Роман «Мой ледяной принц» (часть 3). Анна Морион


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки:
 
Глава 11
С тех пор, как я сбежала из ресторана, прошло уже две недели, но я никак не могла забыть тот случай, когда Фредрик сидел с той рыжей и даже не смотрел на меня.
(«И что? Что я должна делать с этими чувствами к нему? Когда-то я могла просто принять его любовь, а сейчас он холоден ко мне. Теперь он развлекается с другими женщинами, водит их в рестораны, флиртует с ними… А потом рыжая увезла его к себе, и там они… Переспали? Невозможно! Фредрик не мог соблазниться человеком! А может, он сделал это, чтобы насолить мне! Нет, конечно, нет, он не такой: он прямолинейный и хладнокровный, и ему не стоило никакого труда не видеть меня и вычеркнуть из своей жизни. А я страдаю. Неужели он страдал так же, когда любил меня, а я его — нет? Будь он проклят! Я так не хотела любить, но влюбилась! Ведь это любовь… Я люблю Фредрика — этого вечно спокойного, холодного шведа!»)
Моя жизнь закончилась: с тех пор, как я увидела Фредрика с другой женщиной, я не жила, а только постоянно думала о нем и о том, что он очень изменился и стал холодным, чужим... Он так круто изменил свое отношение ко мне!
Так разрушилась моя жизнь. В девятнадцать лет.
(«Ненавижу эти чувства! Ненавижу тебя, Фредрик! Зачем ты появился в моей жизни? А все из-за этого Седрика Моргана: это он посоветовал мне поступить в проклятый Оксфорд! Я приехала сюда и навсегда разрушила свою жизнь: сначала Фредрик любил меня, а его нет… Я жестоко поступила с ним, и он никогда не простит мне, даже если я признаюсь ему в том, что люблю его. Он просто не поверит. И я бы не поверила»)
Чтобы хоть как-то отвлечься от своих страданий, я дочитала Шатобриана, и его размышления в очередной раз привели меня к идее пойти на заседание кружка богословия. На первом же занятии я так втянулась в спор, что просто забыла о том, кто я есть, забыла, что я не человек, а будущая убийца. Я спорила о том, что человек, живущий по божьим правилам, является наивысшим созданием в мире. Именно человек, потому что я совсем не помнила о том, что я — вампир. Я настолько втянулась в мир людей, что стала причислять себя к ним, а потом с горечью вспоминать, что я всего лишь убийца, паразитирующая на человеческом обществе, как и все вампиры. Мне было больно осознавать то, что я — не человек.
В первый раз я посетила кружок богословия в тот же день, когда закончила читать «Гений христианства». Кружок собирался почти каждый день, в шесть часов вечера и почти всегда в полном составе. Мое посещение сильно удивило его членов: наверно, они подумали: «Что эта блондинка здесь забыла? У нас ведутся только серьезные дебаты!», потому что парни насмешливо переглянулись, а девушки спрятали улыбки. Благодаря такому «радушному» приему, я чувствовала себя неловко. Мне было даже неприятно: я пыталась слушать и анализировать речи других, следить за дискуссией, но, когда меня спросили, верю ли я в Бога, я совсем растерялась.
Все присутствующие уставились на меня.
— Мне кажется, что, если существует система… Любая система, значит, есть и тот, кто ее создал, кто наблюдает за ней, регулирует ее и следит за тем, чтобы она не сбилась, — ответила я, сильно сжав ладонями свою мантию.
— Интересная мысль, — отозвался профессор богословия — руководитель кружка. — Но ваши взгляды немного расплывчаты.
— Я считаю, что Вселенная, Солнечная система и жизнь на Земле — это искусственно созданные системы, потому что такое грандиозное явление нельзя создать без плана. И за этими системами нужен присмотр руководителя, который вовремя устранит в ней любые неполадки. Я думаю, что есть великий вселенский разум, который создал все это, ведь ничего не создается само по себе, из воздуха. И этот разум — это и есть Бог, но все называют его по-разному, — попыталась объяснить я свою мысль.
— То есть, по-вашему, сначала была идея? — спросил меня профессор.
— Конечно, ведь это логично: когда вы задумываете что-то сделать, создать, нарисовать и даже просто написать роботу, прежде всего у вас появляется идея, затем вы тщательно продумываете ее, чтобы она была идеальна, а уже потом создаете материю и само тело. Нельзя создать систему, не предусмотрев малейшей ее детали. Это только в наше время художники могут написать картину, а уже потом придумать, что хотели ею сказать и какая мысль в ней заложена. Но разве это искусство? Извините, я не могу передать словами то, что думаю. Я плохой оратор.
— Браво, мисс Мрочек, браво, — похвалил меня профессор.
И вдруг вся группа зааплодировала мне.
Я смутилась и смущенно улыбнулась.
— Так вы верите в Бога! А ваши родители? — спросил меня профессор.
— Да, верят. Они католики, — ответила я.
— А вы? Вы относите себя к определенной конфессии?
— Нет, но, думаю, мои взгляды близки к протестантизму.
— У вас оригинальные мысли, Миша, поэтому не теряйтесь.
После этого занятия я стала постоянным членом кружка.
Но, кроме этого плюса, в моей жизни появился огромный минус, точнее, заноза: мажор Роб. Он не давал мне прохода: поджидал меня у дверей колледжа, у моего велосипеда, и часто цеплял на него записочки типа: «У тебя такая красивая… улыбка, что я просто схожу с ума от нее» или «Приходи сегодня в парк, в семь вечера, и я покажу тебе все прелести жизни. Ты же еще девственница? Надеюсь». Все эти записки были с негодованием мною сорваны, скомканы и выброшены в ближайший мусорник. Мажор лез ко мне, несмотря на то, что я разговаривала с ним очень грубо, чтобы у него не было желания болтать со мной и говорить пошлости. Но это его не останавливало. Мажор Роб терроризировал меня, и это причиняло мне огромные неудобства. Каждый день, приезжая в колледж, я боялась его появления, именно боялась, потому что его настойчивое внимание пугало меня и отравляло мою жизнь. Но прекратить этот кошмар я не могла, не знала, как это сделать. Конечно, я собиралась убить мажора еще месяц назад, но не стала учиться охотиться: Фредрик уехал, и некому было учить меня убивать. Уехал… Да я просто выгнала его из Оксфорда! Нельзя сваливать вину на Фредрика: я не убила мажора Роба не потому, что не знала, как это делается. Я не убила его потому, что мысли об убийстве человека приводили меня в ужас. Да, этот паразит мешал мне жить, но избавиться от него путем физического устранения я банально не могла: это было бы слишком жестоко. И бесчеловечно.
Однажды Элли передала мне записку, в которой мажор Роб приглашал меня на свидание, с припиской, что в конце вечера мы можем поразвлечься в его собственном доме.
«Как он меня достал!» — со злостью подумала я, нервно комкая записку.
— Вот идиот! — вырвалось у меня вслух.
Я выбросила записку в мусорник.
— Опять Роберт? — усмехнулась Элли. — Да он взял тебя в настоящую осаду!
— Черт бы его побрал! Он думает, что я завизжу от счастья? «Надо же, меня пригласил на свидание сам Роберт! О-хо-хо!», — покривлялась я. — У меня уже нет сил терпеть этого идиота!
— Не обращай внимания: он поймет, что ему ничего не светит, и отстанет.
— Нет, Элли, именно такие подонки и считают себя самыми классными парнями… Как Гастон из «Красавицы и Чудовище»! И, если девушка отказывает ему, он думает, что она просто сохнет по его драгоценной особе.
Мы пошли в гардероб забирать наши пальто.
— Кстати, я помню, ты гуляла с одним красавцем, — вдруг сказала Элли.
Я вздрогнула. Моя душа наполнилась горечью.
— С Фредриком? — прошептала я.
— Не знаю, тебе виднее. Такой красивый! Я видела вас как-то раз в парке. А куда он делся?
— Уехал, — коротко ответила я, надеясь, что после этого Элли замолчит о нем.
— Куда?
— В Лондон.
«Нет, она не унимается!» — раздраженно подумала я.
— А почему он…
— Элли, давай не будем? Не хочу о нем разговаривать! — перебила ее я. Она удивленно посмотрела на меня, и мне стало стыдно за свою нервную вспышку. — Он уехал от меня, вот что.
— Понятно.
Мы замолчали, и мне стало так неловко, что я захотела поскорее сбежать домой.
— Ладно, я пойду: мне срочно нужно в приют, — сказала я, забирая свое пальто.
— Ну, тогда удачи. Ты ведь помнишь, что завтра прилетает этот, как его… Манусон? — напомнила мне Элли.
— Магнуссон, — поправила ее я. — До завтра!
Этот Магнуссон был известным в Швеции психологом и завтра должен был читать нам лекцию.
«Меня окружают одни шведы! Как назло!» — подумала я, едва услышав о его приезде. И хотя это был всего лишь второй представитель Швеции, которого я должна была увидеть, мне казалось, что все шведы сговорились против меня: я знала, что когда я буду сидеть на лекции шведа Магнуссона, то буду думать о другом шведе, который теперь недосягаем для меня.
(«Может, не идти завтра в колледж? Вместо этого я могу провести день в приюте. Или можно позвонить маме, и она пришлет за мной самолет. Могу же я на пару деньков улететь в Варшаву или в Прагу. Не выгонят же меня Морганы! Но они такие странные: на дворе уже двадцать первый век, а они до сих пор живут в своем огромном каменном замке. А еще, хотелось бы узнать, нашелся ли Седрик. Нет, это было бы слабостью. Нет, Миша, ты не будешь убегать из Оксфорда только из-за того, что завтра приезжает шведский психолог!»)
Я надела пальто, вышла из колледжа, с неудовольствием заметила, что на улице моросит, и, подумав, что, если я поеду на велосипеде, на моем пальто останется большое мокрое пятно, направилась на остановку, чтобы доехать до дома на автобусе.
— Малышка, тебе нельзя мокнуть: ты же растаешь! — вдруг услышала я голос мажора Роба за своей спиной.
Я ничего не ответила, но ускорила шаг: Роб был противен мне так же, как этот мерзкий дождик.
— Куда ты убегаешь? Я не отстану от тебя, мой сахарок!
Такое сравнение было более чем оскорбительно, и я не смогла снести его. Я остановилась и обернулась к мажору: он сидел в своей машине и медленно ехал за мной.
— Я знал, что ты не сможешь противостоять моим чарам, — ухмыльнулся мажор Роб. — Садись, я довезу тебя до дома. За всего лишь один нескромный поцелуй.
Это предложение вызвало у меня даже не возмущение, а насмешку.
— Да будь ты последним мужчиной на земле, я прибила бы тебя, как таракана! Хотя, какой ты мужчина? Ты червяк с прилизанными волосами! Интересно, у тебя руки не липкие оттого, что ты касаешься ими своих жирных волос? — спросила я, желая как можно сильнее уязвить его гордость.
— Малышка, мои руки всегда чисты и готовы доставить тебе удовольствие! — Он поманил меня пальцем.
Я решила, что теперь самое время проучить этого идиота, сладко улыбнулась и тоже поманила его пальцем.
Мажор Роб улыбнулся так довольно, словно я согласилась поцеловать его, вышел из машины и подошел ко мне.
— И что ты хочешь сказать мне, польская принцесса? — Он протянул ко мне свои гадкие руки, но я остановила его повелительным жестом.
— Так что ты говорил о свидании? — томно спросила я и прикусила губу: я никогда никого не обольщала, но видела, что так всегда обольщают в фильмах.
Я хотела унизить этого мерзавца на глазах сотен студентов.
— Ты согласна? — слащаво улыбаясь, спросил он.
— Знаешь, что я отвечу? — Я приблизила свое лицо к его лицу.
— Что? — прошептал мажор.
Я отстранилась и со смаком плюнула ему в лицо. Меня пронзило острое чувство удовольствия. Роб явно не ожидал этого, а решил, что я поцелую его!
— Вот что, червяк!
Роб стоял, закрыв глаза и приоткрыв рот, а я довольно улыбалась, видя, как другие студенты смеются над ним.
— Я отомщу тебе за это, сука! — Мажор попытался схватить меня за руку, но я вовремя отскочила.
— Я все сказала! — надменно сказала я и быстрым шагом пошла прочь, не оглядываясь, но слыша за спиной насмешливые разговоры студентов.
Я была безумно довольна собой.
Дома я с упоением рассказала Мэри о своем подвиге. Она рассмеялась, похвалила меня за смелость, но вдруг нахмурилась.
— А ты не боишься того, что теперь он будет мстить тебе? Ты унизила его на глазах у всех! — серьезно сказала она.
Мы были на кухне: я сидела за столом, а Мэри нарезала что-то на деревянной доске.
— Да он только и умеет, что записочки слать и пошлости говорить! — рассмеялась я. — Он трус и никогда не решится на месть, поверь мне!
— Трус или не трус, но даже такие экземпляры, как он, могут отомстить. Хотя бы исподтишка.
— Ой, умоляю тебя! Максимум, что он может сделать, — вылить на мой велосипед ведро краски!
Я была уверена в том, что мажор понял урок и что у него и в мыслях не было мстить мне, а его слова о мести — это просто кураж и попытка оправдаться в глазах окружающих.
— Зря ты так беспечна: такие, как он, способны на большую подлость, — отозвалась Мэри и всхлипнула. — Этот лук такой ядерный! Жуть!
— Нет, мажор Роб слишком слабохарактерен для мести.
— Ты в этом уверена?
— Уверена. Кстати, вечером я иду на кружок богословия. Не хочешь пойти со мной?
— Нет уж, увольте! Меня и так достал пастор в приюте! А вечером это во сколько? — Мэри отложила нож, пошла к раковине, включила воду и стала умывать лицо.
— В семь: сегодня в колледже проводятся какие-то дебаты, и много наших в них участвуют, поэтому заседание перенесли на час позже, — объяснила я.
— Дебаты? На какую тему? — Мэри опять стала резать лук.
— Точно не помню, но что-то насчет супер-эго и кальвинизма.
— Что это за матерные слова?
— Первое слово — психологический термин, второе — течение протестантизма.
— Ужас, звучит как китайский язык: ничего не понятно!
— Знаешь, у меня есть проблема, которая мучает меня: я не знаю, кем себя чувствую, — вдруг призналась я: у меня появилось невыносимое желание поделиться этим с подругой.
— В смысле? — отозвалась Мэри.
(«Я — вампир по рождению, но чувствую себя человеком. Именно ты, Мэри, стала волшебным лучом, который превратил меня в человека. Но надолго ли это? Ведь скоро, через несколько месяцев или лет я начну охотиться… Мне придется это сделать. Как вы, люди, не правы, когда говорите, что вы — самые ужасные существа на свете! Мы ужаснее вас во всем. Конечно, у нас есть «благородная миссия», о которой постоянно рассказывает мне папа, но мы какие-то несуразные: живем и не умираем. Это удобно, но скучно. А многие вампиры разочарованы своей бессмертной жизнью»)
— Я не знаю, кем должна быть: я люблю своих родителей, и они любят меня, но они намного старше, и их взгляды на жизнь кардинально отличаются от моих, — сказала я вслух. — Понимаешь, я очень поздний ребенок.
— Ага, предки совсем не понимают своих детей: они выросли в другое время, в другой морали. Когда моя мама увидела, что я проколола нос, она чуть меня не убила… Ой, ну вот!
В воздухе раздался аромат крови, но не такой, какую пила я: она пахла так вкусно, что у меня потекли слюнки.
— Что случилось? — спросила я, подходя к Мэри.
Она стояла, засунув в рот указательный палец.
— Ты порезалась? — уточнила я, против воли глубоко вдыхая прекрасный аромат крови.
— Угу. Почему у тебя дрожат руки?
— Я не переношу вида крови… Где пластырь! — Я выскочила из кухни, чтобы не слышать прекрасный аромат крови Мэри. Ведь это так противно: хотеть выпить крови Мэри… Она моя подруга! И это не по-дружески… Как это вообще могло прийти мне в голову!
Забежав в комнату Мэри, я стала усердно искать пластырь, но не нашла его, и мне пришлось вернуться в кухню ни с чем.
— Зря ходила: все медикаменты находятся в кухне, — сказала Мэри, показывая мне палец, обернутый белым пластырем.
У меня отлегло от сердца: и как только я могла подумать о том, что ее кровь, наверно, очень вкусная? Я никогда не пила кровь прямо из вен человека. Этот момент казался мне просто отвратительным: мы и комары — родственники!
— Давай я порежу? — предложила я. — Иначе, ты опять что-то себе порежешь, и у тебя выйдет суп с кровью.
«Суп с кровью... Суп из крови… Как сладко и вкусно звучит!» — подумала я.
Я взяла нож и попыталась нарезать лук, как это делала Мэри, но в силу отсутствия у меня опыта подобной процедуры, я только перекатывала кусочки лука по доске до тех пор, пока с силой не прошлась ножом по кончикам своих пальцев.
— Ты себе пальцы отрезала! — воскликнула Мэри.
«О, черт!» — подумала я, ведь мои пальцы были на месте: нож не мог пробить мою кожу.
— Ты о чем? — как будто ничего не произошло, спросила я.
— Твои пальцы! — Мэри схватила меня за руку и стала искать на ней отрезанные пальцы.
— Может, тебе показалось? Видишь, все мои пальцы на месте, — улыбнулась я.
— Но я видела… — пробормотала она и отпустила мою руку.
— Может, это лук так подействовал на твое зрение? — предположила я.
— Может, да, а может, и нет. Дай сюда нож, а не то и вправду отрежешь себе пальцы, белоручка. Готова поспорить, что за всю свою жизнь, ты ни разу не видела кухонного ножа, — недовольно сказала Мэри.
Я молча отдала ей нож, и она продолжила резать лук.
«Еле выкрутилась! Нужно быть осторожнее!» — с досадой подумала я, наблюдая за тем, как быстро Мэри нарезает лук на мелкие кусочки.
— Зачем тебе так много лука? — спросила я: Мэри резала уже третью луковицу.
— Потому что я варю луковый суп, — отозвалась подруга.
— Ну, трудись, Золушка, а я пойду почитаю.
Я ушла в свою комнату и до шести часов вечера читала «Утопию» Томаса Мора, потом быстро переоделась, обулась, крикнула Мэри, что меня нет, и вышла из дома.
Но, к моему удивлению, розовый велосипед Мэри исчез, а мой остался во дворе колледжа. Я пожала плечами и направилась на остановку, подумав, что шалопай Фрэнк опять решил побаловаться, но велосипед найдется: это же Оксфорд!
 Время пролетело быстро, хоть заседание и затянулось: мы разошлись только в десять вечера, и то после того, как об этом попросила уборщица, которой нужно было убрать аудиторию.
Я хотела вернуться домой на своем велосипеде, одиноко стоящем на парковке, но он все еще был мокрым, поэтому я с неохотой пошла на остановку. Было уже поздно, и на остановке стояла одна я. Но я не скучала: засунула в уши наушники и слушала музыку.
Вдруг я почувствовала знакомый запах: отталкивающий и мерзкий, похожий на запах геля, которым мажор Роб мазал свои волосы. Потом кто-то похлопал меня по попе, и я с возмущением обернулась к мерзавцу, чтобы залепить ему пощечину. Но вдруг ее получила сама я: тяжелую, увесистую пощечину. Я упала на асфальт. Наушники выпали из моих ушей. Я была оглушена и растеряна. Посмотрев наверх, я с удивлением увидела перед собой ухмыляющуюся физиономию мажора Роба.
— Пришло время наказать тебя, строптивица! — насмешливо сказал он.
— Ты пожалеешь об этом, слизняк! — с негодованием воскликнула я, поднимаясь на ноги. — Слабак! Мужчины не бьют женщин! Хотя ты же червяк, а не мужчина!
— Никто не смеет оскорблять меня. А ты далеко зашла в своей дерзости! — Роб схватил меня за руку. — Ты очень красива, Миша, и так одинока! Такой красоте не стоит пропадать! И ты сейчас же поедешь со мной!
— Ха! — насмешливо воскликнула я, легко разжав его пальцы, сжимающие мое запястье. — Idź do diabła!
— Что?
— Не знаешь польского? Учи! Это потяжелее, чем бить девушек! — взорвалась я, отходя от него на пару метров.
— Я же ни какой-нибудь бармен, Миша! Я аристократ и несметно богат! — Его голос стал жестким.
— Нашел, чем хвастаться! Тем более, это не твои деньги, а деньги твоих родителей! А ты всего лишь мерзавец и червяк!
— Черт, ты просто потрясающа! Твои оскорбления даже заводят меня! Идем со мной: я покажу тебе, что ты зря избегала настоящего мужчину!
— Мечтай!
Я подобрала наушники и смартфон, лежащие на земле, и быстро пошла прочь от остановки, проклиная все на свете, как вдруг кто-то схватил меня сзади и заломил за спину мои руки. Это был он! Мажор Роб! Я закричала, но он закрыл ладонью мои губы и потащил меня к своей машине. Он хотел затащить меня в свою машину и изнасиловать! Я испугалась, как никогда в своей жизни: то, что раньше я видела только в кино, сейчас происходило со мной!
Я укусила его ладонь, закрывавшую мой рот. Роб вскрикнул, а я вырвалась из плена его рук и оттолкнула его. Он полетел прямо на свою машину, упал на землю и не шевелился. Под его головой растекалась лужа крови. Ароматная свежая кровь…
Меня охватил ужас. Я вскрикнула и прижала ладони к губам.
Я подбежала к мажору Робу и стала трясти его за плечо.
— Вставай… Вставай! Жалкий червяк! — кричала я в истерике.
Мои руки и пальто запачкались в его крови. Я не знала, что делать, просто сидела рядом с ним и рыдала.
Вдруг послышались затяжные звуки полицейских сирен: они приближались все ближе и ближе. Рядом с остановкой остановилась полицейская машина, и из нее выскочили двое полисменов.
— Слава Богу, это вы! Я не виновата! Он… Он умер! — прорыдала я, увидев их.
Но полисмены не слушали меня: один из них грубо поднял меня на ноги, заковал мои руки в наручники и затолкнул в полицейскую машину.
В это время подъехала скорая помощь.
Я сидела в машине и рыдала, не понимая, что происходит. Меня арестовали? Но за что! Ведь это он лез ко мне! Меня посадят! Я убила Роба и теперь всю жизнь буду гнить в тюрьме!
Я стала следить за людьми в белых халатах: они аккуратно положили мажора Роба на носилки и затащили их в машину.
— У него травма головы: видите, сколько крови? А еще вот, на машине. Кто его так? Какая нужна сила, чтобы так погнуть бедолагой его же тачку? — сказал один из врачей полисмену.
Это было единственное, что я успела услышать, потому что один полисмен сел за руль, второй — рядом со мной, и они везли меня неизвестно куда.
— Клянусь, я не хотела! — рыдала я по дороге. — Вы не понимаете! Я не хотела! Это вышло случайно!
— Ничего, мисс, разберемся, — холодно ответил мне полицейский, сидящий рядом со мной.
Я продолжила плакать. Все было как в тумане: меня вывели из машины, привели в полицейский участок и посадили в камеру.
— У вас есть право на один звонок, — сказал мне офицер, посадивший меня в камеру.
(«Слава Богу! Я позвоню маме! Она прилетит ко мне!»)
— Дайте мне телефон! Я позвоню родителям! — закричала я.
(«Вот и все… Я убила… И меня посадят… А ведь Фредрик даже не узнает об этом! Он подумает, что я дура… Дура!»)
 
— Как вам Берлин, мистер Харальдсон?
— На мой взгляд, огромные города безобразны, — ответил я, протягивая своему собеседнику руку.
Мой «почти компаньон» — немецкий бизнесмен Альберт Штильман делано улыбнулся, пожал мою руку и указал на кресло. А я подумал: «Что я вообще здесь делаю?».
— Но при вашей неприязни к ним, вы живете в Лондоне, — заметил он, усаживаясь в свое широкое кожаное кресло.
— Будь моя воля, я немедленно уехал бы, — недовольно сказал я. — Я живу в Лондоне только из-за своей практики. Но, должен признаться, Берлин мне нравится. Отличный город.
(«Много людей. Обилие крови»)
— Я рад. И так, мистер Харальдсон, я польщен тем, что вы откликнулись на мое предложение. Вы — блестящий адвокат, конечно, ваша юридическая практика еще молода и не совсем стабильна, но отзывы ваших клиентов заставили меня изменить свое мнение насчет сотрудничества с молодыми юристами. Вы — исключение из правил, — важно сказал немец, ерзая в кресле и поправляя свои очки в тонкой металлической оправе.
— Польщен, — бросил я: его лесть претила мне.
«Этот смертный ведет себя так важно, как индюк среди куриц» — с насмешкой подумал я.
Это сравнение не случайно пришло мне в голову: Альберт был похож на толстого, важного и чрезвычайно довольного собой, по-немецки педантичного индюка.
Но я сидел с невозмутимым видом, как и положено шведу.
— Поэтому я решил предложить вам такой же контракт, как и известнейшему адвокату Германии — Рихтеру. Слыхали о таком?
— Я учился у него, — ответил я. — Он хорош в своем деле.
— Хорош… Он не просто хорош: он гений юриспруденции! — улыбнулся Штильман.
— А я всего лишь начинающий юрист, мечтающий стать известным адвокатом. — Я пожал плечами.
Немец посмотрел на меня поверх очков: видимо, ему было непонятно мое равнодушие, ведь многие адвокаты мира мечтали о сотрудничестве с ним.
В мире смертных этот толстый человек долгое время был светилом юриспруденции, но потом ушел на пенсию и занимался частным и очень выгодным бизнесом: он направлял вип-клиентов к адвокатам, с которыми у него был заключен контракт. Связи Штильмана были впечатляющими, и, благодаря им, он богател: он поставлял адвокатам своих «друзей», а те отчисляли ему огромные проценты за его «услуги». И вот, три дня назад он лично позвонил мне, польстил мне рассказом о замечательных отзывах о моей работе и предложил сотрудничество. Мне было абсолютно наплевать на его «милость», но это была хорошая возможность заявить о себе. Однако плясать под дудку этого смертного я не собирался.
— Думаю, у вас сегодня много дел, как и у меня, поэтому предлагаю вам прочитать контракт и сказать, подходит он вам или нет. — Штильман протянул мне лист бумаги.
Я стал читать документ, но, едва дошел до середины, как вдруг зазвонил мой телефон. Недовольно вздохнув, я достал телефон, чтобы отключить звонок, но был очень удивлен, увидев, что меня вызывал незнакомый английский номер со стационарного телефона.
— Что-то не так? — вкрадчиво спросил Штильман.
— Нет, все в порядке, но мне нужно ответить на звонок, — пробормотал я и взял трубку, но, едва успел сказать: «алло», как тут же услышал в телефоне чьи-то рыдания.
Я не мог ошибиться: это плакала Миша. Нет, она просто рыдала в истерике.
«Зачем она звонит? Ей, что, скучно в проклятом Оксфорде?» — недовольно подумал я.
— Фредрик! Фредрик… — Снова рыдания и всхлипы. — Это я! Миша! Ты нужен мне!
— Что случилось? Почему ты плачешь? — насторожился я.
— Меня арестовали! Я убила человека! Мажора Роба… — Вновь рыдания. — Но я не хотела! Он пытался затащить меня в свою машину! Я… Я просто толкнула его…
— Ты в участке? — Я даже вскочил со стула от удивления и ужаса: Миша арестована! Да еще за убийство!
— Фредрик… Пожалуйста! Мне так страшно!
— Я сейчас же выезжаю к тебе. В каком ты участке? — Я почти выбежал из кабинета Штильмана, позабыв забрать пальто, и спустился к своей машине.
— Не знаю… Когда ты приедешь? Меня посадят? Но я не виновата, Фредрик! — Миша зарыдала пуще прежнего.
— Нет, я этого не допущу. Все, я еду. Буду сегодня же, и ничего не бойся, поняла?
— Фредрик… Я… Здесь со мной проститутки… Они забрали у меня твой кулон…
— Все, мисс, довольно, — раздался в телефоне мужской голос, а затем послышались короткие оборванные гудки.
Я поехал в аэропорт: частного самолета у меня не было, и сейчас я осознал, что зря не приобрел его.
«Миша арестована и так напугана! Этот подонок хотел затащить ее в машину! А потом? Понятно, чего он хотел! Сукин сын. Клянусь, если после этого Миша сойдет с ума, я убью всю его семью, включая всех родственников до двенадцатого колена! Но Миша... Она вампир, и он не смог бы ничего с ней сделать. Черт, неужели она забыла, кем является?» — думал я, по пути.
Я приехал в аэропорт. Моя голова была забита тяжелыми мрачными мыслями, а сам я пылал яростью. И, как назло, на ближайший рейс до Лондона не осталось ни одного билета.
— Дерьмо! — вырвалось у меня, и я по-английски обратился к ближайшему человеку — он забрал последний билет прямо у меня из-под носа. — Послушайте, продайте мне свой билет, и я заплачу за него столько, сколько вы потребуете. Любая цифра! Назовите!

 Мужчина, седовласый китаец, испуганно раскрыл глаза.

— Не могу, — сказал он, пряча руку с билетом за своей спиной.
Как будто я собирался забрать его!
— Мне срочно нужно в Лондон! Кто-нибудь, продайте мне свой билет! Я заплачу за него, сколько вы захотите! — крикнул я в зал, надеясь, что хоть кто-то откликнется на мое предложение.
— Серьезно? — выкрикнул молодой мужчина: по виду, он был заядлым путешественником.
Я моментально подошел к нему.
— Совершенно. Сколько хочешь за свой билет? — Я торопливо достал из кармана пиджака свое портмоне.
— Ну, думаю, пяти тысяч евро будет достаточно, — неуверенно сказал мужчина, таращась на меня, как на психа.
Я молча вытащил чек, выписал его на пять тысяч евро и протянул чек мужчине.
— Обналичь его в любом банке, — сказал я.
— Да ладно? — недоверчиво спросил он.
— А ты думал, я шучу, малец? — холодно сказал я, впихнув чек в его руку. — С тебя билет.
— Но у меня… это… эконом-класс, — пролепетал мужчина, рассматривая чек.
— Плевать. Билет!
Он достал из кармана куртки измятый билет, отдал его мне и торопливо отошел от меня.
 Я быстро подошел к кассе и переписал билет на свое имя.
— Самолет уходит через полчаса. Вам лучше поторопиться, — сказала кассирша, подавая мне новый билет, уже с моим именем. — Удачного полета!
Я поторопился пройти на посадку. К счастью, все документы были у меня с собой, в кармане пиджака.
Вдруг послышался громкий гимн Швеции.
«Миша!» — с надеждой подумал я и быстро достал телефон. Но это была не она, а Альберт Штильман.
— Мистер Харальдсон! Куда вы так неожиданно исчезли? — спросил он недовольным тоном.
— У меня появилось срочное дело, — ответил я.
— А как же наш контракт?
— Да плевал я на ваш контракт!
Я был взвинчен и представлял себе, как Миша плачет, сидя в углу грязной камеры.
«Моя Миша сидит в одной камере с уличными шлюхами! И они обокрали ее! Забрали кулон, который я ей подарил. Но неужели она все еще носит его?» — удивился я.
— Вас не устраивают условия? Мы можем пересмотреть их! — настаивал немец, словно не слыша моих грубых слов.
 Я отключил телефон и вскоре занял свое место в самолете.
Мужчина, продавший мне билет, сказал правду: это был эконом-класс, заполненный веселыми студентами и бородатыми путешественниками, похожими на бродяг. Двое из них оказались моими соседями, и от них несло дешевым табаком.
«Теперь я понимаю Мишу и ее неприязнь ко мне, когда я курил: я ужасно вонял!» — с насмешкой подумал я, отворачиваясь к иллюминатору.
Я закрыл глаза и стал гадать, что произошло с Мишей. Мне было больно оттого, что она страдает. Это такой стресс для нее. Я ни секунды не сомневался в том, что она могла убить того подонка, ведь Миша не умеет рассчитывать свои силы: она испугалась и толкнула его, а он так сильно ударился обо что-то, или даже о землю, что тут же сдох.
Тварь. Он посмел прикоснуться к ней! И из-за него она сидит в тюрьме, как преступница!
Но одна мысль заставила меня почувствовать радость, хоть и совсем ни к месту: у Миши было право только на один звонок, и она потратила его на меня. Она могла позвонить Мэри, матери, сестрам, братьям, но позвонила мне. Миша сказала, что я нужен ей, значит, она не ненавидит и не избегает меня, и это не жест отчаяния. Она знала о том, что ей больше не позволят позвонить, но позвонила мне: она была уверена в том, что я не брошу ее. И пусть Миша просто использовала мою любовь к ней… Плевать! Она доверяла мне, и это главное. Я поклялся себе, что вытащу ее из-за решетки. Любой ценой.
Отмежевавшись от всех звуков, я думал только о Мише и не знал, что происходило вокруг. Я очнулся только в аэропорту Лондона, когда стюардесса тронула меня за плечо.
Я выбежал из самолета, из аэропорта, сел в свой верный «Мустанг», ждавший меня на стоянке, с силой нажал на газ и рванул в Оксфорд: Мишу не могли увезти в другой город, потому что было еще слишком рано, около четырех часов утра. Дорога была абсолютно свободна, и, несмотря на темноту, я мчал на всех парах. По дороге я обзвонил полицейские участки Оксфорда и узнал, что моя полячка находится в центральном отделении.
Приехав на место назначения, я выскочил из машины и стрелой залетел в участок.
— Я адвокат Миши Мрочек, — сразу сказал я дежурному полисмену. — Она поступила к вам вчера вечером за убийство.
— Должен вас обрадовать: не за убийство, а за покушение на убийство, но умышленное, — медленно сказал мне тот: у него слипались глаза.
От его слов у меня прервалось дыханье: так эта сволочь мажор Роб жив!
— Я требую встречи с моей подзащитной, — потребовал я.
— Погодите секунду, сэр: я сообщу шефу. — Дежурный зевнул, поднялся из-за стола и скрылся в коридоре. Через минуту он вернулся и сказал, что шеф ждет меня в своем кабинете.
Начальником участка оказался очень серьезный мужчина преклонного возраста: он сидел за столом, что-то писал и пил кофе. Увидев меня, он жестом указал на стул.
Я молча сел на предложенное мне место.
— Значит, вы адвокат мисс Мишель Мрочек? — спросил шеф участка, взглянув на меня с плохо скрытым удивлением..
— Именно так, и хочу узнать, за что ее арестовали, — холодно ответил я.
— Статья очень серьезная: покушение на убийство. Исходя из заявления потерпевшего, ваша подзащитная умышленно толкнула его, и в результате этого насилия он получил серьезную травму головы. Если бы скорая помощь приехала позже, его не было бы в живых. А впрочем, ознакомтесь с его заявлением.
Мистер Нельсон (как я прочитал на табличке двери его кабинета) протянул мне заявление.
«Вчера, в десять часов вечера мисс Мишель Мрочек — студентка колледжа Святого Иоанна, Оксфордского университета, напала на меня на остановке, около колледжа. Сперва она оскорбляла меня, а потом толкнула, после чего я потерял сознание и очнулся только в больнице. Могу с полной уверенностью заявить, что мисс Миша Мрочек пыталась убить меня, и могу предположить, что мотивом этого была ее ревность меня к другим девушкам…»
— Какой бред! — Я не стал дочитывать и бросил лист на стол. — Неужели вы в это верите?
— Мое дело не в том, верить или не верить. Мое дело — разбираться, и я разберусь в этом. — Начальник участка взял заявление и аккуратно положил его в папку.
— И когда было написано это заявление? — поинтересовался я. — Если у него такая серьезная травма, как он утверждает, он не встал бы с постели и не пришел бы в себя так скоро.
— Вы правы, но у меня есть медицинские показания. — Мистер Нельсон подал мне очередной листок и снимок головы мажора Роба. — Как видите, пострадавший ничего не выдумывает. Час назад он пришел в себя и продиктовал моему сотруднику это заявление. К нему у меня нет никаких претензий. Но и свидетели, которые могут подтвердить правдивость его слов, тоже отсутствуют. А ваша подзащитная уверяет, что толкнула его нечаянно и что она всего лишь защищалась от его домоганий.
— Вы допрашивали ее? — нахмурился я. — Без адвоката?
— Мы предоставили ей государственного защитника. Все по закону, мистер…
— Харальдсон, — мрачно сказал я.
— Мистер Харальдсон, я не дурак и прекрасно знаю, что представляет собой этот… пострадавший: он не раз ночевал в моем участке за дебош.
— И все же, вы верите его заявлению, — усмехнулся я, отдавая ему документы.
— Вопрос не в этом. Как я уже сказал, свидетелей преступления нет, но есть заявление. — Мистер Нельсон тяжело вздохнул. — Вы знаете, кто родители парня?
— Так дело в этом? Имя его родителей позволяет ему безнаказанно уйти от правосудия? — резко сказал я.
— Не старайтесь задеть мою совесть: у меня есть заявление, пострадавший и задержанная, которая призналась в том, что действительно виновата в случившемся.
— Вы сказали ей о том, что он жив? — Я начинал злиться.
Значит, моя истеричная, но ранимая Миша все еще считает себя убийцей, а этот смертный даже не удосужился сказать ей о том, что тот подонок жив!
— Перед тем, как вы пришли, я как раз собирался послать за девушкой, — спокойно ответил мистер Нельсон. — И, признаюсь, мне очень жаль ее: она ужасно напугана, и не могла сказать ни слова, только плакала. Мы с трудом вытянули из нее пару фраз.
— И как вы будете расследовать это дело? Ни свидетелей, ни мотива… — мрачно начал я.
— Мотив написан черным по белому: ревность.
Я усмехнулся: какая отвратительная ложь!
— Насколько я знаю, этот «пострадавший» не давал моей подзащитной прохода и закидывал ее записками с предложением поучаствовать в «охоте на лисичек», — сказал я.
— Лисички? Наслышан. К счастью, в этом году все прошло без скандала. Значит, вы утверждаете, что не задержанная преследовала пострадавшего, а он ее?
— Да, и уверен, что многие студенты подтвердят это.
— Но откуда вы это знаете? — Мистер Нельсон приподнял подбородок и прищурил глаза.
— Я ее друг, к тому же, однажды сам стал свидетелем того, как он лез к ней.
— Друг? — протянул мистер Нельсон и стал теребить пальцами ручку, лежащую на столе. — И не больше?
— Будь я для нее больше, чем друг, то был бы с ней в Оксфорде — это если вы намекаете на то, что я необъективен в своих суждениях. Я хочу ознакомиться с ее показаниями.
Полисмен молча достал из папки показания Миши.
Ее почерк был таким нервным и неровным, что мое сердце обливалось кровью: она так напугана! Она совсем не понимает, что происходит, и не знает, приехал ли я за ней.
Как я и думал: мажор Роб попытался затащить ее в машину, а Миша до смерти испугалась и оттолкнула его: он упал на машину, потом на асфальт, Миша стала трясти его, измазалась в его гадкой крови, и потом ее арестовали.
«Я убью этого сукина сына!» — со злостью подумал я.
— Ситуация неоднозначна, и, если пострадавший заберет заявление, у меня не будет повода заводить на девушку уголовное дело: он жив, свидетелей нет. Но, думаю, он вряд ли его заберет. Роберт тот еще фикус.
«Он заберет его!» — мрачно сказал я себе.
Я положил показания Миши на стол и поднялся со стула.
— Прошу прощения, где здесь уборная? — спросил я мистера Нельсона. — Я ехал три часа без остановки.
— Вас проводят, — ответил он. — А насчет вашей подзащитной: надеюсь, все решится в ее пользу.
— Я тоже на это надеюсь.
Я вышел из кабинета и дежурный проводил меня до уборной. Войдя, я сразу обнаружил там небольшое окно. И так как кабинет начальника находился на третьем этаже и уборная, соответственно, там же, окно не было обнесено решеткой. Вряд ли кто-то из арестованных решился бы воспользоваться этим путем для побега.
Я закрыл дверь на замок, бесшумно открыл окно, выпрыгнул на крышу ближайшего здания, спустился по пожарной лестнице и со скоростью ветра побежал к больнице, в которой, по словам дежурного, находился мажор Роб. Добравшись до больницы, я забрался на дерево, растущее рядом, и бесшумно запрыгнул на каменный карниз второго этажа здания: я не знал, в какой палате был подонок мажор, поэтому через окна заглядывал во все палаты, пока не обнаружил его на четвертом этаже в вип-палате.
Меня переполняла черная жажда убить его, отомстить ему за страдания, которые из-за него переживала Миша, но я мысленно успокоил себя, подумав, что он должен забрать свое заявление.
Несмотря на январский холод, окно палаты мажора было приоткрыто. Я осторожно открыл его и оказался в палате, но мажор Роб не увидел меня: он лежал на кровати и при включенном свете читал какой-то журнал.
Я бесшумно подошел к нему.
— Ну, привет, подонок, — мрачно сказал я.
Мажор вздрогнул и мигом убрал журнал.
— Кто ты такой и как зашел? Я же закрыл дверь! — удивленно сказал он, окидывая меня испуганным взглядом.
Его голова была перебинтована, но в ехидных глазах отражалась ясность сознания.
— Кто я такой? Лучше тебе не знать, — усмехнулся я.
— Я позову охрану! — взвизгнул мажор.
— Вперед. — Я подошел к нему еще ближе.
— Что тебе нужно? — истеричным тоном спросил он, прикрываясь журналом «Playboy».
— Ты сейчас же заберешь свое заявление против Миши, — спокойно, но еле сдерживая гнев, сказал я.
Мажор нахально усмехнулся.
— Ну, уж нет! Эта сука будет сидеть! — с усмешкой сказал он.
— Я не шучу.
— Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь? — самоуверенно сказал мажор, видимо, потеряв всякий страх.
— Да, знаю: с трусливым маменькиным сыночком, который полез к моей Мише.
— К твоей? Вот оно что! Эта польская сучонка сядет, а ты будешь носить ей передачки! — Он довольно ухмыльнулся. — А теперь пошел вон отсюда!
— Ну, что ж, раз до тебя не доходит. — Я натянул на ладонь рукав своего пиджака, схватил мажора за горло и, наклонившись к его лицу, обнажил клыки.
— Твою мать, да кто ты! — истерично взвизгнул он.
Я вытащил подонка из кровати и прижал к стене, держа его за горло, в то время как он болтал своими босыми ногами в воздухе. Он даже не пикнул.
— Если ты сейчас же не поедешь в участок и не заберешь свое чертово заявление, я убью тебя. Нет, я не буду пить твою поганую кровь: такое дерьмо как ты наполнено только дерьмом! Я просто растерзаю тебя до костей, снимая с них мясо, а потом отдам их собакам. Ты понял меня, ублюдок? У тебя есть один час. А я буду слышать каждое твое слово, и, если ты ляпнешь что-то, что бросит на Мишу тень, я убью тебя. Время пошло! — тихим, полным мрака голосом сказал я и отпустил горло мажора.
 Он упал на пол и стал судорожно кашлять.
Я в одну секунду выскочил в окно и побежал обратно в участок, вернулся в уборную участка через крышу соседнего дома, и, не прошло и семи минут, как я сделал все, чтобы ублюдок мажор забрал заявление.
Сомнений не было: он обязательно прибежит, и, если будет рассказывать кому-то о моем посещении, ему никто не поверит. Его посчитают идиотом: меня не было в участке шесть минут и тридцать две секунды, никто не видел меня на улице и в больнице, и на шее мажора не осталось ни одного следа от моих пальцев, ведь я все предусмотрел. Даже если он поднял панику, как только я убежал, меня все равно не догнали бы.
Осторожно закрыв окно, я спустил в унитазе воду, помыл руки и вышел в коридор: там меня дожидался сонный дежурный.
— Шеф сказал, что вы можете повидать свою подзащитную, — сказал он мне. — Пойдемте.
Мы прошли к камерам, и я тут же услышал плач Миши: до этого момента я был сосредоточен на другом, и сейчас ее плач просто ударил по моим ушам.
Едва меня подвели к одной из камер, как Миша вскочила с лавки и прижалась к решетке. Моя полячка плакала, а ее лицо было наполнено детским страхом.
— Фредрик! Ты здесь, Фредрик! — Она разрыдалась.
Эта сцена потрясла меня до глубины души: Миша была такой испуганной и лишней за этой железной решеткой! Лишняя в компании двух вульгарно одетых и накрашенных проституток, сидящих в той же камере.
Я протянул ладони сквозь прутья решетки, чтобы обнять Мишу хотя бы за плечи. Мне стало жутко от увиденного.
Ей здесь не место, моему лучику солнца, а она просидела здесь уже шесть часов!
Миша вцепилась пальцами в мой пиджак. Ее трясло.
— Spokojnie! Jestem w pobliżu! Jestem tutaj!* — тихо сказал я ей.
— Przysięgam! Ja nie chciałem! On... On by mnie zgwałcił! Ja pchnąła go... A on...** — лепетала она, не слушая меня.
— Так не пойдет! Или говорите по-английски, или свидание окончено, — грубо перебил ее дежурный.
— Миша, не оправдывайся Я все решу. — Я исполнил его приказ и перешел на английский.
— Я думала, ты не приедешь… Я так обидела тебя! Тебя так долго не было, и я испугалась, что ты…
— Я был в Берлине, но прилетел ближайшим рейсом. Я бы никогда не оставил тебя. — Я взял ее ладони в свои. — Jag älskar dig, min lilla hysteriska!*** — добавил я по-шведски.
Миша вновь зарыдала. Только сейчас я заметил, что ее руки, одежда и волосы были испачканы в засохшей крови подонка.
— Меня посадят? Я буду жить среди убийц и преступников! — воскликнула она, и на ее лице отобразился неподдельный ужас.
— Нет, не будешь. Ты не убила того ублюдка, он жив и здоров: у него просто легкое сотрясение мозга, — сказал я ей.
— Правда? Не убила? Но меня все равно посадят! Но ты здесь… Спасибо! Фредрик… Клянусь, я не использую тебя…
— Не нужно, — твердо перебил я ее. — Мне необходимо отойти, чтобы поговорить с начальником участка. Прошу тебя, успокойся и ничего не бойся. Я вернусь за тобой.
_________________
 
*Успокойся! Я рядом! Я здесь! (польск).
** Клянусь! Я не хотела! Он бы… Он бы изнасиловал меня! Я толкнула его... А он… (польск).
*** Я люблю тебя, моя маленькая истеричка (шведск).
 
— Нет! Не уходи! Мне так страшно! Они хотят побить меня! Они сказали, что побьют меня… Они забрали твой кулон! Я боюсь, Фредрик! — Глаза Миши наполнились ужасом.
 
 Я обернулся к полисмену:
– Отведите ее в комнату переговоров, мне нужно срочно поговорить с ней.
— Нельзя, сэр. Шеф сказал, пока нельзя, — ответил полисмен, позвякивая ключами.
— Тогда переведите ее в другую камеру, потому что эти шлюхи хотят избить ее, а вы, я вижу, не следите за порядком в камере и плохо исполняете свои обязанности, — строго сказал я.
— Это можно.
Дежурный подошел к камере, открыл ее, схватил Мишу за руку и вывел ее ко мне. Он хотел закрыть дверь, но я сказал: «Подождите» и зашел в камеру к двум шлюхам, которые тут же заулыбались мне.
— Кулон, — мрачно сказал я.
— Какой кулон, красавчик? Нет у нас никакого кулона. Ты часом не ошибся? — дерзко ответила мне брюнетка с ярко-розовыми накрашенными губами.
— Я не буду повторять дважды, — холодно бросил я. — Считаю до трех. Один.
Мне было совершенно не весело возиться с этими девицами, и церемониться с ними я не собирался.
— Два. Три.
— Да на, подавись! — Брюнетка достала из-под корсажа своего вульгарного платья кулон и бросила его мне. Я убедился, что он цел и невредим, и только тогда вышел из камеры.
Полисмен защелкнул дверь на замок.
Мишу уже закрыли в другой камере. Я протянул полячке ее кулон. Она молча взяла его и прижала к своей груди. Глаза Миши были такими воспаленными и покрасневшими, что я решил обязательно убить подонка Роба и шлюх из соседней камеры. Но чуть позже.
— Я скоро вернусь. — сказал я Мише. — Скоро все кончится. Мы пойдем домой. Обещаю.
— Я только сейчас поняла, как сильно ты любишь меня, — вдруг прошептала она. — А я так посмеялась над тобой! Я недостойна тебя, Фредрик!
«Что? Что она говорит? Совсем голову потеряла от стресса» — подумал я и не придал этим словам ни капли важности: Миша всего лишь была поражена тем, что я приехал.
Я не нашел слов для ответа и ушел.
Состояние Миши поразило меня: еще никогда она не была так напугана. Еще никогда я не видел ее такой слабой. И она так доверяла мне, так надеялась на меня!
Я зашел в кабинет мистера Нельсона, выслушал его монотонный рассказ о том, как Мишу привели в участок, и обсудил с ним острые моменты, например, почему ее посадили вместе с проститутками. Ответ мистера Нельсона был прост: «Потому что она совершила преступление».
Вдруг я услышал, как к участку подъехала машина, и, по торопливым шагам новоприбывшего, сразу понял, что мажор Роб последовал моему «совету» забрать свое заявление на Мишу.
«Собрался за полчаса, — довольно подумал я. — Он удивится, увидев меня здесь. Сволочь. Пусть только попробует пикнуть какое-нибудь дерьмо!»
Мажор Роб судорожно постучал в дверь кабинета мистера Нельсона и без приглашения вошел. Он увидел меня, и его лицо передернулось. По виду Роба было понятно, что он собирался в спешке. Видимо, как только я исчез, он тут же, в чем был, поехал в участок: на мажоре был все тот же шелковый халат, натянутый на толстую белую пижаму, а на ногах — мягкие тапочки. Его волосы были взъерошены, точнее, та их часть, что не была скрыта под больничным бинтом.
Пристально посмотрев на подонка холодным взглядом, я молча предупредил, что слежу за каждым его словом.
Мажор застыл у двери.
— Что вы здесь делаете? Решили прогуляться? — недовольно проворчал мистер Нельсон, окидывая его взглядом.
— Я пришел забрать свое заявление, — сказал тот, очевидно не решаясь подойти к столу. Его лицо было искажено страхом.
— Вас кто-то запугал? — нахмурился шеф участка.
— Нет, нет! Я просто понял, что не должен так поступать! Я хочу признаться в том, что… Я оклеветал ее! — Роб сильно нервничал: на его лице выступили крупные капли пота.
— Оставьте нас, мистер Харальдсон, как видите, дело серьезное, — обратился ко мне мистер Нельсон.
— Конечно. — Я поднялся со стула и пошел к двери.
Пропуская меня, мажор Роб прижался к стене. Я бросил на него полный презрения взгляд и покинул кабинет, но ушел недалеко: я сел на стул у двери кабинета и внимательно слушал диалог мажора Роба и мистера Нельсона.
— Что с вами? Зачем пришли? — строго спросил шеф участка.
Послышался скрип железных ножек стула, на который, наверно, сел Роб.
— Я уже сказал! — нервно ответил ему мажор Роб.
— Нет, не сказали.
— Все отлично! Просто… Меня мучает совесть!
— Значит, вы утверждаете, что оклеветали мисс Мрочек?
— Да! Так и есть.
— Зачем?
— Она… Это низко, но… Миша нравится мне, но отвергает меня… Я должен забрать свое заявление!
— Вас кто-то заставляет сделать это?
— Нет! Нет!
— В любом случае, факт преступления налицо: мисс Мрочек толкнула вас, и вы лежите в больнице с травмой головы.
Было очевидно, что мистер Нельсон не верил в искренность признания мажора Роба.
— Мне все равно! Это я виноват!
— Почему вы решили забрать заявление?
— Черт, я же сказал! Совесть!
— Мисс Мрочек нанесла вам тяжелую травму. На вас давят?
— Нет! Это только мое решение! — быстро ответил мажор.
— Я вам не верю.
— Послушайте, эта девушка просто неправильно меня поняла! Я решил пошутить, а Миша стала сопротивляться… Она испугалась! Это недоразумение! Я должен извиниться перед ней! Выпустите ее! Я настаиваю!
«Молодец, мажор, но, если Нельсон не согласится отдать твое чертово заявление, тебе несдобровать!» — со злостью подумал я, сжимая кулаки.
— Это ваше окончательное решение? — усталым тоном спросил мистер Нельсон.
— Да! Я забираю свое заявление, потому что Миша ни в чем не виновата! Где нужно подписать?
«Как трясется за свою шкуру! Подонок!» — Я почувствовал мрачную радость.
— Как знаете, мистер Ричардсон. Вот ваше заявление.
После этого раздался шум рвущейся бумаги: наверно, мажор Роб разорвал свое заявление.
— Мне нужно извиниться перед ней! — воскликнул он.
Послышался звук поднимающейся трубки стационарного телефона, голос Нельсона: «Приведите задержанную Мрочек», затем трубка со стуком вернулась на место. Затем послышались шаги, дверь кабинета открылась, и выглянувший из нее мистер Нельсон пригласил меня войти.
Когда я вошел в кабинет, Роб вжался в спинку стула.
— Должен вас поздравить: мистер Ричардсон забрал свое заявление, и теперь у меня нет никаких претензий к вашей подзащитной, — важно сказал Нельсон. — Но это подозрительная ситуация, вам так не кажется, мистер Харальдсон? Человек с серьезной травмой головы вдруг решил посреди ночи приехать в участок и забрать свое заявление. Очень подозрительно.
— А мне кажется, все логично: этот симулянт понял, что натворил, и решил выпутаться, — усмехнулся я, глядя на Роба ненавидящим взглядом.
— И все же, ситуация сложилась очень удачно… Для вас и вашей клиентки. А вот и она.
В кабинет ввели Мишу: она была заплаканной и испуганной. Мажор Роб кинулся ей в ноги и стал умолять простить его, но Миша только еще сильнее испугалась и, закрыв ладонями лицо, вновь заплакала.
— Мисс Мрочек, вы свободны. С вас сняты все обвинения, — сказал ей мистер Нельсон, хмуро наблюдая за этой сценой. — Пострадавший забрал свое заявление. А вы, мистер Ричардсон, обвиняетесь в клевете, и на вас будет заведено уголовное дело. Мисс Мрочек, если хотите, можете сами подать на него заявление и требовать компенсацию за моральный ущерб.
Но Миша не слушала его: она плакала, и ее хрупкие плечи сотрясались от судорог.
— Это не самый удобный момент для зачитывания ее прав. Вы видите, что она не в себе? Она очень напугана. Пойдем, Миша. — Я взял ее за руку, и мы вышли из кабинета.
Миша шла за мной и шаталась как пьяная.
Я посадил Мишу в свою машину и повез ее в свой оксфордский дом.
Миша затихла и молча смотрела на меня непонимающим, но благодарным взглядом.
— Остановись, — вдруг тихо попросила она.
«Отлично, я сделал свое дело и стал ненужным» — с горькой усмешкой подумал я, но остановил машину у тротуара, ожидая, что Миша выскочит, хлопнет дверью и убежит.
Но вместо этого она подвинулась ко мне и положила голову на мое плечо. Я вздрогнул от неожиданности и затаил дыхание.
— Ты приехал за мной! Спасибо! — прошептала Миша.
Я тяжело вздохнул и обнял ее: это чувство возвышало меня до небес. Миша доверяла мне, пряталась за моей спиной.
— Не за что. Я всегда буду рядом. Теперь все позади, — сказал я, не зная, какие слова нужны в этой ситуации.
— Ты больше не уедешь? — спросила полячка.
— Ты не хочешь, чтобы я уезжал? — Ее вопрос взволновал меня и дал надежду на новую зарю наших отношений.
— Не знаю. Я не должна удерживать тебя. У тебя там своя жизнь, работа… Твоя рыжая дама.
Я тихо рассмеялся: вот что придумала!
— Я ужинал с ней всего один раз. Но мне нужен твой ответ: ты хочешь, чтобы я уехал, или чтобы я остался?
Миша подняла голову и пристально посмотрела мне в глаза.
— Чтобы ты остался, — прошептала она.
— Я останусь, если нужен тебе, без каких либо условий с моей стороны, — пообещал я, осторожно сжимая ее в объятьях.
— Нужен, — тихо сказала моя полячка.
«И это сказала она! И это не сон. Она обнимает меня. Сама. Ради этого мига и стоило мучиться все это время!» — с блаженством подумал я.
Миша словно нежилась в моих руках. Это было неожиданно и прекрасно, даже лучше того раза, когда она обнимала меня в парке, укрывая от солнца. В этот раз все было намного серьезней: она обнимала меня сама. И в этот раз я не только держал ее за талию — я обнимал ее, прижимал к себе. Невероятное блаженство.
(«Но что произошло? Раньше она ни за что не согласилась бы, чтобы я жил в Оксфорде. Она твердила, что так будет лучше для нас обоих. А сейчас Миша хочет, чтобы я остался. Неужели это всего лишь ее благодарность за то, что я спас ее от тюрьмы? Всего то. А какая, к черту, разница? Не полюбила же она меня! Разве все это важно? Она сказала, что я нужен ей, и я останусь»)
— Пожалуйста, не уезжай, — чуть слышно прошептала Миша.
— Я не уеду.
— Но сейчас отвези меня домой. Мэри волнуется, и я так… Так устала. Не обижайся, я не бросаю тебя. Господи, как же ты…. — Она замолчала, но ее ногти впились в мою шею.
— Хорошо, поехали.
Миша отстранилась от меня, очень смущенная, но я сделал вид, будто не замечаю этого, не желая смутить ее еще больше. Мы молча доехали до ее дома, и вдруг она быстро поцеловала меня в щеку и выскочила из машины.
С улыбкой и перевернутым миром я поехал в свой дом. Поцелуй Миши горел на моей щеке.
«Неужели она что-то чувствует ко мне? Боюсь, это только мои мечты» — подумал я, однако улыбаясь от воспоминания о поцелуе моей любимой полячки.
 
Едва я вошла в дом и закрыла за собой дверь, ко мне выбежала Мэри: она выглядела жутко рассерженной и, видимо, не спала всю ночь, ожидая меня.
— Где ты ходишь! — накинулась она на меня, но, увидев мою одежду, покрытую засохшей кровью, схватилась за сердце. — Что с тобой? Это кровь? Что произошло? На тебя напали?
Я чувствовала себя такой подавленной, что села на пол и уперлась спиной в стену.
Мэри села на колени рядом со мной.
— Боже, Миша, что с тобой? Ты ужасно выглядишь! — В ее глазах появились слезы.
— Все хорошо. Ты волновалась за меня, да? — тихо сказала я, поднимая на нее усталый взгляд.
— Конечно! Что случилось? Почему на тебе кровь? — Мэри схватила меня за руки.
— Я была в участке. Меня арестовали.
— Как? За что? Но на тебе кровь, значит, пострадавшая — ты!
— Это не моя кровь. Это кровь мажора Роба. Он напал меня, а я толкнула его, и он получил сотрясение мозга. Потом приехала милиция, и меня арестовали за покушение на убийство.
— Что? Вот подлец! Ты убила его?
— Нет, у него всего лишь травма головы. И у меня был только один звонок. Знаешь, кому я позвонила?
Мэри покачала головой, но вдруг ее глаза широко распахнулись, словно ее осенила «ужасная» догадка.
— Фредрику? — воскликнула моя подруга, хватаясь за щеки.
— И он приехал. Когда я позвонила ему, он был в Берлине, но сразу же прилетел ко мне…
— Прилетел! — радостно повторила Мэри.
— Не знаю, что он сделал, но меня отпустили, а мажор Роб забрал свое заявление. Боже, как он любит меня! И я… Я думала, что просто люблю его, а оказалось, не могу без него жить.
Это была чистая правда, которая дошла до меня только тогда, когда Фредрик отвозил меня из участка домой.
Я не помнила, что происходило в машине шведа, не помнила, что мы говорили друг другу. Я была так взволнована и взбудоражена, что эти события просто не остались в моей памяти. Но я помнила, что Фредрик обнимал меня, а ведь я уже думала, что он разлюбил меня, но поняла, что ошиблась. Он любит так сильно, что, несмотря на все, что между нами произошло и что я наговорила ему, он прилетел ко мне и освободил меня из логова дракона. Он — мой ледяной принц.
Но в данный момент я хотела только одного — избавиться от своей грязной одежды и отмыться от крови мажора Роба.
— Мэри, пожалуйста, набери мне ванну. Я хочу смыть с себя эту ночь. Представляешь, меня закрыли с двумя проститутками, и они собирались меня побить. Но Фредрик не позволил им. — Я машинально сжала в ладони свой кулон.
Фредрик стал героем. Моим героем. Нет, не просто героем, а гораздо больше — моим рыцарем, моим защитником.
— Я сейчас! — Мэри вскочила на ноги и побежала в ванную. — А я так волновалась и, если честно, думала, что ты где-то загуляла, и собиралась тебя отругать!
— Ну что ж, ты почти права, — отозвалась я, вставая на ноги.
Я сняла пальто, скрутила его и бросила в угол прихожей.
(«Благодаря этому уроду мажору Робу, я узнала о том, что Фредрик все еще любит меня. И как бескорыстно! Он думает, что я не люблю его, не знает, что это не так. И все равно прилетел. Он останется, и я буду видеть его каждый день! Фредрик, я люблю тебя! Но как признаться тебе в этом?»)
— Я звонила тебе всю ночь! Ты разве не слышала? — сказала Мэри, выйдя из ванной. — Ванна в твоем распоряжении.
— Спасибо. У меня забрали смартфон, и, кстати, так и не отдали, — ответила я, направляясь в свою комнату.
— Тогда полисмены будут в шоке: я звонила тебе двадцать четыре раза, я специально считала. Миша?
— Что? — Я рылась в шкафу, чтобы взять чистую одежду.
— Так что ты будешь делать?
— Странный вопрос! Принимать ванну.
— Я о Фредрике. Ты скажешь ему о том, что любишь?
Я хмуро посмотрела на подругу. Вот уж нет!
— Нет. И ты тоже молчи, — мрачно ответила я, а затем зашла в ванную и закрылась в ней.
— Но почему? Он любит тебя, а ты ведешь себя, как самая настоящая дура! — не унималась Мэри, встав за дверью ванной.
— Я так решила: ему незачем это знать! — резко ответила я.
— Миша, ну расскажи ему! Что ты как маленькая? А вдруг у вас все получится, и вы даже поженитесь? Он классный парень! Такой, какой тебе нужен! Кстати, сколько ему лет?
Я упорно молчала, не желая поддерживать наш бессмысленный разговор, и, через пару минут безрезультатных расспросов, Мэри отошла от двери.
Мой разум наполнили воспоминания о том, что произошло в участке: меня посадили в камеру, где я увидела двух ярко накрашенных и вульгарно одетых женщин. Они криво улыбнулись, а когда полисмен ушел, потребовали от меня отдать им все мои украшения. Я отказалась. Тогда они подошли ко мне: одна схватила меня за руки, а вторая шарила по моей одежде, выискивая драгоценности, но в тот вечер я не надела ни одного украшения, и эти ужасные женщины забрали кулон, который подарил мне Фредрик. «— Нет, только не его! Это подарок моего любимого!» — воскликнула я. Я была страшно напугана и хотя легко могла усмирить этих дам, была беззащитна, как ягненок перед двумя резниками. «— Тебе он больше не понадобится, деточка! В тюрьме твою милую мордашку испортят, а такие украшения носят только красотки!» — сказали проститутки и рассмеялись. Они толкнули меня на деревянную скамью, а сами сели на другую. Я заплакала и почти впала в истерику. Вдруг брюнетка подошла ко мне и дернула меня за волосы, крича: «Твой рев раздражает мои слухалки». Слухалки! Безграмотная шлюха! Потом меня повели на допрос, но мой язык отказывался шевелиться, а седой начальник участка напугал меня и задавал мне вопросы таким утвердительным жестким тоном, что я была в панике: «Ну, признавайся: зачем ты убила этого парнишку? Что он тебе сделал? Как такая красивая девушка может быть такой кровожадной? Ты знаешь, что за это будет? Тюрьма. За убийство ты получишь не менее пятнадцати лет. Будем признаваться?». На эти фразы я стала лепетать, что это было нечаянно и что я просто защищалась, но он не стал слушать меня, а дал мне ручку и листок, потребовав, чтобы я написала, как все было. После этого меня отвели обратно в камеру. Проститутки начали насмехаться надо мной и угрожать, что, если мы еще раз встретимся, они «разукрасят мое личико». Я опять заплакала, и шлюхи сказали, что, несмотря на то, что мы в участке, они поколотят меня. А потом появился Фредрик… Он вошел и принес свет в мою испуганную душу, и я удивилась его приходу даже больше, чем обрадовалась: не знаю, почему я набрала номер Фредрика, ведь не собиралась звонить не ему, а маме. Я была уверена, что он не приедет, и думала, что теперь всю жизнь просижу в тюрьме. Но он прилетел и освободил меня. И ничего не потребовал. Он — настоящий мужчина. Мой герой. Мой айсберг.
(«Может, Мэри права, и я должна сказать ему? Ведь он так любит меня… Нельзя! Почему нельзя? Можно! Но не нужно. Но стоит сделать один только шаг, и все может быть. Мы можем быть вместе, гулять, обниматься, держаться за руки, как пара. Целоваться… Нет, нельзя! Какая я дура! Сама все порчу! Нужно что-то делать, ведь нельзя держать Фредрика на привязи, как собаку! Нам необходимо определиться, что делать дальше. Быть друзьями? Влюбленными? Будь я постарше, то все изменила бы. Но я всего лишь девятнадцатилетняя девчонка! Почему я…»)
— Миша, ты еще долго?
Голос Мэри прервал мои размышления, и я была рада этому.
— Подождешь минут десять? — крикнула я ей.
— Хорошо, позови, когда выйдешь! Я на кухне!
Я спустила в ванне воду, включила душ и стала яростно отмываться от крови, грязи участка, оскорбления проституток и вчерашней ночи вообще. Покинув ванную комнату, я направилась к Мэри.
— Ты сегодня идешь в колледж? — спросила меня Мэри, когда я вошла на кухню.
— Не знаю, — честно ответила я. — Я хочу погулять.
— С Фредриком?
Я недовольно взглянула на подругу.
— Опять ты за свое? — с сарказмом сказала я.
— Он ради тебя прилетел из Бостона!
— Из Берлина, — поправила я. — Ты говоришь так, будто я совсем ему не благодарна!
— А ты благодарна? Что-то не видно.
— Я очень благодарна Фредрику, просто… Трудно объяснить. Ты не понимаешь…. — Я села за стол.
— Это ты ничего не понимаешь! — недовольно отозвалась Мэри. — В первый раз вижу такую упрямицу! Он ее любит, и она его любит, но она не хочет быть с ним, потому что она — дура!
Слова Мэри разозлили меня, поэтому я вскочила со стула и, как ошалевшая, выбежала из кухни и закрылась в своей комнате. Будь у меня мой смартфон, я написала бы Фредрику с предложением прогуляться, но мой смартфон остался в участке, поэтому мне оставалось только лечь под одеяло, с наушниками в ушах.
(«Интересно, о чем он сейчас думает? Он бросает свою жизнь в Лондоне, свою работу, и все это для того, чтобы быть рядом со мной. Как глупо и странно быть влюбленной! Сколько переживаний и страданий я чувствую! Не зря я так не хотела любить. Но как Фредрик свяжется со мной? Мой смартфон в участке, а швед не любит Мэри, поэтому вряд ли заедет за мной. А мои родители? Если они узнают, что я влюбилась, то просто сойдут с ума! Влюбилась в девятнадцать лет, да еще и в того, с кем они запретили мне общаться. Но ведь Мартин сказал, что Фредрик — «хороший парень», а я своему брату верю. Фредрик намного лучше меня, старше, мудрее. Он прошел две мировые войны и столько всего видел в жизни, а я — совсем глупая, обычная, современная девчонка, которая, по его словам, слушает дурацкую музыку… Но, несмотря на это, он любит меня. Как это сладко! Когда я увижу его?»)
Когда я выключила музыку и вылезла из-под одеяла, на часах было уже десять утра. Это был единственный раз, когда я пропустила утреннюю пробежку. Но у меня была новая задача: нужно было приобрести новое пальто (конечно, у меня было еще два других пальто, но я отчаянно хотела что-то изменить, и пальто — лучшее, что я придумала в этот момент).
Мэри уже ушла на работу.
Я переоделась, обулась, вместо пальто надела длинный шерстяной свитер и пошла в ближайший магазин одежды. Это был первый раз, когда я покупала что-то не по интернету, поэтому мне потребовалась помощь консультанта. В итоге, я купила ярко-зеленое кашемировое пальто классического покроя.
Можно сказать, я немного отошла от ночного кошмара и при свете дня даже позабыла о нем, но, когда шла домой, мне казалось, что окружающие смотрят на меня, словно зная о том, что я чуть не убила человека. Поэтому я опустила голову, уткнулась взглядом в асфальт и быстро пошла домой, как вдруг наткнулась на кого-то.
— Ой, извините! — машинально сказала я и сделала шаг назад.
 Подняв взгляд, я увидела перед собой Фредрика. В моей душе словно взлетели прекрасные бабочки. Я улыбнулась: так приятно было видеть его! Моего героя.
«Как ему идет этот костюм! Интересно, он носит галстук, который я ему подарила? — восхищенно глядя на Фредрика, подумала я. — Неужели ему категорически плевать на то, что я пялюсь на него? Миша, возьми себя в руки!».
— Ты куда? — спросила я. — Ой, доброе утро!
Швед улыбнулся спокойной улыбкой.
— Доброе утро. Как ты? Отдохнула? — спросил он.
— Все хорошо, но я забыла забрать из участка свой смартфон.
— Именно поэтому я шел к тебе. — Фредрик достал из кармана пиджака мой смартфон и протянул его мне. — А еще нашелся твой розовый велосипед.
— Спасибо! — Я забрала у него смартфон, нарочно прикоснувшись пальцами к его пальцам: мне так хотелось прикоснуться к нему! Хотя бы так.
Я проверила входящие звонки и смс: Мэри звонила двадцать четыре раза и прислала девять сообщений: «Ты где!», «Миша, ну ты где?», «Уже поздно! Иди домой!», «Я волнуюсь!», «Я тебя больше на твои кружки не отпущу!», «Трудно ответить?», «Ну, ничего себе, я звонила тебе уже десять раз!», «Ты оглохла и ослепла?». И последнее: «Я тебя убью!».
Я весело рассмеялась, прочитав эти волнения подруги.
— Рад видеть тебя такой спокойной, несмотря на вчерашнюю неприятность, — с улыбкой сказал Фредрик. — И у тебя замечательное пальто, но ты забыла снять бирку.
Я сконфуженно улыбнулась, а он преспокойно снял бирку с кармана моего пальто.
— Я хочу поблагодарить тебя… — смущенно начала я.
— Это лишнее, — прервал меня швед.
— Но ради меня ты прилетел из Берлина…
— Это пустяки.
— Хорошо… Скажи, а ты… — Я осеклась, подумав, что невежливо спрашивать о том, использует ли он мой подарок.
— Да? Что я? — настойчиво спросил Фредрик.
— Ты носишь галстук, который я подарила? — осмелилась спросить я, в душе надеясь на его положительный ответ.
На губах Фредрика появилась чуть насмешливая улыбка.
— Признаюсь честно: ни разу не надевал, — ответил он.
— Почему? — непонимающе спросила я.
— Он ужасен.
— Ужасен? Неправда! Он красивый и оригинальный! И, между прочим, я ношу шарф и варежки, которые ты мне подарил! — Меня объяла обида: Фредрик пренебрегает моим чистосердечным подарком!
— Я знаю и польщен этим. Но есть еще одна причина, почему я не ношу тот синий галстук. Думаю, не стоит оглашать ее, ведь ты понимаешь, что я имею в виду, — спокойно ответил Фредрик.
Я опустила взгляд на свои сапоги: конечно, я знала, о чем он говорит. И, наверно, Фредрик вообще сжег тот несчастный синий галстук.
— Извини, я не подумала, — тихо сказала я.
— Все в порядке.
— А что с галстуком?
— Он лежит где-то у меня дома, целый и невредимый.
«Значит, Фредрик не выбросил его!» — обрадовалась я и опять осмелилась посмотреть в глаза шведа.
— Скажи, а та женщина… Рыжая… Она… — Я замолчала, осознав, что веду себя, как ревнивая дура.
Да я и не вправе спрашивать его об этом!
— Она разговаривала с тобой? — нахмурился Фредрик.
— Да, но… Наверно, она ревнует тебя. — Я пожала плечами.
— Почему ты не сказала об этом мне?
— А это имеет какое-то значение?
— Имеет.
Фредрик сказал это слово таким серьезным тоном, что мне стало неуютно рядом с ним.
— Зря я спросила. Я всегда болтаю лишнее. — Меня охватило волнение, и мне захотелось плакать от осознания моей глупости.
— Нет, просто ты…
— Маленькая? Истеричная? Нервная дурочка? — Я горько усмехнулась. — Все это я уже слышала тысячу раз. Но я не хочу, чтобы и ты так говорил! Только не ты!
Тут я с ужасом поняла, что сказала это вслух: «Только не ты!», а ведь эта фраза — практически открытое признание в любви! Я так сильно испугалась этой оплошности, что тут же побежала домой, не сказав Фредрику ни слова прощания.
Дома я закрылась в ванной, села на кафель, облокотилась о ванную и уронила голову на руки. Так я и сидела, в новом зеленом пальто, но потом поняла, что веду себя как истеричка, и, чтобы Фредрик не обижался на мой неожиданный побег, написала ему сообщение: «Извини, со мной что-то не то. До сих пор не могу отойти от ужасной ночи. Только не уезжай. Я позвоню, как только приду в себя». Но я стерла два последних предложения, решив, что явно напрашиваюсь на внимание. Через секунду швед ответил мне: «Я все понимаю. Отдыхай».
«Такой прямолинейный, но при этом такой тактичный! — подумала я, прочитав его короткий ответ. — Но, черт знает, как с ним общаться! В сравнении со мной, он бесчувственный и холодный! Я — вылитое лето, а он — ледяная зима. У нас такие разные характеры! Как мы сможем быть вместе? Тогда будут постоянные ссоры, мои истерики, слезы… А Фредрик будет молча переживать все в душе. Разве это отношения? Это ужас!»)
Выйдя из ванной, я сняла новое пальто и повесила его в гардероб. Увидев пальто, джинсы и сапоги, испачканные кровью мажора Роба, я собрала их в пакет и вынесла в мусорный бак.
«Интересно, что Фредрик сделал, чтобы мажор Роб забрал заявление? Даже представить не могу. А те проститутки… Вдруг я встречу их в городе? Они обещали побить меня» — вспомнила я и почувствовала смутный страх.
И вдруг, как обычно со мной бывает, в моей голове возникла «потрясающая» идея поехать к Фредрику и спросить его, каким образом он уговорил мажора Роба забрать заявление. Я пошла на остановку (к счастью, в кармане джинс оказалось десять фунтов) и поехала к шведу. Так как я не думала, что мой поход к мусорному баку затянется, то не надела пальто, и на мне оставался только теплый свитер. Приехав на нужную остановку, я пошла к дому Фредрика, удивляясь своему безрассудству: ведь только недавно я написала ему, что не отошла от волнения, а теперь шагала к его дому! Но, когда я дошла до пункта назначения, меня охватила робость: я стояла у двери и не могла заставить себя постучать. Едва я поднимала руку, как тут же прижимала ее к груди, а затем опускала.
— Долго будешь там стоять? — вдруг услышала я голос Фредрика, прозвучавший откуда-то сверху.
Я машинально подняла голову и увидела шведа: он смотрел на меня, высунувшись из окна, и посмеивался.
Меня захлестнул стыд. Я закрыла глаза, выругалась про себя и подумала: «Почему мне так не везет?».
— Я просто хотела… Ты занят? — Я попыталась сделать вид, будто вовсе не застыдилась.
— Нет, не занят. Где твое очередное новое пальто? — Фредрик прикрыл губы ладонью, и я поняла, что этим жестом он скрывает насмешливую улыбку.
— Дома. Я не собиралась к тебе приезжать, — призналась я. — Может, ты, наконец, впустишь меня?
— У меня полный беспорядок, — ответил он.
— Беспорядок? У тебя? — удивилась я, зная, как он помешан на том, чтобы все вещи лежали только на своих местах.
— Представь себе, — улыбнулся швед.
— Ой, будто ты никогда не был в моей комнате! — фыркнула я.
— Ну, как знаешь.
Фредрик исчез и через пару секунд открыл мне дверь.
— Прелестный свитер, — сказал он и легонько улыбнулся.
— Согласна, — выдавила я: теперь, когда он переоделся, он выглядел тем Фредриком, моим другом.
Швед был в джинсах, почему-то рваной майке и с босыми ногами. Но я затаила дыхание от его красоты.
— Заходи. — Он распахнул дверь и пропустил меня в дом.
Зайдя, я вдруг увидела хаос и беспорядок, царившие в доме: вещи валялись на полу, шкаф в прихожей был перевернут, комоды раскрыты и опустошены, осколки, обломки…
— Здесь была война? — вырвалось у меня.
— Все намного банальней: меня ограбили, — ответил швед.
— Ограбили? Тебя? — Я весело рассмеялась. — Надо же! Знаешь, это люди мстят тебе за то, что ты ненавидишь их!
— Нет, просто те, кто это сделал, — лентяи, не желающие зарабатывать на жизнь честным трудом, — возразил Фредрик и наступил босой ногой на осколок стекла.
Я поморщилась, забыв о том, что он неуязвим.
— И что украли? — поинтересовалась я. Меня забавляло то, что Фредрика ограбили. — Насколько я помню, из ценных вещей у тебя были только нацистские шахматы и ноутбук.
— К счастью, шахматы сейчас в Лондоне, а ноутбук… тоже. Украли всю мою одежду, кроме той, в чем я сейчас. Хотя остались еще пару носков. Воровать было нечего: картин у меня не было, драгоценностей тоже. Поэтому мне даже жаль неудачливых воришек: они надеялись поживиться, а здесь их ждало одно дерьмо.
Очень невоспитанно с моей стороны, но слово «дерьмо» из уст шведа напомнило мне Фредрика таким, каким он был до переезда в Лондон.
— А синий галстук? Его тоже унесли?
Швед усмехнулся, зашел в одну из комнат и вынес галстук.
— Как видишь, им побрезговали даже воры, — весело сказал он, и в его голосе послышалась неприкрытая издевка.
— Просто у вас нет вкуса! — парировала я.
— Извини, наверно, мне далеко до твоего чувства стиля, — усмехнулся Фредрик.
Я раздраженно вздохнула и демонстративно прошла мимо шведа в его кабинет: там, как и во всем доме, был беспорядок. И вдруг мой мозг пронзила мысль, что я заставляю Фредрика жить здесь, в этом ограбленном искалеченном доме, где у него нет даже одежды. Я смотрела на груды осколков на полу и думала, как много времени нужно, чтобы восстановить обстановку и порядок в доме.
«Разве я могу быть такой жестокой? У него в Лондоне целая жизнь! Но в момент минутной слабости я практически заставила Фредрика подчиниться мне… Надавила на его любовь! Так не должно быть!» — с отчаянием подумала я.
— Фредрик, я хочу спросить тебя, — тихо сказала я, обернувшись к нему.
Он стоял рядом со мной с улыбкой на губах.
— Спрашивай.
— Как ты заставил мажора Роба забрать заявление? — тихо спросила я, боясь, что нас могут подслушать.
— Это неважно. Я же сказал, что все решу, а как — неважно, — твердо ответил швед.
«Он настоящий мужчина. Он сильнее меня, оберегает от волнений и бед. Мой Фредрик. Я люблю тебя!» — подумала я, глядя на его лицо, и мое сердце екнуло: любовь к нему захлестнула меня, и я хотела подойти и обнять его, но не могла. Не могла позволить себе этой роскоши.
— Я тоже хочу задать тебе вопрос и надеюсь на честный и искренний ответ, — сказал Фредрик, и мне стало неуютно от его пристального взгляда.
— Обещаю, что отвечу честно, — пообещала я, а сама ужасно испугалась: о чем он хочет спросить?
— У тебя был только один звонок. Почему ты позвонила мне? — Фредрик впился в меня взглядом, а я растерялась, не ожидав от него этого вопроса.
— Не знаю… Я сама спрашивала себя об этом. Я хотела позвонить маме, но почему-то набрала твой номер. — Я разволновалась и прижала руки к груди, но честно смотрела прямо в глаза Фредрика. — Я не знаю, правда… Но я очень обрадовалась, когда услышала твой голос. А когда ты появился в тюрьме… Я… Это было… Я сначала даже не поверила…
Мой голос оборвался, и я закрыла лицо ладонями: меня переполняли чувства — объемные, всепоглощающие, обжигающие душу. Вдруг я почувствовала, как ладони Фредрика легли на мои плечи, и мне отчаянно захотелось прижаться к нему, обнять его, вцепиться пальцами в его порванную майку… Но я знала, что, если сделаю это, то не устою перед своими чувствами и признаюсь ему в любви. А он не должен знать о моих чувствах! Моя семья никогда не примет его!
— Нет, не нужно… Я уже успокоилась, — выдавила я из себя и с огромным усилием воли отошла от него.
Фредрик горько улыбнулся, и я поняла, как жестоко он страдает из-за меня. Такой грусти и такой боли на его лице я не видела никогда. И его боль придала мне сил, чтобы отсечь трос, который вновь связал нас, как якорь и корабль, но Фредрик был кораблем, а я — якорем, удерживающим его.
— Я, кажется, попросила тебя не уезжать. Но в те минуты я была очень напугана и не в себе. Не принимай мои слова близко к сердцу. Это было минутное помутнение. Ты не должен оставаться здесь ради меня. Уверяю тебя, те слова были сказаны мною в бессознательном, — твердо сказала я.
— Не волнуйся, я уеду сегодня же, — спокойно сказал на это Фредрик, но я услышала в его голосе ноту стали.
— У тебя там работа, новая жизнь, а здесь ты будешь деградировать! Я не хочу этого и рада, что все решилось, — продолжила я убеждать его, но в моей душе кипела горечь. — Прошу, не держи на меня зла. Я сама не знаю, что делаю… Я истеричка, вот и все! Спасибо тебе за все! Я никогда не забуду этого! Не забуду тебя! Прощай!
Я выбежала из его дома. Направлясь на остановку, я изо всех сил сдерживала слезы, но, когда села в автобус, громко расплакалась. И мне было плевать на то, что люди смотрели на меня. Пусть! Валяйте! Наслаждайтесь! Я потеряла единственного мужчину, с которым хотела прожить вечность.
 
Я ехал в Лондон, полный противоречивых чувств: я был зол на Мишу, но в то же время тронут ею. Ее поведение не поддавалось никакому объяснению: сначала она позвонила мне и попросила, чтобы я приехал (и ведь она бессознательно набрала мой номер, значит, хотела видеть именно меня), затем попросила меня остаться (и это тоже бессознательности), но всего пару часов назад заявила, что ее слова ничего не значат, что это — пустой звук, и попросила меня уехать. Но ведь Миша не хочет, чтобы я уезжал. Что-то мучает ее, не дает ей покоя. Неужели она стала что-то чувствовать ко мне и просто боится своих чувств? Она всегда говорила, что не хочет любить и что любовь приносит только страдания. И с чего она это взяла? Какой идиот вбил ей это в голову? Или это ее любимые фильмы? Хотя с чего я думаю, что, прогоняя меня, Миша таким образом борется с чувствами? А ведь я был готов бросить все, чтобы просто жить рядом, в одном маленьком городке с ней, и быть ей тем, кем быть не хочу, — просто другом. Но она отвергла и это.
Но если она что-то испытывает ко мне? Тогда пусть разберется со своими чувствами и расставит все по местам: чего она хочет, чего ожидает, чего боится, потому что я — не игрушка. Я взрослый вампир, и у меня нет желания терпеть ее странное поведение. Ей нужно время, и у нее его будет сколько угодно: я больше не собираюсь появляться в ее жизни. А если она вновь попадет в беду и позвонит мне? Я приеду, но потом оставлю ее в покое, ведь она так желает этого. Она сказала мне: «Прощай». И я должен ответить ей тем же.
Прощай, Миша. Будь счастлива. Может, с этого дня мы больше никогда не увидим друг друга. Может, скоро ты забудешь о моем существовании, или будешь вспоминать обо мне, как о кошмарном сне. Как о самом тягостном и болезненном периоде своей жизни. Если это случится, я не буду искать с тобой встречи. Может, наша с тобой встреча была ошибкой, которая принесла страдания нам обоим. Забудем о том, что знаем друг друга. Пусть я уже никогда не буду счастлив, но ты будешь. Будь счастлива, моя истеричная полячка. Прощай.
 
Глава 12
Наступил долгожданный март, но мне никак не верилось, что прошла эта ужасная, полная дурных событий зима. Зима была бесснежной, тяжелой и пустой. Я уже сбилась со счета дням, прожитых без Фредрика. Он уехал и больше не возвращался. Я опять прогнала его, и теперь просто проживала дни: я ходила на всевозможные мероприятия, праздники, концерты, но они не вылечили меня от чувства пустоты и одиночества, не смогли убить мою тоску по Фредрику. Я ходила в колледж, просиживала лекции, общалась с Элли, а потом обязательно оставалась на какое-нибудь заседание. Я загружала себя делами, учебой, дополнительной работой, чтобы не думать о том, что все могло быть по-другому. Если бы Фредрик остался и если бы я сказала ему о своей любви. Но я боялась этих мыслей, пыталась изгнать из своей головы и забить ее учебой и чтением… Но все равно не могла не думать о Фредрике.
Что касается мажора Роба: он вышел из больницы и сразу уехал из Оксфорда (видимо, это Фредрик так сильно повлиял на него). Проститутки, которые грозились побить меня, больше мне не встречались, а двенадцатого марта до меня дошла новость, что мажор Роб погиб в автокатастрофе: его машина выскочила с дороги в высокий овраг. Честно говоря, мне было жаль его, ведь он был таким же человеком, как и все мы.
За последние месяцы мы с Мэри подружились еще больше. Мы дружили еще с нашей первой странной встречи, но теперь стали так близки, как я не была близка ни с кем, даже с Маришкой. Мэри стала частью моей жизни. Она усердно старалась отвлечь меня от тоски по шведу: заставляла помогать ей в приюте, смотреть с ней дурацкие фильмы и сериалы, играть в карты. Мэри сама пропиталась моим мрачным настроением, но придумывала мне лекарства против него.
Март был наполнен солнцем, и, наверно, теплом, потому что стали распускаться почки и пробиваться молодая зеленая трава. В Оксфорд прилетели птицы и наполнили его своим пением. А я цеплялась за прошлое и до сих пор носила шарф и варежки, подаренные мне Фредриком. Ведь это был его подарок: мне казалось, что он тоже думает обо мне, я представляла, что этот шарф связывает меня с прошлым. В то время Фредрик любил меня, а я его — нет, а сейчас я томилась по нему и иногда слушала произведения Грига, и по моим щекам текли слезы понимая того, как прекрасен мужчина, которого я прогнала от себя.
В конце марта Мэри собралась в Лондон и из вежливости пригласила меня поехать с ней, но я отказалась, сославшись на учебу, которая не дает мне возможности присоединиться к ней. Но Мэри не расстроилась: она понимала, почему я не хочу ехать с ней. Я проводила ее до автовокзала, мы обнялись, она села в автобус и на две недели уехала к своей семье. Эндрю остался в Оксфорде — у него было много работы в книжном магазине.
И я осталась одна. Одна в городе. Одна в большом доме. Мне было странно не слышать никаких звуков, даже дыхание Мэри и ее неловкое пение мимо нот, когда она принимала ванну или готовила еду. Ничего. Абсолютная тишина. Так как по дому я ходила босиком, мои передвижения были бесшумны, и это было невыносимо: я привыкла слышать, как Мэри ходит по дому, шаркая тапочками, как что-то постоянно звенит, стучит, падает. Я была одна всего лишь четвертый день, но мне хотелось сбежать из дома. Я так привыкла жить с Мэри и так полюбила эту смешную девчонку, что ее отсутствие вызывало у меня чуть ли не панику, и я уговаривала себя подождать еще десять дней, ведь Мэри имеет право видеть свою семью, отдохнуть от меня, в конце концов. Так, скрепя сердце, я терпеливо ждала Мэри.
«А вдруг она случайно встретит Фредрика, и он спросит обо мне? Что Мэри ответит? Хотя ничего он не спросит! Не будет истязать себя! К тому же, он не любит Мэри, — иногда думала я. — Нужно заставить себя не думать о нем!»
Но легко сказать! Фредрик продолжал перечислять в приют деньги, причем делал это каждую неделю. И когда кто-нибудь из сотрудников показывал мне чеки, я просто сходила с ума и мою грудную клетку пронзали волнение и восхищение. И боль. Я думала, как же он благороден! Он поддерживал этих детей, хотя его уже ничего не связывало ни со мной, ни с приютом, ни с Оксфордом вообще.
В воскресенье вечером Мэри позвонила мне и сказала, что классно проводит время, но немного приболела, а все из-за того, что «попала под ливень, а зонтика с собой не было». Я всегда напоминала ей взять зонтик или положить его в сумку, поэтому в очередной раз поругала подругу, но она только весело фыркнула и сказала, что вечер в теплой постели и литры горячего чая с лимоном вернут ее в тонус. И я не удержалась и спросила Мэри, не встречала ли она «сама знает кого». И она ответила: «Нет».
В понедельник Мэри позвонила опять, но я не ответила ей, потому что была на лекции, и позвонила ей вечером, но в этот раз трубку не взяла она, и я даже подумала, что Мэри обиделась. Во вторник я опять позвонила ей, но она опять не ответила. Это рассердило меня: ей так трудно ответить на мой звонок? В таком случае, пусть звонит сама!
Мэри соизволила позвонить только в среду, когда я сидела на лекции.
«Очень вовремя! — с сарказмом подумала я, но все же, обрадовалась ее звонку и отпросилась у преподавателя выйти в коридор, так как «этот звонок крайне важен».
— Наконец-то! Почему ты игнорируешь меня? — недовольно спросила я, едва вышла из аудитории. — Чем ты так занята?
— Привет, это Гарри.
«Ну вот! Он опять воспылал ко мне любовью? — недовольно подумала я. — Да еще использует телефон Мэри в своих корыстных целях!»
— Здравствуй. — Я попыталась ответить вежливо и спокойно.
— Ты можешь приехать сегодня к трем часам дня в Лондон? — Голос Гарри был очень серьезным.
«Он решил пригласить меня на свидание? Да еще, чтобы я приехала сама! Вот нахал! И ради этого он отвлекает меня от лекции?» — насмешливо усмехнувшись, подумала я.
— Зачем? — с иронией спросила я.
— Дело в том, что… Мэри умерла, и сегодня в три часа дня будут проходить ее похороны.
 («Что он несет? Совсем дурак, что ли?»)
— Что? — только и смогла ответить я и уставилась в одну точку на полу. Я не могла понять смысл слов Гарри: он нес бред.
«Наверно, он пьян. Городит такую чушь!» — решила я.
— Эту новость тяжело принять, но это правда: Мэри попала под дождь и сильно заболела. У нее был сильный жар, а потом ей стало много хуже. Мы вызвали врача, и он сказал, что у Мэри сильное воспаление легких. Ее увезли в больницу, но… В понедельник вечером она умерла. Она попросила позвонить тебе, чтобы попрощаться, но ты не взяла трубку. А вечером было уже не до этого. Думаю, ты понимаешь.
Я слушала Гарри, но в моей голове было пусто, словно это было не со мной, а с кем-то другим. Мне было все равно. Я просто не верила, что Мэри умерла.
(«Какая глупость! Она не могла умереть! Мэри была здорова как вол! Ее не мог убить какой-то дождик! Ерунда! Чушь собачья! Гарри пьян! Несет такой бред!»)
— Ты пьян? — раздраженно спросила я.
— Я понимаю, в это трудно поверить, ведь вы были лучшими подругами…
— Ты понимаешь, что несешь? — Я повысила голос.
— Мэри умерла, и сегодня мы хороним ее! Ты приедешь? — настаивал Гарри.
Я опешила: он говорит серьезно? Мэри умерла? Как?! Нет. Не может быть.
— Я? В три? Да… Да. — Мне не верилось, что все, сказанное братом Мэри, — правда, реальность.
(«Мэри умерла, и сегодня ее хоронят. Меня зовут на ее похороны. Она звонила мне, чтобы попрощаться, но я разозлилась на нее… А в это время Мэри была уже мертвой»)
Эти мысли бродили в моей голове, но я не чувствовала никаких эмоций, словно ничего не произошло. Мэри умерла, а я ничего не чувствовала. Только пустоту. Пустоту и неверие.
Я хлопала глазами и молчала.
— Так ты приедешь?
Мою челюсть словно заклинило, и я не могла открыть рот. У меня не было никаких слов. Пусто и в голове, и в душе.
— Миша, ты там?
— Я приеду. Куда? — прошептала я, закрыв глаза.
— К нам. Если хочешь, я заберу тебя из Оксфорда.
— Нет. Я сама.
— И еще: Мэри просила похоронить ее в твоем синем платье.
(«Платье, которое я дала ей в Лондон? Но оно ей не идет!»)
— Скажи Мэри, что ей больше идет зеленый цвет… — машинально ответила я.
— Что?!
— …но, если она хочет надеть синее платье…
— С тобой все в порядке?
— …пусть надевает синее.
— Ты не против?
— Это платье ей безумно нравится.
— Хорошо, спасибо. Мы ждем тебя.
Я отключила звонок. Мои пальцы перестали слушать меня. Смартфон выпал у меня из ладони и с грохотом упал на пол.
— Мисс, у вас упал телефон. — вдруг услышала я, и кто-то подал мне мой смартфон.
Я машинально забрала его.
— Спасибо, — одними губами сказала я.
Меня вдруг охватило странное, неприятное ощущение — ощущение того, что мир изменился. Все изменилось. Моя жизнь изменилась. Из нее что-то исчезло, пропало.
(«Нужно ехать. На похороны Мэри. Значит, теперь она не вернется домой, а ведь она обещала мне. Я ведь жду ее. Как она могла обмануть меня?»)
Замечательный солнечный день. Сегодня, двадцать девятого марта, были похороны моей Мэри. Она умерла уже два дня назад. Двадцать седьмого марта Мэри покинула меня.
«Так странно: она умерла, а я ничего не чувствую. Разве это правильно? Я должна чувствовать душевную боль, волнение, сожаление, беспомощность… Я должна плакать. Но я не проронила ни слезинки, как будто я совсем бесчувственна» — пронеслось в моем разуме, и мне стало неприятно от самой себя.
(«Нужно ехать. Нужно. А может, они ошиблись, и Мэри просто крепко уснула? Она не может быть такой эгоисткой. А Эндрю? Как он будет без нее? Он же так любит ее»)
Вернувшись в аудиторию, я молча забрала сумку, забрала в гардеробе свое пальто, направилась к своему синему велосипеду и поехала в магазин, где работал Эндрю.
Но, зайдя, я не увидела Эндрю за кассой, хотя сегодня у него был рабочий день. Чувствуя, что он здесь, но где-то прячется, я пошла между полками с книгами и нашла его: Эндрю сидел в углу, рядом с полкой итальянской литературы. Он сидел на полу, согнув колени и положив голову на руки.
«Он знает» — глядя на парня, осознала я.
Я подошла к Эндрю, но не стала ничего говорить: у меня не было сил утешать кого-либо. Меня окружала пустота: она прокрадывалась в мое тело, разрушая его. Я просто смотрела на парня Мэри и думала, что, наверно, он сильно страдает.
Эндрю поднял голову и посмотрел на меня: он плакал, но плакал скупо, как мужчина. В его глазах была такая боль, что мне стало стыдно за себя и свое ледяное спокойствие, стыдно за то, что я ничего не чувствую. Он ничего не сказал и уставился на полку, стоящую перед ним.
Мы были так холодны друг к другу, словно никогда не были знакомы, ведь единственная нить, что связывала нас, теперь была разорвана: Эндрю был возлюбленным Мэри, я — ее лучшей подругой, но Мэри умерла, и уже ничего не связывало нас. Ничего. Даже переживали мы по-разному: он плакал, а я равнодушно смотрела на него, как будто потеря Мэри касалась только его одного.
— Ты поедешь к ней? — спросила я Эндрю, чтобы поскорее сбежать от его печали.
— Нет. Не могу видеть ее в гробу, — глухо ответил он, не глядя на меня. — Я потом… Потом приду к ней.
— Хорошо, я скажу ей. Передать ей что-нибудь? — спросила я.
Мне казалось, что он обязан что-нибудь сказать ей.
— Не знаю, — мрачно ответил он. — Хотя передай ей это.
Эндрю высунул из кармана джинс маленькую красную коробочку и отдал ее мне.
— Я собирался сделать ей предложение, когда она вернется из Лондона. Копил на это кольцо три месяца. Не тратил ни копейки из зарплаты. Мечтал, что мы поженимся и будем жить вместе всю жизнь. Дом, дети… Но теперь этого не будет, понимаешь?
— Так скажи ей это и подари кольцо. Мэри будет приятно.
Я не могла заставить себя говорить о Мэри в прошлом времени. Принять ее смерть я была не в силах.
— Не могу. Прошу тебя, передай ей все это и кольцо. Видишь? — Эндрю показал мне указательный палец правой руки: на нем было серебряное кольцо. — Это она подарила, сказала, что оно будет напоминать мне о ней. И я хочу, чтобы и мое кольцо напоминало ей обо мне. Тогда между нами будет неразрывная связь. Сделаешь это? Пожалуйста.
— Конечно, обязательно.
— И скажи, что я не могу видеть ее мертвой, в гробу. Неживой. Скажи ей.
— Скажу.
По очередному тяжелому вздоху Эндрю, я поняла, что мне нужно уходить, чтобы не причинять ему еще больше боли, поэтому я положила коробочку с кольцом в карман пальто, вышла из магазина, села на велосипед и поехала домой.
Дома я надела черное платье, черные балетки и черную кофту с длинными рукавами: мне было плевать, что на улице еще холодно и что люди будут удивляться. И, помня о том, что Мэри не нравится, когда мои волосы лежат в хвосте, я распустила их.
В моей душе не было никакого трагизма, словно я ехала не на похороны, а так, на свежий воздух. Я никогда не была на похоронах и никогда не собиралась и даже не думала, что мне придется на них побывать. На похоронах моих близких.
Переложив коробочку с кольцом в маленькую сумочку, я вышла из дома, закрыла дверь, села на велосипед, доехала до автовокзала, взяла билет до Лондона, села в автобус, закрыла глаза и мгновенно очутилась там, как будто переместилась в пространстве. Было два часа и три минуты дня. Мне не хотелось ехать к Смитам: я представляла, как они страдают и какие у них скорбные лица. Как у Эндрю. Эти мысли привели меня в панику, и я не знала, что делать и куда идти. Зачем идти? Видеть Мэри. Неживую Мэри. Я в замешательстве стояла посреди площади, а потом пошла туда, куда понесли меня ноги, и вскоре оказалась прямо напротив офиса Фредрика.
«Почему я постоянно прихожу к нему? Неужели он притягивает меня, как магнит? Даже в такой день. Зачем я здесь? Нет, не зайду. Не зайду» — с удивлением подумала я, и вдруг увидела Фредрика, стоящего у окна.
Он был не один. С какой-то длинноволосой брюнеткой, которая положила руку на его плечо.
Меня тут же охватила ревность, и я задышала часто-часто. Я даже услышала, как бьется мое сердце.
Они разговаривали о каких-то бумагах, и Фредрик уверял брюнетку, что поможет ей, что ей не стоит волноваться, и так далее и тому подобное. А я во все глаза смотрела на него, и мои губы дрожали от обиды.
Швед улыбнулся брюнетке, и из моей груди вырвался вздох отчаяния: я так давно не видела его, и сейчас он был таким… бесподобным. Ледяным принцем. Далеким и недоступным. Таким уверенным в себе и прекрасным. Холодным, как айсберг.
Вдруг Фредрик повернул голову к окну. Он увидел меня и нахмурился.
«Он недоволен видеть меня! — с болью подумала я, не отрывая от него взгляда. — Конечно, я мешаю ему разговаривать с этой… женщиной!».
Я поджала губы и тоже нахмурилась, а швед пронзительно смотрел на меня. Не выдержав его пристального взгляда, я закрыла глаза.
— Миша, что случилось? — вдруг услышала я шепот Фредрика, и это заставило меня открыть глаза.
Меня захлестнула злость: как он смеет спрашивать об этом? Делает вид, что интересуется моей жизнью!
Я молча отвернулась и пошла прочь.
Зазвонил мой смартфон. Это звонил Фредрик. Я не стала отвечать ему и сбросила звонок. Швед позвонил еще раз, но я опять сбросила. Не желала разговаривать с ним. Совершенно.
«Но почему я веду себя так жестоко? Он не сделал мне ничего плохого! Он просто разговаривал с той женщиной. А я ревную его, словно он — мой!» — пронеслось в голове.
Я остановилась, обернулась, посмотреть, не пошел ли швед за мной, но не увидела его. Он не попытался остановить меня.
— Миша! Вот ты где! — Вдруг из ниоткуда рядом со мной появился Гарри.
Он был весь в черном, его лицо было угрюмым, а под глазами лежали темные мешки.
«Не зря я не хотела приезжать. Один его вид наводит на мысль о потере. Ведь это и моя потеря тоже. Но я не чувствую ее так, как чувствуют они. Это бесчеловечно, грубо по отношению к Мэри. Наверно, ей очень обидно, что я так бесчувственна к ее смерти» — с тоской подумала я.
— Тебе не холодно? — спросил Гарри усталым голосом.
— Нет, — тихо ответила я.
— Поехали, нас ждут на кладбище, — сказал он.
Мы сели в машину.
Наверно, нужно было сказать Гарри, что я сочувствую, принести свои соболезнования, или просто заплакать, чтобы слезы оправдали мое равнодушие и спокойствие. Но я не могла выдавить из себя ни слезинки, ни слова. Мы просто молча ехали на какое-то кладбище. Вдруг меня пронзила мысль, что, когда я приеду, родственники Мэри будут смотреть на меня и перешептываться о том, что я бесчувственная, а я буду смотреть на их скорбные лица и сгорать от стыда за эти же мысли.
Волнение и печаль не охватили меня даже тогда, когда мы подъехали к воротам кладбища. Мы вышли из машины и пошли по широкой ухоженной дорожке. Я с удивлением смотрела по сторонам, восхищаясь красивыми трогательными скульптурами плачущих детей, ангелов и дев, лежащих на каменных ложах среди каменных одеял. Отовсюду на меня смотрели надгробия и зелень. Я впервые была на кладбище, и оно поразило меня своей величественной красотой. Здесь совсем не чувствовалось печали: сквозь зеленеющие ветви высоких деревьев пробивались золотые лучи солнца, и было легко и спокойно. Даже торжественно. Я молча шла за Гарри и не могла поверить, что эта красота — вместилище страданий и слез тысяч людей.
Мы подошли к небольшой процессии: у всех людей были цветы, и я со стыдом осознала, что без цветов только я. Здесь были родители Мэри, а всех остальных я не знала. Все были в черном. Все стояли у свежевырытой могилы, а рядом с ней лежал коричневый лакированный гроб.
В нем лежала Мэри.
Я впилась в нее взглядом.
Пастор начал читать отрывок из Библии.
Я не смотрела ни на кого — только на Мэри. Ее гроб лежал прямо на молодой зеленой траве. В разуме пронеслось: «Как хорошо, что я тоже в черном. Хоть что-то сделала правильно».
Мэри лежала в гробу: ее кожа напоминала белый мрамор. На ней были надеты ее любимое синее платье и черные туфли. Ее лицо было спокойным, безмятежным, неподвижным. Мэри не дышала, не улыбалась, а просто лежала, как камень.
Я смотрела на нее и не могла поверить, что она уже не здесь. Что ее больше нет. Я не могла поверить в это, ведь Мэри лежала прямо передо мной, такая красивая. А на самом деле, ее уже не было. Как-то нелогично. Как это возможно? Ведь она здесь! Вот она! Цельная! Невредимая! Как она может быть мертвой?
Человеческие мертвые тела подобны пустым гробам: они бывают уродливыми и бывают прекрасными, как Мэри, не вызывающими ни отвращения, ни восхищения. Это — пустые каркасы, которые смерть иногда делает даже красивыми, трогательными, прекрасно-безмятежными. Но они пусты — в них ничего нет, а потом эти пустые каркасы кладут в гробы и закапывают под землю, и они никогда не смогут оттуда сбежать. Ведь в них нет источника энергии, нет огня: он погас, оставив эти каркасы без своей живительной силы. И имя этому огню — душа. Мэри мертва, значит, в ее теле нет души, она куда-то исчезла, улетела, оставила тело. Это была уже не Мэри — это был пустой каркас. И он был прекрасен. Мэри словно уснула и теперь спала вечно.
(«Мэри лежит в этом деревянном гробу, и сейчас ее закопают в землю. Она не открывает глаз, не дышит, а спит зачарованным сном, как Спящая красавица. Вокруг нее — солнце, зелень, пение птиц, прекрасная солнечная погода, но она не видит и не слышит этого. Ее глаза навеки закрыты, она уже никогда не почувствует ни аромата свежей зелени, ни солнечного тепла на своей коже» — думала я, и мне было странно видеть такой контраст: красоту природы и смерть. Я всегда думала, что смерть уродлива и безобразна, и была счастлива, что не умру, но сейчас, когда Мэри была мертва, но прекрасна и спокойна, я подумала, что умереть совсем не страшно. Но умереть самому, а не от чьей-то злой руки. А Мэри повезло: она умерла в кругу семьи, и сейчас ее провожали близкие. Конечно, здесь не хватало Эндрю, но я понимала его: он был шокирован смертью Мэри, как и я. Он уже видел ее у алтаря, а она умерла и все разрушила. Всего один дождь — и она мертва. Странно. Значит, человеческое тело настолько хрупкое, что его может сломать даже дождь?»)
— Миша, ты хочешь попрощаться с ней? — Голос Гарри вернул меня в реальность.
Я оторвалась от своих мыслей и услышала многое: плач матери Мэри, тяжелые вздохи ее отца, всхлипывание остальных людей… А я была равнодушна. Бесчувственна.
Я подошла к гробу, в котором лежала Мэри, и присела рядом, не зная, что нужно делать.
— Привет, Мэри, — неожиданно для самой себя, сказала я на польском. — Знаю, ты думаешь, почему я не плачу и почему так ужасно безразлична к твоей смерти? Знаю, как это выглядит со стороны, но это неправда. Я не оправдываюсь, нет! Просто я еще никогда никого не теряла, поэтому не знаю, что должна чувствовать. Это так странно. Я не могу поверить в то, что ты никогда не встанешь из этого гроба. А вдруг ты просто заснула? Тебя зароют в землю и будут поедать черви. Это так ужасно. А ведь, может, ты решила напугать меня, как в прошлый раз, когда переоделась приведением? Может, сейчас ты встанешь? Пойдем, Мэри, пойдем со мной! Вставай из этого ужасного гроба, потому что это уже не смешно. — Я взяла ладонь Мэри в свою и поцеловала ее, с надеждой вперив взгляд в ее лицо, ожидая, что она откроет глаза и рассмеется. Сейчас… Сейчас! Еще секунду… Она не могла умереть навсегда!
Но Мэри не открыла глаза. Она даже не сжала мои пальцы своими бледными пальцами с синими ногтями.
— Значит, ты не шутишь, — с тоской прошептала я. — Жаль, ведь ты — часть моей жизни. А я должна закопать тебя и свою жизнь в этой земле. Прости за то, что не приехала раньше, когда ты позвонила мне. Я не могла ответить и забыла перезвонить… И в тот вечер ты умерла. Надо же, тебя нет уже третий день, а я не чувствовала этого. Прости, что говорю на польском, думаю, ты все понимаешь. Просто я не хочу, чтобы другие слышали, что я говорю тебе. Это слишком личное. Я люблю тебя и всегда буду любить. Я никогда не забуду тебя. Никогда! Знаешь, Эндрю очень расстроен, он не пришел, но не обижайся на него. Он уничтожен. Он передал тебе вот это. — Я вытащила из сумки коробочку с обручальным кольцом Эндрю и надела кольцо на безымянный палец левой руки Мэри. На кольце была надпись: «Вместе навсегда. Твой Эндрю». — Он хотел сделать тебе предложение, когда ты вернешься. Он сказал, что это кольцо будет связью между вами сквозь миры. Извини, я совсем заболталась. Прости меня, я должна была приехать еще тогда… Но я не приехала. Прости! Надеюсь, что там, куда ты ушла, тебе хорошо… Пока, Мэри. Я люблю тебя. Спокойной ночи.
Я поцеловала ее в лоб, встала с колен и пошла прочь с кладбища. Я сделала все, что должна была и что хотела сделать: попрощалась с Мэри, попросила у нее прощения, хотя и не получила его, но не могла больше быть там, не могла видеть, как Мэри заколотят в гроб, а потом закопают в землю.
Быстро покинув кладбище, я пришла на автобусную станцию, села в автобус, прижалась лбом к стеклу и, в отсутствии каких-либо мыслей, поехала в Оксфорд. В дом, где теперь буду одна. Без Мэри. Без Фредрика. Одна.
Я приехала домой, зашла в комнату Мэри, села на ее кровать, и из моих глаз хлынули слезы.
 
 
Сегодня с утра у меня не было ни минуты свободного времени. Клиенты приходили один за другим, словно в Лондоне произошло всеобщее сумасшествие: разводы, дележ имущества, детей, собак, мебели, прислуги, и еще до обеда уже семеро клиентов наняли меня адвокатом на бракоразводные процессы. Люди разводились из-за ерунды, но причиной большинства разводов было «Мы не сошлись характерами». Замечательно, и это они поняли после пяти и даже двадцати лет брака и появления детей. Глупые смертные! Они совершенно не ценят то, что имеют счастье быть в браке с любимым человеком. Нет, им подавай развод, ведь развестись намного легче, чем устранить ошибки. Особенно меня поразил случай миссис Чейз. У нее были действительно серьезные причины для развода: ее муж проиграл в покер почти все их имущество и оставил семью без гроша, кроме того, занял у знакомых бешеные суммы денег и сбежал, а все эти «добрые знакомые» набросились на его жену с требованием вернуть деньги. Естественно, женщина, совершенно не виновная в долгах мужа, обратилась ко мне и с плачем рассказала, что ее жалкий муж прислал ей письмо, в котором требовал, чтобы она расплатилась с его долгами, или он увезет за границу их детей. Подонок. Мне стало жаль эту смертную и я пообещал развести их и что при этом ее муженек не получит ни детей, ни оставшееся имущество. Женщина так обрадовалась, что не смогла сдержать слез, и мне пришлось успокаивать ее, затем она прибодрилась, и мы подошли к окну, чтобы в менее официальной обстановке обсудить условия моей работы.
Вдруг я услышал громкий вздох и машинально посмотрел в окно: прямо перед моим офисом стояла Миша. Нет, не она, а похожая на нее тень. Миша была расстроена, а ее губы дрожали. Полячка была одета в черное. Вместо пальто — черная кофта.
«Что с ней? Почему она так одета? Словно призрак. Почему она здесь?» — пронеслось у меня в голове. Миша поразила меня до глубины души: ее вид и появление перед моим офисом, ведь она избегала встречи со мной. Что же произошло? Почему Миша здесь, и вся в черном?
(«Так одеваются на похороны. Кто-то умер? Кто? Ради кого Миша приехала бы в Лондон? Неужели Мэри?»)
Я смотрел на Мишу, видел боль на ее лице, и понял: да, Миша приехала на похороны. Но чего она хочет от меня? Зачем стоит здесь и смотрит на меня? Я нужен ей?
Да. Нужен.
Я захотел выбежать к полячке, но она отвернулась и пошла прочь от моего офиса. Быстро попрощавшись с миссис Чейз, я схватил пальто и выскочил на крыльцо, но дальше выйти не смог: было так чертовски солнечно, что пальто не спасло бы меня. И я, объятый нетерпением и злостью на проклятое солнце, лишь вглядывался вдаль и наблюдал за Мишей. Она обернулась и смотрела по сторонам. Неужели искала меня? Неужели знала, что я пойду за ней? А потом рядом с ней остановился серый джип: из него вылез Гарри Смит и сказал Мише, что все уже на кладбище. Значит, я не ошибся: Миша приехала на похороны. А если жив Гарри, значит, это будут похороны Мэри. Ведь Миша и эта девчонка были очень близки. Уверен, полячка не стала бы так расстраиваться из-за смерти кого-то другого.
(«Значит, Мэри умерла и Миша потрясена этим. Я нужен ей. Я должен быть рядом в этот тяжелый для нее день. На какое кладбище они едут? Черт, из-за этого солнца, я не могу дойти до машины!»)
Миша и Гарри сели в джип, и он стал отдаляться.
 В порыве злости, я накинул пальто на голову, побежал к своему «Мустангу», завел мотор и последовал за серым джипом: к счастью, он все еще находился в поле моего зрения.
Осторожно следуя за машиной Гарри, я увидел, что она свернула на кладбище Кенсал-Грин. Там джип остановился, а затем Миша и Гарри вышли из машины. В руках у Смита было четыре красных розы. Он был охвачен горем — это сразу бросилось мне в глаза. Миша больше не оборачивалась ко мне, и я видел только ее прекрасные, длинные волосы, сияющие, как золото на солнце. Они ушли вглубь кладбища. Я припарковал свой «Мустанг» в тени деревьев, далеко от джипа Смита, и пошел за Мишей. Я легко отыскал ее: могилу для Мэри вырыли на Католическом кладбище Святой Мэри. Символично. Я спрятался в тени дерева и наблюдал за происходящим. Я думал, что Миша будет плакать, но она была совершенно спокойна. Моя полячка неотрывно смотрела на Мэри, лежащую в гробу. Пастор читал что-то из Библии, все всхлипывали и плакали, но Миша молчала. Это удивило меня: она всегда была эмоциональной, а сейчас ее словно подменили. Но потом она подошла к гробу и заговорила с Мэри, как с живой, так трогательно, на польском, словно Мэри была жива и все понимала. Я почувствовал жжение в груди: мне было больно слышать, как Миша уговаривает мертвую подругу встать и пойти с ней, а когда она поняла, что этого не случится, я подумал, какая боль охватила ее нервное существо! Миша попрощалась с Мэри, как будто не навсегда, а до момента, когда Мэри все-таки проснется: «Dobranoc».
«Миша ни разу не сталкивалась со смертью, но сейчас увидела ее. И в таком юном возрасте. Черт, и зачем я позволил ей сдружиться с Мэри? Нужно было отвратить ее от этой дружбы. Будь я настойчивей, она не страдала бы от смерти. Смерти человека» — подумал я, наблюдая за полячкой.
Миша поднялась с земли и, не отряхнув от грязи платье, пошла к выходу из кладбища. Стоящие у могилы Мэри люди с удивлением смотрели ей вслед, но Миша словно спала и ходила во сне. Ее глаза были открыты, но она не видела, не понимала, что происходит и где она находится.
Я поспешил за Мишей: я хотел перехватить ее, обнять, утешить, но она шла так быстро, что мне не удалось догнать ее. Она пошла по залитой солнцем дороге в город. Пешком. Я медленно следовал за ней на машине. Миша была так далека от реальности, что не замечала за собой слежки. Полячка пришла на автобусную станцию и села в автобус. Когда автобус тронулся, я поехал за ним, но, черт, совершенно не вовремя в моей машине стал заканчиваться бензин. Я выругался себе под нос: мне пришлось остановиться на ближайшей заправке и потерять целых десять минут. Из-за этого я потерял автобус из вида, но точно знал, что Миша не может пойти никуда, кроме как домой. Я подъехал к ее дому, вышел из машины, поднялся к двери, без стука открыл ее и зашел в дом.
 Я нашел Мишу в комнате Мэри: она сидела на кровати, смотрела в одну точку и плакала. Я подошел к ней, но она не подняла на меня взгляда. Опустившись рядом с ней на одно колено, я взял ее ладони в свои. Миша вздрогнула и удивленно вззглянула на меня, словно я был совершенно незнаком ей.
Мы молча смотрели друг на друга. Но вдруг Миша тяжело вздохнула, положила голову на мое плечо и обвила мою шею своими руками. Я не ожидал этого и был потрясен: она так доверчиво прильнула ко мне! С благоговением я обнял ее и, воспользовавшись случаем, поцеловал ее волосы. Миша тяжело дышала, и кроме ее дыхания в доме был слышен лишь ход стрелки часов. Вдруг полячка подняла голову (оставив руки на моей шее), и ее лицо превратилась в гримасу, которая появлялась тогда, когда она собиралась плакать.
— Фредрик! Я… Я… — неожиданно воскликнула она.
 
Он всматривался в мое лицо и даже наклонил ко мне голову.
— Я… Фредрик, я… — В моем горле стоял большой ком.
Я хотела сказать ему: «Я люблю тебя!», хотела закричать об этом! Он был здесь, со мной! Я любила его и хотела сказать ему, но дальше «я» продолжить не могла.
Фредрик схватил мое лицо в свои ладони, а я положила свои пальцы на его пальцы и сжала их.
— Что, Миша? Что? — настойчивым тоном спросил он.
— Я… Я…
«Не могу… Не могу сказать ему это!» — пронеслось у меня в голове, и я заплакала от осознания своей трусости.
— Что ты хочешь сказать?
— Фредрик, я… Я дура! — воскликнула я.
Швед нахмурился: наверно, догадался, что я хотела сказать. Нет, не догадался — он надеялся, а я обманула его надежды!
— Зачем я нужна тебе? Ты ведь здесь из-за жалости? — вырвалось у меня.
— Нет, Миша, жалости я к тебе не испытываю, — тихо сказал Фредрик, не отнимая свои ладони от моего лица.
— Ну, да! Ты ведь айсберг! — прошептала я.
«Он не испытывает жалости! Да и зачем! Ведь ничего не случилось, всего-то умерла Мэри!» — со злостью подумала я и отбросила его ладони.
— Можешь говорить что угодно, я все равно не уйду. Я люблю тебя, но повторять это тысячу раз не буду, — немного жестко сказал Фредрик.
 
— Не надо! Это глупо! Мерзко с твоей стороны — любить истеричку! — тихо сказала Миша.
Когда она попыталась что-то сказать мне, мое сердце переполняла надежда. Но все оказалось намного банальней: она вновь стала уговаривать меня не любить ее. Я был разочарован, и вместо счастья мое сердце заполнила горечь.
— Я сам разберусь с этим, — холодно ответил я на ее реплику.
— Глупец!
— Я не собирался в тебя влюбляться, но это произошло, нравится тебе или нет. И извиняться я не намерен.
— Но ты всегда говорил, что я почти ребенок! — горячо прошептала Миша.
— Но ты не ребенок, а просто глупенькая девушка. Ты есть, и это главное, а всему остальному я тебя научу.
— А с чего ты взял, что я хочу у тебя чему-то учиться? Лучше перестань любить меня!
— Ты ничего не изменишь. И я тоже, — сдержано сказал я.
— Я не люблю тебя! И, может… Нет, я надеюсь, что никогда не полюблю ни тебя, ни кого-либо другого! Любовь — это только боль! Седрик, Брэндон, Эндрю! Они страдают! А Эндрю больше всех! Мэри умерла, а он страдает из-за нее!
— Но мы никогда не будем страдать из-за смерти, ведь те, кого мы любим, не умрут никогда.
— Да? — Миша вдруг истерически рассмеялась. — Тогда почему я чувствую себя такой опустошенной? Мэри умерла! И я похоронила вместе с ней свою жизнь!
— Все это я уже слышал.
Она широко распахнула глаза.
— Где ты это слышал?
— Был на кладбище, — коротко ответил я.
— Зачем? Ты ведь не любил ее! — с упреком сказала Миша.
— Я пришел ни к ней, а за тобой. Я понял, что произошло и не оставлю тебя одну, — сказал я нетерпящим возражений тоном.
Миша положила ладони на мои плечи.
— Ты не уедешь? — робко спросила она.
— В этот раз я не уеду, даже если ты прогонишь меня, — настойчиво сказал я, сжимая ее ладони.
— Не уезжай. Теперь я одна. Совсем одна, Фредрик. И этот дом… Он ненавистен мне, понимаешь?
— Ты переедешь ко мне, — сказал я.
 Я не ослышался? Конечно, Миша хотела, чтобы мы были всего лишь друзьями, но я был готов даже на это, только бы быть рядом с ней.
— Да… Да! — Она расплакалась.
Я прижал ее голову к своему плечу.
— Только не сегодня. Мне нужно… Я должна попрощаться с Мэри, — пролепетала Миша. — Я не могу просто взять и уехать… Тем более, у тебя там беспорядок.
— Я понимаю, поэтому поеду домой убираться, а ты будешь здесь, и завтра утром я приеду за тобой, — сказал я, однако боясь, что она откажеться от моего предложения.
— Хорошо.
Она так легко согласилась! Даже не стала спорить, как обычно это делала, а просто сказала: «Хорошо».
Я осторожно отстранился от Миши, но вдруг она потянулась ко мне, обвила руками мою шею и стала целовать меня. В губы. Легкими неловкими поцелуями.
Я совсем не ожидал ее поцелуев и был изумлен.
«Но ведь она целует меня из благодарности. Она не в себе, и потом будет стыдиться своих поцелуев» — с болью подумал я, отвернулся от Миши и отстранил от себя ее руки.
— Нет, Миша, мне не нужны поцелуи благодарности, — мягко сказал я, чтобы не ранить ее.
Миша прищурилась: в ее глазах было непонимание, но я не собирался пользоваться случаем и целовать ее.
— Приеду завтра. Если что, позвони, и я буду здесь. — Я пошел к двери, чувствуя на себе удивленный взгляд моей полячки. Я не стерпел и взглянул на нее.
— Я буду ждать тебя, — сказала она и вымученно улыбнулась.
— До завтра, — сказал я и вышел из комнаты, изумляясь еще больше: она будет ждать меня. Что могут означать ее слова?
 
Фредрик ушел, а я все сидела на кровати Мэри и думала.
Почему я не смогла признаться ему? В моем горле словно стоял фильтр, замораживающий слова любви.
(«Фредрик не заслуживает такого отношения. Холодного, нервного. Бесчувственного. Он приехал. Он был на кладбище. Он принял все, что я сказала. И так спокойно. Завтра я перееду к нему. Я даже не думала, что швед все поймет и скажет: «Ты переедешь ко мне». Он считает, что это естественно, несмотря на все мои колкости, грубость и столько раз сказанных мною «Я не люблю тебя». И ведь это была неправда!»)
Фредрик деликатно оставил меня одну, чтобы я попрощалась с этим домом. С домом Мэри и моим. Но теперь Мэри умерла, и дома тоже не стало.
Я позвонила Гарри и сообщила ему, что завтра съеду из дома, но обязалась оплачивать его аренду до лета. Гарри согласился и сказал, что завтра приедет, чтобы разобраться с вещами Мэри, и еще, что я могу взять все, что захочу из ее вещей. Это было очень любезно со стороны Смитов, но я не хотела ничего брать: не могла взять вещи той, о которой они будут постоянно напоминать мне. Пусть лучше вещи Мэри отдадут в приют, где она работала… Приют. Дети. Они не знают о том, что она умерла, и будет лучше, если не узнают.
В этот же день я встретилась с миссис Вильямс — начальницей Мэри. Она была потрясена неожиданной смертью Мэри, так как все в приюте любили ее. Я настойчиво попросила соврать что-нибудь детям. Миссис Вильямс всплакнула и пообещала сказать детям о том, что Мэри повысили, и она уехала в Лондон. А ведь Мэри и вправду была в Лондоне. Но она спала в земле кладбища.
Вернувшись домой, я с удивлением обнаружила там Гарри: он сидел на ступеньках крыльца и ждал меня. Я стала молча открывать дверь.
— Извини, что приехал. Но ты так быстро ушла с похорон, что мы не успели поговорить, — поднимаясь на ноги, сказал Гарри. — Я не мог ждать до завтра.
— Прости, но я не хочу разговаривать, — тихо сказала я, не впуская его в дом.
— Я понимаю, но это было ее последней просьбой. Мэри просила…
— Пойдем в ее комнату, — перебила я его.
Мы вошли в комнату Мэри и сели на кровать.
Я с ожиданием смотрела на Гарри.
— Скажи, она… Она обиделась на меня? — испуганно спросила я, впившись взглядом в его лицо.
— За что? — удивленно спросил он.
— За то, что я не приехала. — Я закрыла глаза ладонью, потому что к ним поднялись слезы.
— Она сказала, что это совсем не важно.
— Но я не могу простить себе! Я приношу людям только горе! — прошептала я и уронила руки на колени.
Гарри, видимо, боялся даже прикоснуться ко мне, поэтому просто сидел, сложив руки на коленях.
— Ты ошибаешься. Мэри сказала, что ты изменила ее жизнь, — тихо сказал Гарри, переведя взгляд на пол.
— Ты говоришь это, чтобы утешить меня. — Я не могла поверить его словам.
— Я не лгу. Она сказала, что ты наставила ее на светлый путь.
— Это она изменила мою жизнь! Изменила и ушла! Оставила меня! — с горечью прошептала я.
— Она сказала, что у нее не было подруги лучше тебя.
— Правда? — Из моих глаз потекли слезы.
— Да. И она сказала, что… — Гарри тяжело вздохнул, — что болеет за вас с Фредриком, и… Я скажу дословно: «Надеюсь, эта дурочка поймет, что они созданы друг для друга».
— Она всегда была умнее меня. Она видела то, чего не видела я, — тихо сказала я. — Но не будем об этом. Я не могу. Мне больно говорить. И тебе больно.
— Согласен.
— Помнишь, ты проиграл мне желание?
— Ты о замке? — удивился Гарри. — Да, конечно, помню.
— Я хочу, чтобы ее вещи были переданы в приют, где она работала. Я уже сказала ее начальнице, что… ее нет. Мэри всегда говорила, что, когда умрет, ее вещи должны послужить добрую службу другим… А я всегда злилась, когда она так говорила.
— Да, я знаю: она сказала об этом перед смертью, поэтому я и приехал. А куда ты переезжаешь?
— К Фредрику. Я люблю его, — просто ответила я. — И, знаешь, тебе нужно поговорить с Эндрю: он очень страдает. Он купил обручальное кольцо и хотел сделать ей предложение. Тебе нужно успокоить его. А я… Со мной мой Фредрик.
Гарри поджал губы и прерывисто задышал, но мне было плевать, что я задела его чувства ко мне.
— Ты права. Я поговорю с ним, — сказал он, поднимаясь.
— И, пожалуйста, сделай все завтра. Я хочу попрощаться с Мэри. Одна, — с горечью в душе попросила я.
— Хорошо. Мэри попросила передать тебе это. — Гарри достал из кармана куртки маленькое серебряное кольцо, которое Мэри носила на среднем пальце правой руки, и протянул его мне.
Я надела кольцо на палец, но оно было чересчур велико: мои пальцы были тоньше, чем пальцы Мэри, поэтому я решила надеть его на цепочку и носить на шее.
Гарри попрощался и уехал.
Я быстро собрала свои вещи и всю ночь провела в комнате Мэри. Я прикоснулась к каждой вещице, находящейся в ней, но не взяла ничего. Не могла. Слишком священными были ее вещи.
Под утро пошел дождь, и я, уже морально и духовно попрощавшись с Мэри, вышла на крыльцо и села на ступеньки, около двери. Было еще темно. Облокотившись спиной о двери, я смотрела на дождь, блестевший в свете фонарей, и представляла, что где-то там, на небе, Мэри смотрит на всех нас и улыбается, видя, что мы исполняем ее предсмертные желания. Я была в джинсах, кедах и пайте, которую подарила мне она. Это было единственной вещью, которую я оставила в память о ней — ведь это был ее подарок.
Когда рассвело, фонари погасли, но дождь продолжал лить как из ведра. Вскоре приехал Фредрик: он вышел из машины и сел на ступеньку, рядом со мной.
— Готова? — глядя на дождь, спросил он.
— Да. Но давай посидим еще немного.
— Конечно.
Я прильнула к Фредрику.
Он положил свою руку на мое плечо.
— Интересная пайта, — сказал он, без тени насмешки.
— Помнишь, я пыталась кое-что сказать тебе? Вчера? — тихо спросила его я.
Вчера, когда швед ушел, я задумалась о том, что произошло. Почему мне было трудно сказать ему о своей любви? Потому что боюсь? Боюсь, что Фредрик будет контролировать меня и доминировать в наших отношениях? Боюсь потерять свободу? Но, когда Гарри передал мне слова Мэри, я точно поняла, что скажу ему. Сегодня же.
Фредрик был во вчерашнем костюме, но с растрепанными волосами. Он надел мой галстук, и это заставило меня улыбнуться: я знала, что швед надел его, чтобы сделать мне приятное. И мне было приятно.
— Ты все-таки надел этот «ужасный галстук», — с улыбкой сказала я. — А я думала, это не произойдет никогда.
— Просто я не ношу один галстук два дня подряд, а другого галстука здесь, в Оксфорде, у меня нет, — тоже улыбнулся он.
— Вот оно что… А я уже размечталась. — Я вздохнула.
Фредрик усмехнулся, но ничего не ответил.
— Знаешь, однажды мы с Мэри смотрели очень странный фильм: там был герой, который любил красивые камни, и он всегда носил их с собой. Я подумала, что похожа на него, но у него была небольшая корзина, а я несу на спине огромный мешок и собираю все камни, которые встречаются на моем пути. Я могла бы обойти их, но вместо этого поднимаю и кладу в свой мешок. И несу его. Он тянет меня, мешает мне идти, но я не могу его бросить… К чему я это говорю? Не знаю, я хотела сказать тебе совершенно не это.
Я отстранилась от шведа и вперила взгляд в его лицо.
Он удивленно приподнял брови.
— Я так мучаю тебя… Отвергаю! — Я глубоко вздохнула, чтобы прогнать волнение. — А ты так долго терпишь все это! Но все это время я боролась сама с собой.
Фредрик молчал и пристально смотрел на меня, словно не верил моим словам.
— И я… Я хотела сказать тебе это вчера, но вместо этого сказала чушь. Я люблю тебя, Фредрик! Мой ледяной принц. Уже давно, с тех пор, как ты переехал в Лондон. Но тогда я не понимала этого и вела себя как дура.
Фредрик опустил взгляд на ступеньку и усмехнулся.
Его реакция на мое признание пронзила мое сознание ядовитой стрелой.
— Ты не веришь? — прошептала я, угнетенная его усмешкой.
— Я просто шокирован, — ответил он, опять впившись взглядом в мое лицо. — Я уже смирился с тем, что люблю безответно.
— Тебе не нужна… Не нужна моя любовь? — вырвалось у меня. Мне стало безумно горько и обидно.
— Нужна. Ты же знаешь. Прости, я просто… — Он тяжело вздохнул, но затем на его лице появилась легкая усмешка. — Я просто так счастлив, что не знаю, как реагировать.
«Счастлив? Что-то не видно!» — с обидой подумала я, но его лицо освещала такая счастливая улыбка, что я поверила: ведь он — швед, и в нем совсем мало эмоций. Так чего я ждала от него? Взрыва?
— Миша, это просто невероятно! — тихо сказал Фредрик и протянул ко мне руку, но я стремительно отодвинулась от него.
— Нет, это еще не все! Я боялась любить тебя, и сейчас боюсь! Ты намного старше меня, и я чувствую себя такой маленькой, несмышленой, испуганной и растерянной… Я думала, что ты отказался от меня, решил больше не связываться со мной, что ты решил, будто я плохая, нервная и не могу контролировать свои эмоции. — Я стала задыхаться. — Но ты должен понять… Я — полячка, славянка! Эмоции у меня в крови. Когда ты сидишь на концерте или смотришь фильм, ты просто думаешь: «Да, это прекрасно!», а я переживаю все внутри себя, будто все это обо мне. И внутри меня, в легких так жжет, словно там идет дождь… А потом все взрывается… И я не могу унять в себе дрожь, как сейчас…
Фредрик схватил меня за руку, усадил к себе на колени и обнял, отчего у меня прервалось дыхание.
— Тебе и не нужно это делать, потому что это сделаю я, — тихо сказал он и поцеловал мои ладони. — Мое солнышко, мое маленькое истеричное солнышко.
— Я не… — попыталась возмутиться я. — Ну, ладно, согласна… Но только немного.
Я все еще дрожала от охвативших меня эмоций, но объятия Фредрика успокаивали меня. И теперь мы сидели так же, как тогда, когда он так неожиданно признался мне в любви.
— А ты сказал мне, что любишь меня только один раз… Или два… Или три. Но мне этого мало, — сказала я.
Я посмотрела прямо в его прекрасные холодные глаза, а Фредрик всматривался в мои, и его лицо было очень серьезным.
— Никогда не верь словам, верь только поступкам, — чуть нахмурившись, сказал он.
— Иногда мне кажется, что ты вообще никого не любишь! — вырвалось у меня.
— Я люблю много чего, но мало кого. И ты как раз относишься к этим немногим.
— Как романтично, — усмехнулась я. — Но ведь теперь все будет по-другому?
— Конечно, мой мир изменился, — ответил Фредрик, и его глаза блеснули теплым сиянием.
 
— Я не об этом. Кто мы теперь? — спросила Миша, нахмурив брови. — В смысле, теперь мы вместе, да?
Сказать, что я был ошарашен и счастлив, значит, не сказать ничего. Это было венцом моих мечтаний. Даже больше. Я даже не мечтал о том, что Миша полюбит меня… А оказалось, что она любит меня уже достаточно давно!
Моя душа воспарила прямо на небо: Миша любит меня!
— Кто мы теперь? — переспросил я, умиленный ее глупым вопросом. — Влюбленные, ведь мы любим друг друга. Значит, тогда, в ресторане, ты ревновала?
— Да, очень… Та рыжая просто бесила меня.
Миша дрожала. Она боялась любить меня, но любила, и я понимал это: я не был Мистером Идеалом — я был обычным вампиром, с недостатками и пороками.
— Знаешь, сначала у меня возникли такие подозрения, но потом я решил, что тебе банально неприятно сидеть в одном ресторане со мной, — признался я.
— Дурачок! Я не могла видеть тебя с ней и сбежала. Кстати… Она приглашала тебя поехать к ней. Ты поехал?
Миша нахмурилась и прищурила глаза.
«Какая она ревнивая!» — с усмешкой подумал я.
— Ты просто прелесть. — Я тихо рассмеялся. — Конечно, нет!
— Но ты сказал ей…
— Я согласился на ее предложение, чтобы позлить тебя.
— Зачем?
— Потому что тоже ревновал тебя.
— К кому!
— К брату Мэри.
— Что? — Миша весело рассмеялась и положила свои пальцы на мои щеки. — Нашел к кому ревновать! А вот ты! Вчера ты тоже был с женщиной, в своем офисе. И я ушла.
— Ревновала? — весело спросил я.
— Нет, но мне стало очень больно, и я чуть не расплакалась, — прошептала Миша и закрыла лицо ладонями.
— Это всего лишь моя работа, — мягко объяснил я.
— Но мне неприятно видеть тебя с другими женщинами! Даже со смертными! — пробубнила Миша в ладони, а затем отвела их от лица и стала теребить мой галстук. — И, знаешь, Мэри знала, что мы будем вместе. Она верила в это до конца… Почему она умерла? Как она могла оставить меня? — прошептала она и прижалась ко мне.
Я обнял ее.
— Мэри не оставила тебя. Она всегда рядом. И я всегда буду рядом. — Я поцеловал ее макушку.
— Завтра… Нет, уже сегодня приедет Гарри. Он отдаст ее вещи в приют, — сказала она мне на ухо. — Мне так больно, Фредрик! Когда Гарри сказал мне, что ее больше нет, и даже на похоронах, я ничего не чувствовала. А сейчас мне так больно!
— Со временем эта рана заживет, — тихо сказал я.
— Надеюсь… Я люблю тебя, мой швед, и вчера целовала тебя не из-за благодарности. Вот еще придумал!
— Я тоже люблю тебя, мое истеричное солнышко, — сказал я, наслаждаясь ее словами.
— А сейчас ты должен поцеловать меня, — вдруг мягко сказала Миша, отстраняясь.
— Уверена? — пошутил я, удивляясь ее смелости.
— Так всегда делают в фильмах, — серьезно ответила она.
— Фильмы снимают для глупых смертных, — сказал я, недовольный тем, что Миша так зависима от человеческой кинопродукции.
— Значит, я тоже глупая.
Это было сказано таким искренним и серьезным тоном, что я невольно улыбнулся и поцеловал мою полячку прямо в губы.
Миша совсем не умела целоваться, хоть и пыталась отвечать на мои поцелуи. Но ее неловкие попытки приводили меня в восторг, восхищение и трепет. Это были лучшие поцелуи в моей жизни. Самые лучшие и долгожданные, ведь это были поцелуи Миши, которую я любил и которая любила меня.
— Ты прелестно целуешься, — искренне похвалил я полячку, когда мы прервали свое прекрасное занятие.
— Ну, прости, у меня не было ста восьмидесяти восьми лет, чтобы потренироваться! — обиженно буркнула она.
— О чем ты? Это было восхитительно, — подбодрил ее я. И я не лгал. — Тебе нравится, когда я целую тебя?
— Пожалуйста, не спрашивай меня об этом… Это так… — Миша вдруг сильно смутилась.
— Непривычно? — подсказал я.
— Непонятно. И ты непонятный!
— Ты говоришь это уже в сотый раз, — усмехнулся я, взяв ее ладони в свои и сжав их.
— И ты еще не раз это услышишь. — Миша ослепительно улыбнулась. Ее улыбка сияла неподдельным счастьем. — Боже, неужели я это сказала?
— Что сказала?
— Призналась тебе. Я ведь собиралась всю жизнь молчать о своих чувствах.
— Я безумно счастлив, что ты передумала. И, клянусь, ты никогда не пожалеешь об этом.
— Ты убрался в своем доме? — спросила Миша.
Как это на нее похоже — задавать вопросы не по теме.
— Да, но мебель привезут только к обеду, — ответил я.
— А холодильник?
— Зачем нам холодильник?
— А где я буду хранить пакеты с кровью?
 
Фредрик посмотрел на меня, как на безумную.
— Мы будем охотиться, — сказал он очень серьезным тоном.
— Но я не хочу. Я не готова, — призналась я: меня пугала даже мысль об убийстве.
— Тебе нужно учиться, — настойчиво сказал швед.
— Не дави на меня. — Я нахмурилась. — Думаешь, это так легко? Ты же знаешь, что я люблю людей!
— Хорошо. Я буду учить тебя только тогда, когда ты сама попросишь об этом, — сказал он. — Ну, панна Мрочек, поедем?
Я улыбнулась. Я была безумно, невероятно счастлива!
Мысли о том, что отныне между нами не будет секретов и что мы теперь вместе, что мы будем жить под одной крышей, приводили меня в восторг и смятение.
— Да, поедем.
Мы встали. Фредрик пошел в дом за моими вещами.
— Кажется, трех шкафов нам не хватит, — с иронией в голосе сказал он, проходя мимо меня с моими сумками.
— Да, я люблю часто менять наряды, — весело отозвалась я. — Но это не все: большая часть моей одежды осталась в Варшаве.
— Тогда нужно заказать еще десять шкафов. — Фредрик делал уже второй подход.
Моих сумок было так много, что багажник и задние сидения машины шведа были заняты ими полностью.
Когда все было сложено, Фредрик подошел ко мне и поцеловал меня долгим, немного настойчивым поцелуем, а я обняла его и закрыла глаза от удовольствия.
— Поедем? — с улыбкой спросил он.
— Подожди, еще не все. Мне нужно… — Я замолчала.
— Конечно, иди, — ответил он, поняв меня без слов.
Я хотела в последний раз попрощаться с Мэри. Это утро было наполнено счастьем, и я почти забыла о том, что моей подруги больше нет. И никогда не будет. Я зашла в ее комнату, обвела ее взглядом и подошла к двери.
— Спасибо за все, Мэри. И… — Но слово «прощай» застыло на моих губах: я не могла отпустить ее. — Пока.
Я со слезами на глазах закрыла дверь дома и положила ключ под коврик на пороге.
— А мой велосипед? — тихо сказала я Фредрику, вспомнив о своем синем друге, который сиротливо стоял рядом с розовым велосипедом. Велосипедом Мэри.
— Заберем его позже, — сказал швед, взяв меня за руку. Он сильно промок, когда переносил в машину мои сумки.
— Он нужен мне сейчас. Я не хочу, чтобы мы возвращались сюда, — прошептала я.
Фредрик молча подошел к синему велосипеду, порвал на нем цепочку, положил его на крышу своей машины, достал откуда-то веревку и привязал его к ней. И все это под дождем.
Мне стало стыдно за то, что он промок, загружая мои сумки, в то время как я стояла под навесом крыльца.
Фредрик открыл для меня дверцу машины, и я быстро юркнула в нее. Он сел за руль. Я сидела рядом с любимым и не верила в то, что все кончилось: я покинула дом Мэри и ехала в дом моего шведа. Нет. В наш дом.
 
— Мои родители удивятся, когда узнают, что мы полюбили друг друга и что мы вместе, — вдруг весело сказала Миша.
Ее слова заставили меня нахмуриться: «удивятся» — не то слово. «Сойдут с ума» или «придут в бешенство» — так было бы правильнее.
«Черт, как я мог забыть об этом? Миша ничего не знает обо мне и Марии и ни о чем не подозревает. Получается, я просто обманываю Мишу, когда говорю, будто не знаю, почему ее родители настроены против меня. А ведь Миша очень ранимая, и произойдет что-то ужасное, если она узнает обо мне и ее сестре не от меня. Я должен сам рассказать ей об этом, прежде чем ей расскажет кто-то другой, но уже в других красках», — пронеслось в голове, и мне стало жутко неприятно от осознания себя самым что ни есть настоящим обманщиком.
— Это точно, — вслух сказал я.
— Ведь они запрещают мне даже разговаривать с тобой, — продолжала Миша, не зная, какую рану теребит в моем сердце, — но Мартин сказал, что тебе можно доверять и что ты — хороший парень, и я ему верю.
Я посмотрел на Мишу: она улыбнулась мне.
«Невыносимо обманывать ее, а ведь я, сам того не желая, обманываю ее, молча о том, что должен рассказать. Моя история потрясет ее. Миша не простит мне, не примет того, что я «опозорил» ее сестру, а потом стал добиваться ее саму» — подумал я. Эти мысли омрачили мою радость.
Миша была эмоциональной, доверчивой и нервной. Она ехала со мной, в наш дом, и даже не подозревала о том, что я скрываю от нее. И пусть я не обманывал ее в прямом смысле этого слова, а просто скрывал свою историю, это ничуть не умаляло моей вины перед Мишей.
— Фредрик?
Я оторвался от своих мыслей.
— Да? — рассеянно отозвался я.
— Почему ты вдруг стал таким холодным? — спросила Миша.
— Тебе показалось. Просто я до сих пор не могу поверить, что ты теперь со мной. — Я фальшиво улыбнулся. — Нужно будет смазать твой велосипед, иначе, он заржавеет от дождя.
Вскоре мы приехали к дому.
Дождь не переставал лить и, наверно, не собирался останавливаться, поэтому Миша быстро пробежала под навес крыши дома. Я присоединился к ней, достал из кармана пиджака ключи от входной двери и протянул их Мише, а она с удивлением посмотрела на меня.
— Теперь это и твой дом, поэтому учись открывать дверь. — Я улыбнулся, чтобы подбодрить ее.
— Но здесь два ключа. Какой из них? — спросила Миша.
— Не знаю, попробуй оба, — усмехнулся я.
— Ох, Фредрик! А просто сказать нельзя? — весело сказала моя полячка и с первой попытки открыла дверь. — А для чего второй ключ?
— Он от моего кабинета: я всегда запираю его, — ответил я.
— Да, и все равно тебя ограбили! — хихикнула Миша. — И, кстати, про холодильник я не шутила!
— Я сейчас же за ним съезжу, — успокоил ее я, хоть и был недоволен ее нежеланием учиться охотиться.
— Не торопись: можно будет заказать его по интернету, — сказала Миша. — Все равно я пока не голодна, и пакетов с кровью у меня пока нет.
Мы вошли в дом.
Миша окинула взглядом прихожую и широко улыбнулась.
— Ты действительно привел все в порядок! — с восхищением воскликнула она.
— Я старался. Проходи и выбирай себе комнату, а я пока освобожу твой велосипед и перенесу твои сумки. Тридцать штук.
— Восемь! — отозвалась Миша.
Я усмехнулся, но промолчал, а Миша уже исчезла на лестнице, ведущей на второй этаж.
— Вот эта будет моей! — Услышал я ее голос.
Я занес сумки в дом и поднялся к Мише.
Моя полячка находилась в комнате, распологавшейся в конце коридора, рядом с ванной комнатой (к счастью, в доме было несколько ванных комнат), и я сразу решил установить там звукоизоляцию: не хотел слушать, как Миша плескается в воде или шелестит одеялом и одеждой. Ведь она была не готова к другим отношениям, кроме как к платоническим. Я твердо решил, что, пока Мише не исполнится сто лет, между нами не будет ничего, кроме поцелуев и объятий.
Комната, которую выбрала Миша, была большой и светлой, с бежевыми обоями и окнами, выходящими в небольшой сад рядом с домом. Раньше эта комната служила прежним хозяевам дома спальней.
— Классная комната! Как раз для меня! — воскликнула Миша и захлопала в ладоши.
«Классная» — это сленговое слово нередко проскакивало в ее речи, но не раздражало меня: Миша была еще слишком юной, чтобы отказаться от употребления молодежного сленга. Да и я был неидеальным: я ругался и иногда употреблял слово, которое ей не нравилось, но пытался сдерживаться и заменить «дерьмо» на что-то другое. Но, на самом деле, альтернативы ему не было.
— Отличный выбор, — сказал я, подходя к Мише, — но нужно будет провести здесь звукоизоляцию. И в твоей ванной тоже.
— Зачем? — Миша удивленно улыбнулась.
«Она действительно не понимает? Черт возьми, Фредрик, не забывай, что ей девятнадцать лет и что она знает об отношениях между мужчиной и женщиной только из романтических фильмов. Да, трудновато нам придется!» — невольно подумал я.
— Потому что мы будем слышать каждое движение друг друга, а я взрослый мужчина, и у меня есть потребности, — ответил я, стараясь сказать это как можно более мягко.
— Какие? — спросила Миша, а потом смутилась. — Если ты насчет туалета, то…
— Нет, я не об этом, — мягко перебил ее я. — Я говорю о тех потребностях, которые буду сдерживать до тех пор, пока тебе не исполнится сто лет, когда ты станешь совершеннолетней.
Миша смущенно улыбнулась и опустила взгляд на пол.
— Теперь я поняла… Знаешь, я совсем об этом не думала… Ты не будешь спать со мной? — прошептала она.
— Еще не время для таких отношений: ты слишком юна для них, и я чувствовал бы себя настоящим извращенцем, — прямо ответил я. — Ты сама это понимаешь.
— Ты смущаешь меня. — Миша закрыла лицо ладонями.
— Прости, я не хотел. — Я обнял ее.
— Это ты прости меня.
— Миша, за что ты просишь прощения? — усмехнулся я.
— Не знаю, — пролепетала она, обнимая меня за шею.
— Вот и не стоит. Всему свое время, правда?
— Да.
Как я ни старался не замечать, но разница между нами была ощутимой: у Миши было наивное, почти детское мировоззрение. Но я любил ее, и, как более взрослый, опытный и мудрый, должен был думать за нас двоих.
Вдруг у Миши громко зазвонил телефон, и это разрядило обстановку.
— Это Маришка! — обрадовалась Миша и вытащила телефон из кармана джинс. — Да, привет!
— Привет! Как дела? — послышалось в телефоне Миши.
— У меня все отлично! Даже не представляешь насколько! — сказала Миша, глядя на меня: ее глаза светились счастьем.
— Рада за тебя. На следующей неделе я прилетаю в Лондон. Встретимся?
— Ты еще спрашиваешь?! — рассмеялась Миша.
 Она была очень рада звонку сестры, поэтому я деликатно оставил ее одну, чтобы не мешать ей разговаривать.
Разговаривали сестры Мрочек долго: за это время я успел поднять в комнату Миши ее сумки, вытереть сухой тряпкой синий велосипед (так как все полотенца тоже украли). Нужно было пройтись с Мишей по магазинам, чтобы она сама все выбрала, включая мелкую ерунду и зеркала. Я даже улыбнулся от этой мысли: это будет наш с ней дом. До меня только сейчас дошло, что мы будем жить вместе, как пара, конечно, исключив физические отношения.
Но мне требовалось уехать в Лондон на пару дней: там было много клиентов и дел, к тому же, остались все мои вещи и рабочие материалы. Мне необходимо было перенести свой офис в Оксфорд, и я решил сделать это завтра, хотя следовало бы сегодня, потому что сейчас мой костюм полностью промок, и у меня не было ни одной сухой вещи, чтобы сменить его.
— В следующий вторник я еду на целый день в Лондон! — весело прокричала Миша, спускаясь по лестнице.
Она подбежала ко мне и обняла меня.
— Я очень рад. Мне тоже нужно съездить на лондонскую квартиру и в офис, — сказал я и поцеловал ее в лоб.
— Бедненький, ты весь промок. Тебе нужно переодеться! Ой, я забыла, что у тебя украли всю одежду. — Миша отстранилась от меня. — Тогда сними пиджак и рубашку, и вытрись полотенцем.
— У меня нет полотенец, — улыбнулся я.
— Но у меня-то есть!
Миша побежала наверх, а я послушно снял с себя мокрые пиджак и рубашку, облокотился на подоконник и обвел гостиную взглядом: у меня не было мебели, не было полотенец, одежды… Я привел Мишу в пустой дом.
— Вот мое полотенце! Оно желтого цвета, но… — Миша зашла в комнату и оборвала свою фразу. Она удивленно посмотрела на меня и смущенно отвела взгляд в сторону.
«Смутилась. Видимо, она никогда не видела обнаженный мужской торс» — с умилением подумал я.
Миша подошла ко мне и протянула мне полотенце. Она смотрела на мое лицо и, наверно, боялась опускать взгляд ниже.
— Спасибо. — Я начал вытираться.
 Миша поспешно отвернулась.
— Знаешь, наверно, я не готова жить с тобой под одной крышей. Я люблю тебя, Фредрик… Но это слишком, — вдруг тихо сказала она.
 
«И почему я представляла себе новую жизнь с Фредриком такой безоблачной и полной красок? Ведь он — мужчина, а я — молоденькая неискушенная девушка. Черт побери, я совсем забыла, что и ему нужно переодеваться!» — вихрем пронеслось в моей голове.
Когда я зашла в комнату и увидела Фредрика без рубашки, то сильно смутилась: раньше я даже не задумывалась о том, что могу увидеть его таким. Он снял рубашку и пиджак, и, естественно, остался с голым торсом, но, на мой взгляд, это было то же самое, как если бы он увидел меня в джинсах и лифчике. Я умерла бы от стыда! Фредрик отнесся к моей реакции совершенно спокойно… Но все-таки у меня появились сильные сомнения насчет нашего совместного проживания.
— В этом нет ничего страшного, — сказал швед, но в его голосе слышалась тревога. — И, если ты так испугалась этого моего вида, обещаю, что никогда больше не увидишь меня без футболки. Поверь, это временные трудности, и мы привыкнем друг к другу. Ну, что такое?
Фредрик подошел ко мне, и я с облегчением увидела, что он накинул на свой торс полотенце.
— Ты ведь видела мужчин в таком виде в фильмах, — усмехнулся он.
— Да, но ведь это были чужие. А ты… Ты — совсем другое дело! Я слишком паникую, да? — спросила я, не отводя взгляда от его лица: с растрепанными волосами он выглядел озорным мальчишкой. И с таким ним мне было не так неловко.
— Немного, — улыбнулся он.
— Я съезжу и куплю тебе одежду! — с жаром воскликнула я. — Ты не поедешь: тебе даже в магазин поехать не в чем!
— Хорошо, как скажешь. Мой любимый цвет — зеленый, а размер я ношу…
— Я знаю, какой размер ты носишь: я уже давно определила это, — перебила я его.
— Прости, что привел тебя в пустой дом, — вдруг серьезно сказал швед, взяв мои ладони в свои.
— Ты еще извиняешься? Ведь это из-за меня тебя ограбили. Ведь это я выгнала тебя из Оксфорда, — извиняющийся тоном сказала я.
— Глупости. Если меня захотели ограбить, мое присутствие в Оксфорде не остановило бы грабителей, — усмехнулся он.
— Ты тоже не говори глупостей: у тебя прекрасный дом.
— Наш дом, — поправил он. — И после того, как ты вернешься из магазина с моей одеждой и нам привезут новую мебель, мы поедем за обстановкой. Купим лампы, шторы, зеркала… В общем, все, что ты пожелаешь. Ночью мы все расставим, а потом сыграем в шахматы.
— Я согласна, но вместо шахмат предлагаю посмотреть мультик, — улыбнулась я.
Фредрик вздохнул и криво усмехнулся.
— Тогда предлагаю компромисс: сперва мультик, а потом шахматы. Или наоборот. Ко скольки тебе на учебу?
— К десяти, но каждое утро, в шесть, я бегаю в парке, — ответила я.
— Даже в дождь? — удивился Фредрик.
— Да.
— Какая ты целеустремленная, — с улыбкой сказал он. — Я горжусь тобой.
— А когда ты хочешь поехать в Лондон? — спросила я.
— Завтра, когда ты поедешь в колледж, — ответил он. — И, может, мне придется задержаться там на пару дней.
— Ничего страшного: в это время я буду раскладывать свои вещи по трем шкафам. Надеюсь, их все-таки хватит, — весело сказала я.
— Кстати, мне жаль, но твой галстук безвозвратно испорчен, — печально сказал швед, но его губы растягивались в насмешливой улыбке.
— Ага, я вижу, какое это горе для тебя, лжец ты эдакий! — усмехнулась я. — Но не печалься: я куплю тебе новый. Нет, два или три! И только попробуй не носить их!
После этого разговора мы сели на пол, облокотились о стену и долго разговаривали и целовались, а в обед я поехала в магазин. Фредрик настаивал, чтобы я поехала на его машине, но я выиграла спор всего одним аргументом: «Я не умею водить», на это он сказал, что нужно будет купить мне машину и научить меня водить, на что я ответила, что не буду ездить на машине до тех пор, пока мне не исполнится сорок лет, а после… придется. Я сменила пайту Мэри на зеленое пальто, надела непромокаемые сапоги (хотя, к чему? Мне-то было все равно, но психологически я боялась промочить ноги), взяла кредитную карточку Фредрика (он буквально силой засунул ее в мою сумочку, со словами, что не позволит, чтобы я за что-то платила) и быстрым шагом пошла на Хайлайт-стрит. К счастью, дождь прошел. Я обошла все магазины, и за час купила для Фредрика кучу одежды: у меня был хороший вкус и наметанный глаз, поэтому я просто говорила: «Это, и это, и это». В итоге у меня было так много коробок с обувью и пакетов с одеждой, что владелец одного из бутиков подвез меня до дома, видимо, приняв за жену или любовницу богатенького мистера.
Но, когда я с восторгом разложила купленную одежду и обувь на полу и посмотрела на Фредрика, ожидая его реакции, швед еле сдерживал улыбку.
— Что? — искренне удивилась я. — Тебе не нравится?
— Нравится. Очень нравится, — очень серьезно ответил он, но прикрыл губы ладонью.
— Я вижу! — взорвалась я.
Меня объяла обида: он смеялся над моим выбором! А ведь я с такой любовью купила все эти вещи! Я скрестила руки на груди и повернулась к шведу спиной.
Фредрик тут же обнял меня.
— Моя маленькая истеричка, мне действительно все нравится, — с усмешкой сказал он и поцеловал меня в крепко сжатые губы.
— Тогда почему ты так насмешливо улыбаешься? — Я все равно была очень недовольна им.
— Просто я рассчитывал на менее яркие вещи, но эти тоже хороши, — спокойно ответил он.
— Чем тебе не нравятся эти темно-зеленые джинсы? Или этот бежевый джемпер? Или эта голубая футболка?
— С крокодилами, — с улыбкой вставил швед.
— Да, с крокодилами! С очень милыми, зубастенькими крокодильчиками! — буркнула я. — А этот серый пиджак тебе тоже не нравится?
— Мне все нравится, спасибо. — Швед опять поцеловал меня.
— Не хочешь, не носи. Ходи голый! — холодно бросила я ему.
— Боюсь, что, если я буду ходить голым, ты никогда не выйдешь из своей комнаты. Миша, я не хотел обидеть тебя, просто наши вкусы немного отличаются.
— Немного? Ты бы видел свое лицо! В следующий раз поедешь сам! И я больше никогда не буду ничего тебе покупать и дарить! Понял?
— Отлично, но ты обещала мне новые галстуки взамен погибшего синего, — опять улыбнулся он.
— Хорошо, я куплю тебе галстуки! Розовый, красный, бордовый и желтый с оленями! — Я широко улыбнулась: ему удалось успокоить меня своими шутками. — Я пойду в свою комнату, а ты переоденься.
Через пять минут Фредрик явился ко мне в ярко-зеленой футболке, коричневых джинсах и белых носках.
— Я ошибся: у тебя замечательный вкус, — с улыбкой сказал он. — И я даже нашел ему название.
— Какое? — обрадовалась я тому, что он изменил свое мнение.
— «Стиль синего галстука с белыми полосками» — усмехнулся Фредрик.
— Боже мой, неужели тебе не понятно, с кем ты имеешь дело? С девятнадцатилетней гиперэмоциональной истеричкой! — раздраженно сказала я.
— Разве такое забудешь?
— Ты просто чурбан! — воскликнула я, а швед схватил меня за руку и притянул к себе, заглушив мой возглас долгим поцелуем.
 Но нам пришлось прервать его, так как позвонили в дверь.
— Это наша мебель, — сказал Фредрик.
— Какая умная мебель: умеет звонить в дверь!
 
Вдруг Миша застыла: на несколько секунд ее глаза словно остекленели. Она «спала». Потом она усиленно заморгала.
— Проснулась? — ласково спросил я.
— Это даже не сон… Это какой-то бред, — тихо ответила Миша. — Я не вижу сны, а хотела бы. Знаешь, Мэри часто разговаривала во сне, и это было так… смешно.
— Пойдем поприветствуем нашу мебель, — сказал я, чтобы не дать ей вновь окунуться в печальные мысли о Мэри.
Миша удивляла меня своей искренней любовью к людям и тем, что считала их жизненные процессы более совершенными, чем наши. Она слишком вжилась в роль человека, а теперь еще и жалела, что не спит. Это насторожило меня, и я решил, что обязательно нужно мягко, постепенно пресекать эти ее мысли и любовь к смертным.
Когда мы спустились в прихожую и открыли дверь, Миша с загоревшимися глазами наблюдала за тем, как я и четверо грузчиков заносили в дом мебель и расставляли ее по комнатам.
Я купил мебель из светлого дерева, чтобы в доме было больше света: я знал, что Миша любит свет, и помнил, что, когда она жила в доме Мэри, ее комната была уставлена почти десятком ламп. Поэтому, специально для моей полячки, я купил пятьдесят ламп, которые должны были освещать наш дом: все они были разного размера и формы, но белого цвета. А когда грузчики заносили большую кровать, в форме лодки, которую я купил для Миши, полячка захлопала в ладоши, и на ее лице сияло восхищение. Последним занесли холодильник, заказанный мною в магазине бытовой техники в то время, пока Миша покупала мне одежду.
Я поблагодарил грузчиков, дал им хорошие чаевые, и они уехали. Миша стала с любопытством осматривать каждую вещь, открывать шкафы, тумбочки и ящики столов. Кресла, обитые светло-зеленой тканью, диваны с разноцветными подушками, смешные картины — все это привело Мишу в восторг, и она со словами благодарности и восхищения бросилась мне на шею, и сказала, что теперь наш дом выглядит «совсем по-шведски». Вечером мы отправились в магазины за всякой дребеденью: постельным бельем, зеркалами, шторами, полотенцами. Миша так увлеклась обустройством нашего дома, что уже к ночи он принял вид спокойного, уютного праздника польско-шведского союза, как она сама все это назвала. Мы развесили шторы, картины, расставили кучу статуэток, разложили по шкафам нашу одежду и, наконец, в два часа утра легли на новокупленную кровать, чтобы посмотреть на ноутбуке Миши «Дюймовочку» Уолта Диснея. Я еще ни разу не смотрел с Мишей мультики, поэтому это был новый и приятный для меня опыт. Во время просмотра мультика полячка, как и во время выступлений детей в приюте, вела себя очень эмоционально: хмурилась, прижимала руки к груди, кусала губы, сильно сжимала мои пальцы (а я в это время не мог поверить в то, что она теперь со мной, что я сижу рядом с ней и мы смотрим мультфильм), несколько раз крикнула Дюймовочке: «Ну куда ты идешь!», «Он там, посмотри вверх!», а потом расплакалась, и я утешал ее. Это был самый яркий момент в моей жизни. После мультфильма мы сыграли две партии в шахматы, и я вновь любовался тем, как Миша старалась меня обыграть, даже высунув язык от напряжения мысли. Моя польская истеричка. Моя Миша. Уже моя.
Но, когда я смотрел на нее, все еще не мог свыкнуться с мыслью, что теперь мы всегда будем вместе. Я боялся того, что все произошедшее — просто бред моего воспаленного мозга и что скоро я открою глаза и окажусь в своем кабинете, в лондонском офисе. Поэтому я пользовался случаем и целовал руки Миши и держал их в своих, боясь, что она растает в воздухе. Я не мог поверить, что все это — реальность, что Миша рядом, что она любит меня, обнимает, целует. Она любила меня своей чистой, наивной, почти детской любовью, и мне с трудом верилось в это. Я с сожалением думал о том, что завтра мне нужно будет уехать в Лондон и два дня провести без Миши. А потом вспомнил, что скоро и она поедет в Лондон и встретится там с Маришкой… И та, узнав о том, что мы с Мишей вместе, может вознегодовать и рассказать ей о моей неприятной истории с Марией. Эта мысль испугала меня. Я мог потерять мою Мишу.
— Миша, — позвал я ее.
Она сидела напротив меня, сильно нахмурившись и уткнувшись серьезным взглядом в шахматы.
— Что? Ты мешаешь мне думать! — недовольно отозвалась она, даже не взглянув в мою сторону
— Когда ты поедешь в Лондон, ты расскажешь Маришке о нас? — осторожно спросил я.
Я решил, что расскажу Мише сам. Сейчас.
Миша подняла на меня удивленный взгляд.
— С ума сошел? Мне запрещают даже словом с тобой перекинуться! Представляешь, что будет, когда мои родные узнают, что мы любим друг друга и с этого дня живем вместе? — очень серьезно сказала она.
— Но они узнают: мы не дети, чтобы скрываться от кого-то. Мы любим друг друга, мы поженимся, и я не намерен ничего скрывать.
— Я и не собираюсь скрывать! Я люблю тебя и не считаю, что это плохо! Пусть думают, что хотят! Но нужно подготовить их, чтобы не так сильно шокировать.
— Но они будут шокированы, — обреченно усмехнулся я. — И у них есть причины для этого.
— Мне все равно, — сказала на это Миша. — И, кстати, замуж за тебя я не собираюсь.
— Почему? — Ее последние слова неприятно удивили меня: я хотел сделать ей предложение в конце этой весны, а она, оказывается, уже заранее решила, что не хочет стать моей женой!
— Потому что пока не хочу.
«Слава Богу, пока не хочет» — облегченно вздохнул я.
Но ее ответ удовлетворил меня лишь частично.
— Как это? Я думал… — начал я.
— Не дави на меня. Я не привыкла к тому, что теперь мы вместе, а ты уже говоришь о браке! Я еще слишком молода и хочу наслаждаться свободой и молодостью до тех пор, пока не превращусь в уродливое существо.
Я промолчал, не желая давить на нее.
Не знаю, как Миша поняла мое упавшее настроение, но она села на мои колени и обняла меня за шею.
— Фредрик… Ну что ты? Обиделся, что я не хочу выходить за тебя? — прошептала она, заглядывая в мои глаза.
— Совсем нет, но я уже мечтал о нашей свадьбе, — горько усмехнулся я, обнимая ее в ответ.
— Мы обязательно поженимся, мой ледяной принц, но не сейчас. Быть женой — слишком тяжелая обязанность, а я пока не готова взять ее на себя. Пожалуйста, не обижайся, — сказала полячка и робко поцеловала меня.
— Я не давлю на тебя и никогда не буду, — мягко сказал я. — Я буду молчать о свадьбе, и мы поженимся только тогда, когда ты этого захочешь.
Миша улыбнулась и прильнула ко мне, и я, охваченный нежностью и счастьем, не смог рассказать ей то, что могло разбить ее сердце, и отдалил этот момент до моего возвращения из Лондона. Я должен был рассказать Мише прежде, чем это сделал бы кто-то другой.
Утром я уехал в Лондон счастливый, но задумчивый.
 
— С кем ты была вчера на Хайлайт? — шепотом спросила меня Элли, когда мы сидели на лекции. — Это тот красавец, с которым ты гуляла раньше?
— Это мой парень, — шепотом ответила я, пытаясь следить за речью лектора и записать лекцию в тетрадь.
Мой парень. Фредрик — мой парень. Как здорово звучит!
— Парень? Вот это новости! — Элли схватила меня за руку. — А кто он?
— Он швед. Я очень долго отталкивала его, а он все равно…
— Две юные особы на пятом ряду, которые болтают и мешают мне вести лекцию.
Я услышала эти слова и указала рукой на себя, молчаливо спрашивая преподавателя, нас ли он имеет в виду.
— Да, вы и ваша соседка. Если ваш разговор настолько важен и увлекателен, вы можете выйти из аудитории и продолжить его в коридоре, — строго сказал лектор (а он был нудным типом).
— Извините нас, мы больше не будем! — сказала ему Элли и толкнула меня локтем в бок.
— Да, извините! Вы больше нас не услышите! — поддакнула я.
— Не обязательно доходить до такой крайности, но зарубите себе на носу: на моих лекциях разговаривать запрещено, — сказал лектор, нахмурив свои широкие косматые брови.
Чтобы не рассмеяться, я крепко сжала губы: это был самый нудный преподаватель в колледже, считающий себя гением психологии, поэтому мы с Элли молчали до самого звонка, а на перемене я сказала ей, что моего шведа зовут Фредрик и что я переехала к нему, но дальше распространяться не стала.
Вечером мне позвонил Фредрик и с искренним сожалением в голосе сказал, что ему придется остаться в Лондоне не на пару дней, как он рассчитывал, а минимум на неделю, из-за проблем с одним клиентом. Я, конечно, сильно расстроилась, но сказала, что все понимаю и что очень люблю и жду его. Буквально через пять минут после звонка моего шведа позвонила Маришка и сообщила, что уже летит в Лондон: ее планы изменились, и она выразила надежду, что мы сможем увидеться уже завтра. Сначала сестра хотела приехать ко мне в Оксфорд, но я отговорила ее от этой идеи (не приводить же ее в наш с Фредриком дом!), и мы договорились встретиться в холле ее отеля, в девять утра.
Я была очень счастлива: я любила Маришку больше, чем кого-либо из своих родных, тем более, предвкушала, какой сюрприз сделаю Фредрику, когда зайду в его офис!
На следующий день я приехала в Лондон и встретилась с сестрой: мы обнялись, поцеловались, поднялись в ее люкс и принялись болтать. Оказалось, что Мартин недавно гостил у нее в Праге, а Мсцислав решил заняться коневодством и приобрел для этого большое ранчо в Техасе.
— В Техасе? Но ведь там так солнечно! — Выбор брата удивил меня. — Вот горячая голова наш Мсцислав!
— Он уверен, что это не проблема, да и сама знаешь, какой он упертый, — улыбнулась Маришка. — А как ты? Что новенького? У тебя так светятся глаза!
 «Конечно, светятся, ведь я никогда не была так счастлива!» — подумала я и невольно улыбнулась от этой мысли.
— Это потому что я давно тебя не видела, — вместо этого сказала я. — А как вы с Маркусом?
— Отлично, только вчера он улетел на пару месяцев, по работе, — ответила сестра, но ее лицо вдруг напряглось, как и в тот ее приезд в Лондон.
— А как Седрик? Ты передала ему привет от меня? — спросила я, решив выведать о нем.
Меня ужасно удивляло то, что все молчат о его исчезновении и при этом намеренно обманывают меня.
— Он тоже передал тебе привет. Седрик уехал в Россию, ведь давно собирался там учиться. — Маришка фальшиво улыбнулась.
«Ну почему все нагло обманывают меня? — разочарованно подумала я. — Даже Маришка! Что случилось с Седриком? Единственное, что я знаю — это то, что он исчез. Неужели он до сих пор не вернулся?».
— Молодец Седрик! — усмехнулась я. — Девушке, в которую он влюбится, очень повезет!
— Да, повезет. — Маришка отвернула от меня лицо. — Но не будем о нем. Я хочу поговорить о тебе. Когда ты уже прилетишь ко мне в Прагу?
— Не знаю, пока что меня очень занимает учеба, — честно ответила я. — Свободного времени очень мало.
Мой мозг пронзила гениальная мысль: выведать у сестры, за что она не любит Фредрика.
— Мне нравится учиться, — добавила я. — Не понимаю, почему вы так не хотели отпускать меня в Оксфорд? И не понимаю, почему вы так настроены против Фредрика Харальдсона. Мне кажется, он нормальный парень.
Маришка резко обернулась ко мне и округлила глаза.
— Что? Ты с ним общалась? — возмущенно воскликнула она. — Миша, мы запретили тебе это!
— Что значит, запретили? Я вам не рабыня, чтобы вы мне приказывали и что-то запрещали! Да, я общалась с ним пару раз, и он показался мне интересным, воспитанным и умным парнем! — в свою очередь возмутилась я.
— Но мы запретили это не без причины! Не потому, что нам просто захотелось! Ты многого о нем не знаешь! — Маришка сильно рассердилась, вскочила со стула и встала ко мне спиной.
Ее поведение смутило и напугало меня.
— Так объясни мне! Думаешь, я не смогу понять? — спросила я, однако радуясь тому, что так близка к своей цели: теперь-то я узнаю, в чем дело!
— Тебе рано это знать, — отрезала сестра.
— Отлично! Потрясающая логика! «Миша, тебе нельзя с ним общаться! Почему? Тебе рано об этом знать!». Ха! Это же глупо, не находишь? Да если вы хоть один раз расскажете мне правду, может, я сама буду его ненавидеть…
— Хорошо! Хочешь знать? — Маришка резко повернулась ко мне и скрестила руки на груди. — Он обесчестил твою сестру!
Я застыла. Я не могла понять, что она сказала.
Обесчестил мою сестру? Фредрик? Нет, он не мог.
— Тебя? — выдавила я, чувствуя, как стены сужаются и потолок давит на меня своей тяжестью.
— Нет, конечно! Марию! Три года назад! — жестоко уточнила Маришка. Она выглядела невероятно рассерженной.
— Обесчестил? — пролепетала я, все еще не веря.
— Да, обесчестил! Соблазнил и бросил! А когда наш папа сказал ему, что теперь он, как честный мужчина, должен жениться на ней, этот ублюдок отказался!
Я откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок: слова сестры эхом проносились в моей голове, словно она была совершенно пуста.
Он спал с Марией. Спал с моей сестрой. Соблазнил и бросил ее. А теперь и я. Теперь он хочет сделать это со мной. Он так клялся мне в любви, добивался меня… Он молчал обо всем. И, когда я спрашивала его, он врал мне прямо в лицо. Лгун. Проклятый лгун! Обманщик! Все это время он обманывал меня! А я… Я влюбилась в него. Но для него это было лишь игрой. Спортом! Ненавижу… Ненавижу!
Мое сердце разбилось на мелкие осколки.
Из моих глаз потекли слезы.
— Что с тобой? — обеспокоенно спросила Маришка.
Я открыла глаза: она стояла рядом со мной с расстроенным и немного испуганным лицом.
— Я люблю его! Я переехала в его дом, чтобы мы жили вместе! — крикнула я и закрыла лицо ладонями.
Я попыталась встать с кресла, но упала на колени: ноги не держали меня.
— Миша… Миша! Как ты могла! Ты любишь его? — с ужасом спросила Маришка, обнимая меня.
— Люблю! Я не знаю, как это случилось! А он… Он говорил, что любит меня! Врун! Как он мог? Зачем, Маришка? Зачем?!
Меня охватила истерика.
Фредрик убил меня. Он сделал все, чтобы влюбить меня в себя, и сейчас его жестокость и ложь раскололи мое наивное сердце. Как он мог? За что? Неужели я была для него всего лишь очередной мишенью? Трофеем?! Он не любит меня. Он просто смеялся надо мной. Над глупой истеричной девчонкой!
 Маришка все твердила мне: «Как ты могла, Миша! Как ты могла!» и этим только распаляла очаг боли, бушевавший ко мне.
«Ненавижу тебя, Фредрик! Сукин сын! — кричала я в душе. — Я не хочу любить тебя! Никогда! Ненавижу!».
— Моя маленькая бедная девочка! Не нужно было говорить тебе! Какой же он подлец! Скажи мне, только честно, между вами что-то было? — спросила Маришка.
 («Что? Она спрашивает, не спала ли я с ним?»)
— Нет, нет… Никогда!– прошептала я. — И не нужно повторять мне это! Как я могла! Не знаю! Но я убью его! Сейчас же! Когда ты улетаешь?
— Сегодня в шесть вечера. — Сестра удивленно посмотрела на меня. — А что?
— Я улетаю домой! В Варшаву! Но сейчас… Я скоро приду!
Я бросилась вон из номера Маришки, из отеля, и побежала к офису Фредрика. Я так сильно переживала из-за его обмана, что, казалось, перегорела в первые же минуты, когда узнала о том, что Фредрик спал с Марией. Нет, он не просто с ней спал! Он ее обесчестил! Ну и что? Да мне было плевать на это! Мне было абсолютно все равно, что он ее обесчестил! Но он спал с ней! Он занимался с ней любовью! Он и моя сестра! А потом он хотел обесчестить меня: наверно, ему показалась забавной идея сделать меня следующей его жертвой из клана Мрочек!
Вскоре я немного успокоилась и перешла на шаг: направляясь к офису шведа, я представляла, как он ходит по своему кабинету, такой довольный, и думает, что я в его власти и послушно ожидаю его приезда, и только и ждет момента, чтобы соблазнить меня. Как я раньше не догадалась об этом? Он сказал, что не будет спать со мной до тех пор, пока мне не исполнится сто лет, а сам купил большую кровать!
«Как я могла быть такой слепой? Приняла его обман за чистую монету! За любовь ко мне! Да зачем я ему такая нужна? Маленькая, истеричная, глупая, наивная девчонка! Нет, Фредрик! Я не позволю тебе использовать меня! Пусть я всего лишь девятнадцатилетняя дура, но не позволю тебе это!» — с огромным желанием страшной мести думала я, шагая к нему.
 
Зря Миша говорит, что я несправедлив к людям. Как можно уважать мерзость? Например, сейчас, сидя в своем кабинете, я уже второй час втолковывал в голову моего клиента — старого подагрика, что он, конечно, может оставить все свое состояние любимому бульдогу Ранкэ, но снова и снова напоминал ему о том, что у него есть не только бульдог, но и родные дети, и что бульдогу требуется лишь вкусная еда и уход, а детям — деньги, чтобы достойно прожить жизнь и продолжить бизнес отца. Причиной такого сумасшествия было то, что сын этого старика женился не на той, что выбрал для него отец, а дочь родила внебрачного ребенка от безработного пианиста.
«Старый, тупоголовый, моральный урод!» — с неприязнью думал я, наблюдая за тем, как клиент брюзжит слюной и в сотый раз настаивает на том, чтобы я оформил и заверил завещание в пользу его собаки. Я мог бы легко это сделать и отделаться от него, но помнил дурацкую любовь Миши к смертным и хотел рассказать ей, какое доброе дело я сделал, несмотря на свою неприязнь к ним. Но старик-скряга был непробиваем. В итоге, после двух часов бессмысленных уговоров я сказал, что отказываю ему в своих услугах.
— Как это отказываетесь? Да кем вы себя возомнили? — вскипел старик и хлопнул кулаком по моему столу. — Да я закрою вашу контору!
— Освободите мой кабинет, — холодно ответил ему я.
— Никчемный адвокатишка! Юристишка! — бормотал подагрик себе под нос, выходя из кабинета и нарочно громко стуча своей тростью по полу. — Я ему покажу! Ишь, перечить мне вздумал!
Когда дверь за ним закрылась, я облегченно вздохнул: этот идиот потрепал даже мои стальные нервы.
Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза: работа испортила все мои планы с Мишей, и я был зол на себя за то, что должен быть с возлюбленной, а вместо этого вынужден сидеть в кабинете или бегать по судам, из-за одного придурковатого клиента, который подал на развод, затем забрал заявление, потом вновь подал на развод и за это время завел трех молоденьких любовниц, и теперь, когда у него не было никаких шансов забрать себе детей, он прибежал ко мне и, стоя на коленях, умолял помочь ему. И почему я всегда защищаю только негодяев?
«Как там сейчас Миша? Наверно, сидит на лекции и хмурится. Но потом она придет домой и позвонит мне. Как же хочется услышать ее звонкий голосок!» — При этих мыслях я невольно улыбнулся.
— Мисс, куда вы? К нему нельзя без записи! — вдруг раздался возмущенный голос моей секретарши.
Дверь резко открылась, и в кабинет вошла Миша.
«Она здесь… Но что с ней? У нее такое мрачное лицо, словно опять кто-то умер!» — удивился я, вставая с кресла и подходя к ней.
— Все нормально, миссис Нейтман, это моя девушка, — сказал я секретарше, зашедшей за Мишей.
Миссис Нейтман извинилась и закрыла за собой дверь.
Я нахмурился: по красным глазам Миши было понятно, что она недавно плакала. Но ее лицо было непроницаемым, а глаза презрительно сузились, кусая меня взглядом.
— Что случилось? — обеспокоился я ее странным видом.
— Ты спал с Марией, — тихим злым голосом сказала она.
У меня прервалось дыхание: она знает? Кто ей рассказал? Черт, это должен был сделать я и никто другой!
«Миша все знает… Нет, она не знает правды, а знает извращенную ее версию. Дерьмо… Какое дерьмо! Теперь она ненавидит меня. Нет, только не это. Нет, Миша! Этого не должно было случиться!» — вихрем пронеслось в голове.
Я не знал, что делать. Я чувствовал, что мир рухнул: Миша ненавидела меня.
— Миша, послушай… — Я протянул к ней руку, но она ударила меня по ней.
— Не прикасайся ко мне! — зло прошипела Миша.
— Я хотел сам рассказать тебе об этом вчера, но…
— Ты спал с Марией? — перебила она меня высоким истеричным тоном, и ее губы дрогнули.
— Да, я спал с ней. Но ты должна знать…
— Тогда зачем? Зачем ты так поступил со мной? Ты всегда был рядом, заботился обо мне, утешал, говорил, что любишь!
— Но я действительно люблю тебя! — с отчаянием сказал я, вновь пытаясь прикоснуться к ней.
— Замолчи! — прошипела она, сжав кулаки. — Надоело! Надоело слушать твое гадкое, отвратительное, пошлое вранье! Ты делал все это, а на самом деле просто хотел переспать со мной! Ты собираешь трофеи? Да?!
«Что она несет! Какой бред! Как извращенно она восприняла это! Какой откровенный бред она себе придумала!» — ужаснулся я ее словам.
— Это не так, Миша… — твердо начал я.
— Боже, как я обманулась в тебе! — воскликнула Миша и взвизгнула, когда я прикоснулся к ее щеке. — Не трогай меня!
— Миша, любимая, я спал с ней, но все было не так, как тебе рассказали! — попытался оправдаться я: я должен был это сделать! Как же она заблуждалась!
Ну почему я не рассказал ей сам еще вчера? Почему понадеялся на время! Идиот. Я сам все разрушил.
— Интересно, как это? Значит, все вокруг ошибаются, а ты нет? — насмешливо бросила она. — Ты спал с моей сестрой! Это… Это все! И как после этого ты посмел чего-то хотеть от меня?!
— Потому что я люблю тебя! — воскликнул я, невольно повысив голос.
— Да как ты смеешь говорить мне это!
— Я люблю тебя! И ты это знаешь!
— Лгун! Бессовестный лгун! — завизжала Миша, и из ее глаз покатились слезы. — Не хочу тебя больше видеть! Никогда!
— Ты даже не даешь мне все тебе объяснить!
«Она уходит от меня? Это что-то страшное… Нет, я не верю. Я только вчера обрел счастье и ее любовь. Нет!» — лихорадочно подумал я, не веря в происходящее.
Миша закрыла лицо ладонями и пошла к двери, но я не мог отпустить ее. Я схватил ее за руки, повернул лицом к себе и прижал к своей груди.
— Я не отпущу тебя. Ты не веришь мне? Тогда поговори с Марией! Она расскажет тебе, что было на самом деле!
— Отпусти! — взвизгнула Миша, пытаясь вырваться из моих объятий. — Ненавижу тебя!
— Ты должна верить мне. Я люблю тебя, клянусь своей честью! А Марию я не любил, это было только влечение…
— Как ты смеешь так говорить о моей сестре!
— Ты должна поговорить с ней! Она все тебе расскажет!
— Зачем я так доверилась тебе? Зачем ты стал так близок мне? Зачем я в тебя влюбилась? Дура! — закричала Миша, пытаясь оттолкнуть меня. — Я знала, что мне не нужно… Не нужно! Одни страдания! Уходи! Нет, это я уйду!
— Ты ничего не знаешь! Я не отпущу тебя в таком состоянии!
Я был в отчаянии. Я не знал, как удержать ее.
Она стала визжать, и мне пришлось отпустить ее, но я загородил собой дверь, чтобы Миша не смогла уйти.
— Прочь с дороги! — дрожащим голосом сказала Миша, и дрожал не только ее голос: она вся дрожала, как лист на ветру.
— Я люблю тебя и не могу отпустить, — твердо сказал я.
— Любишь? Любишь! — Она громко и истерично рассмеялась. — Да скажи это хоть миллион раз! Я не верю! Не верю! Не верю!
Она сорвала с шеи кулон, который я подарил ей, протянула ко мне руку и сжала его в кулаке. Когда она разжала ладонь, на ней остался лишь сморщенный кусок металла.
— Все. Конец. — Она довольно усмехнулась и швырнула его в меня. — А теперь вон… Прочь с дороги, ледяной подонок!
— Нет, — твердо сказал я.
Миша изменилась в лице, подошла к моему столу и принялась швырять в меня лежащие на нем вещи. Первой полетела и разбилась об меня стеклянная ваза, затем ручки, документы, папки и ноутбук. Потом полячка схватила стол и кинула его в меня, но я успел увернуться. Теперь я окончательно убедился, что Миша не в себе. Я подскочил к ней, схватил ее в объятья, она вновь завизжала, но я уже не обращал внимания на ее высокий визг, хоть и думал, что мои перепонки сейчас лопнут.
— Все, успокойся! Хватит! — говорил я ей на ухо.
Но она не успокаивалась, а стала кричать, чтобы я отпустил ее. Я сел на пол и заставил ее сесть на мои колени.
Через несколько минут Миша замолчала и перестала двигаться.
— Миша, солнышко, поверь, все не так, как ты думаешь. Я не могу даже подумать, что ты уйдешь от меня… Ты придумала себе такой бред! Я хотел рассказать тебе сам, но кто-то опередил меня. Это Маришка, я прав?
— Мне… Мне уже все равно, Фредрик… Я ошиблась в тебе. Я не хочу больше видеть и знать тебя, — медленно и тихо сказала Миша. — И не нужно больше меня беспокоить. Никогда. Просто отправь мои вещи в Варшаву… А если нет, оставь их себе. Мне все равно. Пожалуйста, отпусти меня.
— Не могу. — Я поцеловал ее в лоб. — Не могу, моя истеричка. Я так долго ждал, так мечтал о тебе! Вчерашний день был самым прекрасным днем в моей жизни. Я только обрел счастье и не могу потерять его. Послушай, когда это случилось со мной и Марией, я даже не знал о твоем существовании. Спроси у нее, Миша. Только не уходи.
— Пожалуйста, отпусти меня… У меня так болит душа, что я сейчас взорвусь. Мне больно находиться рядом с тобой. Отпусти меня. Все, что ты говоришь, уже не волнует меня. Ни капли.
За окном офиса громко затормозила машина, затем раздался тяжелый топот ног, и в мой кабинет ворвались два полисмена, нацелив на меня пистолеты.
— Всем оставаться на своих местах! — крикнул один из них, но, увидев, что никто никого не убил и что мы с Мишей просто сидим на полу, и я обнимаю ее, опустил пистолет и приказал напарнику сделать то же самое. — Здесь все в порядке, сэр? Нам позвонили и сообщили об убийстве!
Это был какой-то бред, будто я объелся какой-то дряни и мое больное воображение выдало мне этот кошмар.
— Все в порядке, офицер, мы просто ругаемся, — устало ответил я полисмену.
— Пожалуйста, уведите меня отсюда! — Миша стала вырываться из моих рук, и я не стал удерживать ее. Она встала и подошла к одному их полисменов. — Пожалуйста, уведите меня!
— Миша, не уходи! — умоляюще прошептал я.
Но она даже не взглянула на меня. Полисмен взял ее под руку и вывел из кабинета.
— Он бил вас? — спросил ее офицер, уводивший ее.
— Нет… Это я. Я швырнула в него вазу… И стол… — еле слышно пролепетала она.
— Что, мисс? — переспросил офицер.
— Он не бил меня. Это я его! — громко сказала Миша. — Он ничего мне не сделал. Не арестовывайте его.
— Куда вас отвезти, мисс?
— Я потом скажу… Когда мы уедем отсюда.
Я бросился к окну и с болью в душе следил за тем, как они выходят из офиса и садятся в полицейскую машину.
«Она специально не сказала, куда едет. Боится, что я поеду за ней. Она бросила меня. Как я смогу жить дальше?» — с горечью думал я, провожая машину взглядом.
— Сэр, у вас есть претензии к этой девушке? — вдруг услышал я голос второго офицера, оставшегося со мной.
— Нет, — ответил я и горько усмехнулся.
 Я сам виноват. Виноват во всем.
— Но ваш офис разгромлен, — удивленно сказал офицер.
— Нет. Прошу, оставьте меня, — устало попросил я, не оборачиваясь к нему.
— Конечно, сэр.
Полисмен ушел, но в кабинет тут же зашла миссис Нейтман.
— Мистер Харальдсон, прошу прощения: это я вызвала полицию, — извиняющимся тоном сказала она.
— Ничего, миссис Нейтман, вы все сделали правильно, — сказал я ей. — Я бы не смог отпустить ее сам.
— Может, принести вам кофе? Чаю? Воды?
— Нет, благодарю. Просто идите домой. У вас недельный оплачиваемый отпуск.
— Но, мистер Харальдсон…
— Я настаиваю. Вы свободны.
Секретарша молча закрыла за собой дверь.
Я окинул взглядом свой кабинет, посмотрел на каждый осколок на полу и подумал, что это — осколки моей жизни. Миша ушла, и я сам виноват в этом. Мне некого было обвинять, кроме себя. Я сел в кресло, оставшееся одиноко стоять посреди кабинета, и, уронив голову на руки, уставился на кусочек металла, лежащий на полу, — это было бывшее солнце, висевшее на шее мое любимой.
«Я должен вернуть ее. Я буду бороться за тебя, моя Миша» — решительно подумал я.
Я поднялся, вышел из кабинета, подошел к столу миссис Нейтман и потянулся к рабочему телефону.
Все, что случилось, потрясло меня и на некоторое время выбило из колеи. Но сейчас я пришел в себя и вновь обрел свое хладнокровие. Я не мог отпустить Мишу.
 
Глава 13
— Мы об этом не скажем! — сказала Маришка, собирая в чемодан вещи. — Родители не должны знать об этом.
— Тебе так стыдно за меня? — усмехнулась я.
Я была охвачена нервным возбуждением: до меня только сейчас дошло, что Фредрик ни за что не отпустил бы меня, если бы не приехали полисмены.
Я бросила Фредрика, но и сейчас мне не верилось, что это произошло. Так быстро и так болезненно. Я так сильно страдала, когда он переехал в Лондон, так мечтала быть с ним — это было вечностью! А потом я призналась ему, и мы стали парой. Я почувствовала счастье и переехала к нему — все это пролетело как две секунды, а потом — разрыв. Навсегда. И мне не было жаль его, ни капли. Мне было жаль только себя за то, что я обманулась, за то, что из-за этого негодяя буду страдать всю вечность, ведь любить его не перестану никогда. Это проклятье моего рода. Моего вида. У людей все намного проще: они легко забывают, излечиваются и любят снова и снова. А я на всю жизнь осталась в болоте, из которого никогда не спасусь и которое будет засасывать меня все глубже и глубже. Я не поверила ни единому слову Фредрика, ни единой его клятве. Гнев отступил, но теперь меня все раздражало: шум, люди, и даже Маришка с ее дурацкими фразами.
«Никто не должен знать! Как будто это так стыдно! Будто я совершила преступление!» — разозлилась я на сестру.
— Нет, Мишка, конечно, нет! Просто мне больно видеть тебя такой! И как могло случиться, что ты влюбилась именно в него! — раскаянно воскликнула сестра, схватив меня за руки.
— Ты говоришь так, словно это я обесчестила Марию и отказалась на ней жениться! — воскликнула я. — Будто я сделала это специально! Ради развлечения!
— Ты неправильно поняла мои слова!
— Это вы во всем виноваты! Если бы вы не молчали, а сразу предупредили меня насчет этого подонка, я чувствовала бы к нему отвращение и никогда бы… Никогда бы не стала такой дурой! А теперь я чувствую себя оплеванной! Словно на меня вылили тонну дерьма! А если бы я уже спала с ним? Ты представляешь, что бы со мной было? Я умерла бы от унижения!
Я опять разрыдалась: жалость к себе, ненависть к Фредрику и обида на семью полностью расстроили мои нервы.
— Ты же рассталась с ним? Ты поступила правильно: он негодяй и недостоин тебя! — Маришка обняла меня.
— Нет, он не просто негодяй! И не один он виноват! Вы все виноваты! А ты еще и стыдишься меня!
— Но мы даже представить не могли, что это произойдет! Тебе всего девятнадцать лет! А он… Он бесчувственный, но, даже если он влюбился бы в тебя, то ты точно бы не могла…
— Но я влюбилась в него! А он в меня — нет! За что мне это унижение! Я только начала жить и поступила лишь в первый университет в моей жизни! И что? Теперь я на всю жизнь влюблена в этого мерзавца! В шведа, соблазнившего мою сестру и обманывающего меня все это время! Как гадко и мерзко… Противно чувствовать все это! Ты даже… — Вдруг зазвонил мой смартфон, и я прервала свои рыдания. — Это он, — тихо сказала я, с ненавистью глядя на смартфон.
— Не отвечай ему, — посоветовала Маришка.
Но я схватила смартфон и прижала его к уху: я молчала, но изнутри меня била дрожь нервного напряжения и отвращения.
— Только не бросай трубку! — послышался голос шведа.
— Что тебе нужно? — ледяным тоном спросила я.
— Умоляю, не улетай. Сейчас я приеду к тебе и все расскажу. Расскажу, что было между мной и твоей сестрой.
— А знаешь, мне уже все равно! Плевать мне на тебя и на нее! Не звони мне больше! Никогда! — Я так сильно сжала смартфон, что он скрипнул.
— Согласен, я должен был рассказать тебе, да, должен! Но я боялся, что ты не поймешь…
— Глухой? Я же сказала: мне все равно! — крикнула я.
— Я люблю тебя!
— Жалкий врун! Ненавижу тебя! — завизжала я и бросила смартфон в стену, и он разбился на куски.
— Все, Миша, успокойся! — Маришка схватила меня за руки и помешала мне бросить в стену что-то еще.
— Увези меня! Сейчас же! Я не могу больше терпеть это! — Я опять зарыдала.
Сестра обняла меня, и я впилась пальцами в ее платье.
— Хорошо… Улетим прямо сейчас. Я увезу тебя в Варшаву…
— Нет, нет! Он будет искать меня там! И я не хочу… Родители будут ругать меня!
— Тогда полетим ко мне. Подожди, я сейчас позвоню пилоту, чтобы он подготовил самолет.
Маришка усадила меня на кровать, схватила свой телефон и приказала пилоту завести двигатель.
Не дождавшись швейцара, мы вышли из номера Маришки. Сестра сама несла свой чемодан, громко цокая каблуками по мраморному полу, а я, как тень, шла за ней. Маришка отдала на ресепшн ключ, мы вышли из отеля и сели в машину, которая ждала нас прямо у входа. Затем я перестала следить за происходящим.
Я уже не чувствовала ни боли, ни злости, ни раздражения. Ничего. Словно все эти чувства я убила вместе со своим смартфоном. В голове крутилась лишь одна мысль: почему я не умерла вместе с Мэри? Тогда я была бы счастлива: я не встретила бы Фредрика, не призналась бы ему в любви и была бы свободна. Я бы лежала в гробу вместе с Мэри и была бы так же умиротворена.
Фредрик обманул меня. Я не хотела больше его знать. Я улетела из Лондона и перечеркнула все прошлое. Все кончено. Но я не боялась, что швед будет преследовать меня: отец и братья защитят меня от него.
Прилетев в Прагу, мы поехали в замок Морганов. Там Маришка привела меня в гостевую комнату. Я залезла на кровать, не снимая обуви, укрылась с головой одеялом и лежала так, пока не наступила ночь. Все мысли покинули меня. Я мечтала только об одном: уснуть. И больше не проснуться.
 
Я стоял перед дверью квартиры Марии. В Оттаве.
Я был готов на все, чтобы вернуть Мишу и чтобы она не считала меня негодяем, опозорившим ее сестру и собиравшимся соблазнить ее саму.
Как только Миша бросила трубку, я поехал в аэропорт, сел на ближайший рейс до Оттавы и сейчас был здесь, чтобы заставить Марию рассказать Мише правду. Я хотел этого и мне было наплевать на репутацию Марии: она обязана была все рассказать Мише.
Я позвонил в дверь. Через секунду Мария уже стояла передо мной с ошарашенным лицом и удивленно приоткрытым ртом.
— Фредрик? Что ты здесь делаешь? — нахмурилась она.
— Нам нужно поговорить, — без предисловий сказал я и без приглашения вошел в ее квартиру.
— О чем? Мы не виделись уже три года, и вдруг, нам нужно поговорить?
Мария пошла за мной.
— Это очень важно, — сказал я, оборачиваясь к ней.
— Ну, раз важно, то проходи, садись. Выпьешь?
— Нет, спасибо.
— А я выпью. За нашу встречу.
Мария ушла в другую комнату и вернулась с большим бокалом крови.
— Присаживайся, Фредрик, у меня достаточно кресел и диванов, — со смехом сказала Мария.
— Спасибо, я ненадолго. Постою, — холодно ответил я.
Квартира Марии была шикарной и вульгарной, как и она сама: много шелка и бархата, много красного цвета, копии знаменитых картин, дорогая изящная мебель, позолоченные канделябры. А сама владелица всего этого добра была одета в короткий красный шелковый халат, еле прикрывающий ее грудь и бедра. Из сестер Мрочек она одевалась хуже всех, даже хуже моей Миши, а ведь Марии было уже давно не девятнадцать — она была даже старше меня.
Мария сделала глоток крови, подошла ко мне и провела пальцем по моим губам. Я отвернул от нее лицо.
— Ну, и чего же ты хочешь, мой викинг? — прошептала она, не сводя взгляда с моих губ.
Меня передернуло.
«Мой викинг». Она называла меня так, когда мы были вместе. Отвратительно. Я так привык быть «айсбергом» Миши, что прошлое с Марией казалось мне ужасным, грязным, развратным. Тогда я был глупцом.
Я отвел руку Марии от своего лица и холодно посмотрел на ту, которой так восхищался три года назад.
– Послушай, я терпеливо нес на своем имени незаслуженное пятно позора и репутацию негодяя. Но сейчас ты должна рассказать правду Мише, своей сестре. Это необходимо, поэтому не перечь мне, — прямо заявил я.
Мария удивленно приподняла свои золотистые брови.
— Зачем? Зачем Мише знать об этом? Да и вы что, знакомы? Она даже не знает, как ты выглядишь, — усмехнулась она, положив ладонь на мою грудь.
— Мы не просто знакомы. Я люблю ее. Люблю, как последний идиот. А она думает, что я опозорил тебя, соблазнил и бросил, в общем, как и все, и считает, что теперь я хочу использовать и ее.
— Подожди… Что? Ты влюбился в Мишу? — Мария часто заморгала и приоткрыла рот. — Влюбился в мою сестричку? В мою маленькую Мишку? Как ты… Она ведь почти ребенок!
— Но она не ребенок, а юная девушка, — спокойно возразил я. — Но я сам не понимаю, как смог влюбиться в нее. Сначала я и за адекватную особу ее не принимал: она казалась мне жуткой истеричкой. Но я полюбил ее, а когда понял это, то чувствовал себя каким-то ненормальным. Черт, не знаю, как это объяснить.
— У меня нет слов… Как ты умудрился, Фредрик?
— Сам не понимаю.
— Так это серьезно? На всю жизнь? — усмехнулась Мария.
— Да.
— А она? Что она?
— Даже не знаю, что сказать. Мы были друзьями, а потом я признался ей в любви, и она… — я усмехнулся от воспоминаний, — она перепугалась, и из-за этого я уехал в Лондон. А вчера Миша призналась мне в своей любви. Она любит меня, и мы собираемся жить вместе. Она уже перевезла ко мне свои вещи.
— Что? Она влюбилась в тебя? — пораженно воскликнула Мария и схватилась за щеки. — Как? В тебя? Но ведь я лично запретила ей…
— Да, видел пункт № 9. Польщен, — без тени улыбки сказал я.
Мария тяжело вздохнула и потерла пальцами виски.
— Вот это ситуация… Кошмар. Чертовски неловко… От тебя не пахнет сигаретами. Бросил?
— Да, но мы говорим не об этом. Ты обязана рассказать Мише правду. Я честно прикрывал тебя своим именем и взял всю вину на себя. Мне абсолютно все равно на мнение окружающих. Но не сейчас. Миша ненавидит меня за то, в чем нет моей вины.
— Но как она узнала?
— Должно быть, ей сказала ваша сестра. Я сам собирался рассказать Мише, но Маришка опередила меня.
— Да уж, опередила! — с иронией сказала Мария.
— Мне не смешно. — Мой голос стал ледяным.
Она взглянула на мое лицо и подавила улыбку.
— Извини, просто… Ладно, ты! Ты уже взрослый! Ну, достаточно взрослый мужчина. Конечно, ты еще совсем молод… Но Миша! Как она могла в тебя влюбиться? Я в девятнадцать лет была помешана на балах и платьях, и вообще не думала о любовных делах и мужчинах!
— Она и не думала. Миша сильно испугалась своего чувства ко мне и долго его скрывала. Но сейчас, когда мы стали парой, она думает, что я обесчестил тебя.
— Где она сейчас?
— Миша бросила меня. Может быть, сейчас она в Варшаве, в вашем доме.
Мария одним глотком допила кровь в бокале, поставила его на тумбочку и глубоко задумалась. По ее лицу было понятно, что она была шокирована и разочарована одновременно. Затем Мария заходила по комнате и смеялась, а я стоял, как столб, и мрачно наблюдал за ней.
— Как ты меня озадачил! Куда катится мир! Ты влюбился в Мишу, а она в тебя! Как смешно! — Она остановилась рядом со мной и тяжело вздохнула. — Моя бедная сестренка! Нашла в кого влюбиться! Стоит ей что-то запретить, как она тут же старается нарушить запрет!
— Мария, мы любим друг друга. Я не могу жить без нее и жить, зная, что она не со мной. Я должен вернуть ее.
— Но я не могу! Думаешь, так легко все рассказать? Ты вообще представляешь, какой позор упадет на мою голову?
— Такой же, какой лежит на моей голове.
— Нет, не такой же! Мужчинам всегда прощают их слабости, а женщинам… Черта с два! Да еще и таким, как я, из семьи, в которой только и знают, что читают морали! Семья католиков! Ты даже не представляешь, что со мной будет, если мои родители обо всем узнают! Все будут думать, что я — шлюха!
— Не стоит так преувеличивать: твои родители, конечно, зациклены на чести, но не настолько. И уж конечно, они не отвергнут тебя за то, что ты спишь с мужчинами до замужества.
— Фредрик, ты их совсем не знаешь! Да они сошлют меня… На Луну!
— Мария…
— А все остальные? Да, есть те, которые знают о моих грешках, но их всего-то четыре вампира! Людишек я не считаю.
— Ты спала со смертными? — Я был поражен.
— Да, спала! Так что, нет… Я не могу!
Она заметалась по комнате, но я не принял ее решения: я схватил ее за руки и притянул к себе.
— Необязательно говорить об этом всему миру. Это должна узнать только твоя семья. И особенно Миша.
— Фредрик, очнись! Родители отрекутся от меня!
— Какие глупости ты говоришь! Думаешь, твои родители такие изверги?
— Фредрик!
— Ты знаешь, что я не отступлюсь.
— Ну хорошо! Хорошо! Я расскажу Мише! Но зачем родителям? — воскликнула Мария.
— Потому что мы с Мишей будем вместе. Ты представляешь, что будет, когда, не зная правды, твои родители узнают о том, что твоя сестра влюбилась в меня? В меня!
— Они тебя покалечат…
— Да мне плевать на это! Они не дадут нам быть вместе, считая, что я подлец и негодяй, распутник и соблазнитель их старшей дочери! А если ты скажешь только Мише, она простит меня, вернется ко мне, но будет страдать, потому что ей придется разрываться между мной и своей семьей. Если тебе плевать на меня, то подумай о Мише!
Мария расплакалась, но ее слезы не тронули меня: она должна была открыть Мише свою тайну!
— Я все ей расскажу… Но только ей и родителям, — сказала она, вытирая слезы ладонями.
— А также твоим братьям и Маришке, — жестоко добавил я.
— Да ты меня в могилу сведешь своими требованиями!
— Тебе разве не надоело прятаться? Постоянно скрывать все от семьи? Никто не осудит тебя! Это — твоя жизнь, и ты можешь распоряжаться ею по своему усмотрению. Какая тебе разница на мнение окружающих? Я живу с дурной славой уже три года, и никто еще ни слова мне не сказал. Бросай свою двойную жизнь и расскажи обо всем родителям — это будет лучшим выходом из сложившейся ситуации!
— Отлично! Только поклянись мне, что об этом будет знать только моя семья!
— Мария… — усмехнулся я, отпуская ее. — Я три года молчал, а ты просишь об этом сейчас?
— Я позвоню Мише. Если хочешь, прямо сейчас.
— Она отключила телефон. Поезжай к ней и к семье. Прошу тебя. Если можешь, полетим со мной сегодня. Сейчас.
— В таком виде? — усмехнулась Мария. — Мне нужно хотя бы полчаса, чтобы переодеться.
— Так вперед, а я пока закажу билеты на ближайший рейс до Варшавы, — сказал я, доставая телефон.
Мария ушла переодеваться, я позвонил в аэропорт и заказал билеты… А затем сел на диван и закрыл глаза. Я был морально вымотан, но не давал себе отдыха: я должен был вернуть Мишу.
Только бы она простила меня. Ведь, как ни крути, я был виноват: я имел великолепный случай рассказать ей правду, но упустил его. И да, я спал с ее сестрой. Только бы она меня простила!
 
Я так долго лежала под одеялом, что мне надоело даже это любимое мое занятие. Мне стало скучно находиться одной, поэтому я вышла из комнаты и пошла в комнату Маришки. Обычно я боялась беспокоить ее, так как побаивалась Маркуса, но сейчас его не было, и я смело шла, чтобы поговорить с сестрой. Хоть о чем-нибудь!
— Да, Маркус… Боже мой, любимый, мне очень жаль! Куда же он мог исчезнуть?
«Голос Маришки. Опять болтает по телефону со своим мужем. Но они разговаривают о Седрике — это ясно как божий день!» — удивилась я и остановилась на полпути, чтобы послушать дальнейший разговор, с надеждой узнать о положении Седрика чуть больше того, что уже знала.
— А эта Вайпер? Было бы отлично, если бы она заболела и умерла, — с ненавистью в голосе сказала Маришка.
«Вайпер — смертная? Как? Седрик любит человеческую девушку?» — Я остолбенела: эти мысли так поразили меня, что я впала в ступор и схватилась рукой за стену. Я даже не представляла, что такое возможно… Но ведь это и невозможно!
«Как это случилось? Но это бред! Седрик не мог полюбить человека! Это противоестественно! Но вдруг это правда? Ведь тогда, в Карловых Варах, он с такой любовью говорил о ней… Такие слова… Да, он любит ее, и тогда я была даже поражена силой его любви к ней… А она — смертная… Теперь все понятно: вот почему их разлучили и спрятали ее от него! Они ведь в ужасе! И Маришка тоже знает! Так вот почему она и ее муж так ненавидят эту бедную Вайпер! Бедный Маркус! И бедный Седрик!» — вихрем пронеслось в голове.
Эти мысли так заняли мое сознание, что на время я забыла о своей личной трагедии. Забыла о Фредрике.
(«Моя сестра и все Морганы так страдают! А тут еще и я со своей дурацкой любовью! Да что стоит моя печаль по сравнению с печалью Седрика и всей его семьи! Я должна уехать сейчас же! Я здесь лишняя, ненужная! Пани Морган даже не вышла поприветствовать меня, хотя всегда относилась ко мне очень дружелюбно. А пан Морган был холодным и угрюмым… Все, я улетаю в Варшаву!» — твердо решила я.
— Миша?
Я вздрогнула и вернулась в реальность: в конце длинного, каменного, светлого коридора стояла Маришка. Она пронзительно смотрела на меня, словно спрашивая себя, что я успела услышать.
— О, это ты? — как ни в чем не бывало, сказала я, ведь не могла признаться ей в моей любознательности насчет Седрика и его трагедии. — Мне надоело быть одной, и я пошла к тебе.
Я быстро подошла к сестре.
— Тогда почему ты стояла посреди коридора?
Взгляд Маришки отчетливо говорил о том, что она была неудовлетворена моим ответом.
— Я решила, что хочу улететь домой. К нам домой, — торопливо сказала я, чтобы сбить ее с толку.
— В Варшаву? — удивилась сестра.
— Ну да, а куда же еще? — с иронией ответила я, разглядывая большой портрет на стене.
— Прямо сейчас?
— Это затруднительно?
— Миша… Ну как так можно? Захотела — прилетела, захотела — улетела. Тебе нужно быть серьезней! — недовольным тоном сказала Маришка.
Ее слова задели меня, но я твердо решила, что не должна висеть на ее шее, поэтому опять притворилась дурочкой.
— Понимаешь, я думаю, что дома мне станет легче. И там будет папа: он защитит меня, если Фредрик приедет за мной.
— Ты уверена? Ты же не хотела лететь в Варшаву, — недоверчиво спросила Маришка.
— Я передумала. Что ж, если ты не можешь дать мне свой самолет, я полечу рейсовым, — решительно сказала я.
— Ох, Миша, Миша… Ты меня удивляешь. Хорошо, летим в Варшаву, — устало согласилась сестра.
— Ты летишь со мной? — удивилась я.
— Да, хочу поговорить с родителями насчет тебя.
(«Насчет меня? Это о чем же?»)
— Буду настаивать на том, чтобы ты жила со мной в Праге, –словно прочитав мои мысли, сказала Маришка.
— Нет! Это так неудобно! Для всех! — ужаснулась я.
— Я уже все решила.
— А я не позволю тебе мной командовать!
Мой ответ сильно удивил ее: у нее даже лицо вытянулось.
— Я намного старше тебя и знаю, что для тебя лучше…
— Спасибо за заботу, но я сама знаю, как мне жить.
— Я настаиваю.
— Я тоже.
Я упрямо скрестила руки на груди.
— Но ты никогда раньше не вела себя так! Так невоспитанно! — укоризненно сказала Маришка.
— Давай обойдемся без нравоучений? Я и так раздражена до предела! Я разбита! Я бросила Фредрика! Думаю, сейчас у меня есть право быть немного невоспитанной! — вспыхнула я.
От нашего разговора я сильно разнервничалась и начала всхлипывать. Маришка тут же пошла на уступки и сказала, что повременит с разговором обо мне, но все равно полетит со мной.
Новая полученная информация о Седрике, моя личная трагедия, мысли о том, что швед обманывал меня… Все это расстроило меня еще больше, и я всю дорогу дрожала, металась по салону самолета и обкусывала ногти. Меня опять начали преследовать мысли о Фредрике, и они угнетали меня.
В четыре утра мы прилетели в Варшаву. Дома никого не было, но, к счастью, у Маришки оказались с собой ключи, и я подумала, как хорошо, что она полетела со мной, иначе, мне пришлось бы сидеть прямо у калитки, потому что наш дом был окружен очень высоким сплошным железным забором.
Все это время я и Маришка молчали: у меня не было желания разговаривать, а сестра, наверно, не хотела давить на меня, и я была благодарна ей за это. Но я опять испытывала те же чувства, которые испытывала тогда, когда Маришка рассказала мне о том, что мой Фредрик спал с нашей сестрой Марией. И он не просто спал с ней, он ее обесчестил и опозорил, отказавшись на ней жениться. Значит, если бы он женился на ней, я влюбилась бы в мужа родной сестры! Ведь, если я полюбила его, я влюбилась бы в него в любом случае.
«Как это противно! Ведь он должен быть ее мужем! Он должен быть с ней, а не со мной!» — Эта мысль привела меня в отчаяние, и я убежала в свою комнату.
Родители приехали только вечером. Они обрадовались и удивились нашему приезду, а я вдруг испугалась и перехотела рассказывать им о своей несчастной и постыдной любви. Маришка подавала мне знаки, что пора бы уж все рассказать, но я делала вид, что не замечаю их, а потом отрицательно покачала головой, чтобы дать ей понять, что буду молчать.
Мы расселись на большом диване, и родители стали расспрашивать меня об учебе и искать причины моего приезда прямо в разгар учебного года. Я выкрутилась, сказав, что жутко соскучилась по ним, но Маришка поджала губы и вдруг толкнула меня локтем в бок. Я раздраженно вздохнула, но промолчала.
— Ну, хватит! Чем раньше ты скажешь, тем раньше все закончиться! — вдруг громко сказала сестра.
Я бросила на нее недовольный взгляд.
— Что ты должна нам рассказать? — спросила мама, уставившись на меня.
— Да ничего! Маришка бредит! — процедила я сквозь зубы.
— Миша! — с упреком сказала Маришка. — Ты стыдишься, да?
— Нет, конечно! Я ни в чем не виновата! — раздраженно воскликнула я.
Стыжусь! Еще чего! Я просто-напросто чувствую себя использованной, униженной, обманутой… Обманутой всеми!
— Девочки, успокойтесь. Что случилось? — нахмурился отец, переводя взгляд с Маришки на меня и наоборот.
— Ничего! — вырвалось у меня сквозь слезы.
 Меня охватила душевная боль и сжимала обида.
— Если ты не скажешь, это сделаю я! — заявила сестра.
— Ты… Шантажистка! — Я вскочила с дивана и подошла к стене гостиной, встав спиной к семье.
— Миша, что случилось? Вы меня пугаете! — Мама подошла ко мне и положила ладонь на мою спину. — Что ты от нас скрываешь?
Голос мамы был таким мягким и теплым, что мне стало стыдно за свою вспыльчивость.
— Ты убила кого-то и не смогла избавиться от трупа?
«Они боятся этого? Тогда моя любовь к Фредрику не будет для них таким уж шоком!» — с облегчением подумала я.
— Нет, мама! Я еще не охочусь! — раздраженно ответила я.
— Тогда что?
— Я… Я просто влюбилась, — пробормотала я, закрыв глаза.
— Что?
— Я влюбилась! Довольны? — крикнула я и в порыве эмоций закрыла лицо ладонями.
Мама тяжело вздохнула. Папа никак не прореагировал.
«Не такая уж бурная реакция… В тысячу раз лучше того, что я ожидала!» — удивилась я, прислушиваясь к каждому шороху.
— Влюбилась? Это шутка? — тихо спросила мама. — Но, Миша, ты не могла влюбиться! В твоем возрасте не влюбляются!
— Ну, а я — паршивая овца! Взяла и влюбилась!
Я отняла ладони от лица и обернулась к родителям: папа просто удивленно смотрел на меня, скрестив руки на груди, а мама закрыла рот ладонью: она всегда так делала, когда была чем-то поражена.
— И что в этом страшного? Это всего лишь подростковая влюбленность, — серьезно сказал папа и улыбнулся.
— Я бы хотела, чтобы все было именно так! — с горечью усмехнулась я. — Тогда все было бы легко и просто! Вы мне не верите? По-вашему, я всего лишь мечтательница, ребенок! Но тогда почему мне так больно! Я так сильно люблю и боюсь этого чувства! Я честно сопротивлялась, но… — У меня задрожали губы, и я не смогла ничего больше сказать.
— Папа, она действительно любит! И любит по-настоящему, — отозвалась Маришка. — Когда она сказала мне, я была шокирована. Но это правда!
— Вот я дура, да? — нервно рассмеялась я.
Мама села на диван, но не сводила с меня встревоженного взгляда. Должно быть, она приняла мою новость не так легкомысленно, как папа.
— В любом случае, ты не покинешь дом до тех пор, пока тебе не исполнится сто лет, — серьезно сказал папа. Видимо, до него тоже дошло, что я не пошутила.
— Не волнуйся, папа, я никуда не собираюсь! — воскликнула я с горьким смехом.
— Кто он? — тихо спросил папа. Он нахмурился.
Я усмехнулась, но смелым прямым взглядом смотрела на родителей, предвкушая бурю. Землетрясение.
— Фредрик Харальдсон, — спокойным тоном сказала я.
Все замерли на своих местах.
— Ты не могла влюбиться в этого подонка! — вдруг яростно воскликнул отец, вскочив на ноги и подходя ко мне. Он взял меня за руку и положил ладонь на мою щеку. — Скажи, что ты пошутила, Миша!
— Нет, папа, это не шутка! Я люблю Фредрика! Я люблю его уже почти полгода! — упрямо ответила я.
— Это невозможно! Я не верю! Я еще готов смириться с тем, что ты полюбила в девятнадцать лет… Но не его, Миша! Этого я не приму никогда! Ты даже не представляешь, кто он и что…
— Обесчестил Марию и отказался жениться на ней? Я знаю! — перебила я его. — Я все это знаю, папа! Я узнала все это вчера от Маришки! Но, когда я уезжала в Оксфорд, вы ничего не сказали мне о нем! И вот, получайте результат!
— Это невыносимо! Просто невыносимо! — воскликнула мама, схватившись за голову.
— Нет, мама! Это мне было невыносимо узнать, что он спал с моей сестрой! А я уже переехала к нему, и мы собирались жить вместе! Я люблю его! А все из-за вас! Это вы во всем виноваты! Вы скрывали от меня его низость! Обманывали меня! И в конечном итоге, пострадала я одна!
Я вырвалась из папиных рук и, уткнувшись в угол комнаты, нервно разрыдалась.
«Это их вина! Это из-за них я нахожусь в таком положении! Мне запрещено любить его! И, если я все еще была бы с ним, они были бы против и старались бы помешать нам! Лучше бы я никогда не приезжала в Оксфорд! Никогда!» — думала я.
— Не нужно было отпускать тебя в тот город, где учится он! Но разве я могла подумать? Разве я могла знать, что ты влюбишься в него? Еще никто из вампиров не влюблялся в таком юном возрасте! Миша, не плачь! — Мама обняла меня и тоже стала всхлипывать.
— Нет, мама, никто не виноват, кроме меня! — вдруг послышался громкий голос Марии.
Мы все обернулись на него: Мария стояла в дверном проеме. Серьезная и какая-то отчужденная.
— А ты откуда здесь? — удивленно спросила ее Маришка.
— Я прилетела, чтобы все прояснить… Черт возьми, я так давно не разговаривала на польском! — Мария прошла в комнату и встала около дивана. — Послушай, мама, ты не виновата, и папа не виноват, и Миша уж точно ни в чем не виновата.
Я затаила дыхание.
— И Фредрик тоже не виноват, — вдруг заявила Мария.
— Ты прилетела, чтобы защищать его? После того, что он с тобой сделал и собирался сделать с Мишей? — спросил ее папа.
— Миша, он не виноват. — Мария словно не услышала его, а обратилась ко мне. — Он любит тебя, и попросил меня рассказать, как все было в реальности, а не как тебе рассказали…
— Это сделала я, — вставила Маришка, бросив на Маришку полный вызова взгляд.
— А не так, как тебе рассказала Маришка. Да и вообще, вы все заблуждаетесь, и это я ввела вас в заблуждение. Я обманула вас, и вы зря ненавидите Фредрика.
— Что? Что? — прошептала я, медленно подходя к Марии и приложив руки к груди. — О чем ты говоришь? Он ведь… Он ведь спал с тобой!
— Да, Мария! Он обесчестил тебя, ты же сама это сказала! — перебила меня мама.
Наверно, в ее голове был такой же хаос, что в моей: я не могла ничего понять.
Мария вздохнула и положила ладони на мои плечи.
— Послушай, Миша, Фредрик не сделал ничего, в чем его обвиняют. Да, мы на самом деле спали, и не один раз, но все это было по моей инициативе. Он сильно сопротивлялся моим чарам, беспокоился о моей чести, но я все-таки соблазнила его. Я его, а не он меня. И он… — Она запнулась и прикусила губу. — Он был далеко не первым моим мужчиной. Фредрик не обесчестил меня и жениться на мне не обязан.
— Что ты такое говоришь? — пораженно прошептала мама.
— Что слышишь! Да, я неидеальна и веду активную половую жизнь! А вы думали, я буду ждать, когда выйду замуж, как Маришка? Нет уж! Я не так принципиальна!
— Что ты несешь! — возмутилась Маришка.
— Да успокойся ты! Думаешь, все вампиры ждут свадьбы? — Мария иронично улыбнулась. — Ты живешь в розовых мечтах!
— А ты не смотри на других! Пусть другие живут, как хотят, а в нашей семье будет порядок! — вскричал отец.
Он был поражен: я знала, что он всегда считал нас, своих дочерей, ангелами на земле.
— Вот именно, папа! Я тоже живу, как хочу и не собираюсь соблюдать ваши средневековые традиции! — сказала ему Мария, повышая голос. — И оставьте Фредрика в покое: он взял вину на себя, чтобы защитить меня от дурной молвы, и ни разу не выдал мой секрет!
— Значит, он всего лишь покрывал твой позор? — насмешливо воскликнула Маришка.
— Называй это, как хочешь, недотрога. — Мария пожала плечами и опять обратилась ко мне. — А ты, милая, не слушай их. Фредрик любит тебя! Я знаю его, как облупленного, и точно вижу, что он без ума от тебя. Когда он был со мной, он даже не знал о том, что ты существуешь: тебя прятали, скрывали от общества, заперли в нашем доме, как Рапунцель в замке. Так что… Думай сама. Он был так любезен, что взял мой позор на себя, хотя мог этого не делать. Он попросил меня рассказать тебе правду только сейчас, потому что ты разбила его своим уходом. Я знала, что будет скандал и что родители будут считать меня шлюхой, но я хочу, чтобы ты была счастлива. Фредрик — прекрасный мужчина, и тебе несказанно повезло обрести свою любовь так рано!
— Мария, никто не считает тебя шлюхой! — Мама подошла к ней и обняла ее. — Не нужно было скрывать! Никто не осудил бы тебя за то, что ты ведешь половую жизнь!
— Мама права. Неужели ты думала, что мы станем ругать тебя за это? — вставил папа, тоже подходя к нам.
— Я думала, что это стыдно. Я ведь знаю ваши высокопарные принципы, — всхлипнула Мария, обнимая маму.
— Какие принципы? Мы с вашим отцом переспали еще до свадьбы! — вдруг весело сказала мама.
— Не забывай, что здесь Миша! — шикнула на нее Маришка, а потом погладила меня по голове. — Ну, что с тобой, милая?
Я молчала. Меня трясло. Я не могла прийти в себя.
(«Он ни в чем не виноват, мой Фредрик. Он герой, он помогал Марии. А все считают его негодяем. И я тоже… Я тоже так думала и даже не стала слушать его! А он так благороден! Он так любит меня! Я наговорила ему столько ужасных слов! А он пролетел тысячи километров и привез Марию, чтобы доказать мне, что он — не негодяй. Где он?!»)
— Ты негодяйка! Обманщица! — крикнула я Марии и закрыла лицо ладонями. — Негодяйка!
— Прости, Миша, прости! Я же не знала, что вы друг в друга влюбитесь! — Мария обняла меня.
— Даже если и так, ты все равно негодяйка! Из-за тебя все считают его последним гадом и мерзавцем! — не унималась я.
— Ну, здесь у меня нет никаких оправданий.
— Где он? — воскликнула я.
— Стоит за забором. Он хотел пойти со мной, но я боялась, что папа…
Я не дослушала ее и выбежала из дома, открыла калитку и оказалась на улице.
Там стоял он. Мой айсберг.
— Фредрик! — крикнула я и, подбежав к нему, бросилась ему на шею.
Он поймал меня и стал целовать мое лицо.
— Миша… Господи, Миша! Я такой идиот! — прошептал он.
— Прости меня! Я дура! Ты хотел все мне объяснить, но я не слушала тебя! — бормотала я, наслаждаясь его объятьями.
— Это моя вина. Я должен был сказать тебе…
— Я так сильно обидела тебя! Я обзывала тебя, разгромила твой кабинет! Сломала твой кулон!
— Не сломала. Он здесь.
Фредрик опустил меня на землю и достал из кармана смятый кусочек металла.
— Но от солнца ничего не осталось! — с жалостью сказала я.
— Миша, мое солнце — это ты, а этот кулон я сейчас воскрешу, — улыбнулся швед.
Он превратил металл в лепешку, а затем сделал из нее плоское солнышко с длинными лучиками. Конечно, это солнце было не таким изысканным, каким было до гибели, но ценнее его в тысячу раз.
— Ты просто волшебник! — тихо воскликнула я, и из моих глаз потекли слезы. Меня охватили тысячи эмоций.
— Ты снова плачешь? — ласково сказал Фредрик, обняв меня.
— Я всегда плачу… Ты же знаешь, что я очень…
— Да, знаю, но люблю в тебе это. И все в тебе, Миша.
— Надень на меня кулон, — попросила я.
Фредрик приподнял мои распущенные волосы, снял с моей шеи цепочку, надел на нее кулон и повесил цепочку обратно.
— А что это за кольцо? — спросил он, увидев вторую цепочку.
— Это Мэри, — ответила я.
Он улыбнулся и ничего не сказал.
 
Я был вне себя от радости: я так боялся, что Миша не простит меня, что до сих пор не мог опомниться от своего счастья.
— Мне было так больно! — прошептала она, обнимая меня своими тонкими руками.
— А я думал, что моя жизнь разбита, — тихо сказал я. — Но теперь все в порядке. Я безумно счастлив, Миша. Прости меня, из-за моего молчания ты перенесла столько страданий!
— Ты не виноват, это Мария… Ну, да черт с ней! Я люблю тебя, мой айсберг!
Миша встала на цыпочки, и мы стали целоваться. Вдруг мы услышали громкие аплодисменты и крики: «Браво!» вокруг нас, а потом мужской голос крикнул: «Даешь свадьбу!».
Мы прервали наш поцелуй и со смехом обнаружили, что за нами следят люди, живущие в соседних домах, высунувшиеся в окна, и просто прохожие.
Затем, взявшись за руки, мы зашли в дом Мрочеков. Нас уже ждали: я заходил с опаской, но оказалось, что зря. Пани Мрочек обняла меня и сказала, что очень ошибалась насчет меня, и что она благодарна мне за мой «подвиг», а пан Мрочек пожал мне руку и признался, что тоже ошибался, но выразил сожаление о том, что Миша полюбила меня так рано, потому что раньше, чем ей исполнится сто лет, мне в жены ее не отдадут.
Что касается Марии, ее родители не просто не стали ругать ее, но и согласились с тем, что она имеет право на личную жизнь, и что их взгляды на жизнь сильно устарели.
После того, как утихли все разговоры, мы с Мишей улетели в Оксфорд, в наш дом. Миша всю дорогу сидела на моих коленах и рассказывала, что с ней было все это время, а я, довольный и счастливый, обнимал любимую и слушал ее болтовню, иногда прерывая ее долгими поцелуями. По дороге я пообещал Мише оставить свою работу в Лондоне, как только завершу все дела, находившиеся у меня в данный момент, а Миша стала горячо отговаривать меня не делать этого. Но я принял решение — быть с Мишей, к тому же, нужно было многому ее научить: она была так восторженна «человеческими качествами», что напрочь забыла о том, что в скором времени будет убивать смертных. Но, видя ее счастливое лицо, я решил повременить с ее первой охотой: пусть придет в себя и свыкнеться с этой необходимостью.
Мы вернулись в наш дом. И на следующий же день мне было странно узнать, что Миша боится пауков любого размера. Она. Вампир. То есть, она психологически, на подсознательном уровне, предполагала, что паук может прокусить ее кожу, отравить ее ядом и убить. Поэтому сначала, когда Миша с громким визгом и в одном полотенце выбежала из ванной и стала кричать, что «там огромный паук!», и что я «должен убить его!», я подумал, что она шутит. Но, когда увидел неподдельный ужас в глазах полячки, понял, что ее человечность зашла слишком далеко. Я вынул из ванной небольшого рыжего паучка и выбросил его в окно, а Миша заявила, что теперь боится купаться в этой ванной, и пошла в мою. Мое открытие заставило меня обеспокоиться за Мишу и думать о том, как исцелить ее от человечности, потому что моя юная вампирша была намного человечней большинства людей.
Однажды, когда мы играли в шахматы, она вдруг подняла на меня пристальный взгляд, словно хотела о чем-то спросить, но не решалась.
— Что, Миша? — подбодрил ее я.
— У меня тут появились кое-какие размышления, — смутилась она. — Скажи, вампиры могут влюбляться в смертных?
Ее вопрос вызвал у меня улыбку: какая нелепость.
— Нет, — улыбнулся я.
— Нет? Вампир не может влюбиться в человеческую девушку? — еще раз спросила Миша, и мне показалось, что мой ответ неприятно поразил ее.
— Это невозможно, — вновь ответил я.
— А вдруг такое бывает?
— Нет, не бывает.
— Нет? Откуда ты знаешь? — иронично спросила Миша.
— Вампиры не влюбляются в смертных: это было бы отклонением, потому что мы не можем видеть смертных в качестве объектов воздыхания, — терпеливо объяснил я.
— Но вдруг есть такие вампиры?
— Нет, любимая, их нет.
«Ей не нужно знать о Барни. Она слишком впечатлительна» — подумал я, немного обеспокоенный ее странными вопросами.
— Но я как-то слышала об одном вампире, который влюбился в смертную девушку, — вдруг сказала Миша, пристально глядя на меня, словно зная, что я хочу скрыть от нее.
— Ладно, раз ты сама слышала, стоит признаться, что это правда, — сказал я, все же очень недовольный тем, что она откуда-то узнала о том ненормальном вампире.
— Да? Значит, и ты знаешь? — Глаза Миши округлились, словно я открыл ей огромную тайну.
— Конечно. По-моему, о Барни знают все. Включая тебя.
Полячка открыла рот, как будто хотела сказать еще что-то, но затем нахмурилась и прикусила губу.
— Барни? — тихо переспросила она. В ее глазах было недоверие, и я пожалел о том, что ляпнул про него, — может, Миша всего лишь блефовала, а я так быстро попался на ее удочку. Может, она ничего и не знала… Но теперь знает. Черт.
— Ты говорила о нем? — настойчиво спросил я, пытаясь выяснить, верна ли моя длгадка.
— Ну, да, я просто не знала, что его зовут Барни, — ответила Миша, опустив взгляд на свои колени. — А как ты думаешь, его история может повториться?
— Вряд ли.
— Почему ты так считаешь?
— Потому что он родился ненормальным. Он — единственный из нас, который докатился до такой жизни.
— Докатился? — Миша метнула в меня злой взгляд. — Ты насмехаешься над ним?
— Что с тобой? — Перемена в моей возлюбленной удивила меня: почему она разозлилась?
— Ты так пренебрежительно это сказал! А бедный… Бедный Барни так страдает! Какой же ты бессердечный. — Миша раздраженно вздохнула.
Я улыбнулся: да, Миша — вулкан. Никогда не знаешь, когда она взорвется.
— Вижу, что моя неприязнь к Барни задевает тебя, — утвердительно сказал я. — Прости, но таково мое мнение.
Миша виновато улыбнулась, и ее взгляд потеплел.
— Это ты прости. Просто мне не нравится, что ты считаешь, будто любовь вампира и смертной — это плохо, — сказала она.
— Это не плохо. Это невозможно.
— Но вдруг это повторилось?
— Не думаю, что это когда-нибудь повторится.
Миша кивнула и опустила голову, словно пряча от меня свои глаза. Когда я позвал ее, она провела ладонью по лицу, словно смахивая с него слезу. Это встревожило меня.
— Солнышко, ты расстроилась из-за нашего разговора? — спросил я, пересаживаясь к ней. Я обнял ее.
Она не ответила. По ее лицу пробежала еще одна слеза.
— Прости, это так… Так печально… Мне так жаль его. Так жаль! — Миша прильнула ко мне. — Бедный Се… Барни!
— Он сам выбрал такую судьбу и не жалеет о своем выборе.
— Да, но… Фредрик, ты точно не знаешь никого по имени Вайпер? Точно точно?
— Точно, Миша. Не стоит плакать из-за этого. Просто история Барни потрясла тебя, и ты придумала себе ее продолжение, — мягко сказал я. — Никакой Вайпер нет, поверь мне.
— Да, наверно, ты прав. У меня богатое воображение и пустые размышления — тихо сказала Миша. — Ладно, кажется, сейчас мой ход?
 Она высбодилась из моих объятий и принялась обдумывать ход в шахматах.
«Ох и выдумщица» — усмехнулся я про себя.
Мы уже неделю жили вместе, а Миша еще не смогла принять того, что я тоже менял одежду. Однажды, когда я переодевался в своей комнате, Миша влетела ко мне с криком, что не может найти свой телефон (новый, который мы ей купили, потому что она призналась, что разбила свой смартфон. Карточку тоже пришлось поменять), и увидела меня в джинсах и с обнаженным торсом (потому что футболку я держал в руках и думал, надеть ее или взять другую), ее лицо наполнилось испугом и смущением, и она, с восклицанием: «Ой!», выбежала и больше никогда не входила в мою комнату без стука.
По вечерам мы ложились на кровать и, обнявшись, смотрели очередной мультфильм (некоторые по второму разу), а потом играли в шахматы. Миша всегда расстраивалась из-за постоянного проиграша, иногда обижалась и сердилась, и в такие моменты разбрасывала шахматы по комнате. Но я был терпелив: я помнил о том, что она очень эмоциональна и еще не научилась контролировать свои эмоции. Она была искренней и естественной, и я любил в ней все: как она хмурилась, когда усиленно обдумывала очередной ход, высовывала язык, когда сильно старалась что-то сделать, а это не получалось, и что она никогда не отпускала мою ладонь, когда мы гуляли или смотрели мультфильмы. А еще я узнал о том, что она любит петь, и, когда она напевала какую-то польскую песенку, я всегда улыбался: она чудно пела.
Однажды после очередной поездки по работе я вернулся из Лондона и застал Мишу грустной и расстроенной. Оказалось, что она проходила мимо дома, где жила с Мэри, и на нее нахлынули воспоминания. А потом она призналась, что стала специально приходить к этому дому. Я спросил ее: «Зачем?», и ее ответ потряс меня: «Я чувствую, что она рядом».
Я был недоволен тем, что она сознательно идет на страдания, но в этот раз промолчал, в надежде, что скоро ее походы к дому Мэри прекратятся.
 
Моя жизнь с Фредриком была такой невероятно счастливой, что я никак не могла к ней привыкнуть. Я не могла привыкнуть к тому, что он рядом, что он находится со мной, в нашем доме, и что он всегда спокойный и хладнокровный, и иногда я сердилась на него за это: мне нужно было, чтобы он обнимал меня, целовал, прикасался ко мне, как это делала я по отношению к нему. Было так: я постоянно прикасалась к нему, цеплялась за его руку — мне нужен был физический контакт с ним, а он только изредка делал то же самое. Даже целоваться лезла первой всегда только я, а Фредрик словно боялся прикасаться ко мне и был таким непонятным, что иногда я сомневалась в его чувствах ко мне. А когда я прямо сказала ему, что он бесчувственный, он только спокойно улыбнулся и пообещал постараться проявлять свою любовь ко мне ярче.
Но в один дождливый день холодность шведа совершенно перестала беспокоить меня: я стала все чаще вспоминать и думать о Мэри, и мир потускнел рядом с этими воспоминаниями. Даже Фредрик. Так же от общих знакомых в колледже, я узнала, что Эндрю уехал из Оксфорда в неизвестном направлении.
Все это случилось, когда мне пришлось идти на Коули-роуд. Проходя мимо дома Мэри, я почувствовала что-то непонятное, но это заставило меня остановиться и смотреть на дом. Шел сильный дождь, у меня не было зонтика, но я ничего не чувствовала: перед глазами пролетела моя жизнь с Мэри, а потом — воспоминание о том, как я сижу на крыльце с Фредриком… И без нее. Моя Мэри. Как мне не хватало ее! И, чтобы чувствовать ее присутствие, я опять и опять возвращалась к этому дому.
У меня появилась потребность постоянно говорить о Мэри: в колледже и дома, Фредрику. Я не могла умолкнуть, а он молча слушал и обеспокоенно смотрел на меня. Я рассказывала ему о ней, о том, какой она была, как она любила меня, и как корила меня за то, что я избегаю его. Это было моим наслаждением — рассказывать о Мэри.
Меня не останавливало ничто. Даже когда Фредрик приехал из Лондона после тяжелого суда, уставший и вымотанный морально. Он сел в кресло у камина, а я села к нему на колени.
— Это был не день, а кошмар, — сказал Фредрик, сжимая мои ладони в своих. — Чертов судья так и хотел завалить мое дело.
— Но ты выиграл, правда? — улыбнулась я, безгранично веря в его силы.
— Нет, Миша, это дело я проиграл, и это ударило по моему самолюбию, — откликнулся он.
— Знаешь, что Мэри говорила насчет самолюбия? Она говорила… — начала я.
— Мне уже надоело постоянно слушать о Мэри. Ее нет, — холодно перебил меня швед.
Его ледяной, немного раздраженный тон поразил меня, словно он дал мне пощечину. Я отстранилась от него, мои глаза широко раскрылись, и на них навернулись слезы.
— Прости, это просто вырвалось, — извиняющимся тоном сказал Фредрик и попытался обнять меня, но он стал настолько противен мне, что я оттолкнула его, вскочила с его колен и убежала в свою комнату.
Я закрылась и бросилась на кровать. А Фредрик настойчиво стучал в мою дверь и просил простить его. Как жаль, что он так и не поставил звукоизоляцию! Не желаю слышать его голос!
— Уходи! Я знаю, что ты не любишь ее! И никогда не любил! — истерично крикнула я ему.
— Не будь ребенком! Прошу тебя, открой!
— Нет! Ты не можешь не любить Мэри и одновременно любить меня! Она была лучше меня! Она была всем для меня!
— Миша, солнышко, ну что ты несешь? Она была всего лишь человеком!
— Замолчи! Оставь меня! Уходи! Не хочу тебя больше видеть! — закричала я, и, уткнувшись лицом в подушку, громко разрыдалась: меня пробирала обида за Мэри. Как он посмел так говорить о ней?!
Фредрик отошел от двери, но я не вышла из своей комнаты до тех пор, пока на следующий день он не уехал в Лондон на очередной суд.
Эта ссора была ужасной, и вскоре мы помирились, но я опять и опять говорила ему, что он не смеет говорить о ней гадости, и что он не понимает ни ее, ни меня. Я стала думать, что было большой ошибкой признаться ему в любви и быть с ним. И когда я сказала ему об этом, он нахмурился.
— Миша, это уже слишком, — тихо сказал он, глядя на меня, как на безумную.
— Думаешь, я свихнулась? — с сарказмом спросила я.
— Мэри стала главной в наших отношениях. Как это случилось? Почему она встала между нами? — Фредрик прикоснулся к моей щеке, но я отвернула лицо.
Мне были неприятны его прикосновения.
— Потому что она намного лучше тебя, — жестоко сказала я.
— Миша…
— Мне пора в колледж, — отрезала я и вышла из дома.
Последние три недели я была вся на нервах: меня раздражал даже мой Фредрик, и я избегала его. Когда он о чем-то спрашивал меня, я делала вид, будто не слышу его, и давала ему понять, что не хочу с ним разговаривать. Я нарочно поздно приходила домой, чтобы иметь время думать о Мэри: после колледжа я садилась на скамейку в парке и думала, думала, думала… В колледже я вела себя дурно и истерично, я даже поссорилась с Элли, из-за того, что она посоветовала мне думать о настоящем, а не о прошлом.
А сегодня я так сильно нагрубила одному преподавателю, сказав, что все люди, любящие вампиров и книги о них, — идиоты и восторженные фанатики, что вся аудитория взорвалась гневными возгласами, а сам он вывел меня под руку в коридор и спросил, почему я стала такой дерзкой, а ведь раньше была спокойной и вежливой.
— Ничего не случилось! Просто я хочу вернуться в прошлое. Мне невыносимо жить в настоящем! — резко ответила я ему.
— Не сочтите за грубость, но вам требуется психолог. Прошу, пройдемте со мной: наша миссис Макартур считается лучшим специалистом в области психологии во всей Европе, — озадаченно сказал он.
— Что? Вы хотите отвести меня к психологу? Мне это не нужно! Со мной все в порядке! — огрызнулась я: это было оскорбление с его стороны!
— Мисс Мрочек, она всего лишь поговорит с вами.
— Я уже знаю, что она скажет: это расстройство! Но то, кем я являюсь, нельзя вылечить! И уж тем более, с помощью психолога.
— О чем вы?
— О людях. Люди намного лучше нас, — мрачно бросила я.
— Не понимаю, что вы имеете в виду, но, если желаете, мы сходим к ней позже. А сейчас идите домой, отдохните и можете не приходить завтра на занятия. И не только завтра, а столько, сколько вам нужно. Вероятно, ваше нервное возбуждение связано с какими-то потрясениями или с напряженной учебой.
— Нет уж, спасибо! Я лучше поговорю с вашей миссис Макартур! Послушаю, какие глупости она мне скажет! Я не буду пропускать учебу из-за пустяков! — насмешливо сказала я.
— Хорошо, как пожелаете. Тогда, пойдемте к ней.
Преподаватель повел меня в кабинет психолога, а я в это время с усмешкой думала о том, какой же он идиот.
Миссис Макартур — пожилая высокая женщина в очках, усадила меня в кресло, села напротив и стала расспрашивать меня, о чем я думаю в последнее время, какие у меня отношения с людьми, есть ли у меня любимый человек и какие причины заставляют меня срываться на окружающих.
Я с ухмылкой наблюдала за ее усилиями.
— Может, закончим этот балаган? — не вытерпела я после ее очередного дурацкого вопроса. — Со мной все в порядке, и я не понимаю, что вообще здесь делаю!
— Вы уверены в этом? — спокойно спросила дама.
— Абсолютно.
— А я вижу, что вам нужен отдых.
— Мне не нужен отдых! Мне нужна Мэри!
Психолог слегка наклонила голову набок.
— Расскажите мне о Мэри. Какие отношения вас связывают?
— Вы думаете, что я лесбиянка? — Я истерично рассмеялась. — Класс! Просто класс!
— Я ничего не предполагаю. Я просто попросила вас рассказать о ней.
Ее спокойный тон немного успокоил меня.
Я тяжело вздохнула.
— Да, извините. Мэри… Она… Она была всем для меня. Она — лучшая из людей. Мы были лучшими подругами, и она очень любила меня и заботилась обо мне. Она была странной и немного невоспитанной, но... Мэри всегда была лучше всех.
— Почему вы говорите о ней в прошлом времени? Вы поссорились?
— Она бросила меня, — угрюмо сказала я.
— Бросила? — переспросила психолог.
— Да. Она умерла.
Психолог поправила очки.
— Теперь мне все ясно.
— Что вам ясно? Как она посмела! Уехала в Лондон, а потом мне звонит ее брат и говорит: «Привет, Миша! Приезжай на похороны! Ой, я не сказал? Мэри умерла!». — Внутри меня вскипела обида на Мэри, и я не могла остановить поток слов, бьющий из меня.
— Вы обижены на нее за это?
— Обижена? Да я ненавижу ее! Она… Как она могла! — Я разрыдалась.
Миссис Макартур поднесла мне стакан воды. Я взяла его, но он лопнул в моей ладони.
Я была опустошена: я не могла забыть Мэри, я любила ее, она была лучшей частью моей жизни… Жизни до Фредрика. Но она бросила меня! Ушла! Умерла!
— Извините, — пробормотала я, бросив взгляд на свою намокшую форму и осколки стекла на моих коленях. Мне стало неловко и стыдно за свои слезы.
— Вы не поранились?
— Нет.
Я сбросила осколки на пол, совершенно не заботясь о том, что подумает обо мне эта смертная.
— Теперь я понимаю, что с вами, Миша, — спокойно сказала миссис Макартур.
Я подняла на нее равнодушный взгляд.
— У вас психологическая травма из-за смерти Мэри.
— Нет, — твердо бросила я. Нет, конечно, нет!
— Вы постоянно говорите о том, что она бросила вас, и не можете простить ей это. Но вам необходимо смириться с этим: смерть естественна для человека.
— Нет, я не хочу, чтобы она уходила, — тихо сказала я.
— Вы корите ее, но, на самом деле, это вы не можете ее отпустить. Она ушла навсегда, а вы не можете принять этого и цепляетесь за воспоминания и былые чувства.
— Я не могу отпустить ее! Она слишком дорога мне! Мэри всегда должна быть рядом со мной. Даже после смерти!
— Но этого не будет. Ее больше нет. И вы держите ее, не даете ей покоя. Вы должны отпустить ее, Миша.
— Я не могу. — Я покачала головой: нет, никогда!
— Вы можете, но не хотите этого. Но нельзя жить прошлым.
Я презрительно смотрела на эту женщину и была готова взорваться от негодования.
— Я не могу ее отпустить! — закричала я. — Я хочу, чтобы она была со мной! И мне все равно, что она умерла! Она обязана быть рядом со мной!
Я схватила сумку и выбежала из кабинета. Приехав домой, я закрылась в своей комнате.
«Отпустить Мэри! Никогда! Как я отпущу ее, если она — часть меня? Лучшая часть! Если я отпущу ее, от меня останется только я! Монстр! Она была человеком во мне. И пока она со мной, я не стану монстром… Нет, я никогда не отпущу ее! Но мой Фредрик… Мэри так хотела, чтобы мы были вместе. Но ведь я с ним! Нет… Сейчас я не с ним, а с Мэри. Что же это?» — Моя голова разрывалась от этих противоречивых мыслей.
— Миша, пожалуйста, открой. Я не могу так больше. Нам нужно поговорить, — вдруг сказал Фредрик за моей дверью. Его голос был полон горечи.
«Господи, ведь я совсем забыла о нем, забыла, что он любит меня. Фредрик страдает. Он ревнует меня к Мэри, а я отталкиваю его от себя. Я не могу отпустить ее, и этим разбиваю Фредрика. Значит, я должна отпустить ее… Она должна понять. Нет, это я должна понять! Я цепляюсь за Мэри, цепляюсь за прошлое и разрушаю свое настоящее и будущее. Я должна отпустить Мэри. Ради Фредрика. Ради нее самой» — Я подошла к двери, открыла ее и увидела измученное усталое лицо моего любимого.
— Миша… — Он улыбнулся, но такой вымученной улыбкой!
— Я должна отпустить ее, — глядя в его глаза, тихо сказала я. — Должна отпустить Мэри.
Я робко обняла Фредрика, и он обнял меня.
— Я должна отпустить ее. Прямо сейчас. Ты поедешь со мной? К ней?
— Конечно, поедем.
Мы молча собрались, сели в машину и поехали в Лондон, на кладбище, где спала Мэри.
 
Эти три недели были самым ужасным, самым кошмарным периодом в моей жизни: Миша не разговаривала со мной, избегала меня, ходила хмурая и угрюмая, и нарочно громко хлопала дверьми. Я не раз проклял себя за то, что тогда не сдержался и резко отозвался о Мэри. Я не предвидел такой ситуации. После того дня я нарочно не трогал Мишу, понимая, что ею завладела мания любви к Мэри, но сегодняшний утренний разговор поставил точку: я больше не мог терпеть этого. Миша была со мной и одновременно без меня, очень далеко. Она думала только о Мэри. Она жила со мной, а ее мысли находились на Коули-роуд.
Но сейчас, когда мы молча ехали на кладбище, я видел, насколько измученной была моя полячка: она смотрела в одну точку, и ее лицо не выражало никаких эмоций. Мы приехали на кладбище, вышли из машины, Миша взяла меня за руку, и мы медленно направились к могиле Мэри.
Был замечательный апрельский день: все вокруг зеленело, пели птицы, и не было солнца.
Могила Мэри уже стала покрываться молодой травой.
Миша не плакала, а только пристально смотрела на надгробный камень, на котором было написано: «Мэри-Луиза Смит. Дорогая и любимая дочь и сестра. Ты всегда в наших сердцах».
Я понимал, как Мише тяжело и плохо сейчас, какой разбитой она себя чувствует. Но она доверяла мне и разделяла со мной свое горе. Я был готов ко всему и должен всегда быть сильнее ее.
Миша подошла к надгробию, опустилась рядом с ним на колени и прикоснулась к нему пальцами.
— Привет, Мэри, прости за то, что я не приезжала к тебе так долго. Я хочу рассказать тебе о том, что со мной, ведь ты одна понимаешь меня. В моей жизни, менее чем за год, произошло много событий: я поступила в Оксфорд, нашла лучшую подругу и обрела любовь. Моего Фредрика. Знаешь, иногда он такой холодный, но я люблю его. И ты одна знала это. Но ты ушла, и теперь я с Фредриком. Но мне так не хватает тебя, Мэри! Я не могла простить тебя за то, что ты оставила меня. Но сейчас я понимаю, что только мучаю нас троих: тебя, Фредрика и себя… Но я должна отпустить тебя. Уходи с миром! — Миша всхлипнула, сняла с шеи цепочку с кольцом Мэри и положила его на надгробие. — Это твое… Мне необязательно иметь что-то, чтобы помнить о тебе: ты всегда, всю вечность будешь в моем сердце. На всю мою жизнь… Ты ничего обо мне не знала, ты не знала о том, что я — убийца, но все равно любила меня. И я люблю тебя. Но я отпускаю тебя. Отпускаю. Прощай, Мэри! Прощай навсегда!
Миша поднялась с колен, подбежала ко мне и спрятала лицо на моей груди. Ее тело сотрясалось мелкой дрожью, и я почувствовал, как повлажнела моя футболка: Миша молчаливо плакала, и я тоже молчал, понимая, что тишина — лучшее, что может успокоить ее в данный момент.
— Все, Фредрик, ее больше нет... Она ушла! — сквозь слезы прошептала Миша, обнимая меня.
 Мы простояли на могиле Мэри еще около часа. Не знаю зачем. Миша уже не плакала, но и не смотрела на надгробие.
— Поедем? — тихо спросил ее я, начиная волноваться за ее нее.
— Как ты думаешь, ей хорошо там? На небе? — спросила меня Миша. — Ведь она попала в Рай, я знаю это.
— Думаю, Мэри наслаждается своим покоем. Но тебе тоже нужен покой. Поедем, — настойчиво сказал я.
Миша молча кивнула, и мы, взявшись за руки, медленно направились к «Мустангу».
 
Глава 14
На следующий день Миша попросила меня сходить с ней в парк. Мы расстелили на траве одеяло, легли на него и молча смотрели на мрачное, покрытое серыми облаками небо, но спустя час ветер разогнал облака, и нам с Мишей пришлось спрятаться под одеяло. Так мы и лежали, на редкой молодой траве, под своим бежевым одеялом.
Я взглянул на свои руки и увидел, что тусклые лучи солнца, пробивающиеся сквозь светлое тонкое одеяло, сделали их наполовину такими, какими они были на самом деле: дряхлыми. И не только руки, но и мое лицо, потому что Миша посмотрела на меня и нахмурилась.
— Тебе неприятно видеть меня таким? — спросил я ее.
— Да… Потому что я думаю о том, что стану такой же. И это пугает меня. Я не хочу быть уродливой и дряхлой старухой! — прошептала она, но прикоснулась к моей щеке и погладила ее.
— Но станешь, и этого нельзя изменить, — тихо сказал я, сжав ее ладонь в своей.
— К сожалению. — Миша вздохнула и подняла на меня пристальный взгляд. — Скажи, а тебе нравится быть вампиром?
Я был удивлен ее вопросом: не мог понять, откуда в ее голове взялись такие мысли.
— Никогда не задумывался об этом, — честно ответил я. — Но откуда этот неестественный вопрос?
— А будь у тебя выбор, кем родиться: вампиром или человеком, что бы ты выбрал?
— Остался бы собой. А ты? — искренне ответил я.
 
— И я, — солгала я.
Если бы у меня был такой шанс — выбрать, кем быть!
«Но, если бы я была человеком, я не смогла бы быть с Фредриком. Ради него я должна быть настоящим вампиром. Я — вампир и должна гордиться этим… Принимать это как должное» — Я должна была переубедить себя. Ради моего шведа
И я решилась.
— Я хочу учиться охотиться, — решительно заявила я.
— Уверена? — серьезно спросил Фредрик.
Я не хотела убивать, но должна была пересилить в себе жалость и любовь к людям.
— Да, уверена. Начнем сегодня же, — твердо сказала я.
— Я рад, — улыбнулся он.
— Я тоже, — опять солгала я.
— Начнем в полночь.
— Вот и замечательно. — Я обняла его.
Когда стемнело, мы свернули одеяло и пошли домой.
Чем ближе приближалась полночь, тем больше я нервничала, а Фредрик становился все серьезнее, и, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о приближающейся охоте, я спросила его, не он ли подстроил автокатастрофу мажора Роба.
— Я хотел убить его, но не успел, — ответил швед. — Я слышал, у него отказали тормоза?
— Да, и он улетел в пропасть, — добавила я. — Значит, его смерть — чистая случайность?
— Именно, — усмехнулся он. — Единственное, что я сделал, — убил тех двух шлюх.
— Правда? — Я была поражена его поступком. — А я думала, что они просто уехали.
— Они заслуживали наказания. Их кровь была на редкость дрянной и разбавленной алкоголем. Я даже не стал пить ее, а просто убил их.
Я смотрела на Фредрика с широко раскрытыми глазами и поражалась тому, что он сделал для меня. Он не стерпел того, что те гадкие женщины издевались надо мной. И он ничего не сказал мне, молчал, чтобы я не чувствовала себя обязанной ему.
— Знаешь, кто ты? — с восхищением спросила я.
Фредрик удивленно улыбнулся.
— Ты мой ледяной принц. Мой айсберг.
— Теперь это звучит как комплимент, — усмехнулся он, притягивая меня к себе.
Я прильнула к нему и поцеловала его.
— Ты рассказал о нас своим родным? — спросила я.
— Конечно. Они очень удивились твоему возрасту и тому, что ты — сестра Марии. Они тоже думают, что я обесчестил ее, и не могут понять, как Мрочеки простили меня. Но, кажется, новость о том, что я нашел свою половину, обрадовала их. Блудный сын перестал слыть беспечным, но все еще остался негодяем.
— Но мы расскажем им всю правду! — весело сказала я.
— Конечно. Они безумно хотят познакомиться с тобой.
— О, нет! Я не готова! Мне страшно!
— Поверь мне, они не такие страшные, как ты считаешь, — улыбнулся Фредрик.
— Но я не готова… Это ведь так важно, а я…
— Ну, хорошо, раз ты сопротивляешься личному знакомству, мы просто пригласим их на нашу свадьбу, лет так через двести.
— Хорошая идея, — совершенно серьезно сказала я.
— А теперь вернемся в настоящее. Тебе нужно переодеться во что-то темное и удобное. — Швед посерьезнел. — Уже половина двенадцатого. Ты готова?
Я не могла поверить в то, что сегодня убью человека и выпью его кровь. Это никак не укладывалось в моей голове.
— Да, я полностью… и морально готова. Я вернусь через пять минут, — тихо сказала я и поднялась в свою комнату.
Все мысли куда-то исчезли. Куда-то вон из моей головы.
Когда я надела черную тунику с длинными рукавами, черные джинсы, кеды, скрутила волосы в пучок на затылке и посмотрела на себя в зеркало, мне стало не по себе. Мне даже показалось, что мое отражение подмигнуло мне и улыбнулось хищной улыбкой. Я моргнула, и это наваждение прошло: наверно, это мое беспокойное воображение выдало мне такую картину.
Во всем доме погас свет.
Я глубоко вздохнула, попыталась мысленно настроиться на охоту и спустилась к Фредрику.
Он окинул меня хмурым взором и вздохнул. Сам он вообще не переодевался.
— Я должна быть красивой: красивой убийцей, — пошутила я, но внутри у меня все дрожало.
— Пожалуйста, настройся серьезно: мы идем не на прогулку, — строго сказал Фредрик. — Первое убийство — это всегда травма, поэтому будь готова к этой неизбежности. Договорились?
— Я серьезна, как никогда. — Я нахмурилась: мне было неприятно оттого, что он так строг со мной. — Поверь мне!
— Тогда начнем. Надень эти перчатки.
Швед и я надели черные кожаные перчатки, и мне вдруг стало смешно оттого, что я, одетая в черное и надев перчатки, стала похожа на вора-домушника. Но я сдержала улыбку, боясь, что Фредрик опять будет отчитывать меня за несерьезное поведение в такой важный момент.
Фредрик взял меня за руку, и мы стали подниматься вверх по лестнице.
— Но я думала… Зачем… — с непониманием глядя на Фредрика, начала я.
— Мы пойдем по крышам, — спокойно сказал он.
Мы зашли на большой, пахнущий плесенью чердак.
«Он рехнулся? Зачем бегать по крышам, если есть улица и тротуары?» — удивилась я, наблюдая за тем, как Фредрик беззвучно открывает окно чердака.
Швед открыл окно, выглянул в него и обернулся ко мне.
— Иди сюда, — позвал он меня. — Нам нужно перепрыгнуть на крышу соседнего дома.
— Ты ничего не забыл? Я еще не умею прыгать так далеко! — возмущенно воскликнула я, подойдя к окну и увидев, что соседний дом располагается метрах в двадцати от нашего.
— Не шуми, пожалуйста, а просто наблюдай за тем, как это делаю я. — Фредрик встал на подоконник и, словно растаяв в воздухе, вдруг появился на крыше соседнего дома, но потом снова оказался рядом со мной.
— Теперь ты. Попробуй. — настойчиво сказал он.
— Но я боюсь! — Меня охватила паника.
«Я совсем не готова прыгать! И убивать тоже! Зачем только я попросила его об этом?» — лихорадочно подумала я.
— Что с тобой? — озадаченно спросил Фредрик, заглядывая в мое лицо. — Ты не в себе.
— Я не смогу так… — прошептала я.
— Сможешь, ведь ты — вампир, и это у тебя в крови, — настаивал он.
Швед поднял меня на руки и поставил на подоконник, но я боялась отцепиться от футболки любимого.
— Фредрик… — чуть не плача пролепетала я.
— Миша, будь серьезней. Ты сама попросила научить тебя охоте, но я вижу, что учиться ты не хочешь, — тихо, но строго сказал он.
— Хочу… Прости меня.
Он внимательно всмотрелся в мое лицо.
— Ты уверена, что хочешь начинать учебу именно сегодня? Если нет, мы перенесем наш урок на другой день, — мягко сказал он, видимо, поняв, что я совершенно струсила.
Но я не могла допустить того, чтобы мой швед посчитал меня ненадежной и неисполнительной. Я подумала, что кое-как перенесу этот злосчастный урок, зато Фредрик не будет считать меня несерьезной.
— Нет, не нужно ничего переносить. Это просто волнение, — поспешно сказала я, мысленно упрашивая себя успокоиться.
— Раз так, настройся. И, если хочешь, на эту крышу мы прыгнем вместе, но потом ты будешь двигаться самостоятельно.
Я молча кивнула, не понимая, как совершу такие прыжки.
 Швед встал на подоконник и взял меня за руку.
— Состредоточься на той крыше. Ты должна попасть на нее, — сказал Фредрик. — Готова?
— Да, — прошептала я.
 А моя душа кричала: «Нет, я совершенно не готова!».
— Прыгаем на три. Один. Два. Три.
Я крепко зажмурила глаза и прыгнула. Я ощущала себя невесомой в воздухе, но вдруг почувствовала, что упала на что-то колючее. Быстро открыв глаза, я с ужасом обнаружила, что вместо соседней крыши мы с Фредриком приземлились на кустарник, растущий у нашего дома. Наше падение было не из приятных, и я была просто оглушена этой неудачей.
— Какой стыд! — простонала я. — Это все из-за меня, да?
Фредрик выбрался из кустарника, вытащил из него меня и стал осторожно вытаскивать из моих волос листья и веточки.
— Это я виновата, да? — поморщившись, повторила я. — Ты прыгнул, а я потянула тебя вниз?
— Это я ошибся: я забыл о том, что ты еще вообще ничего не умеешь, — серьезно ответил он. — Поэтому, пока ты не научишься прыгать по крышам, мы будем бегать по улицам, как преступники. Но мы должны передвигаться незаметно и совершенно беззвучно. Сможешь?
— Попробую, — кисло улыбнулась я. — Только не возлагай на меня больших надежд
— Держи меня за руку и иди за мной.
— Фредрик, пожалуйста, не сердись на меня! Мне очень стыдно! — раскаянно воскликнула я и опустила голову.
— Моя милая дурочка, я не сержусь! — со смехом ответил он. — Я сам был таким и тоже ничего не умел. Я знаю, что от одного желания ничего не зависит, тем более, это твоя первая охота. Не расстраивайся.
Он поцеловал меня, и мы, прячась за кустарниками и в тени домов, с огромной скоростью побежали по улицам в менее освещенные районы города. В конце концов, после недолгой пробежки мы оказались в странном, незнакомом мне месте. Наверно, это была окраина города, потому что дальше, за несколькими домами, начинался лес. Здесь на всю улицу светили всего лишь два фонаря. Лес темнел, словно нависая над маленькими домишками и грозился через пару десятков лет поглотить их своим чревом. Не знаю почему, но я не чувстовала эффекта новизны. Я чувствовала волнение и неприязнь к тому делу, что планировала совершить. Но Фредрик крепко держал мою ладонь, и это придавало мне некое подобие храбрости.
Мы затаились за плотными рядами низкого кустарника с острыми тонкими листями, и мне опять стало так смешно оттого, что мы ведем себя как жулики, что я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться прямо в серьезное лицо моего шведа. Но он посмотрел на меня так недовольно и строго, что мне стало стыдно за свое веселье.
— Извини, — шепнула я ему.
Он ничего не ответил, но вдруг резко посмотрел вправо.
— А вот и твоя первая жертва, — шепнул он мне.
Мою веселость как рукой сняло. Напускная храбрость улетучилась. Я с замиранием сердца посмотрела туда, куда смотрел Фредрик: молодая рыжеволосая девушка садилась в потрепанную красную машину, припаркованную у небольшого домика, метрах в стах от нас.
«Нет, нет… Она ведь так молода!» — с ужасом подумала я.
— Нет, только не она! — взмолилась я, схватив шведа за руку.
— Почему нет? — шепнул он, строго посмотрев на меня.
— Она даже моложе меня!
— А кто тебе нужен? Грязный пятидесятилетний алкоголик?
— Нет, но… Она… Ей еще жить и жить!
— Миша.
— Я не буду ее убивать… Ее — нет! — упрямо сказала я.
Убивать эту юную девушку я не хотела… Убивать вообще…
«Господи, зачем я обманула Фредрика?! Нужно было сказать правду! Он понял бы мой страх!» — пронеслось в голове.
Глаза Фредрика грозно блеснули, но он ничего не сказал.
Пока мы спорили, девушка стала заводить машину, но старенькая на вид колымага отказывалась подчиняться хозяйке. Девушка недовольно вздохнула, вышла из машины, громко хлопнув дверцей, зашла в дом и крикнула: «Папа! Машина опять не заводиться!», «Он ушел, — ответил ей мужской голос. — Ты когда в последний раз мотор разбирала?», «— Дэн, не умничай, а лучше помоги завести машину!», «— Хорошо, эй, а куда это ты линяешь?», «— В туалет! Доволен?».
Через несколько секунд из дома вышел темноволосый парень, лет двадцати пяти, и пошел к машине.
— Ну, Миша, вперед! — тихо сказал Фредрик. — Он не должен дойти до машины.
— Нет, я не могу! — Мое тело словно онемело, и я не могла сдвинуться с места.
— Не будь ребенком! — Швед стал подталкивать меня. — Это легко: подбегаешь, хватаешь, зажимаешь рот и убегаешь в лес.
— Нет! — Когда дело дошло до убийства, мой мозг отказывался делать это, и я просто лежала на земле и дрожала.
— Миша.
— Нет! — воскликнула я, охваченная паникой.
— Эй, кто там? — Парень оглянулся на кусты, в которых мы наблюдали за ним, и медленно направился в нашу сторону.
— Отлично, жертва сама идет к тебе, — прошептал швед.
— Я не буду его убивать! — нервно прошептала я.
Он посмотрел на меня: его глаза были ледяными.
— Тогда смотри, как это делается.
«Он убьет его… Убьет!» — лихорадочно подумала я, полностью оцепенев от ужаса.
Я хотела закричать, но мое горло что-то сдавливало, и я не смогла произнести ни звука, поэтому, объятая животным ужасом, молча смотрела на Фредрика.
— Эй, кто там прячется? — опять спросил парень.
И вдруг Фредрик, как молния, выскочил к нему, зажал его рот ладонью, схватил парня и так же моментально оказался рядом со мной. Послушался громкий хруст: Фредрик свернул ему шею… И передо мной уже лежал труп человека.
— Вот и все. Ты поняла, как это делается? — строго спросил меня Фредрик. — А сейчас пойдем в лес.
Он взвалил труп себе на плечи, схватил меня за руку и заставил подняться на ноги, и мы быстро побежали в густой лес. Вокруг нас мелькали деревья, камни, ветки, но я не могла поверить, что уже все… Парень мертв.
Все вокруг превращалось в путаницу, лишенную всякого смысла, мы только бежали, бежали, бежали. Земля была мягкой, рыхлой, и в некоторых местах мои ноги утопали в ней по самую лодыжку, но Фредрик не останавливался, не обращая внимания ни на меня, ни на довольно затруднительную преграду бегу. Вдруг швед резко остановился, так что я едва не упала лицом в грязь, и скинул труп на землю, к моим ногам.
— Пей его кровь, — командным тоном сказал он мне.
Но я не могла пошевелиться и только нервно дрожала.
Грязь. Вокруг темнота, деревья и грязь.
— Фредрик, наши следы… Они выдадут нас, — пролепетала я, тупо уставившись на безмолвный труп, лежащий у моих ног.
— Я позабочусь об этом. Пей.
— Но я…
— Миша!
Я не понимала, что делала. Я не могла поступить по собственной воле, послушно села рядом с трупом и прикоснулась зубами к его шее, однако клыки не появились: я была сильно напугана, к тому же, просто не знала, как вытащить мои проклятые клыки.
Фредрик опустился рядом со мной, отвел мою голову в сторону и прокусил клыками шею мертвого парня.
Темная красная кровь быстрым нервным ручейком потекла по шее трупа.
— Пей, — приказал мне Фредрик.
Я глубоко и часто задышала: запах крови… Такой свежей, наверно, горячей крови! Как много ее, этой ароматной жидкости!
 Мое сознание помутнилось. Я вгрызлась в шею мертвеца и стала жадными глотками пить его кровь. Она текла по моему подбородку, шее, груди, а я никак не могла насытиться ею.

Я никогда не пила такой вкусной крови… Она была великолепной, терпкой, густой, насыщенной… Это было так прекрасно! Я словно обезумела. Меня охватило что-то непонятное, такое же огромное, как и Космос. Кровь растворялась во мне… Или я в ней. Выпить всю кровь! Всю!

Наконец, я отшвырнула от себя труп и упала на землю. Это был самый прекрасный момент в моей жизни: я была сыта, счастлива и безумно рада, не зная чему. Я лежала на земле, с широко открытыми глазами, раскинув руки, и смотрела вверх, на верхушки деревьев. Я чувствовала, как эта свежая кровь течет по моим венам, и это было сладостное ощущение. Это был экстаз.
Фредрик поднял меня с земли, посадил к себе на колени и обнял, а я вцепилась пальцами в его волосы. Он обнимал меня и что-то говорил, но я не слушала его: я не могла прийти в себя. Мне было очень хорошо… Безумно хорошо. Сладко.
Постепенно перед моими глазами стало возникать лицо Фредрика, сначала мутное, но потом все четче и четче.
— Миша, ты здесь? — услышала я его голос.
— Это было… Я сошла с ума… — пролепетала я, стараясь сфокусировать взгляд на лице любимого.
— Вот видишь, это было не так страшно, как тебе казалось, — улыбнулся он. — Поздравляю с первой охотой.
Я прикоснулась пальцами к своему подбородку и почувствовала на нем кровь.
«Что это? Кровь? Какой ужас! На мне кровь того, ни в чем неповинного парня… Я только что выпила его кровь… Я вся в его крови!» — пронеслось у меня в мозгу, и я почувствовала огромное отвращение к себе и к Фредрику.
Я была пропитана человеческой кровью. Эта кровь залила мою душу. Я была в этой невинной крови.
 
Миша вдруг истерично завизжала, оттолкнула меня и вскочила с моих колен.
— Nie! Nie chciałem! Mordercą! I w krwi!* — визжала она, бегая по поляне, схватившись за волосы.
«Что с ней? Еще секунду назад она сказала, что это было чудесно!» — Меня охватили волнение и беспокойство.
 
_________________
 
*Нет! Я не хотела! Убийца! Я в крови! (польск).
С Мишей что-то происходило, что-то невероятно странное. Ее реакция на первую настоящую кровь человека была ненормальной. Я подошел к Мише, но она с яростью оттолкнула меня, а затем упала на колени рядом с обескровленным трупом и стала трясти его.
— Wybacz mi! Nie chciałem! Nie jestem winny!* — кричала она трупу. — Nie powinieneś umrzeć! Wybacz mi!**
Она зарыдала и прижалась головой к груди мертвеца.
Это совершенно выбило меня из колеи.
— Миша! — Я положил ладони на ее плечи. — Что с тобой?
— Zostaw mnie w spokoju! Nienawidzę cię! Nienawidzę siebie!*** — крикнула она, дернув плечами.
— Ладно, пойдем. Нужно сжечь труп, — сказал я, пытаясь оттащить ее от мертвого парня.
— Nie będę! Chcę iść do domu!**** — кричала Миша, отчаянно сопротивляясь мне. Узел на ее затылке распался, и ее чудесные волосы рассыпались по плечам, пропитываясь кровью.
— Хорошо, посиди здесь. Сам все сделаю. Будь здесь, Миша! И постарайся успокоиться! — Я поднял труп себе на плечи, нашел неподалеку от поляны каменную нишу, бросил туда сухие ветки, на них положил труп, поджег все это, и, когда ветки затрещали и языки яркого пламени стали лизать мертвое тело, я накрыл эту печь большой каменной глыбой.
Я надеялся, что за это время Миша придет в себя, но, когда вернулся к ней, понял, что мои надежды напрасны: она сидела на земле, прижавшись спиной к одному из деревьев, и плакала. Я осторожно поднял ее на руки и побежал домой. Дома Миша вырвалась из моих рук, закрылась в своей ванной и не выходила из нее до самого утра. Я был обескуражен и напуган ее поведением: оно было странным и чересчур истеричным, но я не мог найти причины ее истерики.
 
________________
 
*Прости меня! Я не хотела! Я не виновна! (польск).
**Ты не должен был умирать! Прости меня! (польск).
*** Оставь меня! Ненавижу тебя! Ненавижу себя! (польск).
**** Не буду! Я хочу домой! (польск).
 
 
Конечно, я помнил, какой шок испытал и я, убив свою первую жертву и выпив ее кровь, но ведь Миша даже не убивала этого парня — его убил я, а она только выпила его кровь. И она так повергнута в шок? Она даже просила прощения у этого трупа! Да что с ней произошло?!
Я сидел под дверью ванной и терпеливо ждал, когда Миша, наконец, покинет ее. Эти часы казались мне вечностью.
Миша вышла в девять двадцать девять утра. С каменным лицом, с мокрыми волосами, завернутая в полотенце. Ее неприступный холодный вид встревожил меня еще больше.
Я подошел к ней, осторожно обнял ее, но она не обняла меня в ответ, а только прижалась лбом к моему плечу. Затем Миша посмотрела на меня безразличным взглядом и закрылась в своей комнате. И в этот момент я проклял тот день, когда все-таки установил в ней звукоизоляцию. Я сидел под дверью комнаты Миши и думал о том, где я допустил ошибку: Миша страшно испугалась, когда я сказал ей убить ту смертную, и отказалась убить ее. Но она отказалась убить и того парня. Я помнил: в тот момент ее лицо исказилось от страха. Но потом, когда Миша стала пить кровь, я был уверен, что теперь все в порядке, и с удовольствием наблюдал за тем, как жадно она пьет кровь. Она опьянела, и я помнил выражение блаженства на ее лице. Но вдруг она словно лишилась разума, испугавшись того, что сделала. И сейчас Миша не позволяла мне быть рядом с ней и помочь ей пережить этот срыв.
«Первая охота Миши оказалась весьма неудачной. Я сильно поспешил, все торопил ее, настаивал на охоте. Жаль, что именно ее она будет помнить всю жизнь!» — с отчаянием подумал я.
Вдруг дверь комнаты открылась, и ко мне вышла моя полячка, переодетая в форму колледжа.
— Я в колледж, — мрачно сказала Миша и хотела обойти меня, но я положил ладони на ее плечи и развернул ее лицом к себе.
— Тебе не стоит идти в таком состоянии, — мягко сказал я. — Как ты? Ты сама не своя после вчерашнего.
— Я не буду охотиться, — тихо сказала она. Ее глаза были полны решимости и холода.
— В смысле, пока не будешь? — переспросил я, не поняв, что она имеет в виду.
— Не буду, — твердо повторила она. — И я иду в колледж.
— Мы должны поговорить о том, что произошло вчера ночью, — настаивал я. — Я же вижу, что охота потрясла тебя.
— Зачем ты убил его? — вдруг нервно спросила она.
— Что? — Я усмехнулся: таким неуместным был ее вопрос.
— Я же сказала, что не буду убивать! Я была не готова!
— Но ты сказала, что готова! Я раз пять спросил тебя об этом!
— Я солгала! Я хотела сделать тебе приятно! Но убивать не хотела! Я была не готова! Чувствую себя отвратительно, как будто я… Зачем ты убил его? — Миша отшвырнула мои ладони от своих плеч. — Не знаю, что со мной! Я противна самой себе!
— Я понимаю, ты поражена, но почему? Ведь ты так и не убила ни ее, ни его!
— Зато ты убил! — Эту фразу она сказала с таким отчаянием, словно не понимала естественности того убийства. Словно она была человеком, влюбленным в человека-маньяка. — Все, Фредрик… Пожалуйста, пропусти меня. Мне нужно отвлечься от этих мыслей. Я иду в колледж! — Миша обошла меня и стала спускаться по лестнице.
Я тяжело вздохнул и вошел в ее ванную: испачканная кровью одежда полячки лежала на полу. Я собрал ее и сжег в железном мусорном баке, за нашим домом, кинув в огонь и перчатки, в которых мы вчера были.
Затем мне позвонила миссис Нейтман: она узнала о том, что я собираюсь закрыть свой офис в Лондоне, но я успокоил ее, сказав, что буду оплачивать ей всю сумму, которую она зарабатывала, работая у меня, до тех пор, пока не устроится на такую же достойную работу.
В полдень я позвонил Мише, чтобы узнать, чувствует ли она себя лучше, но она сбросила мой звонок.
 
Я ехала в колледж, не видя перед собой ни дороги, ни машин, ни людей. Меня чуть не сбила машина, но мне было все равно: я даже ничего не сказала водителю. Все эмоции покинули меня. Даже странно: у меня не было эмоций.
Прошедшая ночь была сплошным кошмаром: я испытала блаженство, когда пила кровь невинно убитого Фредриком человека, но отвращение к себе и своей сущности пересилило все яркие воспоминания. Я стала ненавидеть себя. За слабость. За то, что я принимала участие в этом проклятом убийстве: ведь тот парень совершенно ни в чем не виноват. Он просто хотел помочь той девушке, наверно, своей сестре, а Фредрик убил его… Фредрик убил, а я выпила его кровь. Я была соучастницей. Мое сознание наполнила жгучая мерзость к самой себе и к шведу.
Я не хотела быть вампиром. Не хотела убивать. Не могла принять себя и то, что с самого рождения ношу клеймо убийцы. Я хотела быть человеком.
Сидя на паре и слушая лектора, который рассказывал о смысле жизни и естественности смерти, я ощущала себя отвратительным гадким чудовищем, приносящим эту самую смерть. Идеальное орудие для убийства… Нет, я им не буду!
— …и важнее всего в этой жизни, мои дорогие слушатели, — принимать себя, принимать то, кем вы являетесь, потому что это — высшая ценность… — говорил лектор, энергично размахивая руками в такт своему длинному монологу.
— Вы абсолютно правы, профессор! — вдруг громко и неожиданно для самой себя сказала я. — Вот только вы не объяснили, что делать тем, кто не принимает себя.
— Очень актуальный вопрос! — отозвался лектор.
— Это не вопрос, потому что ответ я уже знаю.
— Поделитесь с нами?
— Конечно. Есть две формы земного времяпровождения: одна из них — это жизнь. Жить и принимать то, кто ты есть, принимать свою сущность и положение. Жить и продолжать род, иметь любимые занятия, работу, быть довольным и не иметь желания что-то изменить в своей жизни. Такое времяпровождение устраивает многих, и они поддерживают в своем теле эту жизнь, драгоценную для них, потому что боятся смерти. Им нравится процесс самой жизни.
— Отлично, продолжайте!
— Но есть вторая форма — это существование, когда ты не принимаешь и ненавидишь то, кем родился и кем являешься, но, машинально, против своей воли, поддерживаешь в себе жизненные функции и терпишь свое бытие. Живешь без смысла, без цели, думая только о том, как бы смерть скорее забрала тебя, потому что хочешь умереть, но боишься доставить смерть самому себе, но мечтаешь, что смерть прекратит твое бессмысленное существование и даст покой. А некоторые вообще не могут умереть, и даже не имеют возможности покончить с собой, вот что несправедливо. И эта мука будет продолжаться всю вечность. И это — невыносимая форма бытия, приводящая к пропасти и сумасшествию.
Студенты молчали, а преподаватель кашлянул.
— Мисс, мне кажется, у вас есть некоторые проблемы? Ваши размышления наводят меня на мысль, что… — робко начал он.
— Вы ошибаетесь, — мрачно перебила его я. Солгала.
— Позвольте узнать, к какой форме бытия относите себя вы?
— Я ненавижу себя! — тихо, но с чувством, сказала я, а затем схватила сумку и вышла из аудитории.
Я поняла, что зря приехала в колледж: здесь на меня напали философские размышления, которые привели меня к окончательному выводу: я — зло.
Выйдя из колледжа, я быстро направилась на велосипедную стоянку. Мне было так мерзко осознавать, что я — одна из главных злых героев сказок и страшных историй, убийца, кровосос, что это было почти физическое чувство. Я чувствовала, будто моя кожа стала липкой, противной, уродливой. Я не сомневалась в том, что должна бороться со своей сущностью. Любым способом. Я — не убийца. Я — человек.
— Миша! — вдруг услышала я голос Фредрика.
Я машинально обернулась и увидела шведа: он сидел в своем «Мустанге», припаркованном прямо у стен колледжа.
— Садись, — сказал он.
Я не хотела разговаривать с ним после вчерашнего преступления, но переборола в себе это нежелание, помня о том, что сама ввела его в заблуждение. Швед прав: он не единожды спросил меня, готова ли я к охоте. Я сама солгала ему. Я сама настояла на том, чтобы охота прошла именно вчера. Фредрик ни в чем не виноват… Но все же, я чувствовала к нему неприязнь: он видит в убийствах только закон. Он — вампир в полном смысле этого слова. Убийца, не видящий в своих преступлениях ничего ужасного.
Но, пересилив себя, я села в машину. Фредрик потянулся ко мне, чтобы поцеловать, но я отвернула от него свое лицо. Швед молча завел машину.
— Зачем ты здесь? — спросила я, не отрывая взгляд от лобового стекла.
— Ты не ответила на звонок. Я волновался.
— И только из-за этого ты приплелся сюда?
— Я совершенно не узнаю тебя, — нахмурился Фредрик. — Ты вновь стала грубить.
— Да что ты, — мрачно улыбнулась я. — Куда мы едем?
— Домой, — ответил он. — Как ты?
— Просто великолепно! — нервно ответила я. — Но, если ты хочешь поговорить о вчерашнем, то не стоит: я уже все сказала.
— Я слышал твой замечательный монолог в колледже и очень обеспокоен твоими мыслями. Ты не должна не любить себя.
— Не любить? Мягко сказано! — вырвалось у меня.
— Послушай меня: жизнь людей подобна зажженным спичкам — они ярко вспыхивают, быстро горят и неизменно угасают. Они могут погаснуть в начале, на середине или в конце своего деревянного тела. А наша жизнь — это факел, вечный огонь, тихо тлеющий, но никогда не гаснущий. Ничто никогда не сможет погасить его. Даже мы сами. Это фатальная неизбежность, которую мы не можем изменить или разгадать. Это закон природы. Закон того, кто создал нас. И, если ты родились вампиром, значит, Бог создал тебя особенной. Именно тебя он выбрал на эту роль, чтобы ты горела, несмотря ни на что. И он дал тебе силы для этого. Многие люди мечтают о бессмертии, но для них оно — несбыточная мечта, а ты владеешь мечтой этих миллионов в реальности. Мечтой миллиардов. Мы не выбираем, кем рождаемся, и не знаем, почему именно мы были избраны для вечной жизни вампиров. Но у нас, как и у людей, есть долг: повиноваться нашему создателю. Мы не можем и не должны идти против его воли, — не глядя на меня, сказал Фредрик.
Я мрачно усмехнулась: какой же он все-таки философ.
— Я знаю, почему мы горим и не гаснем: потому что мы пожираем жизни этих несчастных маленьких спичек, высасываем из них жизнь и силу. Мы — паразиты, вот, кто мы! Мы не можем жить самостоятельно: нам нужно постоянно воровать чью-то кровь, чью-то жизнь, потому что сами мы ничего не можем произвести, не можем ничего создать. Я уверена, что Бог создал нас и людей равноправными, но мы возомнили себя высшими, захотели быть богами на этой планете. Мы — самозванцы, а не избранные! Убивать других, чтобы продолжать свое существование, — это подлость!
— Ты так и не можешь понять: для людей смерть — естественная форма завершения жизни, — твердо сказал швед.
— Да, если человек умирает от старости или болезни. Как Мэри. Но, если он был насильственно лишен жизни — это неестественно. Такая смерть безобразна и мучительна. И кто от нее страдает? Нет, не мертвец, потому что он уже ничего не чувствует, как пустой гроб, как пустая коробка, как сломавшийся холодильник. От этой смерти страдают родители, родные, друзья. Любимые. А вдруг тот парень любил кого-то? И теперь его семья и его любимая без ума от горя. Из-за нас с тобой. А что делаем мы? Мы и несем эту безобразную насильственную смерть! Мы пожинаем то, чего не сеяли! Пожинаем труды Бога!
— Это наша работа. Работа, которую нам навязал он сам. Мы не сами придумали и создали эту систему.
— Работа? Без права увольнения? — Я нервно рассмеялась. — Но что, если я хочу уволиться?
— Ты не сможешь, и никто из нас не сможет. И откуда в твоей голове такие противоестественные мысли? Хотя, я знаю откуда: это люди так влияют на тебя.
— Нет, Фредрик, я сама это поняла. Я сама себя изменила.
— Ты не просто изменила себя: ты стала почти человеком. Современная культура, человеческое окружение и твое собственное желание просто убили в тебе все трезвые мысли, — мрачно сказал Фредрик.
— Я не хочу быть вампиром. Почему Бог не спросил меня, когда создавал, кем я хочу быть?
— Ты несешь чушь.
— А если бы он спросил, я бы сказала ему прямо в лицо: я хочу быть человеком.
— Но ты не можешь им быть. И, в первую очередь, потому что не сможешь изменить свою природу. Чтобы жить, тебе нужно будет убивать. Тебе необходима кровь людей.
— Я не хочу убивать, и не буду, — твердо сказала я.
— Тебя нужно лечить, — тяжело вздохнул швед.
— Я выбрала свой путь: я не буду убивать людей. И пить кровь тоже.
Фредрик что-то сказал по-шведски, но я поняла, что он выругался, и очень даже эмоционально. Но я и бровью не повела.
— Я надеюсь, что все это ты говоришь под влиянием вчерашней неудачной охоты, — сказал он. — Миша, солнышко, только послушай, что ты несешь!
— Я все сказала, — отрезала я.
Мы подъехали к дому, и, чтобы не слушать моральные наставления шведа, я быстро выскочила из машины, забежала в дом и закрылась в своей комнате.
Через несколько часов Фредрик позвонил мне.
— Мне нужно уехать в Лондон на три или четыре дня. Я надеюсь, ты не наделаешь глупостей? — обеспокоенным тоном спросил он.
— Не волнуйся, — с сарказмом ответила я. — Я не такая дура, как ты считаешь.
— Я так не считаю, и ты это знаешь. Выйди ко мне, чтобы я поцеловал тебя на прощание. Мне это нужно, ты нужна мне.
— Не выйду. Уезжай.
Я отключила звонок, но подошла к окну, чтобы проводить Фредрика взглядом. Через минуту я увидела, как он сел в машину и уехал.
Отныне я осталась наедине со своими черными мыслями.
Не знаю зачем, но я поставила напротив большого зеркала стул, села и стала рассматривать свое отражение.
(«Вот, кто я. Монстр. Ужасное существо. За этой красивой оболочкой скрывается чудовище, черви. Целый клубок червей и ядовитых гадких лягушек, требующих крови… Ненавижу!»)
— Ненавижу тебя! — прошептала я своему отражению.
«И я ненавижу тебя!» — вдруг пронеслось в моей голове. Чья-то чужая мысль… Мой собственный голос, но чужая мысль…
Я застыла, но и через минуту ничего больше не услышала.
«Мне это показалось? Как странно… Словно кто-то залез в мой мозг» — удивилась я и опять стала смотреть на свое отражение, но теперь очень пристально, ища в нем подвох. И вдруг Миша, смотрящая на меня из зеркала, улыбнулась мне клыкастой улыбкой.
Я с ужасом вскочила со стула. Внутри меня все похолодело: что со мной? Что это за бред? Мне это кажется? Я впилась взглядом в зеркало, но не увидела никого, кроме испуганной и расстроенной себя.
У меня отлегло от сердца, но страх не проходил. Это было страшно — увидеть себя другую, с клыками.
«Это просто бред моего воображения. Я просто устала морально. Это — реакция на вчерашнюю ночь. Все, Миша, успокойся, успокойся!» — настраивала себя я.
В этот момент я безумно пожалела о том, что Фредрик уехал с иголками в сердце: он хотел поцеловать меня, а я даже не вышла к нему, чтобы попрощаться! Эгоистка! Стерва!
Мне было странно быть одной, без шведа, и после своего бреда с зеркалом я боялась заглядывать во все зеркальные поверхности нашего дома, а они подстерегали меня на каждом шагу: это я накупила кучу зеркал. В каждую комнату. Поэтому я ходила по дому, уставившись в пол.
Вечером я позвонила Фредрику, чтобы извиниться за свое поведение, но он не взял трубку. Зато прислал сообщение: «Занят. Перезвоню. Люблю тебя». Недовольно хмыкнув, я бросила телефон на кровать и пошла в ванную. Я приняла горячий душ (даже зеркало на стене густо запотело), а потом набрала в ванну воды и долго лежала в ней, глядя на свои запястья, и думая о том, смогут ли мои клыки пробить нежную кожу на них, чтобы я смогла питаться собственной кровью. Я даже попыталась это сделать, но не смогла заставить клыки появиться из десен: я совершенно не чувствовала их и удивлялась, как можно управлять кусками костей, спрятанными в моих деснах. После очередной неудачной попытки, я вышла из ванной, завернулась в полотенце, спустила воду, все-таки решилась протереть запотевшее зеркало и стала выдавливать зубную пасту на зубную щетку, чтобы почистить зубы. Прядь мокрых волос упала прямо мне на лицо, и я подняла глаза на зеркало, чтобы убрать ее. И громко взвизгнула.
Там была клыкастая улыбающаяся Миша.
«Боишься меня?» — послышалось у меня в голове.
Я до смерти испугалась, завизжала, бросила в нее зубную щетку, а потом бессознательно ударила по ней кулаком: осколки зеркала с громким звоном свалились в раковину и на пол. Я в ужасе прижалась к стене, опустилась на пол и закрыла рот ладонью, чтобы не зарыдать. Меня объял ужас: я боялась, что сошла с ума.
«Она говорила со мной! Она, в зеркале! Кто она? Что ей от меня нужно? Боже, я сошла с ума?» — Мне было невыносимо страшно. Страшно выходить из ванной. Я сидела на полу, дрожала и прерывисто дышала. Что-то ужасное охватило меня… Жуткий всепоглощающий страх.
Спустя пару минут я нашла в себе силы выбежать из ванной, побежала в свою комнату, краем глаза посмотрела в зеркало…
Она смотрела на меня.
«От меня не убежишь!» — сказала она и мерзко рассмеялась.
Я громко вскрикнула и бросила в нее лампу: зеркало распалось на куски, а стеклянная лампа раскололась на части.
«Думаешь, сможешь избавиться от меня?» — пронеся в моем разуме ее голос.
— Кто ты? Что тебе нужно от меня? — взвизгнула я, обращаясь к пустоте комнаты. — Зачем ты преследуешь меня?
У меня началась истерика. Я стала задыхаться.
То, что я видела в зеркале и слышала в своей голове было вполне объяснимо: я сошла с ума. Но в тот момент, объятая паникой и животным ужасом, я не могла понять, что со мной творилось.
— Кто ты? Что тебе нужно? — сквозь слезы, пролепетала я свой вопрос, обращенный к Мише, живущей в зеркале.
«Я здесь, чтобы убить тебя» — с такой ядовитой яростью ответила она, что я тут же поверила ей.
— Уходи! Уходи! — вскричала я, схватившись за виски. — Тебя нет! Ты просто бред! Я просто брежу!
Но она жутко рассмеялась, словно опровергая мои слова. Ее смех был пропитан злобой и ненавистью, и звенел в моих ушах, в комнате, напонял собой весь дом.
Я схватила телефон, бросилась к кровати, спряталась под одеяло и, плача от страха и непонимания, позвонила Фредрику. Он долго не брал трубку, и меня охватывал все больший страх. Страх того, что она выйдет из зеркала и убьет меня.
Я сжалась в комочек и закрыла глаза.
Наконец, швед взял трубку.
— Миша, я рад, что ты позвонила! — обрадованным голосом сказал Фредрик.
Она преследует меня! Вернись! Вернись, пожалуйста! Я сойду с ума! — рыдая, закричала я в трубку.
 
Глава 15
— Миша, что случилось? Кто тебя преследует? — Я был поражен ее голосом. Она была в истерике, и мне было трудно разобрать, что она кричала в телефон.
— Мне так страшно! Она в зеркале! Я сошла с ума!
— Кто в зеркале? — Мое сердце почти взрывалось от ее криков. — Солнышко, не кричи, я все слышу.
— Она хочет убить меня! — провизжала Миша, а потом ее голос стал спокойным и каким-то низким, дерзким. — Положи трубку, идиотка, — а потом снова жуткий крик: — Она в моей голове! Фредрик! — Затем вновь низкий: — Не верь ей, Фредрик. Она просто истеричная дура!
А потом испуганный визг и короткие гудки.
В моей душе что-то оборвалось: крики и непонятное поведение Миши напугали меня. А ее странная манера менять голос… И ее слова… «Она». Что с ней? Кто с ней в нашем доме?
Я выскочил из офиса, сел в машину и на сумасшедшей скорости поехал в Оксфорд, к Мише. Я безумно боялся, что она попытается что-то с собой сделать… Что она сошла с ума.
«Сколько ей пришлось пережить за такой короткий срок! Смерть Мэри, моя ложь насчет меня и Марии, эта проклятая неудачная охота… Только бы с ней все было в порядке!» — лихорадочно думал я, выжимая из своего «Мустанга» максимум того, что он мог.
Приехав в Оксфорд, я вбежал в дом и громко окликнул Мишу. Она не отозвалась, но я знал, что она в доме: я слышал ее громкие всхлипывания. Она рыдала. Я нашел Мишу в моей комнате. В шкафу. Она сидела, обняв свои колени. Совершенно обнаженная и вся в крови.
— Миша… Миша! — Я схватил ее в объятья. — Что случилось, родная?
Я усадил ее на диван, достал из шкафа первую попавшуюся свою футболку, надел ее на Мишу, сбегал в ее комнату, принес Мише ее трусики и надел их на нее. Все это время она рыдала.
— Солнышко, что с тобой? О, боже… — Я снял свой пиджак и стал стирать им кровь с рук и лица Миши, а она вдруг крепко обняла меня за шею. Я сел на пол и усадил ее на свои колени.
— Все, успокойся, я здесь, — сказал я ей на ухо.
— Ф-Ф-Фредрик! — заикаясь, сказала Миша и вцепилась пальцами в мои волосы.
— Все позади. Тише, родная, тише. — Я поцеловал ее в лоб.
Миша перестала рыдать, но ее тело все еще сотрясалось.
Я обнял ее и терпеливо ждал, когда она хоть немного успокоится. В это время, объятый страхом за Мишу и ужасом от ее поведения и вида, я мысленно искал причины и возможное объяснение ее состоянию. Но ни одна удачная мысль не пришла мне в голову, поэтому я понятия не имел, что, черт возьми, произошло с Мишей за короткое время моего отсутствия.
— Миша, что произошло? Почему ты пряталась в шкафу? В таком виде? — ласково спросил я ее.
Она выпрямила спину и посмотрела на меня глазами, полными непонимания и страха.
— Я позвонила тебе, а она забрала телефон и разбила его… А потом… Я не знаю… Я оказалась на улице, голая, рядом с истерзанным трупом… Она убила ее, Фредрик! Я побежала домой и спряталась…
— Где труп? — спросил я, пораженный ее словами.
«Она… Кто такая «она», черт возьми? И что она сделала с Мишей?» — прокричало мое сознание.
— Я спрятала его… В кустах… Около леса…
— Подожди минуту, я сейчас вернусь: нужно уничтожить труп, ведь на нем твои отпечатки…
— Нет, не оставляй меня! Прошу! Она вернется! — Миша вцепилась в меня и вновь зарыдала.
— Хорошо. Тогда мы пойдем вместе. Но сначала нужно одеть тебя. Пойдем.
Я понес Мишу в ее комнату, достал из ее шкафа какие-то джинсы, надел их на полячку, обул ее в балетки, и мы побежали к лесу. Там она показала мне, где спрятан труп (женщины, совсем неинтеллигентного вида), и я сжег его.
Когда мы вернулись к дому, Миша отказалась заходить в него, потому что там была «она», поэтому я взял ее на руки, она крепко зажмурилась, и я отнес ее в свою комнату. Усадив Мишу в кресло, я опустился на колени у ее ног.
— Ты скажешь мне, кто «она»? И почему в твоей комнате разбито зеркало? — мягко спросил я, гладя ее волосы, а она смотрела на меня таким многострадальным взглядом, что разбивала мое сердце.
— Потому что она живет там... Но она вышла из него и забралась в мой мозг, — словно в ступоре, прошептала Миша.
— Кто «она»?
Вдруг Миша широко распахнула глаза, ее губы задрожали, и она дрожащим указательным пальцем указала на что-то за моей спиной. Я резко обернулся, но не увидел никого и ничего, кроме нашего с ней отражения в зеркале.
— Миша, там никого нет, — мягко сказал я, вновь обернувшись к любимой.
Но лицо Миши изменилось: оно стало дерзким и злобным.
— Вот видишь, он не верит тебе, — сказала она низким голосом, который я слышал в трубке. — Бедная, несчастная Миша! Думала, он поможет тебе?
Но вдруг ее лицо стало лицом моей Миши.
— Уходи! — с ужасом воскликнула она, глядя в зеркало.
— Уйти? Нет, я не уйду. Как тебе мое небольшое развлечение? А ведь это твое первое убийство! Поздравляю! — сказала она голосом другой Миши.
— Фредрик, спаси меня! Она убивает меня! — вскрикнула Миша, спрятав голову на моей груди.
Я схватил ее в объятья, и моя душа словно разорвалась от невыносимости того, что я понял: у Миши было раздвоение личности. Я не знал, что делать: я был оглушен, словно мой мозг ударили огромной кувалдой. Я гладил ее волосы, а сам закрыл глаза от душевной боли: моя Миша, моя любимая полячка больна! Психически больна… Господи, как это могло случиться? Как и когда? Меня не было всего лишь шесть часов! А она… Она сошла с ума…
— Борись, Миша, борись с ней! — громко сказал я ей и крепко поцеловал ее в лоб.
Но вдруг Миша рассмеялась мне в лицо жутким смехом.
— Ты ничего не сможешь сделать! Она — слабое и безвольное существо! Она не нужна тебе! Тебе нужна я! — сказала она. Ее глаза блестели бешенством.
— Не давай ей завладеть тобой! — Я встряхнул Мишу, и она широко раскрыла глаза. Ошеломленая. Напуганная.
— Мне так страшно! Она говорит, что убьет меня! Она смеется в моей голове! Она сидит там, она — паразит… Заткнись, дура! Я намного сильнее тебя! Нет… Нет?! Ха, ты всегда была слабой, всегда только и делала, что рыдала! Оставь меня! Теперь никогда! Я убью тебя, маленькая истеричная сучонка!
Это страшное зрелище пробирало мои стальные нервы: Миша разговаривала сама с собой, меняясь в лице и меняя тон голоса. Злобное существо, сидевшее в ней, пыталось завладеть ею, завладеть ее телом… А я не знал, что делать, не знал, как спасти мою Мишу. Я проклял себя за то, что уехал в Лондон и оставил ее в подавленном состоянии. Я должен был помочь ей выйти из депрессии, но вместо этого уехал, оставив ее наедине с дурацкими мыслями и черным впечатлением о вчерашней охоте.
Но я отчетливо понимал, что не справлюсь с ней один, с этим существом, сидящим в моей любимой. Я схватил Мишу за руку, крепко сжал ее, достал из кармана брюк телефон и набрал номер Мартина — старшего брата Миши.
Увидев телефон, Миша громко рявкнула и попыталась забрать его у меня, но я скрутил ее и крепко прижал к себе. Тогда она стала кусаться. Клыками. А ведь я знал, что моя Миша не умеет их контролировать.
— Алло? Кто это? — послышался в трубке голос Мартина.
— Мартин, это Фредрик Харальдсон, — поспешно сказал я.
Миша громко завизжала.
— Фредрик? Боже, кто у тебя там визжит? — удивился Мартин: он, как и все Мрочеки, уже знал о нас с Мишей.
— Мартин, случилось что-то ужасное… — торопливо начал я, удерживая извивающуюся Мишу.
— Сукин сын! Положи телефон! — крикнула Миша.
— Это Миша? С каких пор она стала ругаться?
— Мартин, срочно прилетай в Оксфорд: у Миши раздвоение личности. В ней что-то сидит. Я не справлюсь с ней. Ты слышишь эти крики? Это не Миша, а то, что завладело ею.
— Уже вылетаю. Позвоню Мсциславу. Жди.
Я отшвырнул телефон и схватил Мишу за обе руки.
Она злобно рассмеялась.
— Все будет хорошо. Я обещаю, — твердо сказал я ей, но не посмел обнять ее: она могла воспользоваться ситуацией и выпрыгнуть в окно.
— Мерзавец! Думаешь, что победишь меня? — хохотала она.
Я четко осознавал, что это — не Миша, а значит, я должен быть жесток с ней, чтобы удержать. Но я безумно испугался: уже десять минут со мной была только эта злая Миша… А где моя? Где моя Миша? Куда она исчезла?
— Миша, солнышко! Где ты, Миша! — закричал я, сильно встряхивая ее. — Я знаю, ты слышишь меня!
— Ее больше нет! — дерзко ответила вторая Миша.
Я никогда не сделал бы того, что сделал сейчас, — сильно ударил ее по лицу, надеясь на то, что моя Миша хоть на секунду вернется ко мне.
— Фредрик… — прошептала Миша, моя испуганная заплаканная Миша! — Фредрик!
— Все хорошо… Я вылечу тебя, я обещаю! — Я поцеловал ее в губы. — Только борись, не сдавайся!
— Не бросай меня! Мне так страшно! — прошептала она.
— Никогда! Я здесь и всегда буду рядом с тобой…
— Как трогательно! — расхохоталась вторая Миша.
— Уходи из ее тела! — жестко сказал я ей. — Немедленно!
— Теперь это мое тело! У нее было достаточно времени! А теперь поцелуй меня! Ты полюбишь меня. Я лучше нее! Я достойна занять ее место!
Я вновь встряхнул ее.
— Фредрик… Она душит меня… — («Миша! Моя Миша!»).
— Миша, не уходи! Будь со мной! — в отчаянии прошептал я, целуя ее лицо.
— Мне страшно! Она убивает меня! Фредрик! — Миша завизжала, а потом рассмеялась ужасным злобным смехом.
Не знаю сколько времени я держал ее. Я не помню, прошел ли день или нет. Был ли он вообще. Я просто сидел на полу и удерживал Мишу. Мое сердце отчаивалась все более: моя Миша почти исчезла, и вместо нее жила злая особь. Она пыталась соблазнить меня, осыпала оскорблениями, смеялась как сумасшедшая. Но я держал ее и не давал ей сбежать. Я уже начинал сходить с ума, но, к счастью, приехали братья Миши — Мартин и Мсцислав. Увидев состояние сестры, они пришли в отчаяние, но быстро взяли себя в руки. Мы связали Мишу двойным рядом стальной цепи, залепили ее рот скотчем, закрыли ей глаза куском моей майки и положили ее на заднее сидение огромного джипа Мрочеков. Мартин сел за руль, а мы с Мсциславом сели по бокам от Миши, чтобы не дать ей сбежать.
Мое сердце рассыпалось на куски: Миша рычала, мычала, визжала, мотала головой, била нас ногами. Мне было безумно больно видеть, что происходит с моей возлюбленной.
Мы приехали в Лондон, сели в личный самолет Мрочеков, прилетели в Варшаву и поместили Мишу в специальную наглухо закрытую комнату с гранитными стенами, которую за столь короткий срок выстроили родители моей полячки. Я снял с глаз Миши повязку, скотч с ее губ, и освободил ее от цепей. Она тут же бросилась к стене и стала биться о нее всем телом, крича, что, раз она мне не нужна, то не нужна и Миша. Ее пришлось приковать к толстой, надежной стене. Родители Миши были в шоке и панике, а пани Мрочек горько плакала, глядя на дочь.
Мне предложили немного отдохнуть, но я отказался: я остался с Мишей и добровольно слушал ее оскорбления. Я ушел только на пару часов, на охоту, но потом вернулся к Мише. Я не мог оставить ее одну и верил в то, что моя Миша не умерла.
Так проходили день за днем: я сидел с Мишей, пытался найти в ней мою Мишу, но постепенно стал терять веру. Иногда я даже с ужасом думал, что все потеряно… Все! Моя Миша исчезла! А эта злая особь, с ее лицом, была чужой и ненавистной.
Около недели она пыталась вырваться, кричала, хохотала, пыталась соблазнить меня. Чтобы покормить ее, ей приносили большой пластиковый стакан с кровью, но она отталкивала его от себя и кричала, чтобы мы сами пили эту гадость, а ей нужна свежая кровь. Тогда для нее привели настоящую жертву — первого попавшегося прохожего, и затолкнули его в камеру, на время сняв с Миши цепи. Она безжалостно убила его и выпила его кровь. После этого ее пришлось долго ловить, потому что Миша использовала все вампирские способности, поэтому мне и ее братьям стоило немалых трудов сделать это. И это выматывающее действие происходило каждый четвертый день.
Еще через неделю Миша присмирела и попросила избавить ее от цепей, пообещав, что не убежит. Я был против того, чтобы дать ей свободу действий, но ее родители сделали это: для них даже эта особь была любимой дочерью. Когда Мишу освободили, она кинулась на мою шею и стала целовать меня, но я тут же оттолкнул ее, а она даже не смутилась, расхохоталась и облокотилась о стену рядом со мной.
— Знаешь, Фредрик, я смотрю на тебя и думаю: на что ты рассчитываешь? Я убила ее. Теперь это тело мое! Я люблю тебя и не отступлюсь. — Она прищурила взгляд, хищно улыбнулась и провела ладонью по моему лицу. — Знаю, чего ты хочешь, мой милый. Вернуть эту девчонку? Но у тебя ничего не получится! Я заперла ее в клетке!
«Заперла? Значит, Миша жива!» — В моем сердце проснулась надежда. Робкая, но пронизывающая надежда.
— Заперла? — спросил я, положив свою ладонь на ее ладонь.
— Да, в темной, сырой, клетке. Она кричит, знаешь что? «Фредрик! Спаси меня! Спаси!» — передразнила она. — Но у нее нет никаких шансов! И за что только ты ее любишь? Она — ничто, а я — все.
— Как мне тебя называть? — спросил я, повернувшись к ней.
— Мишей, я ведь Миша. Я вампир, а она — жалкая гусеница, помешанная на любви к людишкам! — Она прильнула ко мне, и ее лицо выразило злость. — Ты должен любить меня, а ее!
— За что ты так ненавидишь ее?
— Я выгоню ее! Убью! Она не достойна жить, а я достойна! Она не достойна быть с тобой! Сколько неприятностей ты с ней пережил! Но со мной такого не будет!
— Тогда почему ты даже не удосужилась спрятать труп?
— Ты о той несчастной бродяжке? Тогда я просто наказала ее!
— Чтобы ты знала, я очень недоволен тем, что ты бегала по Оксфорду нагишом, — серьезно сказал я, удивляясь настойчивости и трезвости мысли этого существа.
— Ну, прости, милый, меня все равно никто не видел. — Она встала на цыпочки и потянулась к моим губам. — Честно, честно.
-Ты серьезно думаешь, что можешь заменить Мишу? Я люблю ее, а тебя ненавижу. Да, она слабая, еще глупенькая и капризная, но именно ее я люблю. Ее любят родители, братья, сестры. А ты никому не нужна. Никому, — холодно сказал я.
Ее глаза загорелись бешенством. Она сильно сжала мое лицо, но я схватил ее руки и отвел их от себя.
— Не нужна? — закричала она. — Нужна! И ты поймешь это, глупец! Даже если не нужна, все равно буду только я!
Она отошла от меня.
— Ты всю жизнь будешь сидеть здесь. Потому что ты — не она, — мрачно сказал я. — Мне нужна Миша, а не ты. И я надеюсь, что она слышит меня.
— Заткнись! — прошипела она и ушла в дальний угол комнаты.
— И, если ты не дашь мне поговорить с ней прямо сейчас, я больше не буду сидеть с тобой. — Я строго смотрел на нее, надеясь, что она согласится на мой шантаж.
— Ты не сможешь меня бросить! — мрачно усмехнулась она.
Я молча пошел к толстой стальной двери.
— Ну, ладно! Но только минуту! — Она подскочила ко мне, схватила меня за руку и злобно посмотрела мне в глаза. — Одна минута! Понял? Ну, выходи, дура, пока я разрешаю!
Я затаил дыхание: я так давно не видел мою Мишу! Я даже потерял надежду увидеть ее снова. Она жива! Нет, живым было ее тело, а сама Миша была заперта в плену у этой особи.
— Миша, где же ты? — Я обхватил ладонями ее лицо.
Она подняла на меня взгляд: испуганный и изумленный.
Я глубоко вздохнул. К моим глазам поднялись слезы, но я не мог допустить, чтобы Миша видела меня таким слабым, поэтому часто заморгал и прогнал их.
— Миша… — Я крепко обнял ее, почти не веря в то, что обнимаю именно мою Мишу.
— Фредрик! — Миша прильнула ко мне и обняла меня за шею. — Что со мной? Где я?
— Все хорошо, ты в безопасности. Только больше не позволяй ей завладеть тобой. Ты нужна мне. Я не могу жить без тебя.
— Но она такая сильная! — чуть не плача, воскликнула Миша.
— Но ты сильнее, я верю в это, и ты поверь! — Я поцеловал ее, вложив в поцелуй всю свою любовь к ней.
— Скажи, я опять кого-то убила? — спросила Миша.
— Ты — нет, она — да, — коротко ответил я. — Знаешь, я думаю, что она — это то, что ты отказываешься признать. Она — вампир, которым ты являешься.
— Нет! — Она вдруг оттолкнула меня.
— Миша…
— Уходи! Что тебе нужно? Я не буду убивать! Не буду… Ну, доволен? — сладким голосом спросила она.
— Вон из моей головы! Пошла прочь! Стерва! Убийца! — крикнула моя Миша и стала бить кулаком по своей голове.
Я схватил ее за руку и прижал Мишу к себе.
— Ты с ней заодно! Ты хочешь, чтобы я стала убийцей! Ты ее союзник! Вон! И ты тоже, стерва! Убери свои руки! — визжала она, пытаясь вырваться из моих рук и даже ударив меня по лицу.
— Все хорошо! Успокойся, солнышко! Спроси, что ей нужно… Спроси ее! — с отчаянием воскликнул я.
— Да разве она что-то может, эта истеричка? Она только и умеет, что рыдать! — рассмеялась вторая Миша.
— Я разговариваю не с тобой! — Я хорошенько встряхнул ее.
— Фредрик! — громко вскрикнула моя Миша.
— Не уходи! Ты сильнее ее, борись с ней! — крикнул я ей. — Ты нужна мне, любимая! Я люблю тебя!
— Я постараюсь...
— Спроси ее, что ей от тебя нужно, — настойчиво сказал я.
— Она хочет, чтобы я убивала, но я не буду! И еще… Пожалуйста, я хочу принять ванну и переодеться… От меня ужасно пахнет… Я не могу так больше...
— Конечно, родная, конечно…
— Ну, хватит! Все! — Она оттолкнула меня. — Но истеричка права: я хочу принять ванну.
Мы исполнили ее желание, точнее, закрыли ее в ванной с пани Мрочек, а сами караулили у двери, слыша, как Миша напевает песенки Мэрилин Монро.
«Это невыносимо! Лицо Миши, ее тело, руки — все это рядом, а сама она далеко, почти потеряна. Моя Миша не любит Мэрилин Монро, она не раз говорила мне это. Моя Миша любит дурацкую музыку и мультики» — думал я, слыша ее голос, отражающийся от кафеля ванной комнаты.
С этого дня началась жестокая война Миши с самой собой: они спорили, ругались, пытались изгнать друг друга, а мы слышали эти взрывы, и наши сердца обливались кровью. Мы отчаянно боялись того, что злая особь одержит верх над нашей любимой Мишей. Но Миша держалась, и скоро эта война стала почти кровавой и конца ей не было.
Прошло лето. Наступил сентябрь, а Миша все еще боролась с собой. Но она достигла прогресса: она могла оставаться собой часами, и я ловил эти драгоценные моменты, как манну небесную, но когда ею завладевала злая Миша, она становилась безумно сильной, и мне было трудно удерживать ее, чтобы она ничего не сделала со своими глазами и волосами. Со временем Мишу переместили в ее собственную жилую комнату, потому что это желание выявили обе Миши. К счастью, ранить себя она не могла, но однажды попыталась даже убить себя, добыв где-то ножницы и с силой ударяя ими в свою грудную клетку, крича: «Ее нужно убить!». Тогда я с трудом забрал у нее ножницы и часами сидел с ней. После этой нашей оплошности, мы обыскали комнату Миши и забрали оттуда все, чем бы она могла воспользоваться в целях самоуничтожения. Когда она успокаивалась, но не приходила в себя, я оставлял ее на руках у кого-то из братьев, выходил на улицу, устало опускался на ступеньки крыльца, ронял голову на руки и закрывал глаза: меня переполняли боль и жестокое отчаяние. Я не мог переносить вида ее страданий, ее сумасшествие. Ее состояние выматывало и угнетало меня до слез, но я не плакал, не потому, что не хотел казаться слабым, — я просто не мог плакать. Я страдал молча, одиноко. По-шведски. Я не хотел, чтобы Миша знала или видела меня полным отчаяния: я всегда должен быть сильным для нее, быть ее защитой, быть сильнее ее.
Однажды, когда я сидел так, на крыльцо вышел Мартин и сел рядом со мной.
— Послушай, Фредрик, ты уже долго терпишь это. Но ты не обязан быть с ней. Если для тебя это слишком тяжело, ты можешь уйти, и мы поймем твое решение. Это не твоя ноша, а наша, — серьезно сказал он мне.
Я презрительно посмотрел на него.
— Заткнись и никогда больше не говори это дерьмо. Миша для меня — не ноша! Она просто больна. Но она выздоровеет. И я буду с ней до конца. Понял? Миша — моя! — грубо ответил я ему.
— Извини. Знаешь, я рад, что она выбрала тебя. — Мартин слегка улыбнулся.
— Она — все для меня. Я никогда не сдамся, — тихо сказал я.
Мартин достал из кармана джинс пачку сигарет.
— Закуришь?
— Я бросил. А ты, что куришь? — удивился я.
— Нет, но решил попробовать. Думаю, в нашей ситуации никто не упрекнет тебя, если ты выкуришь сигарету, — сказал он, бросая пачку на ступеньки.
— Нет, Мартин, Миша сейчас борется с чудовищем внутри себя. Я не буду курить. Мне нужна только одна минута… Сейчас я понимаю, насколько сильно люблю ее. Знаешь, это так смешно! — Я даже усмехнулся, вспомнив нашу первую встречу с ней. — Сначала она показалась мне истеричкой… А сейчас я понимаю, как она дорога мне. Сейчас, когда могу навсегда потерять ее, ведь если та стерва будет сильнее, она убьет Мишу. И тогда моя Миша не вернется уже никогда. Потому что это будет не она, а что-то ужасное. Вот, чего я боюсь, Мартин. А я даже не знаю, как ей помочь. Я ничего не могу сделать, и это угнетает меня.
— Фредрик! — вдруг раздался голос пани Мрочек.
Я торопливо поднялся к Мише: она сидела на стуле, у окна. Когда я зашел, она печально посмотрела на меня и слабо улыбнулась вымученной улыбкой. Это была моя Миша. Я сел перед ней на колени и взял ее руки в свои.
— Я слышала, что тебе сказал Мартин, — еле слышно сказала она. — И он прав: если ты останешься со мной, я принесу тебе еще больше проблем и страданий…
— Если ты слышала, что сказал мне твой брат, значит, слышала и то, что я ответил ему, — твердо перебил я ее.
— Фредрик, ты не должен…
Я закрыл ее губы своей ладонью и нахмурился.
Миша удивленно приподняла брови.
— Никогда больше не говори этого, — мрачно сказал я.
Она кивнула, и я убрал свою ладонь.
Миша положила ладони на мои волосы и стала теребить их.
— Фредрик, я так устала… Я даже не могу спать, а я так хочу спать! Хочу хоть на секунду забыть обо всем, не думать ни о чем… Не знать о том, что у меня шизофрения…
— У тебя нет шизофрении. Это называется «раздвоение личности» — поправил я.
— Какая разница, как это называется! — Она горько усмехнулась. — Я больна! Это невыносимо — ощущать в своей голове чужое сознание. Она сидит в моей голове и говорит мне: «Иди! Убей! Ты такой же монстр, как и я!», а я говорю ей: «Нет! Оставь меня!» А она смеется. Когда вы приносите мне кровь в стакане, она выплескивает ее, а я не могу остановить ее… И мне приходиться… убивать.
— Но ты умница, — сказал я и поцеловал ее ладошку. — Ты сможешь победить ее, я знаю.
— Я борюсь с ней, но мне страшно. Я не могу убить в себе этого монстра, и это невыносимо!
Я обнял ее, и мы сидели, обнявшись, около двадцати минут. Я наслаждался ее объятьями. Ее, моей Миши.
— А вдруг я не вылечусь, и она всю жизнь будет жить в моей голове? Разве я буду нужна тебе сумасшедшая? — вдруг прошептала она мне на ухо.
Я отстранился от нее: что за чушь!
— Не смей даже думать об этом! Ты нужна мне любая, — недовольно сказал я.
— Любая? Такая? — Она печально улыбнулась.
— Разве я не доказываю тебе это каждый день, каждую минуту? Мне больно оттого, что ты не веришь мне.
— Прости… Только не уходи! Я умру, если ты уйдешь!
— Выбрось эти глупости из своей головы! Ты поговорила с ней? Она сказала, что ей нужно от тебя? — напомнил я.
— Нет, я боюсь, — прошептала Миша.
— Не бойся. Спроси ее. Ты обещаешь мне, что спросишь?
— Хорошо, я сделаю это... Вот дура, опять ревет! — презрительно сказала она, вытирая ладонями слезы со своих щек.
— Что тебе нужно от нее? — грубо спросил ее я.
— Она знает! — со злостью бросила она. — Она прекрасно знает, кто я. Я — та, что она пыталась убить в себе. А это неприятно, когда от тебя пытаются избавиться! Но сейчас я сильнее ее. Человеколюбки!
— Почему ты появилась? — спросил я, удивившись ее словам: она была словно обижена на Мишу.
— Потому что она стала давить на меня. Вытеснять! — Миша вскочила со стула и повернулась ко мне спиной. Ее голос был резким и грубым. — А мне обидно, что она отказывается от меня! И в таком случае я решила, что мне нужно убить ее прежде, чем она не убила меня!
В ее голосе слышалась серьезная и явная обида. Меня терзала смутная догадка: она говорила с такой ненавистью, как будто Миша была в чем-то виновата. Виновата в том, что пыталась избавиться от нее.
Она появилась в тот день, когда Миша заявила мне, что не хочет быть вампиром и не будет убивать. Неужели эта Миша — это то, с чем боролась моя Миша, а потом от чего отказалась? Эта Миша — ее вампирская сущность. И эта сущность взбунтовалась и вышла наружу. Она всего лишь борется за свою жизнь. Миша попыталась убить ее, а она не желает быть убитой. И убить ее невозможно, ведь она — часть Миши!»)
— Послушай, мне жаль, что это произошло, но в этом виновата не она, а я. Я настаивал на охоте, но не подготовил ее, не ожесточил ее сердце против людей… — настойчиво начал я.
— Конечно, тебе нужно было! А знаешь, как она угнетала меня, когда жила с этой дурой Мэри? Едва я подняла голову, почувствовав кровь той смертной, как Миша давила меня! Как червяка под ногами! — Она пришла в ярость.
«Я не ошибся: это не какая-то злая особь. Это и есть Миша. Ее вампирское естество. Она любит меня и так же страдает из-за того, что пытается подавить себя!» — догадался я.
Я подошел к ней, обнял ее и поцеловал. Она прильнула ко мне и с жаром ответила на мой поцелуй.
— Миша… Ведь это ты, Миша! — прошептал я, вглядываясь в любимое лицо.
— Да, Фредрик! Я не чудовище, за которое вы все меня принимаете! Я просто хочу жить и борюсь за свою жизнь! Я борюсь за тебя! — громко прошептала она. — А она не понимает этого и борется со мной!
— Ты должна сказать ей это… Сказать ей все, что сказала мне. Она просто не знает, не понимает, боится! Как и я не понимал!
— Нет! Я избавлюсь от нее! — вдруг крикнула она, и ее лицо исказилось злобой. — Я убью ее! Ты будешь только мой! Ненавижу! Ты любишь ее больше, чем меня!
— Мартин, прошу тебя… Я не могу этого вынести! — в отчаянии крикнул я.
Мартин вбежал в комнату. Я передал ему отчаянно сопротивляющуюся Мишу, выбежал из дома в сад и сел на скамейку, под большим дубом. Я закрыл глаза и ушел глубоко в себя. Меня охватило глубокое, всепоглощающее отчаяние.
 
Глава 16
— Сестренка, успокойся! Все в порядке, мы здесь! Миша! Нет, только не мои волосы!
Я с изумлением увидела перед собой Мартина и Мсцислава: Мартин держал меня за талию, а Мсцислав — за руки… А я сжимала в своих пальцах чьи-то волосы.
— Ой, прости! — воскликнула я, выбрасывая волосы на пол.
— Раньше ты не трогала ничьих волос, кроме своих! — недовольно сказал Мсцислав, проводя ладонью по своим волосам, словно проверяя, как много их я успела его лишить.
— Прости, это не я, а она! — искренне извинилась я. — Можете уже отпустить меня: это я, Миша.
— А вдруг ты опять пытаешься нас обмануть? — недоверчиво сказал Мартин, прищурив глаза.
— Я не обманываю!
— Точно? Тогда скажи, какой мой любимый фильм?
— А ты думаешь, что она этого не знает? — со смехом спросила я брата.
— Не знает: в прошлый раз она ошиблась, — безапелляционно отрезал Мартин.
— Ну ладно: «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», — ответила я. — И я до сих пор не понимаю, почему он тебе так нравится! Дурацкий фильм!
— Это, конечно, замечательно, но ты могла просто угадать. Ладно, другой вопрос… Задай ей что-нибудь, Мсцислав.
— Я же извинилась! — воскликнула я.
— Какой гонщик получил Гран-при на чемпионате мира 1999?
— Издеваешься? Как будто я когда-то увлекалась гонками! — возмутилась я такому нечестному вопросу.
— Ну, что ж, отпускай ее: это точно наша милая истеричка, — весело сказал Мсцислав.
Братья отпустили меня.
— Где Фредрик? — тихо спросила я, беспокойно оглядывая комнату и прислушиваясь к происходящему в доме.
— Ушел, — ответил Мсцислав, приглаживая свои волосы.
— Ушел? — с отчаянием переспросила я.
Меня охватил ужас: он ушел? Ушел навсегда?
— Куда ушел! — воскликнула я, бросившись к двери, но братья опередили меня и загородили ее собой.
— Тебе нельзя выходить! — в один голос воскликнули они.
— Но он ушел! — Меня душили слезы.
— Дурочка, не плачь: он сидит в саду, — ласково сказал Мартин, погладив меня по голове.
Я закрыла лицо ладонями.
— Может, хватит уже лить слезы как нильский крокодил? — сказал Мсцислав, обнимая меня.
— Ты говоришь это нарочно, чтобы обидеть меня? — с обидой прошептала я, вцепившись в его шею.
— Прости, нужно же как-то тебя подбодрить. — Он поцеловал меня в лоб.
— Вы не говорили обо мне Маришке? — спросила я.
— Ты попросила ничего ей не говорить, мы и не говорим, — ответил Мартин.
— И не нужно. У нее и так много проблем, — сказала я.
 Я не хотела, чтобы Маришка знала о моем сумасшествии. Она и так страдает из-за исчезновения Седрика. А тут еще и я.
— Оставьте меня одну, — сказала я, отстраняясь от брата.
— Извини, сестренка, но это запрещено, — ответил Мартин.
— Тогда просто выйдите за дверь. Пожалуйста. Мне необходимо побыть одной.
Я была обессилена, и мне хотелось немного поплакать.
Братья переглянулись и обменялись кивками.
— Позвать Фредрика? — спросил Мсцислав, выходя за дверь.
Фредрик всегда был со мной. Сидел, разговаривал, утешал, молчал со мной. Но сейчас я не хотела никого видеть. Даже его. Я корила себя за то, что он тратит на меня, душевнобольную, свою драгоценную жизнь. Сколько жертв он принес ради меня и нашей любви!
— Нет. Пусть отдыхает, — глухо ответила я. — Иди, Мсцислав.
Брат исчез за дверью.
Я стала смотреть в окно.
«Я истинное зло. Я причиняю всем только боль. Мне всего девятнадцать, а я уже стала занозой во всех сердцах: родителей, братьев, Фредрика… Особенно в его сердце. А ведь он всегда рядом. Но он достоин большего, не такой, как я, — дурной, истеричной, глупой, эмоциональной, душевнобольной!» — с горечью подумала я.
Теперь я принимала борьбу с ней как должное, но она тяготила меня, изматывала, причиняла мне страдания. И не только мне. Всем. Из-за моей болезни страдали все.
«Почему все так? Я только обрела счастье, только позволила себе признаться Фредрику… Ведь все было так замечательно. А теперь он страдает от моего безумия… Мой бедный Фредрик. Сколько он уже пережил из-за меня? Я — камень на его шее, а он даже заткнул мне рот, когда я хотела дать ему свободу. Зачем эта проклятая особь разрушила мою жизнь? Откуда она появилась? Фредрик сказал, что мне нужно поговорить с ней… Узнать, что ей нужно от меня. От нас всех. И я поговорю с ней, как с равной» — наконец, решила я.
— Мартин! — позвала я брата.
Брат тут же вошел в комнату.
— Принеси мне большое зеркало, — попросила я его.
— Зачем? — удивился он. — Нет уж, принцесса, я помню, как ты чуть не выколола себе глаза ножницами.
— Мартин, мне нужно поговорить с ней, — мрачно сказала я. — Принеси зеркало. Обещаю, я не наделаю глупостей.
Он нахмурился, видимо, совершенно не желая потакать мне.
— Принеси зеркало! — настойчиво повторила я. — Не заставляй меня кричать. Я это умею, ты же знаешь.
Мартин тяжело вздохнул, но вышел и вернулся ко мне с большим овальным зеркалом.
— Поставь его у окна… Да, здесь. И уходи, — скомандовала я.
— Только исполни свое обещание. Держи эту мразь в узде, — серьезно сказал брат и покинул комнату.
Я глубоко вздохнула, чтобы набраться храбрости, поставила напротив зеркала стул, села и стала пристально вглядываться в свое отражение.
— Ну, где же ты? Нам нужно поговорить, — прошептала я, ища ее в зеркале.
Она тут же улыбнулась мне.
— О чем? — Ее улыбка, как всегда, была дьявольской.
— Кто ты? — спокойным тоном спросила ее я.
— Твое внутреннее я.
— Нет, я не такая. Я не злая.
— Ты слабая и ничтожная любительница людей! — Она мрачно усмехнулась. — И я выгоню тебя.
— Зачем тебе это нужно? — Я вновь ужаснулась от ее ненависти ко мне.
— Затем, что ты сама стараешься от меня избавиться.
— Ты влезла в мою голову. Ты паразитируешь во мне.
— Ты меня оскорбляешь.
— Да, ты — паразит! Ты влезла в мое тело…
— Это и мое тело тоже. И ты сама заставила меня это сделать.
— Что? — разозлилась я. — По-твоему, я похожа на мазохисту?
— Ты убиваешь меня, а я обороняюсь. Но теперь одна из нас должна уйти. — Она выпятила подбородок и мрачно усмехнулась. — И это будешь ты.
— Да кто ты, черт возьми! — Я повысила голос. — Ты что, не можешь ответить мне прямо?
— Я уже ответила: я — твоя сущность. Я — это ты, я вампир, которого ты отвергаешь в себе.
— Это неправда! — поразилась я.
— Ты отказалась от меня. Я всегда жила в тебе, ведь это и моя жизнь тоже! Мое тело! А ты решила вытеснить меня из моего собственного дома? Не получится!
— Ты не можешь жить во мне! Это невозможно!
— Я жила в тебе с самого нашего рождения: я — естественна, а ты — нет. Я мучилась в тебе, мирилась с тем, что ты любишь смертных и пытаешься жить их жизнью. Я мирилась до тех пор, пока ты не решила задушить меня.
— Не понимаю, о чем ты! — Моя голова стала раскалываться.
— Дура! Как ты можешь не понимать! — вскричала она и наклонилась ко мне. — Я — вампир! А ты — самозванка! Ты решила убить меня и стать человеком! Я не позволю тебе! В тот момент, когда ты сказала, что не будешь убивать и не хочешь быть вампиром, я поняла, что меня ждет! Ты душила меня, а я не заслуживаю этого! Я настоящая! А ты придумала себе что-то! Ты решила не убивать? Отлично! Тогда это буду делать я!
Она слезла со стула и стала медленно, на четвереньках, ползти к зеркалу. Я сделала то же самое. Мы стали смотреть друг на друга. Лицом к лицу.
«Она — это я? Значит, я стараюсь убить саму себя?» — с болью подумала я.
— Но я не знала! — Из моих глаз брызнули слезы понимания: теперь я поняла, кто она!
Она тоже заплакала.
— Ты всем говоришь, что тебе страшно! А мне, думаешь, не страшно? Я не хочу умирать! И никогда не умру! Это твой Бог создал нас, а ты решила, что сможешь заменить меня?
— Почему ты не дала мне знать об этом? — воскликнула я.
— Я не давала тебе знать? Я кричала, выла от боли и страха! Умоляла выпустить, но ты только крепче душила меня!
— Но я не знала! — вскрикнула я.
— Это ты ущербная особь! Но Фредрик все равно любит тебя больше! — с болью в глазах прошептала она. — За что?
— Он любит нас обеих, — прошептала я ей.
— Но он так страдает из-за нас! Он ушел! Это ты во всем виновата! — зло крикнула она.
— Да… ты права. Это все из-за меня… Я убивала тебя, а ведь ты — часть меня…
— …а ты променяла меня на Мэри!
— Нет… Нет!
— Ты думала об этом! Ты говорила, что она — лучшая часть тебя! Она, а не я! Ты даже как должное меня не принимала! Стыдилась меня! А как только я все-таки вышла и выпила кровь смертного, которого убил Фредрик, то была так счастлива! Я подумала, что ты наконец-то решила выпустить меня, смириться со мной… А ты, наоборот, заперла меня в клетке!
— Прости меня! Прости! Мне так стыдно!
Я села на пол и прижалась лбом к зеркалу: она тоже села и прикоснулась ко мне лбом.
— Теперь ты поняла, как обидела меня? — тихо спросила она.
— Да, да! — со слезами на глазах прошептала я.
— А сейчас ты не даешь мне покоя и пытаешься выгнать меня. А я уже не могу так…
— Тогда уйди.
— Ты не даешь мне этого сделать.
— Но я тоже устала… И Фредрик устал… Все устали. Я выматываю всех.
— Да, ты и только ты! — вдруг крикнула она. — Из-за тебя Фредрик страдает!
— Но мы обе любим его, — подняв голову и взглянув на нее, сказала я. — Что мне делать?
— Пока ты не смиришься со мной, я не уйду, — сказала она.
— Я должна смириться… Ради него. Я смирюсь. Я готова, я буду убивать и больше не буду любить людей, — пообещала я. — Только исчезни! Клянусь тебе, что больше никогда не откажусь от тебя… От себя!
— Клянешься? — тихо спросила она, и ее губы растянулись в ужасной клыкастой улыбке.
— Клянусь! Я не хочу, чтобы Фредрик сходил с ума! Я полюблю тебя! — искренне ответила я ей.
Мы одновременно положили ладони на зеркало, соприкоснувшись ними.
— Обещаю. Клянусь, я буду вампиром, — твердо сказала я.
— Хорошо. Тогда я ухожу. Закрой глаза, — тихо сказала она.
Я с надеждой закрыла глаза, не слыша ни себя, ни ее. Спустя минуту я открыла глаза и посмотрела в зеркало: ее там не было. Была только я.
Она ушла. Уступила мне место. Поверила в меня.
Она ушла.
И я почувствовала себя такой… цельной. Я помирилась с собой, смирилась с тем, кто я есть.
Я была так поражена, обрадована и удивлена своей свободой, что прижалась лбом к зеркалу и заплакала: это были слезы радости. Слезы смирения.
Впервые за долгое время я не чувствовала ее. Я чувствовала только себя. Себя, Мишу. Я не могла поверить в то, что ее больше нет в моем теле.
«Фредрик! Он должен узнать!» — пронеслось у меня в голове.
Я поднялась на ноги, утерла слезы и вышла к братьям: они ошарашенно смотрели на меня с напряженными лицами, ведь слышали каждое наше слово.
— Она ушла, — тихо сказала я и улыбнулась.
Братья тут же заключили меня в объятья.
— Слава Богу, сестренка! Слава Богу! — прошептал Мартин, обнимая меня.
— А где родители? Я должна сказать им! — спросила я.
— Пойдем.
Они взяли меня за руки и повели к родителям. Но мне не пришлось ничего говорить: родители уже сами все услышали и чуть не сошли с ума от радости.
Я выздоровела. Я была вампиром и принимала это. И знала, чего хотела: стать женой. Женой моего шведа. Он тысячу раз доказал мне свою любовь, и теперь я не боялась брака. Не боялась связать себя по рукам и ногам. Привязать себя к нему.
— Я выхожу замуж за Фредрика. Сейчас, — твердо объявила я родителям.
Все раскрыли рты. Мама схватилась за сердце.
— Как? — прошептала она.
— Ничего себе, какое заявление! Да ты еще совсем зеленая! — недовольно воскликнул Мартин.
— Нет, Миша, до ста лет мы тебя не отпустим, — мрачно сказал отец. — Да, твой Фредрик без ума от тебя, и он поразил нас своей стойкостью. Но замуж мы тебя пока не пустим.
Он подошел ко мне и взял мои ладони в свои.
— Ты еще так юна, ты только начала жить! Тебе всего девятнадцать! Это… У меня даже нет слов, чтобы сказать тебе, насколько ошибочно твое решение!
— Я люблю его. Он — моя жизнь. Мой айсберг, — полная решимости, тихо сказала я отцу.
Его слова не тронули меня: они просто пролетели мимо, и мне было абсолютно все равно, что он говорит. Я все решила.
— Ты еще ребенок, и я не позволю тебе… — опять начал отец.
— Папа, мне почти двадцать! Перестань считать меня ребенком! Да, ему сто восемьдесят восемь… Нет, уже сто восемьдесят девять, но я люблю его! И моя любовь взаимна. Я чувствую ее в каждом его взгляде, слове, прикосновении. Только ради него я помирилась с собой. И, даже если вы будете против, я уйду с ним. Навсегда. Я стану его женой, с вашим благословением, или без него, — совершенно серьезно ответила я на его слова. — И моя свадьба будет сегодня.
Я прошла в свою комнату, переоделась в красивое верескового цвета платье до колен, совсем не свадебное, но я всегда думала, что, если когда-нибудь выйду замуж, то сделаю это не в банальном белом платье. Я распустила волосы, надела розовые балетки и посмотрела в зеркало.
«Сегодня, девятого сентября, в этот прекрасный солнечный день Миша Мрочек выходит замуж за своего любимого вампира. Ей всего девятнадцать, но в этом ее радость — она обрела счастье еще в начале своего вечного жизненного пути… Господи, как я люблю его! И я стану его женой!» — с умилением подумала я, и у меня захватило дух при этой мысли.
 
Я сидел на скамейке, положив голову на руки, закрыв глаза, не ощущая и не слыша ничего. Я был поглощен своими больными мыслями.
— Устал? — вдруг послышался совсем рядом голос Миши.
Я открыл глаза и поднял голову: передо мной стояла она.
— Миша? — Я протянул к ней руки, но она отошла на шаг назад, пряча руки за спиной.
«Какая она красивая… И какое яркое смешное платье на ней!» — почему-то подумал я.
— Отличная футболка, — сказала она, окинув меня взглядом.
— Конечно, ведь это ты выбирала, — ответил я.
 Я не любил эту темно-зеленую футболку, но носил ее, чтобы сделать Мише приятное.
Миша смотрела на меня и молчала, а я с ожиданием и непониманием смотрел на нее. Я знал, что ее не выпускают из дома, а сейчас она оказалась на улице...
Она подошла ко мне, облокотила о скамейку синий зонт, положила ладонь на мои волосы, отросшие за четыре месяца, и взъерошила их. Я едва не умер от счастья и нежности, охвативших меня, и прижался лбом к ее животу, положив свои ладони на ее тонкую талию.
«Боже, спасибо тебе, она пришла в себя!» — Я не смог сдержать глубокий тяжелый вздох, вырвавшийся из груди.
Но вдруг Миша отстранилась от меня.
— Почему ты так редко говоришь, что любишь меня? — нахмурившись, спросила она.
— Я говорю это не словами, а поступками, — серьезно ответил я, тоже нахмурившись от ее бестактного вопроса.
— Знаю. Ты очень боишься?
— Боюсь чего?
— Что я совсем сойду с ума?
Я пристально смотрел на нее и не мог понять, зачем она это говорит? Она же знает. Все знает!
— Да, но я все равно тебя не отпущу. Ты нужна мне любая. И ты, безумная или нет, не отвертишься от меня, — резко сказал я.
— Что ж, это приятно… Но тебе повезло: я выздоровела. — В ее глазах заблестели слезы. — Мы с ней помирились, и она ушла.
Эта новость привела меня в странное состояние. Как я мог поверить ее словам?
«Но, если ее семья отпустила ее одну в сад, не боясь того, что она убежит, значит… Она вернулась ко мне!» — пронеслось у меня в голове.
Я встал со скамейки и сделал шаг к Мише, чтобы обнять ее, но она вновь отошла от меня.
— А ты женился бы на мне?
Я почувствовал трепет, разрывающий мою грудную клетку.
— Хоть сейчас, — серьезно ответил я.
Миша пристально вглядывалась в мое лицо, словно раздумывая, шучу я или нет.
— Если не боишься жениться на мне, то пойдем, — вдруг спокойно сказала она.
— Но ты так боялась этого. Не пожалеешь? — Я не мог поверить своему счастью: Миша предлагала мне жениться на ней! Прямо сейчас! Это было выше предела моих мечтаний. Она согласилась стать моей женой. Это невероятно!
— Я? Это ты можешь пожалеть о том, что женился на девятнадцатилетней истеричке.
— Никогда. И не надейся, что пожалею.
— Ну что ж, посмотрим, — с сарказмом в голосе сказала она.
— Почему ты всегда во мне сомневаешься? — удивился я, недовольный ее сомнением.
— С чего ты взял?
— Ты всегда говоришь это.
— Но ты сам говоришь: никогда не верь словам, верь только поступкам. И я всегда говорю тебе обратное.
— Но ты почти никогда не говоришь, что любишь меня, — в свою очередь напомнил ей я.
— А тебе обязательно это слышать? Ну, ладно, я люблю тебя.
— Прозвучало как одолжение.
— Дурак! — вдруг вспылила она. — Вот поэтому я и стараюсь не говорить это, ведь ты воспринимаешь мои слова… Так!
Я усмехнулся: вот она, моя Миша. Эмоциональная и легко-взрывающаяся, как коктейль Молотова. Моя полячка.
— Пойдем. — Я протянул ей руку. — Конечно, если, тебя не смущает жених в футболке, джинсах и кедах.
— Не смущает. Но твои родители так и не увидят твоей свадьбы, а ведь ты их единственный сын.
— Думаешь, мне ни плевать на это?
Миша улыбнулась и взяла меня за руку.
Я с любовью сжал ее тонкие пальчики.
— Но у меня нет колец, — нахмурился я.
— Зато они есть у меня. — Миша разжала кулачок, который прятала за спиной: на нем лежали два одинаковых платиновых кольца.
— Откуда? — поинтересовался я: мне было неловко принимать от нее эти кольца, ведь для нашей свадьбы я хотел купить их сам.
— Я купила их после того, как переехала к тебе, и ждала момента, чтобы сделать их символами нашей любви. Символами Нас. Думаю, они дождались. Ну, хорошо, потом ты купишь кольца сам, и у нас будет по два свадебных кольца, договорились? Я же знаю, какой ты гордый.
— Знаешь, кажется, у меня тоже есть кольца, но они совсем не свадебные. — Я достал из маленького кармана джинс два серебряных кольца. — Я купил их в тот же день, когда и твой кулон. Но я забыл о них, и они долго пылились в одном из ящиков моего письменного стола. Но потом я вспомнил и с тех пор носил их в кармане.
— Какой ты забывчивый! Я от тебя такого не ожидала! — вдруг хихикнула Миша, но потом стала очень серьезной. — Но, как быть с твоими родителями?
— Мы пошлем им фотографии, — улыбнулся я. — Хватит болтать. Где ближайший костел?
— За углом, — ответила Миша.
Я поднял ее на руки.
— Ты понесешь меня туда? — со смехом спросила она, вновь впившись своими коготками в мою шею.
— Именно. Даже если солнце выдаст меня, — ответил я.
Меня обжигало счастье. Безумное, божественное, сладостное счастье: Миша станет моей женой!
— Я знала это, поэтому взяла зонтик, — улыбнулась Миша.
— Синий? — усмехнулся я, подходя к нему. — Ох, Миша!
Полячка ничего не ответила: она потянулась к зонту, раскрыла его и подняла над моей головой. Огромный купол зонта полностью закрывал мое лицо, плечи и руки, а Мише он и вовсе был не нужен, и ее длинные ноги в розовых балетках блестели своей белизной на солнце.
Мрочеки уже ждали нас у калитки, подняв над головами большие яркие зонты.
Я со своей драгоценной ношей подошел к ним.
— Мы не можем пропустить свадьбу нашей младшей дочери, — с улыбкой сказала миссис Мрочек: в ее глазах блестели слезы.
— А мы так надеялись, что ты проживешь с нами хотя бы до ста лет, — слегка печально сказал пан Мрочек младшей дочери.
— Не могу. Теперь я принадлежу ему, — просто сказала ему Миша. — Я люблю его, хоть он такой холодный и иногда раздражает меня своим хладнокровием. Ну, вперед, мой айсберг! — с улыбкой глядя на меня, воскликнула моя полячка.
Я поцеловал ее. И мне было совершенно плевать на то, что нас окружают зрители.
Миша смущенно улыбнулась, но ее глаза были полны счастья и любви.
Мы направились к костелу, и окружающие нас люди с удивлением смотрели на нашу процессию, держащую над головами яркие разноцветные зонты, такую странную в этот прекрасный, солнечный сентябрьский день.
 
 Эпилог
 
Через две недели после свадьбы мы уехали в Швецию, где Фредрик построил для нас деревянный двухэтажный домик на берегу лесного озера, выкрасил его в красный цвет и поставил рядом с ним качели для меня, сделанные его руками. Мы жили здесь уже два года, отрешившись от всего мира.
Оксфордский университет я так и не закончила. Но я была счастлива, полноценна и любима.
Я уже два года была Мишей Харальдсон. А Фредрик уже два года каждый вечер играл для меня на никельхарпе. Я знала, что когда-нибудь мы все-таки решим переехать в более людное место, например, в Стокгольм, но сейчас мы наслаждались своим одиночеством.
Стоял удивительно красивый рассвет: шведская осенняя природа была прекрасной и чистой. Это было утро после моей ночной охоты. Я вышла из дома в голубом ситцевом платье, босиком, с распущенными волосами, спустилась к озеру, по щиколотку вошла в воду и стала смотреть на ярко-розовое небо, рожденное новым днем. И вдруг я вспомнила слова Седрика Моргана: «Ты можешь побороть этот мир. И ты будешь счастлива».
Я печально улыбнулась.
«Спасибо тебе, Седрик. Спасибо за то, что верил в меня. Благодаря тебе и твоим советам, я встретила Фредрика. Только благодаря тебе, я поехала в Оксфорд. Прости меня за то, что я перекладывала на тебя свою вину, когда сама отвергала его. Спасибо тебе. За все. Найди свою Вайпер и будь счастлив. Где бы ты ни был, — с искренней благодарностью подумала я. — И спасибо тебе, Господь, за то, что ты создал меня той, кто я есть: я буду счастлива вечно»
Я так задумалась, что не услышала, как кто-то подошел ко мне, обвил руками мою талию и поцеловал мои волосы.
Фредрик. Моя любовь. Мой ледяной принц.
 
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз