уху, вновь прошептала Элис.
— Мы обязательно их посмотрим, — ответил я. — Уверен, они мне понравятся.
— Я тоже в этом уверена, ледяной ангел. Но это платье такое тесное, что я хочу как можно скорее от него избавиться. Ты поможешь мне с этим?
— Прости, Мэри, но я больше не хочу быть здесь! — вдруг громко и нервно сказала Миша, вскакивая со стула. Она быстрым шагом прошла мимо нашего с Элис столика, но, не дойдя до входных дверей, сменила направление и подошла к нам.
— Вот видите, мне не нужно оставлять его в покое: он и так с вами! И незачем было портить мне настроение своими глупыми приказами! Желаю вам счастья! — сказала полячка Элис и стремительно унеслась в гардероб.
Мэри сердито посмотрела на меня и пошла вслед за подругой. Гарри, положив на стол деньги, поспешил за ними.
Я прислушивался к Мише: она часто и тяжело дышала.
— Что с тобой? Это из-за Фредрика, да? — послышался обеспокоенный голос Мэри и шуршание одежды.
— Нет! Просто я устала и хочу домой. Я уезжаю в Оксфорд! — дрожащим голосом ответила ей Миша. — Что-то я совсем у вас загостила… Пора домой.
— Говори эту чушь кому-нибудь другому! Я же вижу, как ты разнервничалась из-за того, что он здесь с этой рыжей! — возразила ей Мэри.
«Что? Не может быть. Так она убежала из-за того, что увидела меня с Элис? — Я даже усмехнулся от такой новости.
— Какие глупости! Пусть хоть спит с ней, мне все равно! — нервно воскликнула Миша, а потом сильно хлопнула входной дверью и вышла из ресторана.
 Я слушал ее торопливые шаги. И вдруг Миша всхлипнула.
«Она плачет? Но почему? Ей так неприятно видеть меня? Она думает, что я нарочно подстроил нашу встречу? А Элис… Она разговаривала с ней? Зачем?» — удивился я.
— Ты предупредила ее держаться от меня подальше? — строго спросил я, убивая Элис своим презрительным взглядом.
— Я решила вырвать этот ядовитый шип из твоего сердца, — серьезно ответила она, а затем улыбнулась. — Кажется, ты недоволен этим?
— Никогда больше не смей тревожить ее! — мрачно сказал я.
— Не злись, я привыкла к таким девицам: они у меня по струнке ходят.
Я был взбешен, и это бешенство текло по моим венам. Меня охватило огромное желание убить эту похотливую смертную. Как она посмела даже подойти к моей полячке!
 — Никаких картин, — холодно сказал я. — На этом наша встреча окончена: за этот вечер ты наболтала много чепухи и открыто предложила мне переспать с тобой. Но ты не хищница, Элис, ты — дешевка.
— Будь я дешевкой, то сидела бы сейчас в какой-нибудь забегаловке с рабочим с бензоколонки, — спокойно ответила она. — Вижу, я слишком поторопилась с выводами: ты не ледяной ангел, а обычная замерзшая лужа под ногами этой блондинки. А это тебе за «дешевку». — Элис выплеснула мне в лицо вино и гордо удалилась.
Я равнодушно вытер лицо салфеткой и бросил ее на стол.
И снова все прошло не так, как я планировал. Зато я действительно повеселился: я увидел Мишу, поговорил с ней, выплеснул свой негатив на Элис, получил от нее выплеснутое мне в лицо вино и был доволен. Вечер закончился просто идеально: Миша убежала, Элис ушла, и я вновь был свободен от обеих. От Элис и ее настойчивого внимания точно — с ее характером она будет ненавидеть меня до конца своей жизни за то, что я не стал ее «укрощенным снежным барсом». А от Миши… Надолго ли? 
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз