Роман «Новый учитель». Часть 2. Константинов Алексей Федорович


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Роман «Новый учитель». Часть 2. Константинов Алексей Федорович
 
 
Предложение
В следующий раз Аня увиделась с Глебом спустя две недели после старого Нового года на уроке истории. Она зашла в класс и по привычке громко с ним поздоровалась. Заметив её, Глеб отвёл взгляд и пробормотал себе под нос слова приветствия. Не отрывая от него глаз, Аня неторопливо подошла к своей парте. Удивительное дело, как легко женщина может смутить мужчину, если он в неё влюблён. Глеб открыто сторонился Ани, во время урока, проходя между парт, держался в стороне от её ряда.
— Как-то странно он ходит, — ещё в середине урока заметила девочка, сидевшая рядом с Аней. — От нашей парты шарахается.
Аня пожала плечами, а её уши покраснели. Ей нравилось происходящее, она стала намерено подразнивать Глеба. Например, дожидалась, когда он спуститься в столовую и, становясь в очередь за ним, прижималась слишком плотно к его спине. Глеб пару раз пытался намекнуть, что не стоит этого делать, места и так хватает, но Аня всегда разводила руками и отвечала:
— А я что, меня сзади подталкивают.
Она продолжала ходить к нему в подсобку на переменах и постоянно прикасалась к нему. Ничего выходящего за рамки: со стороны безобидное отношение девушки к учителю, который ей нравится, но Глебу был ясен истинный посыл её действий, поэтому он стал закрывать подсобку на переменах. Когда она постучала туда, он крикнул, что готовится к уроку и посоветовал ей больше не приходить к нему.
Аню это только раззадорило. Она не отставала от Глеба, и в какой-то момент он перестал противиться. К середине февраля флирт Ани перешёл все границы: оставаясь с ним наедине, она без стеснения лезла целоваться, а когда он отстранялся, заливалась хохотом:
— Но нельзя же быть таким робким, Глеб,— говорила она тогда.
Аня не знала, почему перестала стыдиться своих чувств, бояться быть пойманной кем-нибудь из одноклассников. На неё прежнюю это не похоже. Но Ане нравилось новое для неё ощущение раскованности. Однажды, когда она снова попыталась прильнуть к учителю в подсобке, Глеб вскочил с места, схватил её за плечи, резко дернул в сторону и прижал к стене, чем сильно напугал девушку.
— Если это не прекратиться, мне придётся поговорить с твоим отцом! — твёрдо заявил он.
— Глеб, в конце мая мне восемнадцать и я перестану быть твоей ученицей. Нам нечего стыдиться, — ответила она.
— Ты понимаешь, какие слухи поползут по деревне?
— Какая разница?
— Аня, мне здесь работать. Что обо мне подумают родители, если всплывёт моя связь с одной из учениц?
— Женись на мне и тебя никто не осудит, всё поймут. Здесь нет ничего стыдного, Глеб.
Свиридов застыл на месте, не отрывал взгляд от её лица, но смотрел сквозь неё. Наконец, приняв какое-то решение, он спросил:
— Так ты готова пойти за меня замуж?
— Я на всё готова для тебя, — искренне ответила Аня.
— Тогда мне обязательно нужно поговорить с твоим отцом. Когда можно будет устроить нашу встречу?
— Зачем тебе с ним разговаривать?— перспектива этой беседы напугала Аню. До этого момента она не задумывалась о том, что отец может узнать о её романе. Впервые осознав это, девушка отошла на шаг от Глеба, ей стало страшно. — Это ни к чему.
— Нет, прежде, чем принять какое-то решение я должен с ним поговорить. Так когда можно будет устроить нашу встречу? — повторил он свой вопрос.
— Вечером папа всегда дома, — нехотя ответила Аня.
— Хорошо, сегодня я приду к вам, и мы всё выясним. А сейчас вернись в класс и оставь меня в покое хотя бы на день.
В последние пару месяцев дочь беспокоила Павла Астахова. Она совсем забросила готовить и убираться, либо гуляла на улице с подругами, либо проводила время в комнате со своим дневником и что-то в него писала. Астахов пару раз пытался делать ей замечания, но она отговаривалась стандартными формулами: сделаю попозже, пока не успела, сегодня задано много уроков. Он бы и рад был ей поверить, да только Кулакова уже звонила из школы, жаловалась на Анины прогулы.
— Учителя недовольны, они и так закрывают глаза на многие недочеты в её работах, — говорила Лида. — Терпеть прогулы они не станут, Дима. Поэтому прими меры.
— Обязательно, — пообещал Астахов.
Когда стал расспрашивать дочь по этому поводу, она выглядела виноватой, пообещала больше так не делать. Отец ей поверил. А что ему ещё оставалось? Он стал гадать о том, что происходит с дочерью? Может быть у неё проблемы, о которых она не рассказывает? Маловероятно — Аня выглядела счастливой и довольной жизнью. В конце концов, он не выдержал и прямо спросил у неё, в чем дело.
— Папочка, ты такой выдумщик, — захохотала в ответ Аня, ничего толком так и не ответив.
Но самым тревожным звоночком для Астахова стало безразличие Ани к высшему образованию. Он несколько раз поднимал тему дальнейшего обучения, спрашивал, кем она собирается стать. Если в начале года она говорила, что ей нужно немножко подумать, теперь уклончиво намекала на то, что возможно никуда поступать не собирается.
— Мне начинает казаться, это не моё, папа, — сказала однажды Аня.
Совершенно сбитый с толку Астахов перестал надеяться понять собственную дочь.
«По крайней мере, у неё всё хорошо, — заключил Дмитрий, — значит, я пока не нужен».
Ситуация разрешилась в феврале. В середине месяца дочь вернулась из школы возбуждённой.
— Папа, к нам сегодня придёт Глеб Максимович. Он хотел бы поговорить с тобой. Будешь дома сегодня вечером? — спросила Аня.
— Да. А что ему нужно? — поинтересовался Астахов.
— Ну, — протянула Аня, опустив глаза, — он толком ничего не сказал. Но на беседе с тобой настаивал.
— Пускай приходит, поговорим. Надеюсь, ты ничего не натворила?
— Насколько знаю, нет, — улыбнулась в ответ Аня. — Тогда я приготовлю вам что-нибудь вкусненькое.
И, о чудо, переодевшись, Аня отправилась к плите. Поставив вариться борщ, она принялась за второе, заготовила тесто для печенья, сама слазила в погреб и достала оттуда компот. Пока еда подходила, Аня стала прибираться — вытирала пыль, подметала и мыла полы.
— Да что ж ты делаешь — вода ледяная! — не выдержал Астахов.
— Мне не привыкать, — с девичьим задором ответила Аня.
По всему было видно, что она рада приходу Глеба. Астахов начал догадываться о причине её необычного поведения в последние месяцы. Аня влюбилась в молодого учителя, вероятно, он это понял и теперь хотел обсудить проблему с Астаховым. Что навоображала девочка? Наверно, думает, явится Глеб с обручальным кольцом и предложит ей жениться. Реальность может сильно разочаровать её.
«Интересно, — задумался Астахов, — этот молодчик давал ей повод надеяться на взаимность? Если да, надо будет устроить ему взбучку. Вскружил девочке голову, она на всё забила и теперь чёрт не разберёт, что у неё в голове творится».
Решив говорить с Глебом строго и по возможности проучить наглеца, если тот заслужил, Астахов несколько успокоился. Неопределенность пугает, а когда ситуация проясняется, остаётся действовать, а не робеть. Глеб пришел рано вечером, сразу после того, как закончились занятия в школе. Астахов впустил его в дом и смерил недружелюбным взглядом.
— Аня сказала, по какому именно делу я к вам пришёл? — спросил Глеб ещё в прихожей.
— Нет, но я догадываюсь, — ответил Астахов.
— Это хорошо.
— Пойдём на кухню, Глеб. Аня спекла печенье, борща наварила, будто к приходу дорогого гостя готовилась. Ну а друг моей дочери друг и мне.
— Давайте мы поговорим, а потом будем трапезничать. Не уверен, что вы захотите есть со мной за одним столом, после того, как выслушаете до конца, — выдавил из себя Глеб, делая большие паузы между словами.
Астахов ничего не сказал, но насторожился. Очень нехорошее предчувствие закралось ему в душу.
«Если он с ней переспал, и она беременна, удавлю гадёныша!» — подумал Астахов, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки.
Глеб сел за стол, склонил голову вниз и разглядывал свои руки. Астахов устроился напротив, пристально наблюдая за гостем. Молчание становилось гнетущим, а уверенность Астахова относительно беременности дочери росла.
— Ну, говори, раз уж пришёл, — подтолкнул он Глеба.
— Это сложно объяснить, — неуверенно начал Свиридов. — Ваша дочь,— он прервался, вздохнул. Астахов подался вперёд, привстал с места. Кровь прилила к лицу.
— Говори-говори! — со злостью в голосе потребовал Астахов.
Аня, которая прибежала в кухню, услышав голос Глеба, застыла в дверях.
— Папа, почему ты… — начала было девочка.
— Молчи! — рявкнул на неё отец. — А ты, — кивнул он Глебу, — говори!
То ли ярость Астахова, то ли растерянность Ани придали учителю сил.
— Я люблю вашу дочь, хоть понимаю, что это неправильно. Я пришёл просить вашего позволения взять её в жёны по окончанию школы.
Осчастливленная Аня заулыбалась, но Астахов не изменился в лице. Он уже всё для себя решил.
— Обрюхатил, а теперь жениться надумал?! — выкрикнул он, вскакивая с места. Табуретка с треском вылетела из-под него. Было очевидно — ещё секунда, и он бросится на Глеба.
— Папа, всё не так! — попыталась заступиться за Глеба Аня. Но Астахов не предоставил ей такой возможности. Он рванул с места, успев выкрикнуть:
— А ответить придётся, щенок! — и собирался ударить Глеба наотмашь.
В следующую секунду произошло то, чего никогда не происходило с Дмитрием Астаховым. Словно лавина придавила его всем своим весом: в глазах потемнело, дыхание перехватило, разобраться, где ноги, где руки, а где голова ему не удалось. В себя он пришёл на полу, чувствуя, как по щеке струится кровь. Стены и потолок вокруг дрожали, будто во время землетрясения, Аня склонилась над ним, а сжимавший кулаки Глеб отошёл к стене. Постепенно ориентация в пространстве возвращалась, Астахов поднёс руку к лицу и нащупал источник кровотечения — бровь над правым глазом была рассечена. Похоже, Глеб сумел вырубить его одним ударом.
— Папочка, папочка! — причитала Аня, заливаясь слезами. Учитель оставался спокоен. Когда Астахов сумел усесться на полу, Глеб снова заговорил.
— В своё время я занимался боксом, удар у меня поставлен. Вас я не боюсь и если бы дело обстояло так, как вы решили, прямо бы об этом сказал. Если не верите мне, спросите свою дочь. За время нашего с ней знакомства я позволил себе лишь один поцелуй.
Астахов кое-как встал — голова кружилась — опёрся рукой о стену и ненавистно глядел на Глеба.
— Так зачем припёрся?
— Я уже сказал зачем. Прошу руки вашей дочери. Я не собираюсь ухаживать за ней у вас за спиной, не увезу её отсюда против вашей воли, даже если она сама об этом попросит. Если вы мне откажете, я соберу свои вещи и просто уеду из деревни.
— Развратник! Да она же ребёнок!
— Можете спросить её — не я сделал первый шаг, но приняв решение, отступаться от него не собираюсь. Она тоже любит меня.
— Да как ты не понимаешь, дурья твоя башка, — бушевал Астахов. — Она ничего не понимает, совсем ещё девочка.
Аня, убегавшая куда-то в комнату, вернулась с ваткой и зелёнкой, принялась ухаживать за отцом, при этом не стесняясь периодически бросать полный восхищения взгляд в сторону Глеба. Астахова это задело — раньше она так смотрела только на него.
— Я не тороплю вас, ответите, когда сочтёте нужным. И простите за удар, но вы не оставили мне выбора, — сказал Глеб.— До свидания.
Он коротко посмотрел на Аню, кивнул и ей, быстро натянув свою куртку, ушёл. Как только за незваным гостем закрылась дверь, Дмитрий сердито буркнул дочери:
— Это правда?
— Конечно правда, я не беременна, — не так поняла его Аня.
— Да это я и сам уже понял. Всё, что он говорил про любовь, про первый шаг — это правда? Ты бегала за своим учителем?
Аня покраснела, и Дмитрий понял.
— Значит, хочешь выйти за него? — спросил Астахов.
Аня кивнула, прижимая намазанную зелёнкой ватку к месту рассечения. Астахов сморщился. Дочь стянула кожу и наклеила поверх раны два пластыря параллельно друг другу.
— Ты хоть знаешь, что он за человек, уживёшься с ним? — спросил Дмитрий.
Аня промолчала.
Астахов с сомнением покачал головой.
«А ведь она подросла. Когда? Я и не заметил».
Было грустно по целому ряду причин: его побил какой-то пацан, дочь желала упорхнуть от него, а он ничего не мог с этим поделать. По крайней мере, она никуда не уедет, останется здесь — разве не этого всем сердцем желал Астахов? Надо было присмотреться к этому Глебу повнимательнее, хотя уже теперь, стоя у стены с рассеченной бровью, Дмитрий знал, что даст согласие на свадьбу.
На следующий день Астахов направился к Глебу домой и ждал его у калитки. Возвращавшийся учитель о чём-то усиленно размышлял на ходу, не сразу заметил Астахова.
— Здравствуй, — первым поздоровался Дмитрий.
Глеб вздрогнул, с опаской посмотрел на него.
— Бросаться на меня не станете?
Астахов улыбнулся.
— Не стану.
— Тогда пойдёмте, — Глеб открыл калитку, пропустил Астахова вперёд себя. Они зашли внутрь дома, разделись и устроились на диване в зале.
— Уютно ты здесь обустроился, — заметил Астахов из вежливости. — Помню, домик этот совсем валился. Теперь хоть божеский вид имеет.
— Да, пришлось потрудиться, но справился, — стараясь казаться непринужденным, ответил Глеб. — С бровью у вас ничего серьезного?
— Ерунда. Бьешь ты, конечно, здорово.
Повисло неловкое молчание. У Астахова возникло дежа вю, словно бы он снова переживал вчерашний вечер. Правда теперь его не распекала ненависть к парню.
— Вчера у нас разговор не заладился. Ты уж прости, что так вышло, — начал Астахов. — Сам понимаешь, единственный ребёнок, после смерти жены кроме неё у меня никого не осталось.
— Это хорошо, что вы пришли, — прервал его Глеб. — Вчера я поспешно удалился, позабыв рассказать о самом главном. Мне всегда крайне неловко говорить об этом, поэтому, пожалуйста, не перебивайте. Я страдаю довольно редким заболеванием обсессивно-компульсивным расстройством.
Медленно, тщательно подбирая слова, Глеб пересказал свою историю.
— Аня об этом знает. Я рассказал ей всё, когда она стала свидетельницей одного из приступов. Тогда она и призналась в любви ко мне, а я…— он запнулся, — позволил себе лишнего и поцеловал её. Уверяю вас, если бы не приступ, этого никогда бы не произошло, но в такие минуты я эмоционально неустойчив, вот и получилось то, что получилось. Но сделанного не воротишь. С тех пор меня влечёт к вашей дочери, и я ничего с собой не могу поделать. Но решать, повторюсь, вам. У меня уже была одна девушка, с которой дело чуть не дошло до свадьбы. Когда её родители узнали о моих проблемах, они отказали, наговорили мне гадостей и стали грозиться принять меры, если я продолжу ухаживать за ней, хоть я и не собирался идти против их воли. А сейчас случай из ряда вон. Поэтому вам лучше узнать обо всём сразу.
Внимательно слушавший Глеба Астахов почувствовал себя виноватым. Он сильно ошибался на счёт этого парня. Очень сильно.
— А это лечится? — спросил Дмитрий.
— Полностью — очень редко. Но состояние можно стабилизировать медикаментозно.
Астахов тяжело вздохнул. Предстояло задать неприятный для Глеба вопрос.
— Передается по наследству?
— Не знают. Даже если передается, то с очень низкой вероятностью.
Астахов кивнул.
— Так отдаёте мне свою дочь? — неожиданно Глеб развеселился, его глаза заблестели. Астахову показалось, что парень просто близок к истерике, но не хочет этого показывать, вот и улыбается. — Я пойму, если ответите отказом.
— Отдаю, — совершенно серьёзно сказал Астахов. — Чего ж я поделать-то могу, если она в тебя влюбилась. Но очень тебя прошу, не за страх, а за совесть. Не обмани девочку, она мне очень дорога.
— Никогда в жизни.
Астахов снова кивнул.
— Тогда пойдёмте, выпьем за это, — Глеб поднялся с дивана. — Поговорим как зять с тестем.
— А пошли! — махнул рукой Астахов.
«Мне это пойдёт только на пользу», — подумал Дмитрий про себя.
Павел Андреевич недаром боялся бросать школу. Без работы его и без того скучная жизнь стала напоминать старую безвкусную жвачку. Страшно не хватало собеседника. Весницкий часто подходил к дому Игнатия Платоновича, на стене которого большими белыми буквами была выведена кривая надпись «Продаётся», а ниже номер телефона, садился на лавочку и ждал, словно бы и вправду верил в возвращение товарища с того света. Пытался Павел Андреевич подружиться с другими стариками и небезуспешно. Они охотно с ним болтали, но были людьми поверхностными, темы для разговоров оказались однообразными. Весницкий откровенно скучал во время этих бесед, поэтому появлялся в компаниях местных старожилов редко.
Заунывно тянувшиеся будни хоть как-то скрашивало чтение да длительные прогулки по деревне. Но свою небольшую коллекцию книг он быстро прикончил, а деревню исходил вдоль и поперёк несколько раз.
«Вот так и получается, — думал Весницкий, лежа на кровати и глядя в потолок, — что никому я не нужен. Помру, никто и не заметит. А кроме как умирать мне и делать-то больше нечего».
Даже смерть, казалось, о нём позабыла — на здоровье грех было жаловаться, спал крепко, за всю зиму ни разу не заболел. Но если физически Павел Андреевич был абсолютно здоров, его душевное состояние постоянно ухудшалось. Увидев, как Аня выбежала из дома Глеба на Старый Новый год, Весницкий ощутил себя преданным.
«Он настраивает её против меня, — думал Павел Андреевич о Глебе. — Хочет отомстить, вот и рассказывает девочке гадости обо мне».
Весницкий гадал, что же происходит между учителем и ученицей, порывался поговорить с Митей Астаховым о визитах его дочери к историку. Однако со временем обида на Глеба забывалась, а скука становилась невыносимой. Однажды, перечитывая затёртого до дыр Тита Ливия, Павел Андреевич вспомнил о коллекции Свиридова. Поначалу просить книг у своего недоброжелателя, каковым представлялся Весницкому Глеб, не хотелось. Но не без усилия Павел Андреевич убедил себя, что они с молодым историком не ссорились и ничего криминального в просьбе одолжить книги не будет.
И действительно, когда Весницкий пришёл к Глебу, тот радушно принял его и позволил порыться в шкафах. В который раз Весницкий восхитился коллекцией парня. Хотелось взять всё и сразу, он с трудом остановил свой выбор на нескольких дореволюционных журналах, книжке Типпельскирха на языке оригинала, да томике малоизвестного исследователя о великом переселении народов.
На этот раз книги и вправду помогли побороть скуку. Павел Андреевич не на шутку увлекся, восстанавливая позабытые навыки чтения на немецком, погружаясь в атмосферу царской России, читая редкие, всеми позабытые статьи, написанные старой орфографией. В одном из журналов — Киевской старине за тысяча восемьсот девяностый год — Весницкий наткнулся на жуткую статью о сожжении упырей в Малороссии во время эпидемии холеры в тридцатых годах девятнадцатого века. Рассказ о том, как невинных людей бросали в костёр, заподозрив в них живых мертвецов, сосущих кровь, произвёл на Павла Андреевича глубокое впечатление. Описанные автором картины кострами вспыхивали в воображении Весницкого.
«Насколько же безумным, отчаявшимся, жалким нужно быть, чтобы убить человека из-за диких, средневековых представлений!» — ужаснулся тогда Павел Андреевич.
Книги и журналы Весницкий прочитал за три недели и тут же пошёл к Глебу за очередной порцией. На Ульянова он столкнулся с Аней. Счастливая девочка пронеслась мимо и не сказала ни слова. Весницкий хотел было окликнуть её, да передумал. Пока добирался до калитки Глеба, заключил, что подруг у Ани здесь быть не может. Выходит, она ходила к историку. Но зачем? Павел Андреевич снова вспомнил Старый Новый год и определённые подозрения закрались к нему в душу. Он снова ощутил ревность и не смог просто отбросить её.
На дворе Глеба не было, он возился в доме со старым телевизором. Увидев Весницкого, учитель поздоровался.
— Вы за книгами пришли? Так берите, не стесняйтесь, — сказал Глеб.
Весницкий кивнул, всё ещё думая об Ане.
— Я старые книжки на стол кладу, — сказал Весницкий.
— Ложите, — отозвался Глеб.
«Грамотей!» — раздраженно подумал Весницкий.
Он начал было рыться в книгах, но никак не мог сосредоточиться, читал названия, но не воспринимал их, перекладывал книги с места на место, ничего не выбирая.
— Слушай, Глеб Максимович, — позвал Весницкий.
— Да?
— А Аня Астахова не от тебя случаем уходила?
Последовала продолжительная пауза.
— Да, от меня, — неуверенно ответил Глеб.
— Вот как. А чего она у тебя делала?
— Да я ей, — Глеб запнулся, — с историей помогал.
— Так у неё вроде проблем никогда не было.
— Просто она, — снова запинка, — планирует поступать. Ну а я ей помогаю.
— А куда поступать? — напирал Весницкий.
— Ну, не знаю.
Весницкий замолчал, закусил нижнюю губу и уставился неподвижным взглядом в стену. Глеб врал! Что происходило между ним и Аней?
«Мстит тебя, настраивает девочку против тебя», — отчетливо пронеслось в голове Весницкого, отчего он вздрогнул. Если раньше мысли звучали его голосом, то теперь с ним говорил кто-то другой.
«Померещилось», — заключил Весницкий, но ощущение постороннего присутствия только усилилось. Ухватив первую попавшуюся книжку, Весницкий вскочил на ноги.
— Всё, Глеб Максимович, выбрал, как прочитаю — верну.
— Хорошо. Не торопитесь.
По дороге домой Весницкий думал о случившемся, перебирая в голове варианты. Неужели Глеб крутит шашни с ученицей?
«Да как он посмел! — негодовал Весницкий. — Как только совести хватило! Если Митька прознает, забьёт Глеба до смерти».
Весницкий не на шутку разозлился, поносил про себя как Свиридова, так и Аню.
«Если это всплывет, полетят головы. Первой выкинут эту поганку Кулакову, следом за ней остальных. Может тогда поймут, что я не такой плохой учитель».
«Глупости, — возражал Павел Андреевич сам себе, быть такого не может, примерещилось. Аня не могла позволить. Если бы этот подонок к ней приставал, она бы мигом пресекла его поползновения. Нет, нет и ещё раз нет. Он был занят, вот и отвечал рассеяно. Он просто с ней занимается. Анечка всегда любила историю и решила поступить на исторический».
Но убедить себя Павел Андреевич не смог. На следующий день он отправился на прогулку и кружился вокруг да около Ульянова. Заметив Аню, он проследил за ней до дома Глеба, подобрался к самой калитке и услышал, как они здороваются. Аня сказала ему «привет»! Весницкий сжал руку в кулак, постучал в дверь к соседке Глеба. Он знал, что там проживала пожилая женщина, но видел её всего несколько раз и никогда с ней не разговаривал.
— Кто там? — спросили из-за калитки.
— Здравствуйте, я учитель, мне у вас спросить кое-что нужно, — ответил Весницкий.
— Какой такой учитель? — отозвалась женщина, открывая дверь. Увидев Весницкого она, похоже, его узнала.
— Я по поводу вашего соседа спросить хотел. К нему детки часто ходят заниматься?
— Ну да,— кивнула женщина. — Ходят.
От сердца немного отлегло. Может у себя дома Глеб позволяет ученикам фамильярно к нему обращаться? Кто их знает, какие там педагогические методы навыдумывали.
— И многих вы видели?
— Девочку видела, светленькую.
— А ещё?
— Да больше никого.
— Никого?! Выходит, одна к нему ходит заниматься?
— Нет, я слышала и других. Он парень хороший, отзывчивый, помогает отстающим.
Весницкий задумался.
— Но видели вы только одну?
— Да что там я видеть могла? Дома сижу да вязаньем занимаюсь, на улицу не глазею.
«Знаю я вас, как вы тут не глазеете», — подумал Весницкий.
— Ну ладно, спасибо, — сказал он и собрался уходить.
— Стойте. А вам это зачем?
— Да так, интересно.
Если раньше Весницкий сильно сомневался, то теперь был почти уверен, что Глеб спит с Аней. От одной этой мысли всё внутри Павла Андреевича переворачивалось. Но как поступить? Весницкий не знал, поэтому решил наблюдать дальше. Уже на следующий день он отправился на прогулку рано утром и бродил вокруг школы. Издали заметив Аню, затаился на лавочке под деревом недалеко от дороги. Девочка шла одна и мечтательно улыбалась. Павел Андреевич проследил за ней взглядом, но подходить ближе не решился. За ней следом брели девчата во главе с Тёркиной, которую Весницкий на дух не переносил. Он хотел было уйти, но тут услышал, что школьницы обсуждали Аню.
— … не рассчиталась ещё, — тараторила Тёркина. — А она уже к новому липнет, видели как? Смотреть противно.
— Тут ты правду говоришь — Анька пришмондовка ещё та, — влезла другая. — К старому подлизывалась, на молодого виснет.
— А ему и нравится, — на лице Тёркиной появилась подлая ухмылка, — наверно поэтому ей оценки завышает. Ничего, мы Астаховой ещё покажем.
— Знаешь, что думаю, может разболтать, что у Аньки и… — влезла третья, но её слов Павел Андреевич не расслышал.
Виснет! Даже девчонки заметили! Возмущению Весницкого не было предела.
«Каков фрукт! Вскружил голову девочке, лишил невинности, а теперь отвязаться хочет!» — заключил он.
Слежку продолжил и болтался туда-сюда до самого конца уроков, которые проходили в одну смену. Ребята разбегались во все стороны, сколько Весницкий не старался, он не сумел высмотреть среди них Аню. Павел Андреевич хотел поговорить с девочкой, разузнать, почему так получилось. Вдруг Глеб заставлял её, запугивал оценками или придумал какую другую гадость?
Когда ребята разбежались со двора, Весницкий решил, что упустил Аню из-за невнимательности и тоже собирался уходить. Уже идя по дороге, он глянул в сторону школы, в окна родного кабинета истории. От увиденного Павел Андреевич застыл на месте. Стоя у самого окна Аня разговаривала с Глебом, потом встала на цыпочки и поцеловала его в губы. Глеб провёл рукой по волосам девушки, по её лицу, поцеловал в ответ. Весницкому показалось, что после этого Свиридов мстительно посмотрел на него.
«Он делает это специально! Он видел меня, намеренно показал, что отобрал не только работу, не только смысл жизни, но и единственную ученицу, которая меня ценила. Он мстит мне, мстит за то, что я хотел рассказать о его болезни», — отрывисто проносились мысли в голове Весницкого.
Он как можно скорее сошёл с дороги, свернул в первый переулок и направился, куда глаза глядят. По мере продвижения Весницкий успокаивался. Теперь он знал, знал наверняка, что Глеб спит с Аней. Павел Андреевич не мог понять, как этому мерзавцу удалось затащить девочку к себе в постель. Свиридов сумел заставить класс оболтусов целый урок сидеть молча, обдурил Весницкого, забрав у него работу, чего уж ему наивную девочку совратить! Но если в деревне и существовал человек, способный урезонить подлеца, им был Митька Астахов. Как только эта мысль оформилась в голове Весницкого, он даже застонал от предвкушения расправы над своим врагом. Говорят, Митька к дочери никого из деревенских не подпускал. Страшно представить, как он разукрасит городского, когда узнает обо всём.
Не откладывая в долгий ящик, он направился к Астаховым. Весницкий долго стучал в калитку, прежде чем дверь открыл заспанный Митька. Не поздоровавшись, он вопросительно посмотрел на старого учителя.
— Мне по поводу твоей дочери поговорить надо, — выдавил из себя Весницкий. Столько лет прошло, а он все никак не мог забыть искаженного яростью лица Астахова, до сих пор чувствовал себя неуютно под взглядом его злобных глаз.
— А что с ней?
— Разговор не для улицы. Давай хотя бы во двор зайдём.
По лицу было заметно, что Митька напрягся, но во двор Весницкого пустил.
— Ну, говори.
— Как бы это помягче, — Весницкий замялся. — Я проходил сегодня мимо школы, гулял. Тоскую иногда. Случайно глянул в окно моего кабинета, а там твоя дочь с историком.
Митька нахмурился.
— Они целовались, Дима. Я боюсь, что у них интимная связь.
Митька сжал губы, тихонько выругался.
— Вот что, Пал Андреич, пойдём в дом. Этой действительно разговор не для улицы, — предложил Астахов.
Весницкий был несколько озадачен — зная взрывной характер своего бывшего ученика, он-то думал, что Астахов начнёт рвать и метать, побежит искать Глеба, а тот остался относительно спокойным.
«Наверно не до конца понял, что я ему сказал», — решил Весницкий.
Они зашли в старую кухоньку, Астахов отыскал два стула, поставил их посередине, уселся сам, Весницкий последовал его примеру. Вздохнув, Астахов заговорил:
— Тут такое дело, Пал Андреич. Любовь у них. Жениться надумали. Глеб сказал, намерения у него серьёзные, отступать не станет. Такая вот история.
Ошарашенный Весницкий не сразу пришёл в себя.
— А ты что?
— А я что, — развёл руками Астахов. — Дочка сказала люблю, хочу замуж. Парень он вроде хороший. В общем, согласился я.
— Не знаешь, что за человек и согласился?
— Слушай, Пал Андреич, ты, по-моему, не в своё…
— В своё, в своё, — разошёлся Весницкий. — И ты, и дочь твоя у меня учились, уж имею право высказаться. Я ездил в город, разговаривал с директором школы, в которой работал Глеб. Он в похищении подозревался! В милиции его дважды допрашивали! А ты дочку за него выдаёшь?
— В похищении? — нахмурился Астахов.
— В похищении. Ну, это ещё что. Он шизофреник! С головой у парня проблемы. Да оно и так понятно — какой учитель позволит себе ухаживать за своей ученицей? Только пришибленный.
— Об этом он мне как раз рассказал, — мотнул головой Астахов. — Сразу признался и сказал, что болезнь его несерьёзная.
— Он тебе и не то расскажет. В общем, поступай, как хочешь, а будь я на твоём месте, никогда бы дочь за него не отдал, — Весницкий стукнул по столешнице ладонями.
Астахов призадумался, сделался хмурым.
— Не тебе мне советы раздавать, Пал Андреич. Детей никогда не было, а лезешь учить, как воспитывать, — по лицу было видно, что он хотел сказать ещё что-то, но сдержался. — В любом случае, спасибо.
— Да не за что, — недовольно буркнул Весницкий и думал подняться, но Астахов жестом остановил его.
— Я тебя об одолжении попрошу. Не рассказывай никому об Ане и Глебе. Сам понимаешь, сколько грязи на головы молодых выльется, если в деревне вдруг узнают.
— И не думал. А вот ты над моими словами подумай.
Астахов кивнул, не стал проводить Весницкого и, оставшись один, достал бутылку водки из заначки и налил себе полную рюмку. Весницкий же ушёл, понурив голову. Лучше бы он не ходил к Митьке, да теперь поздно жалеть. И тот и другой в деталях вспомнили эпизод, произошедший много лет назад.
Мите Астахову было тогда пятнадцать. Как и все деревенские мальчишки в этом возрасте, он довольно часто дрался и, как правило, побеждал. Лишь однажды один из старшеков поколотил его, да и то не слишком сильно. Поэтому когда намечались какие-нибудь междоусобные разборки, каждый хотел переманить Митю на свою сторону. Но тот случай был особый. Одного мальчишку недолюбливали всем классом и давно хотели поколотить. Мало того, что отличник, так ещё и нос задирает. Астахову он ничего плохого не сделал, но остальные ребята долго уговаривали Митю пойти вместе с ними и устроить зазнайке темную.
— Мы ему говорили, ты что, лучше всех что ли? Зачем пятерки получаешь? А ему хоть бы хны, в ответ огрызается, — убеждали они.
Долго уговаривать не пришлось — Митя согласился. После школы они вчетвером отловили его и уволокли подальше от жилых домов. Сначала наседали, толкали, а мальчишка даже не пытался сопротивляться, едва ли не ревел. Уже тогда Астахову разонравилась эта идея. Легко бить, когда противник брыкается в ответ, хочется доказать и ему, и себе, что ты сильнее. Но когда он даже не помышляет дать сдачи — нет, это не драка, не урок, а желание увидеть, как человек, который тебе неприятен, будет унижен. Было в этом что-то отвратительно-мерзкое, непереносимо-неправильное. Поэтому Митя принимал в толкотне довольно вялое участие. В конце концов, мальчишка упал на землю, его стали пихать ногами, плеваться, выкрикивать ругательства, оскорбляя не только его самого, но и его родителей. Астахов начал было успокаивать остальных, предлагать остановиться, но они его не слушали, с исказившимися от ненависти и злобы лицами продолжали пинать лежачего. Митя хотел уйти, но ему не хватило смелости, он боялся прослыть слабаком, потому стоял на месте и смотрел.
Вдруг все замерли, затаили дыхание — мимо проходил историк. Он бы не заметил их, да валявшийся мальчишка захныкал. Весницкий заинтересовался, обошёл невысокий заборчик, скрывавший место экзекуции от глаз прохожих, обвёл взглядом немую сцену. В глубине души Астахов был рад его видеть. Он взрослый, наверняка прекратит происходящее безумие. Но Весницкий отчего-то молчал, а лоб его покрылся испариной. И тут в голову Мити пришла безумная мысль: «Он боится нас! Он ничего не сделает! Он позволит продолжить!»
Весницкий сглотнул слюну, развернулся и ушёл, так не сказав ни слова. Хулиганы загоготали, а ошарашенному Астахову ничего не оставалось, кроме как подхватить этот нечеловеческий гогот.
Ночью после избиения того мальчишки Митя долго не мог заснуть. Он вспоминал, как беззащитного катают по земле, кроют его матами, а он, Астахов, принимает в этом деятельное участие. Стыд и жалость не утихали. Митя ворочался с боку на бок, сжимал кулаки и челюсть, злился на себя за свою трусость. Он мог, мог остановить это мерзкое действо в любой момент, но не осмелился. А потом вспоминал Весницкого, страх в глазах учителя, его подлое бегство и начинал злиться ещё сильнее, но не на себя, а на Павла Андреевича.
«Виноват не я, виноват он, и только он. Взрослый, старший, он должен был вмешаться, но остался в стороне!»
Под утро Митя сумел обелить себя и возложить весь груз ответственности за произошедшее на историка. С того самого момента он возненавидел Весницкого и пронёс эту неприязнь через года.
Что касается избитого мальчишки, он стал тише воды, ниже травы, превратился в жалкое подобие себя. Он перестал отвечать на уроках, скатился на двойки-тройки. Последний раз Астахов видел его, когда они переезжали — то был девятый класс. Митя попытался тогда с ним проститься, пожать руку, но мальчик лишь затравленно глянул на него, а протянутую руку проигнорировал.
Даже теперь, сидя на кухне, будучи на двадцать пять лет старше, Астахову было не по себе от воспоминаний об этом эпизоде. Опрокинув очередную рюмку, он живо представил себе выражение лица Весницкого, сморщился от отвращения. Пал Андреич ни разу даже поговорить на эту тему с Дмитрием не пытался, предпочёл сделать вид, что ничего не было. Нет, не мог такой человек перемениться. Весницкий был ничтожеством, ничтожеством и остался. Так чего же он тогда лезет в дела дочери, чего пристал к Глебу?
Вечером того же дня Дмитрий снова пришёл к Свиридову поговорить.
— Ты прости, что так поздно, но покоя не даёт одна мысль. Ты сказал, что болеешь, но насколько серьезно, не объяснил, — прямо с порога заявил Астахов.
— Я понимаю, — кивнул Глеб. — Присаживайтесь, поговорим. Только прошу вас, не наседайте, мне очень больно поднимать этот вопрос.
Астахов пообещал. Глеб выложил ему всё, что знал о своей болезни, убедил, что опасности для окружающих она не представляет. Дмитрий поверил ему.
— Спасибо за откровенность. Теперь скажи, у тебя с Весницким Павлом Андреевичем никаких разногласий не возникало? — спросил Астахов.
— Почему вы спрашиваете? — удивился Глеб.
Тогда Астахов пересказал весь его сегодняшний разговор с Весницким.
— Ой, — вздохнул Глеб. — Не пойму я его. То место он мне уступает, то шантажирует, теперь в личную жизнь лезет. Когда прознал про мою болезнь, грозился рассказать в деревне. Хотел, чтобы я бросил школу. Потом умер старожил этот ваш, он передумал, прямо на похоронах сказал, что уйдет на пенсию.
— Так и знал, — смачно ударил тыльной стороной одной кисти по ладони другой Астахов. — Он жуткий лицемер, в глаза улыбается, а за спиной держит нож. Ну, я с ним поговорю, я ему устрою.
— Не нужно, Дмитрий Леонидович. Он старый человек, его можно понять. Представьте, вас в старости выбросят, словно никчемную безделушку, а на ваше место поставят молодого. Ему сейчас плохо, а поддержать некому — семьи нету.
— Да боюсь, как бы он болтать о вас с Аней не начал.
— Вот тогда он хватит лишнего. А пока лезть не нужно. Нам бы оставшиеся три месяца продержаться, а в июне-июле свадьбу сыграем.
— Насколько всё-таки подлый человек, — покачал головой Астахов. — А ты какой добрый. Другой на твоём месте сам бы побежал ему морду бить, а ты терпишь.
Глеб слабо улыбнулся. Они немного поболтали и разошлись, у калитки Глеб сказал:
— Чуть не забыл. Вы Ане не рассказывайте о поступке Павла Андреевича. Он ей нравился и будет нехорошо, если девочка так рано разочаруется в человеке, которого считала авторитетом.
— Хорошо, — согласился Астахов.
Своё слово он сдержал, но дал себе зарок ни на шаг не подпускать Весницкого к дочери.
После того, как Дмитрий дал согласие на свадьбу, он, Аня и Глеб собрались в доме Астаховых. Мужчины долго рассуждали о том, когда будет уместно её сыграть и сошлись на конце июня. Ане объяснили, что рассказывать о её связи с Глебом нельзя — проблемы могут возникнуть как у учителя, так и у неё самой. Она пообещала хранить секрет, но как можно скрыть самое яркое, самое чистое и сильное чувство в жизни женщины?
Она по-настоящему любила Глеба, страдала без него, в школе не могла отвести глаз от него, перестала общаться с одноклассниками и подругами, на переменах поднималась к нему в подсобку и говорила, говорила, говорила. Встречаясь с ним в коридорах, Аня глупо улыбался, а он улыбался ей в ответ, они всегда заводили необязательную беседу. А после уроков, когда в школе оставались одни учителя, Глеб и Аня закрывались в классе и целовались — крепко, страстно, взасос. Глеб распалялся, ласкал её, а она не возражала. Но дальше определённой черты учитель никогда не позволял себе заходить. В такие мгновения они теряли счёт времени, забывали о том, что существует остальной мир, Аня тонула в глазах, голосе, объятиях и поцелуях своего возлюбленного. Ей трудно было расставаться с Глебом, чуть ли не со слезами она покидала кабинет истории и грезила только об одном — поскорее бы вернуться назад, к любимому.
Успеваемость поразительно выросла. Всё шло к тому, что и третью четверть она закончит с одними пятёрками. Если на пятерки удастся сдать и экзамены… Загадывать не хотелось. О своих планах поступить в университет она давным-давно забыла. Если Глеб согласится поехать с ней, тогда может быть. Если нет, она останется вместе с ним в деревне. Папа будет этому рад.
Чем больше времени они проводили с Глебом вместе, тем сильнее она влюблялась в него, тем крепче привязывалась. К концу четверти Ане стало казаться, что от переполнявшей её любви у неё кружится голова. Когда Глеба не было рядом, колени подгибались, стены шатались, она словно бы стояла на палубе корабля. И лишь обнимая любимого, она обретала почву под ногами.
Разумеется, их отношения невозможно было скрыть от глаз учеников и учителей. Все подозревали, но никто не осмеливался прямо высказать свои подозрения. Лишь мстительная завистливая Тома дожидалась удобного момента. Её новые подруги — глупые, бесчувственные, ведомые — плясали под её дудку, помогая строить козни. Ударить Тома решила в конце четверти.
На одной из перемен, она подошла к Аниной парте, жестами пригласив подружек. Тёркина вспомнила пощечину, которую получила в начале года из-за Астаховой, вспомнила, как задел Астахову намёк на её связь со старым историком. Бледная Аня мечтательно смотрела в окно и не обращала внимания на толпившихся рядом девочек.
— Анюта, умничка ты наша, — обратилась к ней Тамара.
Аня рассеяно посмотрела на бывшую подругу.
— На этот раз ты своего добилась, правда? Стала отличницей, как того и хотела.
Аня продолжала молча на неё смотреть. Тома разозлилась сильнее прежнего.
— Лесть тебе не помогла, так ты в постель к нему прыгнула?
Ни слова в ответ.
— Признайся, ты трахалась с Глебом, легла под него, чтобы он вывел тебе пятёрку и других учителей упросил! — не на шутку разозлилась Тома. Подружки у неё за спиной испугано отшатнулись. Планировался другой разговор.
Аня оставалась невозмутимой.
— Молчать решила? Отрицать будешь, проститутка?
Казалось, ничего не выведет Аню из равновесия.
— Тамара, глупая ты дурочка, — Астахова встала, пошатнулась. — Мы любим друг друга, мы поженимся, очень скоро я стану его женой, а ты удавишься от зависти.
Тамара непонимающе глядела на Аню своими свиными глазками. Та подалась вперёд, пошатнулась назад и упала.
Ане казалось, она полетела, очутилась на какой-то карусели и кружилась с бешеной скоростью. Сильно тошнило, в ушах шумело, хотелось лечь набок и уснуть. Только она успела подумать об этом и в глазах потемнело.
Аня пришла в себя в постели. Слабость продолжала растекаться по телу, голова кружилась, во рту чувствовался неприятный привкус. Над кроватью склонились отец и Глеб, на лицах у обоих застыло выражение тревоги.
— Анечка, доченька, очухалась! — дрожащими руками отец сжал кисть дочери.
Глеб ничего не сказал, только откинул голову назад и что-то тихо и быстро прошептал.
— Что случилось? — с трудом выговаривая слова, спросила Аня.
— Ты не помнишь? — ужаснулся отец.
Она отрицательно покачала головой.
— Ты упала в обморок на перемене после перепалки с этой своей толстой подругой, — сказал Глеб.
Тут Аня вспомнила. Тома мстительно поджимает губы и швыряет ей в лицо обвинения. Потом колени дрожат, подгибаются, стены раскачиваются, Аню швыряет в сторону-другую, она теряет равновесие и погружается в липкую мокрую черноту. Раньше с ней такого не бывало.
— Вспомнила? — оживился отец, заметив, как прояснилось лицо дочери
— Да, — кивнула Аня. — Ерунда какая-то. Закружилась голова, слабость в ногах. Наверное, из-за недосыпания. В последнее время мне снятся дурацкие сны, а большую часть ночи я просто ворочаюсь с боку на бок.
— Нужно съездить в район, к врачу, — высказал своё мнение Глеб. — Ты могла подхватить какую-то гадость.
— Не нужно, — слабо улыбнулась Аня. Как же приятно, что Глеб проявляет заботу. — Мне уже лучше, чуть-чуть отдохну и встану на ноги.
— Глеб прав, — твердо сказал отец. — Поедем в больницу сразу после того, как тебе станет лучше. Нужно разобраться, что с тобой приключилось.
— Папа, милый, если я говорю, что со мной всё хорошо, значит со мной всё хорошо, — улыбнулась Аня. Не смотря на происшествие, ей совсем не было страшно, наоборот она была опьяняюще счастлива. В этот момент она любила и папу, и Глеба, и даже Тому, наговорившую ей гадостей.
Отец хотел было что-то возразить, но Глеб его опередил.
— Дмитрий Леонидович, давайте отойдём на секундочку, — сказал он. Аня догадалась, что Глеб хочет посекретничать о ней. В другой день она и обиделась бы на такое поведение, но не сегодня. Пускай шепчутся, строят догадки, Аня знала главное — всё у неё будет хорошо, она выйдет замуж за Глеба, и вместе они будут счастливы.
Глеб прикрыл за собой дверь в прихожую.
— Вы заметили, что у нее кожа и белки глаз желтоваты? — спросил Глеб.
Астахов мрачно покачал головой. Ничего такого он не заметил.
— Я боюсь, у Ани гепатит. Тут откладывать нельзя, нужно вызывать врача и разбираться, откуда она его подхватила.
— Что это за гепатит? — буркнул Астахов.
— Желтуха, Боткина. Неужели не слышали?
О желтухе он слышал. Отчего-то ученость Глеба вызвала раздражение.
— Я не видел никакой желтизны у неё на лице.
— А вы присмотритесь. В любом случае, падать в обморок для семнадцатилетней девушки ненормально. Нужно обратиться к врачу и чем быстрее, тем лучше.
Астахов немного поразмыслил над словами Глеба и затем кивнул.
— Ты прав, но знаешь, какой пропоица у нас на участке работает?
— Тогда позвоните в район, нагоните страха, пускай пришлют скорую. Лучше перестраховаться.
— Хорошо, пойду звонить. Пока побудь с Аней.
— Куда ушёл папа? — спросила Аня, увидев, что с кухни Глеб вернулся один.
— Вызывать скорую.
Аня улыбнулась, как могут улыбаться только юные девушки.
— Глупенькие, вы так за меня переживаете, но это ни к чему. Всё будет хорошо, я же знаю.
Глеб подошел к краю постели, встал на одно колено, наклонился к ней низко-низко.
— Если с тобой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу, — произнёс он. — Никогда. Поэтому лучше перестраховаться, чем ждать, когда жареный петух клюнет.
Глеб выглядел таким уязвимым, слабым, расстроенным, что Аня не выдержала, поднялась на локтях и поцеловала любимого в его ярко-красные губы. Он ответил на поцелуй, нежно её обнял. Неизвестно, сколько времени они ласкали друг друга, но у Ани снова закружилась голова, обессиленная, она упала на подушку.
— Хватит, — прошептала она, — я хочу спать.
— Отдыхай, — отозвался Глеб откуда-то издалека, поглаживая её соломенные волосы.
Удары колоколов, пламя костра, несколько связанных мужчин валяются на земле, свернувшись калачиком. Ведут женщину, она вырывается, плачет, кричит. С неё сдирают длинную целомудренную юбку, стягивают панталоны и под коленом обнаруживают свернутую влажную тряпицу.
Из толпы выходит мужчина с безумными налитыми кровью глазами.
— Упырица! — восклицает он. — Ведьма!
Пламя костра дыбится, разевает свою красно-оранжевую пасть. То хрустят, прогорая дрова, или изголодавшийся огонь щелкает зубами?
Мужиков подхватывают с земли, все они без портков, а вокруг левого колена у них повязана влажная тряпица. Их тащат к костру. Они слабо дергаются, словно бы утратили надежду. Одного подносят прямо к пламени и бросают. Бешеные крики, он вырывается, падает на землю, но толпа острогами загоняет его обратно в огонь. Крики стихают.
Тоже самое повторяется со вторым, с третьим, четвертым. Доходит очередь и до девицы. Бледная, испуганная она уже не сопротивляется, с трудом крестится и читает слова какой-то молитвы.
— Побойтесь бога, — из толпы вырывается священник. — Нехристи, что же вы творите! Хотите сжечь её, так первым меня в огонь бросайте!
Но беснующаяся толпа не слышит его, цепкие пальцы впиваются в рясу, тащат его куда-то назад, прочь от костра. А палачи дотаскивают женщину и швыряют её прямо в пламя.
Раздирающий душу крик, перекошенные, возбужденные гримасы толпы, разноголосый ропот. Палачи уходят, толпа растекается, костер гаснет, начинается дождь, пепел сгоревших в костре людей медленно оседает на землю. У кострища стоит ребенок — маленький грязный мальчик — и тихонько плачет.
Весницкий с трудом открывает глаза — свет из окна падает прямо ему на лицо и прерывает страшный сон. Широко раззявив рот, Павел Андреевич зевает, смотрит на часы, встает. Он уже несколько дней не выходил из дома, в который раз перечитывал журналы Глеба. Сегодня выйти придётся — продукты закончились.
После разговора с Астаховым старый учитель чувствовал себя разбитым и подавленным. Он сломлен, ему было стыдно показываться людям на глаза, он не мог осмелиться отнести Глебу журналы. Поэтому читал их снова и снова — истории о сожжении упырей в шестидесятых-семидесятых годах девятнадцатого века. Чудовищное явление имело место во время эпидемий тифа или холеры. Не понимая причин происходящего, люди начинали искать виноватых среди своих. И что самое удивительное, успешно находили, после чего сжигали.
Истории эти резонансом отдавались в душе Весницкого. Он чувствовал себя виноватым перед Глебом. Винил парня в своих бедах, причины которых крылись не в парне. Да что там — было бы куда легче, если бы Весницкий был виноват. Но нет, как это почти всегда бывает, виноватых не было. Неудачи преследовали Павла Андреевича по нелепому стечению обстоятельств.
Он бы мог найти место в жизни, устройся где-нибудь в городе, учил бы до сих пор. Но он решил остаться в деревне, поддался чувству ложного патриотизма, этой таинственной любви без конкретного объекта, любви без взаимности. И закономерным итогом стала его ненужность. Конечно, Весницкого могли ценить и в деревенской школе, но сразу несколько факторов сложились против него. Он не нашел понимания ни у учеников, ни у коллег-учителей. Его знания, его страсть к преподаванию, его любовь к своему предмету остались не востребованы. Этим и объясняется вспышка запоздалой любви(к чему уж скрывать — да, он влюбился) к чрезмерно юной для него Анечке Астаховой. Её признание вероятно было тем самым, ради чего Весницкий работал, тратил столько сил и времени все эти годы. Отсюда и неприязнь к Глебу, отсюда ярость, охватившая его, когда он узнал о свадьбе Свиридова и Астаховой, отсюда нелепая попытка разрушить их союз.
Несмотря на все эти доводы, Весницкий не мог перестать ненавидеть Глеба. Он не мог принять его, не мог признать, что уступает ему, не мог смириться с тем, что Свиридов все забрал у него. Работа, единственная ученица, которая ценила Весницкого, смысл жизни — всего этого Весницкий лишился из-за Глеба, который всегда был вежлив с ним, приветливо улыбался, первым здоровался. Павлу Андреевичу казалось, что за улыбками кроется презрение, даже в самых безобидных поступках Глеба Весницкий находил какой-то таинственный умысел, считал их направленными против себя лично. Невыносимое состояние, в котором он находился, было очень близко к паранойе, но Павел Андреевич ничего не мог с собой поделать. Он просто принял эти чувства, как данность, необходимый фон, который вероятно будет преследовать его до конца жизни.
«Один раз он показал себя настоящего, — убеждал себя Весницкий. — Когда я рассказал, что выяснил о паршивце всё! Он вспылил, вышел из себя, грозился. Тогда и решил мне отомстить. С того самого дня плёл интриги у меня за спиной, настроил Аню и учеников против меня!»
Бред сумасшедшего. Весницкий понимал это, но накручивать себя не переставал. Он понимал, что подошёл к самой границе адекватности, перешагнув которую, можно кубарем скатиться в бездонное ущелье безумия, видел гибельность пути, мог разглядеть контуры обрыва, маячившие перед мысленным взором, но не останавливался, а наоборот, прибавлял ходу. Казалось, он хочет сойти с ума и забыться. Его добровольный остракизм был лишь одним из шажков для ускорения процесса. Зачем он снова и снова перечитывал одну и ту же историю, залистал старый журнал до дыр? Зачем прокручивал в голове болезненные и неприятные моменты, самозабвенно придаваясь психологическому садомазохизму? Почему не переставая думал о Глебе, который был ему неприятен, которого он ненавидел? Зачем каждое утро посвящал самоанализу, разгромному и уничижительному по отношению к самому себе?
— Ну, хватит, — произнёс вслух Весницкий, оделся, наскрёб в копилке мелочь и отправился в булочную.
На дворе начинала хозяйничать весна — веселая капель выстукивала незамысловатую какофонию, голодные воробьи кружились над подтаявшими полянками, собаки с громким лаем гоняли их, многие ребята бегали без шапок, рискуя получить мокрым снежком прямо по макушке. Словно мох на пнях на улицах показались старушки, на время зимы попрятавшиеся в уютных избах. Разбившись по парам и тройкам, они бродили по деревне, обсуждая сплетни, избыток которых поднакопился за зиму. Весницкий краем уха прислушивался, но не особо вникал в смысл, пока не услышал фамилию Астахова.
— Не говори, бедный мужик. Сначала жена, теперь вот дочь, — цокала языком одна сердобольная бабушка.
— А точно увезли? — спросила другая, в красном платке
— Точно-точно, — ответила третья, по всей видимости и пересказывавшая сплетню. — Дочь моя по соседству с Астаховыми живет. Так она говорит, вчера к ним сначала этот учитель новый припёрся, а потом Димка скорую побежал вызывать. Заболела Анюта чем-то серьёзным.
— Уж не от своего ли подхватила? — заметила старуха в красном платке.
— Да нет, говорят, как у матери беда. Дима весь сам не свой. Бледный как чёрт ходит, места себе найти никак не может.
— Ой бяда, — вздохнула сердобольная.— Сначала жена померла, потом дочь с учителем этим связалась, а теперь и того хуже — заболела. И за что ему это? Старательный ведь мужик, работает не покладая рук. Мой-то пока на пенсию не ушёл, Димку-то Астахова нахваливал. А оно вон как судьба-то к хорошему человеку.
— Что не говори, как его не нахваливай, дочку он воспитать не смог, — заметила бабка в красном платке, самая вредная из троицы. — Это где видано, чтобы пигалица со школьным учителем связалась? Да приключись такое в наши годы, родители бы со стыда умерли, а учитель тот на костылях бы ковылял из деревни.
— Хватит тебе, Петровна. Нормальный он мужик, а дочкой заниматься некогда. Мать вон сколько болела и не оправилась, на лечение говорят, потратил уйму денег, у знакомых своих занимал, до сих пор с долгами не расплатился. Кто бы Аню эту воспитывал? Нечего человека судить, когда такая беда.
— Ой, бяда, — снова подхватила сердобольная и завела свою присказку про хорошего мужика по второму кругу. Дослушивать разговор бабушек Весницкий не стал, обошёл их не поздоровавшись. Наверняка начнут перетирать кости и ему, но Павла Андреевича это не волновало. Из путанных речей старушек он понял — с Аней приключилось несчастье. Нужно было разузнать, как там дела, да только сам он никогда не решиться снова пойти к Астахову. Оставалось расспросить кого-нибудь. И тут провидение послало ему Тамару Теркину, беззаботно бредущую куда глаза глядят. В другой день Весницкий ни за что бы с ней не заговорил, но сегодня он позабыл о гордости, твердо решив узнать, что случилось с Аней.
— Здравствуй, Тамара, почему со старым учителем не здороваешься? — окликнул её Весницкий.
Девочка сморщилась, но, тем не менее, отозвалась.
— Здрасте, Пал Андреич. Я вас просто не заметила.
— Бывает, сам невнимательный, — Весницкий попытался улыбнуться. — Слушай, а ты не в курсе, что там приключилось с подругой твоей, Аней Астаховой? Говорят, заболела она чем-то.
Любительница посплетничать Тамара тут же проглотила наживку.
— Как же не в курсе. Она шашни с новым историком водила, а я её на чистую воду вывела. Вот она в обморок и грохнулась, придуряться стала специально, чтобы её пожалели. Но давным-давно вся деревня о них знает и шушукается.
— Так ничего серьезного?
Тамара отвела взгляд в сторону, потом неуверенно пожала плечами.
— Говорят, позавчера увезли на скорой. Подозревают какую-то… анерию…анурию, — она нерешительно махнула рукой, — не помню я, в общем. Но мать её, говорят, под конец этой гадостью болела.
— Вот оно как, — Весницкий почувствовал, что его голос слегка дрожит. — Ну а отец её как?
— А отец никак. Этот случай его дочку с потрохами выдал. Если до того просто слухи ходили, то теперь никто не сомневается — учитель-то, Глеб Максимыч, с нею в больницу поехал, присматривать, — Тамара хихикнула. Смешок вызвал у Весницкого раздражение, захотелось отвесить паршивке подзатыльник. — Я, честно говоря, не совсем в курсе, как там да что.
— А у тебя-то самой как дела? — задал необязательный вопрос Весницкий, стараясь придать беседе непринужденный характер. Все что нужно, он узнал, теперь следовало как-то отвести от себя подозрения, дабы ко всему прочему по деревне не поползли слухи о старике, который заглядывается на молоденьких школьниц.
— Ой, совсем плохо, Пал Андреич. Этот новый историк скотиной оказался — двойку мне в четверти вывел. Отец пошёл ругаться, а пришёл с синяком на пол лица. Вернулись бы вы в школу, хотя бы наш класс до конца довели. Знаете, как все по вам скучают!
— Подумаю об этом, — кивнул Весницкий, не придав словам лицемерки большого значения. — Ну ладно, до свидания, Тамара, пойду я, а то мне ещё в булочную надо.
— До свидания, Пал Андреич.
Весницкий сразу вернулся домой и стал рыться в медицинской энциклопедии в поисках таинственной анерии. Болезни с таким названием он не нашел, зато наткнулся на анемию — малокровие. Вероятно, это и имела в виду Тамара. Вспомнив подробности гибели жены Астахова, Весницкий стал рыться в энциклопедии в поисках лейкемии и, отыскав нужную страницу, убедился, что анемия может развиться на фоне белокровия. Неужели у Ани рак?
Мысль эта заставила Весницкого содрогнуться. Ей нет и восемнадцати, за что такая напасть? Выпив несколько чашек чая, он все никак не мог успокоиться, пораженный этим известием. У Астахова нет денег на лечение, а даже если бы были, от лейкемии не спасут. Не смотря на то, что Аня теперь относилась к Павлу Андреевичу прохладно, если не неприязненно, мысль о её скорой гибели приводила Весницкого в ужас. Он не находил себе места и в конце концов решился пойти к Глебу и узнать всё у него.
Добравшись до Ульянова, Весницкий не стал стучать в калитку, а без стука ворвался в дом. Глеба там не было. Павел Андреевич решил подождать внутри. Прикрыв за собой дверь, он заметил, что ставни наглухо закрыты и внутри царит полумрак. Повсюду стоял неприятный затхлый запах, было сыро. Всегда казавшийся уютным и чистым дом без Глеба выглядел иначе. Не ощущалось уюта, царила жуткая атмосфера, на душе будто бы кошки скребли. Не желая открывать ставни, Весницкий включил свет и, чтобы хоть как-то себя отвлечь, подошёл к книжному шкафу. В стеклянной дверце что-то мелькнуло, Весницкий вздрогнул, повернулся — ничего. Откуда это чувство опасности, желание уйти отсюда поскорее? Животный страх захватил разум и чувства Павла Андреевича, в висках стучало, сердце клокотало.
— Здесь кто-то есть? — спросил Павел Андреевич у пустой комнаты. Ответа не последовало. Чтобы перебороть страх, нужно было разозлиться. — Выходите! Я знаю, вы здесь!
Он отошёл от шкафа, побежал на кухню — никого. Пробежался по другим комнатам и добрался до спальни. Замер: в нос ударил запах перегноя, затхлости, сырой земли, кровать была накрыта не простынёй, а саваном, под ним кто-то лежал! Труп! Очертания человеческой фигуры были отчетливы. Содрогаясь от ужаса, движимый вперёд любопытством мухи, очарованной ароматом венериной мухоловки, Весницкий подошёл к кровати. Возникло абсурдное ощущение, что в спальне собирается туман, побелка слезает со стен, выступают очертания камня. Склеп, он в склепе! Трясущимися руками он прикоснулся к краю савана, приподнял его. На кровати лежал труп Глеба. Мертвое лицо оставалось румяным, довольным, пузо трупа топорщилось, словно бы перед смертью он плотно поужинал. Весницкий замер и не знал, как себя вести. Так бы он и стоял, если бы глаза мертвеца неожиданно не открылись. Залитые кровью белки были пусты, но Павел Андреевич знал, что покойник его видит. Рука Глеба шевельнулась, цепкие пальцы впились в запястье Весницкого. Старый учитель заорал, отпрянул назад, поскользнулся, инстинктивно ухватился за край кровати, опрокинулся назад. Упав на пол, зажмурился, но ничего не происходило. Наваждение пропало — запах сырой земли исчез, под руками не пол склепа, а деревянные половицы. Приоткрыв глаза, Павел Андреевич увидел, что ни савана, ни мертвеца нет, заметил, что в ножки кровати вбиты огромные гвозди. От этого снова стало не по себе, Ощущение ужаса, отпустившее его на несколько мгновений, снова возвращалось.
Весницкий вскочил на ноги и выбежал прочь из дома, позабыв о том, зачем сюда явился. Убедившись, что на улице никого нет, он выскользнул через калитку и торопливо засеменил к себе. По дороге у него в голове крутились всевозможные смутные подозрения, которые он, как не старался, не мог сложить в единое целое. Вспомнились слова Игнатия Платоновича о том, что новый учитель сильно похож на кого-то, умершего много лет назад и внезапная смерть столетнего старика, та его попытка завести разговор с Весницким.
«Он хотел сказать мне что-то важное, это как-то связано с Глебом», — заключил Весницкий.
Но какая взаимосвязь между стариком и двадцатилетнем парнем, которые никогда в жизни не встречались? А тот пьяница, который замёрз по дороге из деревни, а эта история о психическом расстройстве Глеба.
«Зачем он прибил ножки кровати к полу?» — задался вопросом Весницкий. А эта атмосфера внутри его дома, когда к горлу подступает комок и хочется кричать, плакать бежать, сердце опускается в пятки и отказывается биться.
«Откуда у него столько старинных книг?» — вертелся в голове Весницкого новый вопрос. Глеб сказал, что раздобыл их у стариков, пока ездил по деревням. Такую обширную коллекцию? Чушь! Полнейшая и безоговорочная чушь! Он врал, нагло врал. Но зачем, почему, какие у него мотивы?
«Месть!» — догадался Весницкий. Глеб боялся, что Павел Андреевич выведет его на чистую воду, но как? К чему такому подобрался Весницкий, что Глеб перепугался и начал портить Павлу Андреевичу жизнь? Может быть, Свиридова испугал сам факт того, что в его биографии копаются? Но в этом нет ничего страшного. В конце концов, он ничего постыдного не сделал, милиция пришла к заключению, что к исчезновению того мальчишки…
«Опять исчезновение!» — осенило Весницкого. Где Глеб — там неприятности. Отчего так? Что скрывает этот подлец?»
Он намерено портил Павлу Андреевичу жизнь. Аня ему не нужна — некрасивая, бледная, с редкими волосами, грубой крестьянской фигурой. К тому же, она откровенно глупая, уж Весницкий-то знал — он учил её пять лет. Высокие оценки по истории следствие зубрежки, а не понимания предмета. А Глеб был натурой утончённой — разбирался в книгах, был умён, обладал хорошим вкусом. Ко всему прочему он смазливый, крепкий, хозяйственный. Да ему ни одна молодая девчонка в деревне не отказала бы, так почему его выбор пал на Аню Астахову?
«Подлец! Он догадался! Обо всём догадался!» — с негодованием заключил Весницкий.
Глеб понял, как Аня относится к Павлу Андреевичу, разгадал, что это отношение льстит старику. Весницкий был привязан к девочке, дорожил ею, был влюблён в неё. Поэтому, только поэтому Глеб с ней связался! Он отобрал работу Весницкого, он отобрал единственного ребенка, которой был благодарен Павлу Андреевичу, искренне благодарен, а теперь он замыслил этого ребенка убить! Но как?
Вернувшись домой, Весницкий не находил себе места. Он просидел на кухне всю ночь, пил чай и думал. Когда рассветало, Весницкий налил очередную кружку, решил добавить сахара. Взял чайную ложку, зачерпнул из сахарницы немного, когда доставал рука дрогнула, и немного порошка высыпалось на стол. Весницкий замер. Вот оно. Зерно. Он видел. Глеб считал зерна на полу. Рассыпанные Аней зерна. Сказал про болезнь и ей. Наверняка. Но он соврал. Правда куда страшнее. Прибитые ножки кровати. Если повернуть лавку ногами к двери, мертвец не может встать.
Весницкий выронил ложку, уцепился пальцами за край стола. Теперь всё стало на свои места.
— Глеб у-у-упырь,— выдавил Весницкий вслух.
И мысль эта, обретя материальность, перестала казаться такой уж безумной.
Болезнь.
Когда Глеб уехал вместе с Аней в район и остался сидеть у её постели, слухи и до того ползавшие по деревни, перестали считаться слухами. Лидия Лаврентьевна первой поняла, что запахло жареным. Первым делом она попыталась связаться с Глебом. После продолжительной беседы с довольно неприятной служащей больницы, Глеба всё-таки позвали к телефону.
— Слушаю, — раздался голос Свиридова с того конца.
— Глеб Максимович, здравствуйте, это Лидия Лаврентьевна.
— Я в курсе, мне уже сообщили. Чего вы хотите?
— Глеб Максимович, по какой причине вы уехали? То, что приключилось с бедной Аней — большое несчастье. Мы все опечалены. Но поехали только вы.
— Я же просил Дмитрия Леонидовича передать вам, что беру неоплачиваемый отпуск. Он не приходил?
— Нет, не приходил. Но я не могу понять, по какой причине вы берёте этот отпуск.
— Не хочу показаться грубым, Лидия Лаврентьевна, но отчитываться перед вами я не обязан.
Его слова и тон зацепили Кулакову. Она разозлилась.
— А я, Глеб Максимович, хочу вам напомнить, что вы подрываете учебный процесс, уже второй раз пропадаете на продолжительный срок, снижая таким образом, успеваемость. Разве мы с вами не оговаривали, что первый год станет испытательным, и я могу уволить вас в любой момент с такой формулировкой, что к детям вас не подпустят на пушечный выстрел?
Тишина. Глеб отступил. Кулакова праздновала победу.
— Молчите, Глеб Максимович? Правильно делаете. Люди в деревне уже шушукаются, не представляю, как вы им в глаза смотреть будете. Немедленно возвращайтесь обратно, и мы обсудим ваше будущее.
— Идите вы, Лидия Лаврентьевна, — спокойно ответил Глеб.
От наглости Свиридова у Кулаковой перехватило дыхание.
— Да я вас… тебя на улицу вышвырну, хамло!
— Делайте что хотите, а сюда больше не звоните. В следующий раз я уже не буду настолько вежлив и укажу, куда именно вам идти! — ответил Глеб и повесил трубку.
Кулакова была вне себя. Она начала выдумывать, как отомстить наглецу, кому на него пожаловаться, но немного успокоившись, решила, что достаточно будет уволить Глеба с разгромной формулировкой. Только кого взять вместо него? Она два года искала замену Весницкому, сумеет ли за такой срок найти нового историка? А если не сумеет, упрашивать Весницкого или забыть хамство Глеба?
Дмитрий Астахов не находил себе места и жутко переживал за дочь. Удивительно, но её болезнь как ничто другое сблизило его с будущим зятем. Приехав в больницу Глеб сразу же заявил, что останется с Аней, а Астахова отправил домой.
— Я буду звонить вам каждый день, рассказывать всё, — пообещал Глеб. — Но здесь вам оставаться нельзя — вы сами себя изведете. В деревне у вас работа, а ничего лучше работы не отвлекает от тяжелых мыслей.
В тот момент Астахов и правда боялся, что если продолжит думать об Ане и её болезни, проводить параллели между судьбой жены и дочери, то он непременно свихнётся. Поэтому совету Глеба последовал. Молодой учитель своё обещание сдержал и звонил ему каждый день.
— А за деньги вы не волнуйтесь, Дмитрий Леонидович, я у старого друга поинтересовался, медицина у нас по закону бесплатная. Если тут начнут заниматься вымогательством, он окажет юридическую помощь, пускай даже придётся наизнанку вывернуть это осиное гнездо.
Но с каждым новым днём становилось ясно, что ничего серьезного Ане не угрожает. На исходе второй недели Глеб позвонил Астахову и сообщил, что нужно приехать и поговорить с врачом.
— Похоже, они поставили предварительный диагноз. Насколько я понимаю, ничего страшного, в течение месяца Аня поправится, а уже на той недели ее можно будет забрать домой.
Поблагодарив Бога, Астахов не стал дожидаться следующего дня, а выехал в центр на ночь глядя, решил не тревожить Глеба с Аней и протаскался по городу до утра. Когда же больница открылась, он первым ворвался внутрь и поднялся на этаж к дочери. Глеба он встретил сидящим на лавочке в коридоре и читавшим какую-то толстенную книгу.
— Вы так рано?! — удивился Свиридов, откладывая фолиант в сторону. — Аня ещё спит.
— Краешком глаза посмотрю на неё, — прошептал Астахов. Он на цыпочках подошёл к палате и приоткрыл дверь. Его девочка все такая же бледная, похудевшая, мирно дремала на правом боку. Небрежно разбросанные волосы прикрывали её ссохшееся лицо. Она выглядела настолько жалкой, больной, что Астахову захотелось плакать. Он позабыл о вчерашнем разговоре с Глебом, о том, что по словам врачей дочери ничего не угрожает. Вместо этого Астахов вспомнил свою любимую хрупкую и нежную жену. Она была такой же бледной, лицо её исказилось гримасой боли, слова давались с трудом, взгляд затуманился наркотиками. Она умирала в расцвете сил, никто ничего не мог сделать. Лежала в похожей палате и лишь в минуты, когда дремала, становилась похожа на себя прежнюю — красивую, здоровую, румяную женщину, а не на измождённую старуху, погрузившуюся в пучину нечеловеческих мук.
Глеб, похоже, заметил, что с Астаховым творится неладное, взял его за плечи и оттащил от палаты.
— Она уже перестала сбрасывать вес, доктора обещают, что скоро начнёт набирать. Пожалуйста, не накручивайте себя, давайте дождёмся врача и выслушаем его,— сказал Глеб.
Усадив Астахова на кушетку, он всячески старался развлечь его разговорами, но Дмитрий оставался рассеянным, отвечал невпопад и думал только о дочери. Когда она проснулась, Астахов принялся её расспрашивать обо всём подряд. Голос дочки показался ему весёлым и жизнерадостным, отчасти развеял опасения.
— Папочка, Глеб за мной так ухаживал, не представляешь! — похвалилась Аня. — Любимые мои капризы исполнял. Попрошу мороженое — бежит за мороженым, захочу сладкого, он в буфет за шоколадом.
— Ну, хватит, а то вернешься домой избалованной, а отец меня обвинит, — улыбнулся Глеб. Аня захихикала. Этот смех воодушевил Астахова, неожиданно для самого себя он подскочил, похлопал Глеба по спине и в этот самый момент понял, что лучшего зятя желать невозможно. Если с Аней всё хорошо, если она встанет на ноги и пойдёт на поправку, то никуда не уедет, а останется с Глебом в деревне. Астахова не разлучат с его единственным сокровищем, а Глеб — чудо, а не парень — наверняка о ней позаботится.
«Пожалуйста, пускай так всё и случится, — взмолился обнадёженный Дмитрий. — Главное, чтобы доченька поправилась. Это самое главное, а остальное мелочи»
Врач подошёл к половине двенадцатого. Поздоровавшись с Астаховым, он пригласил его к себе в кабинет и там окончательно развеял все сомнения, заявив, что никакой лейкемии у девочки нет, анемия, вероятно, следствие неправильного питания. Посоветовал следить за тем, чтобы Аня регулярно ела фрукты и мясо, в особенности печень.
— Спасибо доктор, — дослушав его, Астахов подскочил с места и двумя руками сжал пухлую ладонь врача. — Большое вам спасибо. Мы в долгу не останемся.
— Ну что вы, что вы, — отмахнулся врач, — это моя работа.
Покинув кабинет, счастливый Астахов обнял Глеба.
— Какой же ты молодец, Глеб, какой молодец! Слышал, что он сказал — наша Анечка пойдет на поправку!
Глеб ответил на объятия, широко улыбался и бормотал совсем необязательные в такой момент слова.
— На выходные ты езжай домой, — сказал Астахов отстраняясь от Глеба. — Почти две недели торчишь в больнице, толком не поесть, не искупаться. Я тебя сменю.
— Да мне совсем несложно, Дмитрий Леонидович.
— Хватит, — отмахнулся Астахов. –Сам знаю, каково жить в больнице. Езжай-езжай, дай счастливому отцу с дочерью наговориться.
— Ну, хорошо, — согласился Глеб. — Пойду только с Аней попрощаюсь.
— Обязательно попрощайся и сам объясни, чем она болеет, а то, по правде говоря, после того, как он сказал, что у Ани нет рака, так и не понял, чем там она заразилась. А я пока за магарычом сбегаю.
Весницкий заблаговременно подготовился к возвращению Глеба. Его догадка, безумная и потому похожая на правду, нуждалась в подтверждении. Он всё разузнал, выяснил, что Глеб остается в больнице с Аней надолго, а потому домой к нему можно ходить беспрепятственно. Атмосфера ужаса растворилась, комнаты выглядели как всегда, ничего пугающего в них не было. Весницкий устроил внутри дома настоящий обыск и многое говорило в пользу его гипотезы — матрац испачкан, ножки кровати прибиты. Было ещё несколько альбомов с фотографиями. Казалось бы, ничего странного и подозрительного, но Весницкий заметил, что на карточках Глеба фотографий с выпускного не было. Лишь многочисленные снимки студенческой поры, да альбом, посвященный классу, который Глеб вел в городе. Разве не подозрительно?
Павел Андреевич счёл результаты обыска удовлетворительными, тем не менее, ему нужны были ещё доказательства. Поэтому он решил провести контрольный тест. Для этого нужно было знать, когда Глеб вернётся. Поэтому он устроил слежку за домом Свиридова — постоянно ошивался рядом, благо, свободного времени ему было не занимать. Во время этих прогулок Павлу Андреевичу казалось, что сама природа подаёт ему сигналы — в лужах, растекшихся по дороге, в полусгнившей мокрой листве, в затянутом весенней дымкой небе читались одному Весницкому понятные символы. В такие мгновения охваченный величием момента старый учитель замирал посреди дороги и вчитывался в знаки. Казалось, кто-то могущественный будто бы вкладывал в голову Весницкому знание неведомого языка. Поразительное, непередаваемое ощущение! Всё становилось просто и ясно. Весницкий единственный, кто раскусил Глеба, единственный, кто знает, как с ним бороться. Но в первую очередь нужно спасти девушку.
Спустя две недели Павел Андреевич дождался — бродя у автобусной остановки он заметил вернувшегося в деревню Глеба. Увидев его, голодный, сонный Весницкий взбодрился, позабыл о своей усталости и бегом бросился к улице Ульянова. Нужно было затаиться и ждать возвращения упыря. Не смотря на казавшуюся Весницкому невероятной скорость, которую он развил, обойти Глеба удалось на каких-то пару минут. Свиридов не заметил запыхавшегося старика, сразу же направился к себе во двор, поднялся на крыльцо и тут — с этого самого момента взгляд Весницкого был прикован к нему — затрясся, упал на колени и согнулся на кучкой зерна, которую Павел Андреевич рассыпал там заблаговременно.
«Как и все упыри, он не может пройти мимо зерна, не пересчитав его!» — удовлетворенно отметил Весницкий. Нужно было уходить. Глеб точно что-то заподозрит, но на кого падёт подозрение? Не имеет смысла гадать, да это и неважно. Нужно придумать, как спасти Аню, иначе старания Павла Андреевичу будут напрасны.
Весницкий выскользнул из своего укрытия и пошёл домой. Теперь усталость навалилась с удвоенной силой — ноги буквально подгибались, глаза закрывались сами собой, он качался из стороны в сторону, будто пьяный. С трудом добравшись домой, Весницкий заставил себя набрать ушат холодной воды, умылся, поел, отправился в спальню и, едва коснувшись головой подушки, провалился в глубокий и спокойный сон. Очень скоро всё разрешится.
Аня вернулась домой уже в понедельник. Когда во вторник вечером Глеб пришёл проведать девушку, на кухне он поделился с Астаховым своими подозрениями.
— Похоже, в деревне догадываются о нас с Аней, — сказал он Дмитрию. — У меня в доме кто-то был, перевернул всё вверх дном, но ничего не украл. В школе даже ученики беззастенчиво пялились и шушукались у меня за спиной.
Астахов слушал и кивал. В больнице ему казалось, что всё закончилось, ведь дочь пошла на поправку. На деле оказалось неприятности только начинались. Как бороться со сплетниками, которые бьют тебя чужими руками? Утешала одна-единственная мысль — после свадьбы этого закончится.
— Ты держись Глеб, — прямо сказал Астахов. — Они погуторят да уймутся.
— А я думаю, нечего нам скрывать, Дмитрий Леонидович. Ничего постыдного мы не делаем. Я пальцем к вашей дочери не притронулся, мы будем жить по-честному, так чего стесняться и от кого прятаться? А будут говорить гадости и позволять себе грязные намеки, так по голове получат.
Астахов поразмыслил над его словами и пришёл к выводу, что есть в них доля здравого смысла.
Аня между тем шла на поправку. Отец смотрел на неё и не мог нарадоваться: щеки снова порозовели, губы сделались красными, глаза стали необычайно живыми. Она уже через неделю поднялась на ноги и начала ходить, в конце апреля заявила, что собирается выйти на учебу.
— Врачи не велели, — возразил было отец.
— Папочка, я себя правда прекрасно чувствую, — сказала Аня. — И так выбилась и отстала от класса, а экзамены на носу. Нужно начинать готовиться.
Отец спорить не стал, хотя и задавался вопросом, к чему Ане теперь эти экзамены, если она выходит замуж. Однако когда об её планах узнал Глеб, он стал энергично возражать.
— Ваше дело, отпускать её в школу или нет, Дмитрий Леонидович, но лично я считаю, этого делать не стоит, — заявил Свиридов. — Врач ясно дал нам понять — мы должны присматривать за ней и удостовериться, что она полностью пройдёт курс лечения. Он подчеркну необходимость соблюдения постельного режима. Так стоит ли рисковать из-за такой мелочи, как образование? Здоровье ни на какие знания не променяешь. Если вы не возражаете, я поговорю с ней и попытаюсь убедить отказаться от этой затеи. Лично буду узнавать программу курса и после работы заниматься с ней.
Астахова понял: парень и правда любил его дочь — в этом не могло быть сомнений.
— Ну, если ты сможешь её убедить… — ответил Дмитрий.
Глеб смог. Аня с радостью согласилась проводить с ним больше времени. Вероятно, на одном из таких занятий Глеб с Аней и приняли решение прекратить прятаться. Свиридов предложил начать приглашать гостей на свадьбу. Астахов поначалу противился, но все-таки дал согласие.
Этот шаг действительно помог положить конец сплетням. К узакониванию отношений в деревне отнеслись благосклонно и были готовы забыть о том, что учитель будет брать в жены свою ученицу. На свадьбу пригласили и Весницкого. Сделал это лично Глеб.
«Улыбаешься, думаешь, всех обвёл вокруг пальца, — думал Весницкий, читая красивую розовую открытку, которую передал ему жених. — Они все купились, да не я».
Он твёрдо решил положить конец бесчинству упыря до свадьбы.
В один из погожих дней, когда майское солнышко уже припекало, воздух полнился ароматами цветущей травы, а в безбрежном небесном пространстве кружились божьи коровки, Павел Андреевич затаился у дома Астаховых. Дождавшись, когда уйдет Дмитрий, он ворвался внутрь, миновал кухню, вошёл в одну из комнат, где и обнаружил дремавшую на постели Аню. Весницкий приблизился к девушке и аккуратно прикоснулся к её плечу. Она пошевелилась, сонно хлопая ресницами, открыла глаза. Увидев Весницкого, она перепугалась.
— Павел Андреевич!? — отпрянула Аня.— Что вам надо?
Весницкий растерялся, он не ожидал, что девочка испугается его так сильно.
— Павел Андреевич, мне страшно, уйдите, пожалуйста, — попросила Аня, вжавшись в спинку кровати.
Весницкий отступил на шаг, мысли путались, не получалось сформулировать законченное предложение, тем не менее, он заставил себяз аговорить
— Хотел тебя проведать, Анечка. Узнать, как ты после больницы.
— Вас папа пустил?
— Да, папа, — соврал Весницкий.
Услышав это она немного успокоилась.
— Да у меня всё хорошо, иду на поправку.
— А болела ты чем?
— Мне Глеб об, — она запнулась. — Глеб Максимович объяснял, да я не… — она снова запнулась. — А вы знаете, что мы с Глебом женимся?
— Знаю, он пригласил меня на свадьбу. Я как раз за этим и пришёл.
Аня посмотрела на него с какой-то смутной надеждой. Если бы Весницкий мог прочитать её мысли, он бы узнал — девушка желала, чтобы Павел Андреевич вернул приглашение и сказал, что не сможет прийти.
— Мне нужно поговорить с тобой о Глебе, рассказать кое-что такое, чего ты о нём не знаешь. Но сперва ответь, чем ты болела, как чувствуешь себя сейчас?
— Я же сказала, все хорошо. Вас точно папа пустил?
— Ну а болезнь какая, что за диагноз тебе врачи поставили?
— Пап!— крикнула Аня, не обращая внимания на слова Весницкого. — Папа!
Никто не отозвался. Аня с тревогой посмотрела на Весницого.
— Вы соврали, его нет дома. Он говорил, что никогда больше вас не пустит.
Она побледнела, снова отпрянула назад.
— Аня, послушай меня! — Весницкий, до того державшийся у проёма, пересёк комнату и оказался у кровати. Аня завизжала.
— Уходите! Папа! Помоги!
— Аня, прошу тебя, успокойся, выслушай меня! — взмолился Весницкий. — Речь о Глебе, о твоём будущем муже, ты должна понять, он не человек. Он хочет тебя убить!
— Вы настраиваете меня против него! Ничего у вас не получится! — мстительно бросила девушка. — Немедленно уходите отсюда, или я даю слова, обо всём расскажу отцу, и он на вас живого места не оставит.
— Глеб тебе смерти желает, пойми ты! Это из-за него ты заболела! Он уже избавился от двух человек — старика и пьяницы. Ты следующая!
— Вы сошли с ума, уходите! — Аня запаниковала, согнула ноги в коленях, а затем резко распрямила, со всей силы ударив пятками подошедшего слишком близко учителя по лицу. Не сумев удержать равновесия, Весницкий рухнул на спину. Аня вскочила с постели, бросилась бежать, выскочила на улицу, стала звать отца. Астахов появился неизвестно откуда, подобно ветру ворвался на двор, увидел перепуганную заплаканную дочь.
— Что случилось? — спросил он.
— Там… в доме…— пыталась говорить сквозь слёзы Аня.
Убедившись, что с дочерью всё в порядке, Астахов неторопливо направился в Анину спальню и в коридоре столкнулся с Весницким. Нос учителя съехал на бок, из него хлестала кровь. Сам Весницкий выглядел сбитым с толку, не сразу понял, кто перед ним стоит.
— Залез ко мне… опять про Глеба… — заикаясь, говорила Аня.
Услышанного хватило. Астахов с размаха ударил Весницкого головой, тот мешком грохнулся на пол.
— Ты с прошлого раза не понял? Тебе голову пробить надо?! — вспыхнул Астахов. — Чего ты от моей дочери добиваешься, старый козёл?!
Он наклонился, схватил Весницокго за шиворот, небрежно поволок его к выходу и выбросил с крыльца.
— Проваливай с моего двора, чтобы я тебя здесь больше не видел!
Вытирая струящуюся кровь, Весницкий кое-как поднялся, уселся на земле.
— Выслушай меня, — задыхаясь, произнёс Павел Андреевич. — Твоей дочери грозит опасность. Этот Глеб, он не тот, за кого себя выдает. Он упырь!
Астахов застыл, не до конца понимая Весницкого.
— Он всё продумал. Сам посуди — сначала Игнатий помирает, сразу после того, как рассказал мне, что видел, как Глеба убили в начале века. А перед самой смертью-то? Что было? Тоже поговорить со мной хотел, да я не стал, спешил. А он точно подозревал, может быть, даже догадался. Вот Глебушка его и убрал. Потом в лесополосе находят замерзшего, никто сказать не может, от чего он умер. Ножки кровати прибиты, боится, что кто-то повернёт её, тогда упырь встать не сможет, прикован к своему ложу окажется. Книжки старинные, да таких нигде не найдёшь. А зерно, зерно-то! Рассыпаешь на земле, а он давай его пересчитывать. У дочери спроси, она точно знает. Ты хотя бы понимаешь, что это означает? Он всё продумал, до мельчайших деталей. Знаешь, почему вылетел из той школы? Там мальчишка пропал, такой же молодой, как твоя Аня. Он разобрался с ним, а потом нужно было езжать, боялся, наверное, попасться с поличным. Милиция уже начала докапываться до истины. По детдому ничего толком не нашёл, кто такой выяснить не удалось. Подумай, как красиво придумано. Сколько лет он дурачит людей, сколько невинных душ он загубил! Теперь положил глаз на твою Аню. Уже началось, подбирается. Не знаю, почему он не избавился от неё сразу, подозреваю, хочет сделать подобной себе, упырицей. Если ты сейчас меня не послушаешь, беды не миновать. Нужно что-то делать с ним, как-то бороться. Я пока не знаю как, но вместе мы точно придумаем.
Закончив тираду, Весницкий неожиданно понял, что его сочтут безумцем. Астахов не отводил от него глаз, до Дмитрия так и не дошёл смысл сказанного. Павел Андреевич встал на ноги, провёл пальцами под носом — кровь остановилась, засохла и покрыла корочкой усы и верхнюю губу.
— Ты слышал меня? Понял меня? Глеб — упырь, если мы его не остановим, твоя дочь умрет, — настойчиво повторил Весницкий.
Астахов стоял на крыльце в нерешительности, неожиданно его лицо перекосилось от гнева, он перепрыгнул через ступени, подскочил к учителю, и вытолкал его со двора.
— Увижу рядом с моей дочерью — убью, — проревел Астахов. — Обратись к врачу, дебил, у тебя крыша совсем того!
Он плотно закрыл калитку. Попытка Весницкого спасти Аню потерпела полный крах.
Вечером к Павлу Андреевичу пожаловал нежданный гость — Глеб.
«Он всё знает, я пропал», — заключил Весницкий, тем не менее, впустил Свиридова.
— Добрый вечер, — поприветствовал его Глеб. — Мне нужно с вами серьёзно поговорить, Павел Андреевич.
— Ну, — недоброжелательно отозвался Весницкий.
— Может быть, пойдём в дом?
— Нет.
— Понятно, — Глеб вздохнул. — Я по поводу сегодняшнего инцидента. Мне обо всём рассказали. Скажите, вы на полном серьезе считаете меня, — Глеб запнулся, — упырем или говорили в переносном смысле?
«Вот оно! Что отвечать?» — задался вопросом Весницкий. Не найдя на него ответ, он молчал.
— Ясно, — заключил Глеб. — Мне нужно с вами поговорить. Очень прошу вас, давайте зайдём в дом. Даю слово не пить вашу кровь, — Глеб слабо улыбнулся.
Весницкий смотрел на него и думал. А что, если ошибка? Не может быть, Весницкий сам видел, как этот упырь собирал зерно. Но ведь Глеб болеет. Хорошее оправдание для того, чтобы скрыть свою тайну.
— Хотите, я угадаю, что происходит, — оборвал внутренний диалог Весницкого Глеб. — Вы общаетесь с голосами, они дают вам советы, и вы к ним прислушиваетесь. Так? Неужели не понимаете, что с вами не всё в порядке?
 «Что, если Глеб прав? Господи, неужели я и правда сошёл с ума?» — с ужасом подумал Весницкий.
— Пожалуйста, Павел Андреевич, давайте поговорим у вас дома, — Глеб подошёл к нему ближе. — Я знаю, каково вам сейчас, сам когда-то был в таком же положении. Вы можете мне обо всём рассказать, клянусь, от меня никто ничего не узнает.
Весницкий кивнул, проводил Глеба к себе в дом, усадил его в кресло, сам устроился на табуретке, поближе к выходу. Свиридов сомкнул руки, скрестил пальцы, стараясь не смотреть Весницкому в глаза, начал говорить, глухо и отстранённо:
— Я не специалист, но кое-что смыслю в психиатрии, сам ведь с этим столкнулся. Шизофрения вопреки распространённому заблуждению не является тем заболеванием, с которым человека на всю жизнь закрывают в больнице. Напротив, правильное лечение быстро позволит успешно влиться обратно в общество. Пациентам гарантирована абсолютная анонимность.
Произнеся это, Глеб посмотрел, наконец, на Весницкого.
— Навязчивые мысли, сверхценные идеи, внутренние голоса, ощущение того, будто бы мысли кто-то читает или вкладывает в голову — всё это симптомы шизофрении, Павел Андреевич. Вот здесь, — Глеб достал из кармана свернутый листок, положил его на подоконник, я записал телефон одной клиники, позвоните, проконсультируйтесь. Я прошу вас об этом ни как коллега или случайный знакомый, а как человек, которому вы не безразличны. Может быть, я ошибаюсь, может быть, ваше поведение имеет под собой рациональную основу, тогда врачи помогут разобраться вам в этом. Главное, никакого вреда они не причинят. Просто поймите, ваши сегодняшние слова, они абсолютно бессмысленны. Простите, если сказал что-то обидное. До свидания.
Глеб молча встал и торопливо ушёл, оставив Весницкого наедине с собой. Павел Андреевич подкрался к окну, убедился, что Свиридов покинул двор, взял с подоконника листок, развернул. Обессиленный, Весницкий рухнул на то самое место, где сидел Глеб.
Безумен ли он? Вероятно. Как с этим быть? Весницкий не знал.
Вспомнилась поездка с женой в Таллин. Они только отыграли свадьбу, у обоих отпуск, Весницкий и предложил махнуть куда-нибудь на подаренные деньги, устроить своего рода медовый месяц. Жена поддержала. Тогда границы не было, в Эстонскую ССР было легко попасть, а выглядел Таллин непривычно для русского глаза. Создавалась своего рода иллюзия пребывания за границей.
Само собой, они бродили не только по старым улицам, кафе и кинотеатрам, но посещали и музеи, один из которых запомнился Весницкому особенно. То была церковь святого Николая, где сохранился фрагмент известной картины средневекового художника Берндта Нотке «Пляска смерти».
Даже сейчас, за тысячи километром и десятки лет от Таллина, Павел Андреевич содрогнулся, вспомнив сюжет картины, такое невообразимо глубокое впечатление она произвела на него. Люди стоят в ряд промеж ужасных, отвратительных скелетов с отсутствующим выражением лиц. Мертвецы фамильярничают, беззастенчиво хватают несчастных за руки, выплясывают под волынку, на которой играет ещё один кадавр, стыдливо прикрывающийся саваном. Покойники словно бы пытаются втянуть живых в их жуткий танец под какафонию звуков, стонов и рыданий. Бесполые, мертвецы, тем не менее, подражают живым, пытаясь изобразить женщин и мужчин, кутаясь в саван то наподобие косынки, то словно бы в пышные облачения лиц высших сословий. Зазывая живых вслед за собой, мертвецы кривляются, всячески выгибаются, разбрасывая свои уродливые черные конечности во все стороны.
Но страшнее всего в этой картине не мертвые, а реакция живых. Они словно бы не замечают покойников, ведут себя так, будто бы их не хватают жуткие кадавры и не втягивают в пляску, за которой последует неминуемое превращение в точно такое же чудовище.
Это воспоминание показалось Весницкому важным.
— Репродукция! — загорелся он. — У меня были репродукции!
В одном из книжных магазинов Таллина они купили тогда и альбом, посвященный пляске смерти и художникам, изображавшим её. Павлу Андреевичу казалось, что если он увидит картину теперь, то ему откроется какая-то важная тайна, до того сокрытый ото всех, может быть даже от самого художника.
Он бросился к книжному шкафу, сначала старался откладывать книги в стороны, но вскоре, под влиянием жгучего нетерпения, стал просто выбрасывать их, не заботясь о сохранности переплета. Наконец, он отыскал нужную книгу, растолкал ногами рассыпанные по полу книги, ухватил валявшийся неподалеку стул, сел и принялся листать, разглядывая жуткие, вызывавшие дрожь картины торжества смерти, скелетов, нагло провозглашавших свою победу, осыпавших живых градом стрел, болезней и других напастей.
В середине книги, на развороте сложенные вчетверо страницы скрывали репродукцию «Пляски смерти» Нотке. Трясущимися руками Весницкий развернул лист и во второй раз пережил момент знакомства с этим полотном.
«Почему, ну почему они их не видят!» — гадал Павел Андреевич и не находил ответа. В голове крутилась история о пёстром дудочнике, прогнавшем крыс и отнявшем детей, чуме, свирепствовавшей в средневековье, мертвецах, встающих из могил. Он не мог проследить связь, понять, в чем же дело, пока его взгляд не упал на скелета, стоявшего на одной ноге, вторую кокетливо подгибавшего к бедру, закутавшегося в саван с головой и обнимавшего императрицу.
«Лицедеи», — проскользнуло в голове.
Гамельнский крысолов тоже лицедей. И пляшущие кадавры лицедеи. И упыри лицедеи. Нужно изобразить жизнь там, где её нет. Попробуй-ка так сыграй. Да ни одному живому артисту это не под силу. А мертвецы справляются. Потому что лицедействуют так хорошо, что им верят все. Глаза видят мертвеца, но его манера, поведение, голос, движения — все заставляет считать мертвого живым. А тех, кто разглядит истинную натуру, считают сумасшедшими.
«Крысолов увёл детей! — вспыхнул Весницкий. — Играл на дудке, они плясали. Такой же мертвец, как и эти».
И когда взгляд Павла Андреевича упал на репродукцию картины Нотке, он содрогнулся, ведь на месте ужасных лиц мертвецов с пустыми глазницами, голыми зубами и дырками вместо носа он отчётливо различил лицо Глеба Свиридова, который играл на волынке, а вся деревня танцевала. Он втянул в жуткий танец живых, стал учителем, уводя за собой детей, взял в жены Аню, чтобы погубить.
Никаких сомнений не осталось. Несчастные безумцы, плясавшие под руку с мертвецами, они ничего не видят, не могут видеть, их глаза застилает игра мертвеца. Но Весницкого больше не обмануть. Он спасёт Аню, обязательно спасёт Аню.
«Только бы не было поздно, только бы не поздно!» — молился Павел Андреевич, набрасывая на себя легкую куртку и подхватывая топор.
«Думал, задурить мне голову, — размышлял Весницкий по дороге к лесополосе. — Не на того напал. Их ты обманешь, но не меня. Чтобы на первом же уроке так внимательно слушали, даже двоечники отвечали — да быть такого не может! Уже тогда нужно было догадаться, да не смог. До сих пор сомневался, но теперь эта гадина от меня никуда не денется».
Там он выбрал молодую не слишком высокую осину, срубил верхушку, кое-как заострил конец, удовлетворенно хмыкнул, засунул импровизированный кол ремнем, накрыв его рубашкой, после чего с топором на перевес направился прямиком к дому Глеба. Добравшись туда, Весницкий вошёл на двор, стал звать Глеба, нервно покачивая топором из стороны в сторону. Никто не отзывался, зато крики привлекли внимания пожилой соседки, прибиравшейся у себя на дворе. Она подошла к забору и стала всматриваться слабыми глазами.
— А вы к кому? — признала она учителя.
— К хозяину. Где он?
— Убежал часа пол назад. Весь взмыленный, бледный. А топор-то вам зачем?
Но Весницкий уже не слушал её, пошёл прочь. Он знал, куда убежал Глеб и не сомневался зачем. Будь что будет, а Аню он спасет. И пускай потом его ненавидит вся деревня, пускай считаются сумасшедшим, пускай сама девочка проклинает его, он один будет тем, кто знает правду — Глеб упырь, паразит, избавить мир от которого значит совершить подвиг.
Осознание этого придавало Павлу Андреевичу сил — как будто бы за спиной не было шестидесяти с лишним лет, он несся вперёд без устали. Таким бодрым и живым Весницкий не ощущал себя никогда.
«Сомнений быть не может, я избранный, мне открылась правда!» — повторял он снова и снова по дороге к дому Астаховых.
Впереди замаячил белый шифер крыши, забор-сетка и какой-то довольно крупный автомобиль. Оказавшись ближе, Весницкий понял — то была скорая.
«Опоздал», — пронеслось у него в голове.
Из дома Астаховых на носилках волокли бесчувственную Аню, Глеб и Дмитрий шли вслед за санитарами. Даже в темноте можно было разглядеть, насколько бледным сделался обычно краснолицый Свиридов. Сейчас он не походил на мужчину, скорее на напуганного мальчишку. Его глаза покраснели, он был близок к тому, чтобы зарыдать, но пока сдерживался. Астахов же дал волю чувствам. Он заливался слезами, согнулся над носилками
— Доченька, не умирай, доченька, не умирай! — доносились его истеричные вопли.
Павел Андреевич снова посмотрел на Глеба, сощурился, дабы лучше разглядеть выражение лица молодого человека. Глубочайшее отчаяние, ужас, подавляемая боль –страдание было настолько живым, человеческим.
Руки Весницкого задрожали, топор выпал, подняв придорожную пыль. Он пытался успокоить себя, собраться с мыслями, но ничего не выходило. Решимость снова покинула его. Стало тяжело дышать, в глазах потемнело. Это продолжалось до тех самых пор, пока машина скорой не уехала прочь, увозя Аню и двух самых близких ей мужчин — отца и будущего мужа.
— Нужно возвращаться домой, — произнёс Весницкий вслух. — Домой и поскорее.
Он разучился думать молча, стал проговаривать мысли, бессвязно бормоча себе под нос.
— Безумие… не мог ошибаться, сам видел… нет, ты не видел… видел… а что видел, сам-то знаешь, — урывками выплевывал он. Мысли перемешались, соображать было просто невозможно, усталость, о которой ещё недавно он позабыл, навалилась на него, настроение мигом переменилось, он хоть и прибывал в нервном возбуждении, но иного рода. Тоска и отчаяние охватили Весницкого. Теперь он ощущал себя на девяносто с хвостиком, хотелось вернуться домой, свалиться и упасть. Домой вернулся в половине десятого, сел за стол, зажёг настольную лампу, снова достал книгу с репродукциями, открыл «Пляску смерти», стал вглядываться в рожи мертвецов, но Глеба там больше не видел. Эмоции притупились, голова сделалась тяжелой, но Весницкий не позволял себе уснуть, пялился и пялился на дикий, безумный танец живых и мертвых, стараясь ни о чём не думать, переводил взгляд от фигуры к фигуре. Так он просидел почти пять часов — в одной позе, не шевелясь, не вставая с места, только лишь водя глазами по длинному полотну, глядя то на лица, то на рожи, наблюдая за чудовищными превращениями живых в мертвых.
Облизав пересохшие губы, он вышел из транса, удивленно посмотрел на часы, спохватился, выключил лампу, кое-как добрался до кровати и завалился спать, продолжая представлять картину мысленным взором. Вместо того, чтобы считать овец, он пересчитывал мертвецов. Неудивительно, что сон не шёл и в легкую дрему Весницкий погрузился лишь под утро, провалившись на несколько минут. Но этого времени вполне хватило, чтобы погрузиться в кошмарную иллюзию, навеянную картиной и мыслями о Глебе.
Он снова был в Таллине, вблизи церкви Нигулисте. Острый шпиль, совсем не похожий на витиеватые луковицы православных храмов, устремлялся ввысь, словно намереваясь проколоть небо. Особенно ярко он выделялся на фоне приземистых домишек, что окружали церковь. Сам Весницкий стоял на одной из узеньких улиц Таллина. Он был не один — с ним стояла Аня. Она была страшно бледна, лишь её губы сделались необычайно яркими и контрастно выступали кроваво-красным пятном на белом лице. Девушка держала Весницкого за руку и тащила вслед за собой, к церкви Николая. Откуда не возьмись, появился и её отец, выглядел он испуганным, непохожим на себя, озирался по сторонам, лишь увидев дочь, несколько успокоился.
Весницкий почему-то упирался, не хотел идти за Аней. Тогда она его поцеловала в губы крепко-крепко. Весницкикого охватило вожделение без малейшей примеси стыда — во сне вообще не бывает стыдно — он ухватил Аню за руку и позволил увлечь себя. Астахов же семенил следом, не смея подойти ближе.
Чем ближе они подходили к церкви, тем хуже делалась погода: тучи медленно заволакивали небо, а рядом с солнцем светила бледная-бледная луна. Это тоже нисколько не удивило Весницкого, сейчас он мог думать только о том, как бы уединиться с Аней. Им навстречу шли люди, среди них был и Игнатий Платонович, сгорбленный и уродливый, каковым он никогда не был при жизни. Тело старика словно прогнило изнутри, губы сморщились, глаза впали, невозможно было понять человек ли, мертвец ли он. Ребятня, семенившая за ним, хохотала, ткала в его сторону пальцами, а он огрызался:
— Чего смеетесь — сами такими станете!
Весницкий проследил за Игнатием Платоновичем, пока тот не скрылся за углом, затем мысли учителя вернулись к своей ученице. Она влекла его, а отец продолжал семенить следом, не придавая значения тому, что Весницкий позволял себе ласкать его дочь.
Повеяло холодом, у одного из домов валялся полупьяный мужик, скрестивший руки на груди и энергично потиравший ладонями плечи. Он отчего-то стонал, словно испытывал страшную боль, звал кого-то, но никто не обращал на несчастного внимания. Поскольку валялся пьяница в тени шпиля, Весницкий не разглядел черт его лица, видно было лишь то, что мужчина весь в грязи, руки его безвольно болтались, словно бы жилы на них подрезали, а ног не было видно вообще, будто несчастный был по пояс зарыт в землю.
Они прошли мимо и крики стихли. Солнце спряталось, на небе осталась лишь луна, но своим блеском она теперь ничуть не уступала дневному светилу. Люди перестали попадаться, на улице остались лишь Астахов, его дочь и Весницкий. Вот вход в церковь. Двери распахнулись, наружу выскочил нарядно одетый Глеб. Увидев Аню, он всплеснул руками.
— Как же так! — воскликнул он. — Ты не готова. Никто из вас никогда не готов. Скорее.
Он спустился вниз, выхватил Аню из рук Весницкого и увёл в церковь. Астахов пошёл следом, лишь Весницкий остался стоять один и, хлопая глазами, глядел, как забирают его любимую ученицу. Обида и злость охватили его, но войти в церковь он отчего-то не решался. Лишь когда набежавшие тучи затянули луну, Весницкий отыскал в себе силы переступить порог храма.
Неф, в котором оказался Весницкий, был необычайно длинным, стройные ряды колонн казалось, уходили в бесконечность. Там, вдалеке, на границе существующей Вселенной, был различим иконостас и трое — Дмитрий, продолжавший держаться в стороне, Глеб и Аня, обнимавшиеся друг с другом. Весницкий догадался, что они женятся, побежал к ним, решив предотвратить свадьбу, но на его пути возникли скамьи, которых он поначалу просто не видел.
Пока Весницкий старался преодолеть препятствие, Глеб впился своими губами в губы Ани, словно в чашу церковного вина, после чего куда-то исчез. Весницкому стало по-настоящему страшно, он суетился, перескакивал через скамьи, падал, снова поднимался, несколько раз подвернул ногу, при этом ощущая физическую боль, но никак не мог добраться до иконостаса. А Глеб уже возвращался. На своем плече он волочил громадный гроб из красного дерева, небрежно швырнул его прямо перед иконами, с вызовом посмотрел на христианский крест, а потом отбросил крышку гроба. Подобно жутким многоножкам оттуда вылезли почерневшие, полусгнившие руки, следом показались желтовато-белые черепушки, а затем отвратительные, сделавшиеся зелеными от времени тела. Мерзкое подобие музыки стало доноситься со всех сторон, мертвецы стали дергаться в такт, продолжая карабкаться из гроба, заполняя церковь. Появились и простые прихожане, но живые трупы их не пугали, люди смотрели на покойников и ничего не замечали. Один лишь Весницкий морщился от отвращения и ужаса. Более того, прихожане стали пританцовывать, принимали приглашения мертвецов, плясали в парах, кружились в чудовищном вальсе до тех самых пор, пока их ноги и лицо не покрывались язвами, силы покидали утратившие гибкость мускулы и они не падали на землю замертво. Но лежать оставались недолго — какофония звуков заставляла подниматься умерших и принимать участие в чудовищной, бессмысленной пляске живых и мертвых. Не в силах смотреть на весь этот ужас, творившийся под крышей божьего храма, Весницкий отвёл взгляд, пялился себе под ноги и продолжал перескакивать с одной лавки на другую, в надежде добраться-таки до иконостаса.
Но когда ему это удалось, было поздно. Глеб кружил безвольно болтавшуюся в руках Аню, теперь напоминавшую тряпичную куклу. Губы и щеки Свиридова были неестественно красными. Приглядевшись, Весницкий понял, что это не румянец, а кровь. Стоявший рядом Астахов следил за происходящим, а по его щекам катились крупные слезы.
— Да останови же его! — крикнул Весницкий Дмитрию.
Вместо ответа Астахов закопался в свои ладони, отказываясь верить в происходящее. А Глеб продолжал кружить с покойницей, изредка поглядывая в сторону Весницкого.
— Ты забрал у меня работу, забрал Аню, так чего же тебе ещё надо?! — от бессильной ярости завопил Весницкий.
— Тебе нужен этот мешок с мысом? — спросил Глеб, окинув взглядом мертвую Аню. — Так забирай, теперь она мне ни к чему.
Он небрежно бросил труп на землю и растворился. Весницкий упал на колени, схватил Анино запястье, стал растирать его, стараясь вернуть остывающему телу тепло, но ничего не выходило.
Какофония звуков набрала громкость и силу, тело покойницы дернулось, её глаза открылись, она хищно посмотрела на Весницкого, отстранила его теплые ладони.
— Не надо, — попросила она.
Весницкий, решивший, что ему удалось каким-то чудом вернуть девушку к жизни, подчинился, рыдая от счастья. Она встала, покачнулась, распрямилась, протянула свою бледную, холодную руку Весницкому.
— Потанцуйте со мной, Павел Андреевич.
— Что скажут люди? –спросил Весницкий.
— Есть повод — у меня выпускной,— и она улыбнулась притягательно-жуткой улыбкой, сделавшей её одновременно и красивее, и уродливее.
Весницкий не смог отказать, обхватил девушку за талию, закружил в вальсе, стараясь подстроиться под отвратительную, богопротивную мелодию. Они вращались всё быстрее и быстрее, Павел Андреевич не поспевал за девушкой, спотыкался, наступал ей на ноги, но она продолжала благодушно улыбаться, её губы и щеки снова наливались румянцем, сильно контрастировавшим с бледностью лба и подбородка, синевой отека под впавшими глазами. Поначалу Весницкий радовался — Анечка шла на поправку. Но в какой-то момент головокружение стало не выносимым, а румянец превратился в капли, стекающие по подбородку и шее девушки. И тогда Павел Андреевич понял, что на лице у Ани его кровь. Глеб сделал её такой же, каковым был сам. Но осознание пришло слишком поздно, Весницкий уже не мог сопротивляться и на автомате продолжал двигаться под невыносимо громкую какофонию. Он бы давно упал, да Аня придерживала старика, кружила его и хохотала. Когда Весницкий не чувствовал ни рук, ни ног, его, наконец, бросили на землю, рядом с другими мертвецами. В тот момент хотелось лишь одного — заснуть навеки и никогда не открывать глаза, но чудовищные звуки подобно плетям заставляли его тело содрогаться. Он каким-то образом поднялся, хотел закричать, да не смог, скривился в мерзком оскале, лишь приблизительно напоминавшем улыбку, не имея возможности кричать от чудовищной боли, начинавшей пульсировать после каждого движения, он хохотал, вовлекая в танец всё новых и новых прихожан. Казалось, мука будет продолжаться вечно, но снопы солнечного света ворвались в окна церкви, Весницкий зажмурился и рухнул на землю, чтобы открыть глаза и обнаружить себя дома, ослепленным солнечными лучами, беззастенчиво ворвавшимися в южное окно его комнаты. За ночь он умудрился скомкать простынь и одеяло, забросить подушку в угол комнаты, свалиться вместе с матрацем на пол.
Он взглянул сначала на часы — была половина девятого — потом на стол, где всё ещё лежала книга с репродукциями, открытая на странице с «Пляской смерти». Содрогнувшись от отвращения и пугающе живых впечатлений ото сна, он свернул вкладку и закрыл книгу. Кое-как отыскав листок, на котором Глеб написал номер, Весницкий, погрузившись в мрачные размышления, всматривался в цифры.
 
Месть
Вечером Ане неожиданно стало хуже. Сначала у неё начались боли в желудке и головокружение, язык стал ярко-красным, а кожа пожелтела, потом начались приступы рвоты, кожа покрылась пятнами, из носа пошла кровь. Симптомы следовали дружно, один за другим, приводя Астахова в ужас. Аня выглядела так плохо, что казалось, вот-вот умрет. Дмитрий запаниковал, бросился к Глебу домой.
«Он умный, знает, как поступить, сразу нужно было его звать, может не вышло бы такого! — отчитывал себя Дмитрий. — Не да бог это из-за Весницкого! Сука, не дай бог! Если это из-за тебя, слово даю, недолго тебе по земле ходить осталось!»
Это мысли отчего-то успокоили Астахова, до того он буквально не знал как быть, куда идти и что делать, зато теперь сформировалось подобие плана, нашёлся и виноватый. Глеб возился у себя в сарае, когда к нему прибежал Астахов. Выслушав Дмитрия, Глеб отбросил работу.
— Вы дозвонились в скорую или нет? — перво-наперво спросил он.
Астахов отрицательно мотнул головой.
— Нет, побежал к тебе.
— Нужно позвонить, — сказал Глеб.
Они выбрались с Ульянова и попросили разрешения позвонить в первом доме с телефонной связью. Вызвав скорую сразу же отправились домой к Астаховым. За время отсутствия отца Аня немного пришла в себя. Увидев Глеба, она слабо улыбнулась.
— Видишь, как всё вышло. Думала, свадьбу сыграем, детей тебе нарожаю. А до свадьбы-то я не доживу, — промямлила она и лишилась чувств. Слова девушки буквально разорвали душу отца.
— Анечка, Анюточка, говори, пожалуйста, девочка моя, поговори с папой! — Он рыдал, убивался, не знал, куда себя деть.
Если дочь, его сокровище, его продолжение, единственная, ради кого он жил, умрёт, что тогда ему останется? Астахов ощущал себя беспомощным, как когда-то давно в детстве, когда упал в речку и чуть не утонул. Течение не пускало его, затягивало вниз, потом швыряло вверх, ребенку не хватало сил побороть его, оставалось барахтаться и надеяться на чудо.
Теперь он снова ощущал себя точно так же, отданный на волю течению судьбы. Вся его жизнь разрешалась сейчас, в это самое мгновение. Он никак не мог повлиять на процесс выздоровления дочери, знал, что сейчас имеет дело не с хулиганами, которые хотят обидеть её, а с явлением иного рода. Вдруг скорая не успеет, его любимая девочка умрёт прямо сейчас на его руках? Мысль эта настолько напугала Астахова, что он впал в ступор.
Скорая успела. Эти волшебники в белых халатах явились вовремя. Увидев их, Астахов отчего-то обрадовался, поверил, что теперь дочь обязательно спасут и заплакал, но на этот раз от счастья. Врач поверхностно осмотрел Аню, велел уносить её в машину. Пока санитары ходили за носилками, Дмитрий жал доктору руку и нёс всякие благоглупости. Видимо, сболтнул и что-то лишнее, потому что Глеб отвёл его в сторону и напоил водой с валерьянкой.
После все вместе они отправились к машине. Аню занесли в скорую, следом залезли остальные, после чего автомобиль дернулся и, набирая скорость, поехал в больницу. Девушку отвезли в инфекционное. Астахов мотался по коридору из стороны в сторону, Глеб сидел, уткнувшись в пол. Бездействие делалось невыносимым, Дмитрий не выдержал и решил подняться к дочери, но его не пустили.
— Мы подозреваем гепатит, — успокоила отца врач, — но пока ничего нельзя утверждать наверняка.
— Был тут один, говорил у нее анемия, — сквозь зубы процедил Астахов, однако, спорить не стал, вернулся обратно, где Глеб уже общался с дармоедом, который разрешил забрать Аню. Астахов вышел из себя, твердым шагом направился к доктору, ухватил его за шкирку и, не вникая в смысл слов, которые выкрикивал врач, ударил его прямо в челюсть. Тот рухнул как подкошенный и, лежа на холодном грязном полу, заскулил почти по-собачьи.
— Что вы наделали? — перепугался Глеб.
— Я этого так не оставлю, — бормотал оскорблённый доктор. — Я подам на вас в суд.
— Если дочка не переживёт, суд тебе не поможет! — рявкнул Астахов. — Я тебя… -тут он грязно выругался, — понял?
Глеб пытался как-то сгладить конфликт, но ничего не вышло. Доктор посмотрел на Астахова, не выдержав пылающего взгляда Дмитрия, благоразумно отвел глаза, и чуть ли не на карачках покинул отделение.
— Он извиняться пришёл, — сказал Глеб. — Говорит, такого никогда не случалось, чтобы железодефицитную анемию с гепатитом перепутали. Понять, говорит, ничего не может, заболевания различной природы.
— Я этого шарлатана слушать не собираюсь! — отмахнулся Астахов и снова принялся нарезать круги.
— Дмитрий Леонидович, поймите, Ане не поставили диагноз, и, боюсь, в ближайшее время не поставят. Нам нужно, чтобы врачи помогали нам из сочувствия к ней, а не из страха перед вами. Они ведь как учителя — народ мстительный, — заверил Глеб. — Я бы и сам врезал ему с превеликим удовольствием, но нужно держаться. В первую очередь это нужно Ане. Прошу вас, больше никого не бейте, сдерживайте себя.
Астахов секунду поразмыслил над его словами, затем кивнул, в который раз отметив про себя, что парнишка соображает. И тут же вспомнились последние дни его жены. Он тогда тоже вспылил, бросился в драку с одним врачишкой, который посмел усомниться в необходимости продолжения курса лечения.
— Вы останетесь без средств к существованию с дочерью, которую нужно кормить, а жену всё равно не спасёте, — сказал этот высокомерный очкарик с холодностью и безразличием. Астахов бросился в драку и пару раз задел врачишку, но как следует ударить не смог — успели разнять, да и сам доктор оказался вертлявым. Зато после к его жене боялись подходить, Астахова засыпали термина, значения которых он не понимал и отказывали в помощи, а его любимая страдала из-за его, дурака, несдержанности. А что если и теперь его действия приведут к тому, что Аня умрет?
«Не думай об этом, даже не смей!» — пронеслось у Астахова в голове.
Она совсем молодая, такие не умирают. Всё должно быть наоборот — он уступит место дочери и внукам, он подвинется, чтобы им было где жить. Она не может, просто не может умереть. А потом снова вспомнил жену. Ей не было и тридцати пяти, а она погибла — в страшных муках, проклиная себя, дочь, мужа, весь белый свет, корчась и требуя очередную порцию наркотиков, которые запретили давать часто. А теперь та же участь постигнет Аню.
«Нет! — твердо решил про себя Астахов. — Я найду любые средства, влезу в долги, продамся в рабство, но спасу тебя, доченька, спасу».
Та уверенность в выздоровлении дочери, с которой он выезжал из дома, окончательно растворилась. После слов Глеба о том, что диагноза Ане так и не поставили, безотчетный страх перерос в осознаваемый ужас лишиться последнего родного человека. Думать об этом было нельзя, иначе сойдёшь с ума, не думать об этом невозможно, другие мысли просто не умещались в голове. Хотелось одного — определенности.
— Дмитрий Леонидович, — погрузившийся в свои мрачные мысли Астахов не заметил, как к нему подошёл Глеб.
— А, — он посмотрел на учителя дикими, полными животной боли глазами.
— Я тут позвонил одному своему давешнему приятелю, у него есть друг, который работает в районном центре врачом. Объяснил ситуацию и так вышло, что нам готовы выделить место в центральной больнице. Сами понимаете, здесь её лечить дело гиблое, после того диагноза и… — Глеб запнулся, — и вообще, там врачи лучше.
Астахов догадался, что Глеб хотел упомянуть драку, но одернул себя. За это Дмитрий был ему признателен.
— Конечно, так будет лучше, — согласился Астахов.
— Просто понимаете, нужны будут деньги. Боюсь, я один не потяну.
— Деньги? — Астахов сначала не понял, а когда дошло, о какой мелочи идёт речь, чуть не засмеялся. — Конечно, я достану деньги, любые деньги, прямо так и передай своему другу.
Глеб кивнул.
— Любые не понадобятся, не волнуйтесь. Тогда я всё устрою, — сказав это, Глеб куда-то ушёл. Дмитрий проводил его взглядом и в который раз поблагодарил небеса(а ведь раньше считал себя убежденным атеистом), за то что послали его дочери такого парня. Робкая надежда снова затеплилась в душе. Немного успокоившись, он задремал прямо на лавочке, тихонько похрапывая.
Через три часа его растолкал Глеб.
— Дмитрий Леонидович, с нами хочет поговорить врач.
Астахов разлепил глаза, зевнул, сонно осмотрелся и вопросительно уставился на Глеба.
— Врач нас позвала, — сказал Глеб.
Астахов кивнул, не до конца понимая, что от него хотят, встал и пошёл следом за Глебом. На улице уже совсем стемнело, в больнице почти никого не было, лишь изредка попадались санитарки, наводившие порядок. Врач встретила их у входа в инфекционное отделение, отвела в сторонку и усадила на установленные в ряд кресла.
— Первые анализы обнадеживающие — гепатита у Ани нет. На лицо все признаки злокачественного малокровия. Иногда это является симптомом рака желудка или указывает на другие заболевания желудочно-кишечные заболевания, но анализы не подтверждают ни того, ни другого. Основной остается версия проблем с печенью. Есть подозрение, что это лекарственный гепатит. Вы ведь лечились от железодефицитного малокровия. Возможно, некоторые препараты могли вызвать такую реакцию печени. Но если быть до конца честным, мы не знаем, чем больна ваша дочь, — закончила врач.
— А какой прогноз? — спросил Глеб.
— Сейчас ей ничего не угрожает. Нужно провести ряд дополнительных анализов, но скорее всего мы переведем её из инфекционного отделения. Часы посещения уже закончились, но я понимаю вашу ситуацию и могу вас провести к Ане, если хотите. Правда, она спит и тревожить её не стоит.
— Просто посмотреть, — попросил Астахов.
Врач кивнула.
— Пойдемте.
Она проводила их к палате. Последняя была полупустая, голые сетчатые кровати и бледно-голубые стены, освещаемые холодным люминесцентным светом из коридора, навевали мрачные мысли, запах лекарств витал в воздухе. Не смотря на то, что внутри пациентов было немного, Астахов не сразу увидел свою дочь. Врач, приложив палец к губам, взяла Дмитрия за руку и на цыпочках прокралась к кровати у окна. Аня крепко спала. По блуждавшей на её лице улыбке было понятно, что ей видятся приятные грезы. Она была уже не такой бледной, как дома, но казалась сильно похудевшей. Дмитрий наклонился и тихонько поцеловал дочь в щеку. Оказалось, жар тоже спал.
Они простояли у кровати несколько минут, после чего врач постучала указательным пальцем по запястью левой руки, намекая, что пора уходить. Астахов кивнул, прикоснулся ладонью к соломенным волосам дочери и направился к выходу. Врач вывела их с Глебом из отделения, закрыв двери, развернулась к ним и сказала:
— Сейчас вам нужно отдохнуть. Понимаю, домой вы не поедете, поэтому я договорилась устроить вас в одной из свободных палат.
— Спасибо вам! — Дмитрий был искреннее признателен врачу.
Глеб отмалчивался. Врач отвела их в палату на другом этаже, помогла устроиться и ушла. Они с Глебом немного поговорили и, пожелав друг другу доброй ночи, легли спать. Дмитрий думал, что будет долго ворочаться, но словно загипнотизированный, он провалился в сон сразу же, как только коснулся головой подушки. Глеб разбудил его днём, солнце уже светило во все окна палаты.
— Который час? — спросил Дмитрий.
— Половина двенадцатого.
— Вот это я соснул! — разминая затекшие конечности, протянул Дмитрий. Чувствовал он себя хорошо и не сразу вспомнил, по какому поводу в больнице. А вспомнив, резко переменился в лице. — А Аня? — посмотрел он на Глеба.
— Я из-за этого вас и разбудил, — сказал Свиридов. — Пошла на поправку, сегодня обещали перевести из инфекционного. С врачом я уже поговорил, она утверждает, что это почти наверняка лекарственный гепатит и Аня поправится. Я пока другу в центр больше не звонил, но всё равно считаю, после того, как ей станет лучше, нужно будет пройти обследование там.
Астахов кивнул в знак согласия.
— Аня уже проснулась, поэтому если хотите, можем её навестить, — сказал Глеб.
— Конечно, хочу.
Астахов подхватился и, ведомый Глебом, направился в палату к дочери.
Вчера он не заметил окружение, между тем как сегодня больничная обстановка додавливала его — грязно-серые стены, резкие запах моющих средств и лекарств, понурые лица пациентов, бродивших в коридоре, наконец, вход в палату дочери. Аню устроили на койке у окна, рядом с батареей. Дочь выглядела ужасно — бледная, со сморщившимся, сделавшимся похожим на яму ртом( «Могильную яму», — пронеслось в голове Дмитрия), черно-жёлтыми синяками под глазами, заострившимся носом, впалыми щеками, неаккуратно разбросанными во все стороны пожухлыми волосами цвета осенней, умирающей травы. Она пыталась улыбаться, но улыбкаэта вызывала только жалость и боль. Пытавшийся крепиться Дмитрий сломался. Он пересёк палату, коленями упал на мытый, но всё равно нечистый пол, обхватил дочь за ноги, укрытые протёртой простынкой и куценьким одеялом, от которых прямо-таки несло цветочным ароматом отбеливателя, обнял её голени, изо всех своих немалых сил прижал крошечные ступни дочери к своей широченной груди и зарыдал.
События двухлетней давности встали перед глазами так, словно бы они произошли только вчера. Жена умирала, такая же бледная, потерянная, напуганная, а он — огромный глупый истукан — не знал, что делать, стоял и смотрел, даже реветь боялся. И вот все снова повторялось, только хуже, во сто крат хуже. Тогда уходила женщина, а теперь девочка. Она должна была жить, у неё должен был быть муж, дети, внуки, в конце-то концов. А если бы она поступила в университет, стала бы юристом, программистом, экономистом — черт его знает, кем сейчас хотят стать молодые — устроилась бы, построила карьеру, разбогатела бы, уехала куда подальше из деревни, в город, в столицу, а то и за границу, зажила бы там в своё удовольствие. Но нет, ничему этому не суждено сбыться. Она утекала от Дмитрия, казалось, ослабь хватку, и дочь выскользнет, умрет в следующую же секунду. В висках стучали молотки, душу раздирало от страха, хотелось самому умереть, чтобы не видеть гибели дочери — молодой, красивой, сильной, любимой…
Он не знал, как быть, не знал, что делать, куда податься, кого молить. Всю жизнь был атеистом, а после смерти жены в конец разуверился. Не в знахарей и ворожей, в чудеса и избавления он не верил. Потому твердо знал — дочь умрёт, это данность и ничто её не изменит, потому и рыдал, впервые жизни заливался слезами так, как никогда прежде. Всю жизнь терпел — когда его порол отец за мелкую провинность, когда старшие ребята лупили и окунали головой в сугроб, когда мать отвесила пощечину на людях — но больше терпеть не мог и не пытался. Это было унизительно, неправильно, подло по отношению к дочери, и Дмитрий всё это понимал, но ничего поделать не мог. Нужно было дать слезам волю.
В палате зашептались, некоторые больные открыто возмущались, Аня просила его успокоиться, Глеб наклонился и невнятно шептал что-то на ухо, а потом чья-то сухая костлявая рука прошлась по его волосам, цепкие пальцы подобно разъяренной змее вцепились в его ухо. Подействовало — Дмитрий оторвался от ног дочери, попытался обернуться и посмотреть, кто схватил его за ухо. Позади стояла старая санитарка, брезгливо, с укоризной смотрела на Астахова.
— Ишь ты, здоровый мужик, а разнюнился. Здесь тебе не дом плача, а больница. Иди вон-то на улицу, там и заливайся, а здесь чтоб порядок не нарушал, больных не пугал, — строго, без тени жалости потребовала она.
Астахову стало стыдно, он вытер растекшиеся по щекам слезы и кивнул.
— Простите, — прошептал он.
Санитарка ничего не сказала, только одарила его ещё одним строгим взглядом, который почему-то напомнил Дмитрию о матери, и ушла. Больные излишне торопливо вернулись к своим делам, будто бы и не рыдал только что двухметровый детина с сединой в башке. Растерянный Глеб застыл у стены и не шевелился, не зная, куда податься.
— Доченька, ты прости, это я от радости, — выдавил Астахов. — Вчера ты меня так напугала. Он ведь, доктор этот, обещал, что ты на поправку пойдёшь, а тут такое. Может с тобой такая напасть из-за Пал Андреича приключилась? Ты только скажи, я с ним поговорю, он к тебе больше не сунется, — вспомнив о Весницком, Астахов начал закипать.
Дочь снова попыталась улыбнуться, но, видимо заметив какие-то перемены в лице отца — а Дмитрию действительно стало не по себе, когда её рот-яма стал растягиваться и обнажать зубы, от чего лицо девочки становилось похожим на череп — опустила уголки губ.
— Нет, папа, не злись на него, я много передумала и поняла, он просто меня любит какой-то своей, особенной любовью, тоже заботится обо мне, как и вы. Ему непросто, очень непросто, мне даже жалко его. Поэтому не злись на Павла Андреевича, он всегда был добр ко мне.
— Не буду, доченька, не буду! — пообещал Астахов. — Главное, ты поправляйся, а я для этого сделаю всё, что требуется.
Аня поманила отца едва заметным жестом, он озадачено посмотрел на Глеба, по-прежнему стоявшего у стены, тот пожал плечами. Тогда Дмитрий подошёл ближе, наклонился над постелью дочери. Она приподнялась с подушки, ткнулась своим острым носом в его гриву и прошептала ему в ухо:
— Прости, папочка, я не поправлюсь.
В голове снова зашумело, от копчика вверх по спине к самой шее прошла дрожь. Чтобы не рухнуть, Дмитрий ухватился руками за койку, застыл на месте и не шевелился. Дочь затихла, было слышно её дыхание — оно напоминало легкий ветерок, каковой пробегал над степью поздно вечером после засушливого дня, возвещая о приближении ночи.
«Дыхание мертвеца», — подумал Астахов.
На этот раз сумел сдержаться, обнял дочь за голову и прошептал ей в ответ:
— Нет, доченька, нет. Ты поправишься, я тебя не отпущу. Я отпустил маму, но тебя не отпущу. Слышишь меня, не отпущу?
Дочь всхлипнула, обняла его.
— Я тебе верю, папочка. Просто мне страшно, — ответила девочка.
— И мне страшно, и я боюсь, но не смотря ни на что, буду держать тебя, не отпущу. Ты моё золотце, моё сокровище, только ради тебя я и живу, только ради тебя работаю, а понадобится — так и умру ради тебя. Люблю больше жизни, потому не отпущу.
Он не знал, сколько они с дочерью пробыли в объятиях, но когда Дмитрий отстранился, то Глеба у стены не обнаружил — тот куда пропал, видимо, из деликатности ушёл.
— Когда вчера мне стало совсем плохо, — заговорила Аня, — вспомнила маму. А потом она мне приснилась. В школе девчонки говорили — когда снятся покойники, сам скоро умрешь. Вот я и подумала, что умру.
— Глупости, доченька, — Дмитрий положил её кисть в свои большие мягкие ладони. — Глеб обо всем договорился, скоро тебя переведут в другую больницу, тобой займутся хорошие врачи и ты обязательно пойдёшь на поправку.
Аня улыбнулась и на этот раз улыбка её украсила, потому что была искренней.
— Он замечательный, правда? — спросила она.
— Кто?
— Глеб.
Дмитрий улыбнулся в ответ. Свиридов нравился ему всё больше и больше.
— Да, замечательный. За тебя горой, как будто вы уже женаты. Другой бы посмотрел на такое дело, сказал бы «Нафиг оно мне», да смотал бы удочки, а он слово держит. Настоящий мужик. Вон сколько историй рассказывают, как уходят из семей. У них дети маленькие, им плевать. А тут парень, прости за выражение, молокосос, никакими обязательствами с тобой не связан, только пообещал жениться. Рискует работой и репутацией, день и ночь у твоей постели кружится. Я к нему поначалу холоден был, а теперь смотрю, ты с выбором не прогадала. Будешь за ним, как за каменной стеной. Главное, поскорее поправляйся, а там закатим такую свадьбу — вся деревня обзавидуется.
 Анино лицо будто бы озарилось: на щеках появился румянец, губки порозовели, глаза сделались живыми, смотрели вдаль, словно заглядывали в будущее. Увидев дочь такой, Дмитрий снова поверил — Аня обязательно поправится. И благодарить за это нужно Глеба. Она любит парня, она хочет быть с ним, а значит, хочет жить.
Воодушевленный Астахов продолжал:
— А там, как знать, переберётесь вместе в город. Он устроится в какой-нибудь школе, ты поступишь, куда хотела, поработаешь немного по профессии, детьми обзаведёшься на радость старику-отцу. Сначала жилье снимать будете, а там накопите, сколько нужно и в свою собственную квартиру переберётесь. Уж я помогу, чем смогу. Доживешь до самой старости, внуков-правнуков нанянчишься, главное перетерпеть эти тяжелые дни, через год о них и не вспомнишь.
Аня кивнула.
— Да, я тебе верю, папа, я поправлюсь. Ты так говоришь, а мне уже лучше становится.
— Тогда пошли выписываться, — усмехнулся Астахов. — Раз тебе лучше.
Аня прильнула к отцу, как в детстве, нежно поцеловала его в щеку. После они болтали о всякой всячине, пока в палату не вернулся Глеб с шоколадом в руках.
— Вот, сбегал в буфет за сладким, — сообщил он, протягивая плитку Ане. — Говорят, поднимает настроение.
— Спасибо, Глеб, — поблагодарила девушка.
— Ещё с врачом разговаривал. Она сказала, что результаты анализов будут днём, но скорее всего у Ани не гепатит и её переведут в общее отделение.
— Глеб, посиди со мной, — попросила Аня, отодвигаясь от отца, который понял намёк и встал с койки.
Свиридов смущённо улыбнулся, извинительно посмотрел на Астахова. Тот пожал плечами, мол, ничего, я понимаю, и вышел из палаты.
Павел Андреевич не находил себе места весь день. Он метался из угла в угол, ходил по кругу, мотался в ванную, пил много воды, постоянно перекусывал, время от времени возвращаясь к письменному столику, на котором валялся номер телефона, которые ему дал Глеб.
«Я не сумасшедший!» — твердил себе Весницкий.
Однажды он бывал в психиатрической больнице, но не как пациент. Никаких впечатлений от посещения того места Весницкий не сохранил, помнил лишь некоторые детали, напуган не был. Но тогда речь шла о неблизком приятеле, а сейчас о нём самом. Набравшись смелости, он подхватил листок и набрал на телефоне нужные номер. Гудки, трубку на том конце подняли, Весницкий дрогнул, нажал рычаг. Нет, он не станет туда ложиться.
«Ты сам видел, всё видел своими глазами!» — твердил он, а в голове всплыли детали пугающего сна о Таллине.
«Даже если я прав, — рассуждал он, — как быть? Мне никто не поверит, я ничего не могу поделать!»
Это сущая правда. Даже он сам порой сомневался в верности своей догадки. Вспоминая последний визит Глеба, Весницкий понял, что не заметил притворства в поведении парня.
«Не стану ничего предпринимать, посмотрю, подумаю, может и правда выдумал», — рассудив так, Павел Андреевич на некоторое время успокоился и стал ждать новостей из дома Астаховых.
— Тихий час, папочка, — окликнула Дмитрия санитарка.
Астахов, сидевший с Аней и пересказывавший ей разговор со знакомым Глеба, улыбнулся дочери.
— Так что ты не волнуйся. Завтра отсюда переведут в общее, а там мы договоримся и отправим тебя в новую больницу. Уже получше себя чувствуешь?
— Да, — ответила порозовевшая под вечер Аня.
— Ну и хорошо. Добрых снов.
— Спасибо, папочка. И поблагодари Глеба.
— Завтра сама поблагодаришь.
Они чмокнулись и Дмитрий ушёл. Глеб встретил его у выхода.
— Не успел!— всплеснул руками он.
— Не расстраивайся, завтра увидишься.
— Поедемте домой, — предложил Глеб. — И нам нужно отдохнуть — завтра много мотаться придётся.
Дмитрий кивнул. Глеб провел его к своей машине, застыл на месте.
— Знаете что, вы садитесь, а я все-таки сбегаю, вдруг пустят.
— Смотри их не разозли, — предупредил Дмитрий, устраиваясь на пассажирском сиденье.
— Не разозлю, — пообещал Глеб и побежал обратно, к больнице. Вернулся он минут через десять.
— Ну что, пустили?
— Да. Я на уши присел, мол, поздно с работы, пустил в ход всё своё обаяние, дежурная медсестра разжалобилась.
Глеб завёл машину, и они уехали обратно в деревню. Астахов не знал, что видел дочь в последний раз. Наутро девушка умерла.
Впоследствии Дмитрий часто рассуждал над тем, какой смысл люди вкладывают в простую фразу «как в тумане». До дня смерти Ани для Дмитрия это была лишенная смысла фигура речи. После — наиболее точное выражение собственных ощущений, испытанных им в тот период.
Когда его пустили в больничный морг, и он увидел свою белую, холодную дочь на столе, внутри всё сломалось. Дмитрий рыдал, выкрикивал проклятья, рвал на себе волосы. Его попытались увести, выволокли в коридор, там медсестра вколола ему какую-то гадость, от которой голова пошла кругом, а мысли стали путанными. Потом ему подсунули стакан, от которого несло валерьянкой. Глеб куда-то пропал, но по правде говоря, Астахов о нём и не вспоминал.
«Умерла, не вернуть. Жена, теперь дочь», — свербело в его мозгу.
Нужно было готовиться к похоронам, покупать гроб, венки, нанимать людей копать могилу, но у Астахова не было сил. Он утратил волю, позволил лекарствам затуманить рассудок, сидел на лавочке и пялился в стену. Именно белая больничная стена будет всплывать у него в памяти всякий раз, когда он будет пытаться вспомнить о смерти дочери. Он не знал, сколько он просидел, но видом своим Астахов напоминал умалишенного — пустые глаза, приоткрытый рот, слюна стекает по щеке, поникшие плечи. К нему подходили врачи, что-то говорили, он умудрялся отвечать впопад, но смысла слов не улавливал.
Расшевелил его Глеб. Бледный, испуганный он явился в больницу после полудня. О чём-то переговорил с врачами, Дмитрию сделали ещё один укол и заставили выпить вторую порцию валерьянки. Сонному Астахову помогли добраться до «Москвича», положили на заднее сиденье, где он, упираясь спиной и коленями в плотно закрытые дверцы, и задремал.
Когда его повезли, как довезли и вывели, он вспомнить не мог. В себя пришёл уже дома, лежа на постели, поздним вечером того же дня. Аню тоже привезли, она лежала в своей комнате на широкой лавке, которую Глеб достал неизвестно откуда. Со стороны могло показаться, что девочка спит. И если бы не громоздкий гроб, стоявший чуть поодаль, у стены, иллюзия была бы правдоподобной.
На этот раз Астахов не стал заливаться горючими слезами, просто сел над телом дочери, взял её руку, как день тому назад в больнице, стал поглаживать своими пальцами, целовать, тереться щекой. Девочку уже переодели в белое, поэтому Дмитрий старался не смотреть на неё. Он хотел обмануть сам себя, глядя на нагретую им ручку, поверить хотя бы на мгновение, что дочь спит. Ему это удалось, он слабо улыбался и не отводил глаз от крошечных пальчиков Анечки.
Вот сейчас она пошевелит ручкой, расчешет его непослушные волосы, обовьется вокруг шеи, прильнет к груди, сожмётся в комочек, снова станет маленькой, невинной девочкой, больше всего на свете любившей своего отца. Ему стал слышаться голос Ани, он отзывался, разговаривал с ней, рассказывал какие-то несуразности, неинтересные, сто раз слышанные дочерью истории из своей жизни.
Потом к нему кто-то подошёл из-за спины, положил руку на плечо.
— Митя, хватит, не мучай себя, — донёсся голос сестры. Когда она успела приехать, кто её пригласил, так и осталось для Дмитрия загадкой.
Сестра увела его от тела дочери, сунула третий стакан с тридцатью каплями валерьянки, заставила выпить и, поцеловав в губы, уложила в постель, попросила постараться уснуть. Беспомощный, как ребёнок, Дмитрий слабо кивнул и закрыл глаза.
Снова тот же сон — он с запеленатым ребёнком в руках, качает, напевает колыбельную. Вдруг роняет комочек, простыни оказываются пустыми, а внутри них всё залито кровью — яркой, насыщенно-красной. Это был первый цветной сон, который видел Астахов.
Он проснулся рано утром, около пяти, резко подхватившись на кровати. В сторонке на раскладушке дремал отец, сестра спала сидя в кресле рядом с кроватью. Дмитрий не стал их будить, сразу пошёл в комнату к дочери. Девочку уже уложили в гроб, мать Астахова сидела над телом и заливалась горькими слезами. Когда вошёл Дмитрий, она подняла заплаканные глаза.
— Митенька, да как же так, — прошептала она.
Астахов подошёл ближе, заглянул внутрь. Гроб был чересчур просторным, из-за этого Аня казалась совсем маленькой. Увидев её на темно-красной ткани в свадебной фате, Астахов понял, что теряет рассудок.
— Нет, нет, нет, — затараторил он. — Не будет этого. Этого не будет. Нет, нет, нет…
 Он повторял и повторял, мать подхватилась с места, хотела подойти и успокоить сына, но Астахов так поглядел в её сторону, что женщина испугалась и бухнулась обратно на стул. Дмитрий говорил всё громче и громче, потом наклонился и выхватил дочь из гроба, прижал к груди, бросился к выходу.
— Я им тебя не отдам! — заголосил он.
— Лёня! — позвала мать.
— Что такое?! — донесся голос отца, но Дмитрий не обращал внимания, он выскочил на кухню, добрался до выхода открыл дверь и застыл на месте — в проёме стоял Глеб.
— Отдайте мне её, Дмитрий Леонидович,— попросил он. В голосе юноши чувствовалась сила и властность, нехарактерная для человека его возраста. По глазам было видно, что он невероятно устал и с трудом держится на ногах, от него пахло алкоголем, но в тот момент он один — ни мать, ни отец, ни сестра — мальчишка, которого Астахов почти не знал, сумел подчинить себе Дмитрия. Двухметровый мужчина отступил на два шага назад, парень, который был меньше его на двадцать сантиметров, прошёл вперёд на эти же два шага.
— Отдайте мне её, — повторил Глеб. — Или отнесите обратно сами.
Лицо Дмитрия скривилось, по щекам потекли слёзы, он передал тело дочери Глебу. К тому моменту в кухню уже прибежали родственники и молча наблюдали за этой сценой. Глеб попросил их дать пройти, отнёс девушку обратно в гроб.
— Димочка, бедненький мой, — захныкала мать, обнимая Астахова. Едва сдерживал слёзы отец, беззвучно плакала сестра, а на лице Глеба, вернувшегося обратно в кухню, застыло мрачное, но спокойное выражение. Ему каким-то образом удавалось сохранять присутствие духа.
— Дмитрий Леонидович, — обратился он к Астахову. — Соберитесь, пожалуйста. Я всё устроил, обо всём договорился и всё подготовил. Вам осталось одно, самое главное –собраться с духом и проводить дочь в последний путь. Сделать это нужно не ради меня или себя, а ради неё.
Он отвёл взгляд в сторону, вздохнул, а когда снова заговорил, голос его предательски дрожал:
— Я любил её, может и греховной любовью, но искренней. Мне тоже тяжело. Очень тяжело. Я понимаю, вам во сто крат хуже — она ваша дочь. Но как раз поэтому именно вы должны собраться. Ваша дочь заслужила уйти достойно, без скандалов и истерик. Прошу вас, возьмите себя в руки.
Договорив, Глеб ушёл, Леонид Астахов, проводил его взглядом, посмотрел на сына и сказал:
— Дело парень говорит, Дима. Нам сплотиться нужно и пережить беду.
Дмитрий кивнул, крепко обнял мать и заплакал. Отец побежал куда-то и вернулся со стаканом валерьянки, а когда вернулся, то рыдал не только Митя, но и жена с дочерью.
Когда гроб вынесли на улицу и поставили в теньке под старой яблоней, Дмитрий, заставивший себя успокоиться, рассеяно кивал людям, выражавшим соболезнования, держался достойно. Но когда к нему подошёл старый бортник с женой, когда их взгляды встретились и в выражении его лица Астахов прочитал немой укор — не уберёг мою дочь, а теперь внучку — Дмитрий снова заплакал.
— Крепись, — только и сказал бортник.
— Как же так, как же так, — причитал его жена. — Сначала Таня, а теперь и Анечка. Димочка, как же так вышло?
Астахов не знал, что сказать. Они ушли к гробу и сели рядом с родителями Дмитрия. Астахов подходить туда не решался. После того, как он пытался вынести Аню из дому, Дмитрий старался не подходить к дочери близко, боялся снова обезуметь от горя. В самом конце панихиды на дворе появился Весницкий. Взмыленный, возбуждённый, он целеустремленно направился к Астахову. Взгляд Дмитрия пересёкся с его безумным взглядом. Глеб, крутившийся у гроба, заметил это, чуть ли не бегом засеменил к Дмитрию.
— Я тебя предупреждал? — подойдя вплотную, негромко спросил Весницкий. — Теперь ты мне веришь?
Астахов непонимающе смотрел на него. Вспомнилось, как Весницкий напугал дочь.
— Если бы ты меня послушал, она бы осталась живой, — продолжал Павел Андреевич.
Смысл слов медленно доходил до Астахова, он набычился.
— Здравствуйте, Павел Андреевич, — вовремя подоспел Глеб. — Пойдёмте в сторонку.
— Не прикасайся ко мне! — приказал Весницкий, зыркнув в сторону Глеба, но тот и не подумал подчиниться.
— Я вас прошу, Павел Андреевич, отойдёмте, — одной рукой Глеб приобнял его за плечо, второй схватил за запястье и мягко, но настойчиво стал отводить в сторону.
Когда они ушли Астахов, наконец, догадался, что Весницкий обвинил его в смерти дочери. Дмитрий хотел догнать подлеца и выбить из него всю дурь, но подавил это желание, вспомнив то, о чём говорил Глеб — нужно держаться ради умершей дочери.
Разобравшись с Весницким и каким-то образом сумев выпроводить его, Глеб вернулся к Астахову.
— Пора, — сказал он.
Дмитрий кивнул, подошёл к гробу, поцеловал Аню в холодную щёку. Обе бабушки стали рыдать, отец Астахова кое-как держался, бортник опустил голову, и его глаз не было видно. Гроб накрыли крышкой, собрались было поднимать, но тут откуда не возьмись — после говорили, что прямо из-под гроба — выскочила кошка, перепрыгнула через гроб и серой стрелой умчалась прочь, напугав своим появлением всех присутствовавших. Из-за этой случайности по деревне ещё долго ползали нелепицы о душе, выскочившей из девушки в виде зверька.
Немного посудачив между собой, мужики подняли гроб и отнесли его в прицеп, сами сели по сторонам и поехали. Дмитрия Глеб отвёл в автобус, сел рядом с ним. Внутри оказалось полно молодежи — одноклассники Ани, просто соседские ребята.
Доехали. Церемония двинулась по кладбищу. Могила была готова, чумазые землекопы держались в стороне. Гроб поставили на землю, подняли крышку. Бабушки стали заливаться слезами, театрально заламывать руки. Леонида Астахова трясло, он закрывал лицо ладонями. По щекам бортника текли слезы. Дмитрий же, утративший способность чувствовать что-либо, отметил про себя нереальность происходящего. Всё слишком картинно, неестественно. Молодая девочка умирает, а старики её оплакивают. Всё должно быть наоборот, не так, неправильно. В гробу Аня, его Аня. Но этого не может быть. Она женится, как же сыграть свадьбу без невесты? Вон и фата готова.
Время как будто бы застыло, перестав бежать с привычной скоростью, а степенно перетекало, подобно густому студню. Казалось, если ничего не делать, оно совсем остановится и будет Дмитрий вечно стоять рядом с гробом дочери.
«Должно быть, так себя ощущает человек, перед тем, как обезуметь», — заключил Астахов.
И стоило только этой мысли возникнуть у него в голове, как движение времени возобновилось.
— Будешь прощаться? — спросил мужик с молотком и гвоздями. Астахов кивнул, но остался на месте.
— Мы накрываем, — предупредил мужик. Астахов никак не отреагировал.
Попросив бабушек раздвинуться, мужик кивнул своему напарнику, они накрыли гроб крышкой, стали забивать гвозди. Обмотав его веревками, стали опускать вниз. Когда с этим было кончено, землекопы подошли к самой могиле, окинули взглядом родственников, мол, мы готовы, начинать?
Глеб, до того куда-то запропастившийся, отделился от толпы и кивнул им. Зачерпнув землю лопатой, один из землекопов бросил её вниз. Комок глухо ударился о крышку гроба.
«А там ведь моя дочь»,— подумал Астахов, почувствовал, как сердце сжалось в комок. Смотреть на это он не мог, отвернулся и отошёл. Заметив в руках у кого-то бутылку водки, выхватил её, открутил крышку и стал пить с горла.
Спустя двадцать минут на месте ямы вырос холмик, а пьяный Дмитрий с заплаканными глазами не держался на ногах.
О смерти Ани Павел Андреевич узнал случайно из разговора двух старушек, сплетничавших прямо на улице и не заметивших невольного слушателя.
— Учитель-то, которого все нахваливают, знаешь что вычудил?
— Ну?
— Свою ученицу, — старушка употребила грубое ругательство. Оно прозвучало настолько неожиданно, что Павел Андреевич аж вздрогнул. — Она то ли забеременела и на сносях была, то ли подцепила от него какую гадость, но вчера померла, а хоронить завтра собираются.
Произнесено это было буднично и как бы между прочим — старушки тут же стали обсуждать другую тему — отчего Весницкий не сразу уловил смысл сказанного. Но довольно быстро сообразил, что речь шла об Ане. Он не поверил, побежал к дому Астаховых. У калитки стояло несколько машин, кружились люди.
«Бабка не врала», — понял Весницкий.
В этот момент какое-то безразличие, отстраненность охватили его. Он проиграл — Ани больше не было, его никто не послушал, да ещё вышвырнули из школы, Глеб останется учить.
«Он же упырь, — с мрачной веселостью подумал Весницкий. — Ну, упырь и упырь. Упырь ни человек что ли?»
Он думал, если с Аней приключится беда, ему станет плохо. Но нет — ничего. Ни сожаления, ни горечи, ни раздражения. Глеб придёт и за ним, обязательно придёт, ведь Весницкий знает его тайну. Но какая теперь разница? Игнатия Платоновича нет, Ани нет, никого нет. Ради чего Павлу Андреевичу жить на свете?
«Ради мести», — ответил он на поставленный вопрос. Глеба можно было застать врасплох и…
Так Аню не вернуть. И с головой у него, похоже, вправду не всё в порядке.
Павел Андреевич завалился спать, хоть на улице стоял день. Всю предыдущую ночь он шарахался от теней, ему казалось, что у дверей кто-то стоит, постоянно слышался стук в окно, из-за скрипа балок на крыши казалось, там кто-то есть. Теперь же, только положив голову на подушку, провалился.
Проснулся поздно вечером, открыл глаза и пялился в потолок, вслушиваясь в звуки ночи. Шелестели листья, хрустели ветки, на крыше кто-то скрёбся, из-под половиц доносилось чьё-то дыхание — Глеб подбирался к нему. Мысль была абсурдна и в то же время правдоподобна. Весницкий не мог выкинуть её из головы. И чем больше об этом думал, тем сильнее злился: на себя — за то что не настоял, не увёл Аню, на Астахова — за то, что тот не послушался, погубил свою дочь, на Игнатия Платоновича — за то, что вовремя не предупредил, на Кулакову — за то, что уволила. Получись всё чуточку иначе и Весницкий сумел бы спасти девочку. Но все сложилось, как сложилось и теперь ничего не исправить. Нужно просто прийти на похороны, попрощаться с Аней и поскорее уехать из деревни куда-нибудь. От греха подальше.
На следующее утро он оделся в свой единственный серый костюм ещё советских времен и собирался отправиться на похороны, да уже выходя из дома столкнулся со своей бывшей ученицей — Катей Белкиной.
— Здравствуйте, Пал Андреич, — произнесла девушка. Выглядела она подавленной, глаза красные, напуганные, растерянные.
— Здравствуй, — поприветствовал её Весницкий, а потом вспомнил, что она с семьей недавно переехала в Москву. — А что ты здесь делаешь?
— Да я… к Ане… к Ане приехала, — проговорила Катя, сильно запинаясь.
Она старалась не смотреть ему в лицо, блуждала взглядом по сторонам, а глаза блестели от влаги. Повисло неловкое молчание — Весницкий не понимал, зачем она к нему пришла, а Катя не знала, как себя вести.
— Знаешь что, пойдём ко мне, посидишь, успокоишься.
Катя кивнула в знак согласия.
Весницкий отвёл её в комнату, сбегал на кухню, набрал вишнёвого компота и отнёс его Кате.
— Если хочешь, сейчас чаю нагрею.
Она отрицательно мотнула головой, сделала два глотка, потом сжала граненый стакан двумя руками, опустила его вниз, упёрлась локтями в колени и заговорила:
— Я как узнала, сразу решила ехать. Мы ведь с ней лучшими подругами были, с детства вместе, — всхлипнула. — Больше всего не хотела переводиться в другую школу из-за Ани, мечтала вместе отпраздновать выпускной, а оно вон как вышло. Родители поддержали меня, но сами ехать не собирались — отец весь в работе, мать пытается устроиться. Дали денег на дорогу, договорились в школе, отправили на три дня. А я ехала и вспоминала, и думала, почему так получилось? Добралась, сразу к себе домой, а там пусто, никто до сих пор не вселился. Дай, думаю, наведаюсь в гости. Дверь оказалась не заперта, я вошла, стала комнаты обходить. Так уныло стало, страшно, на душе противно. Одна быть не могла, а куда ещё идти не знала. С Томой мы в последнее время не ладили, да и близкой она мне никогда не была. А делиться с посторонним человеком не хотелось. Тут вспомнила о вас — вы Ане всегда нравились. Вы ведь не знаете, когда Глеб Максимыч приехал, мы шпионили у него под окнами. Он нас заметил, пригласил к себе. Мы болтали, разговор случайно зашёл о вас, Тома и, — Катя покраснела, — я стали вас обсуждать, а Аня заступалась до последнего. Вот и решила к вам прийти, больше некуда.
История девочки тронула Весницкого. Он притих и вслушивался в мягкую, тихую Катину речь. Она отхлебнула немного компота, продолжила.
— Из-за этого Аня с Томой поссорились. Тома ей гадостей наговорила, а я ей пощечину отвесила.
— Ане? — удивился Весницкий.
Катя мотнула головой.
— Нет, Томе. Потом мы помирились, но дружить перестали. Тома от нас отбилась, а мы стали гулять вдвоём, — произнеся это, девушка заплакала.
Весницкий отвёл взгляд в сторону, мрачно посмотрел в окно. Погода как на зло была великолепной: рыхлые перистые облака бежали по поверхности неба, как пена по прибрежной воде, довольно сильный порывистый ветер качал верхушки берез и разгонял духоту конца мая, склонял по-весеннему зеленую траву к самой земле, а затем, отступая, давал стебелькам вытянуться вверх, но только затем, чтобы пойти на новый приступ и снова пригнуть их. В воздухе кружилась мошкара, по дорогам бегала ребятня, настроение которых испортить похоронами молодой девушки не выйдет — тут нужна причина существеннее.
— А Глеб Максимович, — внезапно продолжила Катя, — поначалу нравился. Но потом я стала замечать.
— Что замечать? — насторожился Весницкий.
— Знаете, я человек суеверный и в другой день не решилась бы рассказать. Аня стала проводить с ним слишком много времени. В классе это заметили, девчонки, втюрившиеся в Глеба даже стали завидовать, а я нет. Пару раз я оказывалась вместе с Глебом Максимовичем одна в кабинете, и мне отчего-то становилось страшно. Казалось, он сейчас бросится на меня и перегрызёт горло. Сама не знаю, откуда это бралось. И нелепость, а жутко до дрожи. Потому я и стала тревожиться за Аню. Он же ей поначалу не нравился, она открыто выступала против, хотела, чтобы у нас остались вы, а тут вдруг потянулась к Глебу, словно околдованная. Я старалась не придавать этому значению, но после похорон Игнатия Платоновича взяла моду гулять по кладбищу. Мне отец как раз тогда сказал, что мы переезжаем в Москву, было грустно, потому чуть ли не каждый день я ходила на могилу к бабушке. И однажды, перед самым отъездом, столкнулась с Глебом Максимовичем, — до того румяная девочка стала бледнее белого. — Он шёл, как неживой — ноги в коленях не гнутся, спина прямая, зубы скрипят, глаза стеклянные. Головой по сторонам ворочает, зыркает и что-то нашёптывает. Я перепугалась, спряталась за могилку бабушку, а он тут как тут. Идёт тихо-тихо, никакого шума, словно и не дышит вовсе, только шёпот. Я разобрала — он считал могилы. Прошёл мимо, я из-за надгробия выглянула — как сквозь землю провалился. Так перепугалась, вы не представляете. Зачем он это делал, до сих пор не могу понять. А лицо, какое у него в тот момент было лицо — каменное, кожа на череп натянута, словно и нет её вовсе. И выглядел он не на двадцать четыре, а на сто двадцать четыре — страшный, деревянный, белый.
Катя ожидала, что Весницкий начнёт разубеждать её, на худой конец посмеётся, но Павел Андреевич оставался серьёзен, кивал.
— Тогда я и испугалась за Аню по-настоящему. В конце ноября позвала погулять, но рассказывать о Глебе не стала — боялась, что она меня за сумасшедшую примет. Просто предупредила о плохом предчувствии, попросила её беречь себя. Теперь вот гадаю, как бы сама беду не накликала.
Катя всхлипнула.
— Они же с Глебом жениться собирались, — неожиданно для самого себя рассказал Весницкий.
Катя удивленно посмотрела на него так, словно бы беззвучно спрашивала: «Да ладно?»
— Вся деревня осуждала Глеба, но ему было наплевать.
— А как же Дмитрий Леонидович? Он же к ней никого не подпускал.
— Этого подпустил, — мрачно сказал Весницкий. — Так что ты себя не вини. Может и не обманули тебя чувства насчёт Глеба. Не стоило с ним Ане связываться.
Делиться своими подозрениями Весницкий не стал, но рассказ девочки снова убедил его в собственной правоте.
— Ладно, давай собираться, уже пора идти. Ночевать-то ты где собираешься? — спросил Весницкий у Кати.
— Да я вечером уезжать планировала.
— После такого на ночь глядя ехать не стоит. У меня дом большой, комнат полно, оставайся до утра, а уж завтра поедешь.
Катя не стала спорить, допила свой компот и они отправились на похороны. Разделились возле дома Астаховых — девушка увидела бывших одноклассников и побежала к ним поболтать, Весницкий же направился прямиком во двор — ему хотелось посмотреть на умершую.
Гроб поставили у яблони. Стараясь не попадаться на глаза Глебу или Митьке, Весницкий подобрался туда, но и тут увидел знакомые лица — старый бортник с женой, родители Астахова. Они заливались слезами и на Павла Андреевича внимания не обратили.
Девочка, казалось, и не умирала вовсе. Щечки чуть-чуть румяные, носик острый, бледненький, глазки закрыты, словно во сне. Только позови — и сразу проснётся.
«А если проснётся, польётся кровь», — пронеслось в голове Весницкого.
Он ускользнул от гроба так же бесшумно, как и подкрался. Хотел выйти незамеченным, но тут его взгляд остановился на Астахове. Весницкий вспомнил тот день, когда он во главе своры других подлецов бил мальчишку. Павел Андреевич не стал лезть, но не потому что испугался, просто посчитал, что вмешательство в такие дела учителя излишне. Зато потом жалел об этом и теперь, спустя много лет, решил отомстить Астахову за избитого. Весницкий подлетел к Астахову и стал его попрекать, явно провоцируя на драку. Вмешался Глеб, уволок его в сторону.
— Павел Андреевич, что вы творите? — раздражённо спросил он. — У; человека умерла дочь, а вы подливаете масла в огонь!
Весницкий смерил его презрительным взглядом, но потом вдруг изменился в лице.
— Ты прав, Глеб. Просто смерть Ани для меня полная неожиданность. Попроси у Мити прощения. А я ухожу.
Глеб кивнул.
— Так будет лучше,— добавил он.
— Да и ты прости, если чего ляпнул с дуру, — сказал Весницкий. — Я ведь знаю, какие у вас с Аней были отношения.
— Спасибо, — поблагодарил Глеб.
Павел Андреевич кивнул и ушёл. По дороге он думал о школе, Мите и Ане Астаховых. От этих мыслей распалялся. Домой он вернулся озлобленным, сразу же выпил водки, которую купил по дороге, но напиваться не стал. До вечера он ждал Катю, однако та не пришла — видать переговорила с друзьями, те облили Весницкого помоями, вот она и передумала возвращаться. Тем лучше. Весницкий налил рюмку водки, стал пить сам на сам. Для себя Павел Андреевич решил: если кроме него некому, то он готов избавить мир от гадины.
В конце июня, примерно через месяц после похорон, Глеб позвонил Кулаковой и договорился о встрече в школе. Окончание года окончательно выбило Лидию Лаврентьевну из колеи и она совсем забыла о том, что собиралась избавиться от историка как можно скорее, поэтому охотно согласилась на встречу. После того, как вскрылась связь Свиридов и его ученицы, Кулакову просто заели родители, требовавшие его увольнения. Даже из района звонили, поэтому деваться было некуда. Кулакова не знала, кого поставит на место Глеба. Вероятно, придётся звать Весницкого обратно, но неизвестно, согласится ли он. На худой конец, на историю можно поставить другого гуманитария.
Свиридов явился в назначенное время, весь всклокоченный, румяный и мрачный.
— Здравствуйте, Лидия Лаврентьевна, — поприветствовал он директора. — Я пришёл обсудить с вами одно важное решение. Поймите меня правильно, оно далось мне нелегко, но продолжать здесь работать после всего случившегося я не могу. Прошу подписать моё заявление об увольнении. Простите, что так вышло, — он положил на стол Кулаковой лист, где ровным, аккуратным почерком была выведена просьба освободить его от занимаемой должности по семейным обстоятельствам.
Кулакова не верила своим глазам.
«Так бы все мои проблемы разрешались», — с облегчением подумала она.
— Надеюсь, — продолжил Глеб, — вы войдёте в моё положение и поймёте, что после смерти Ани… — он запнулся, но нашёл в себе силы закончить,— я не смогу здесь работать.
— Конечно, Глеб Максимович, я все понимаю и претензий к вам не имею. За трудовую не переживайте.
— Спасибо, — Глеб слабо улыбнулся.
— Само собой вы понимаете, что дом придётся вернуть?
— Без вопросов, — кивнул Глеб. — Я и сам собирался уехать из деревни, уже в начале июля меня здесь не будет.
Кулакова кивнула.
— Ну, всё, — Глеб встал. — Уж не знаю, увидимся ли мы снова, поэтому желаю вам удачи и ещё раз извиняюсь за неудобства, которые вам доставил.
«Извинений мало, Глебушка», — подумала Кулакова, а вслух сказала:
— Очень жаль, что вы уезжаете. Берегите себя.
— До свидания, — Глеб направился к выходу, но у самых дверей вдруг замер. — Чуть не забыл, Лидия Лаврентьевна. По поводу моих книг. Я долго собирал эту коллекцию, но сейчас не хочу таскать её за собой по всему свету. Не знаю, где устроюсь и буду жить, а тут ещё возить с собой несколько связок толстых фолиантов. Поэтому я решил подарить их школьной библиотеке. Попросите мальчишек прийти и перенести их.
— Могу ли я принять такой подарок? — иронично заметила Кулакова, удержавшись употребить слово макулатуру. Глеб, похоже, заметил насмешку.
— Книги и правда ценные. Попросите Павла Андреевича в них разобраться, он знает им цену. Настаивать не буду, просто оставлю их в шкафах, поступайте, как знаете.
— Спасибо вам ещё раз, Глеб Максимович.
Глеба задел тон Кулаковой, он ничего не ответил и ушёл. Оставшись одна, Лидия Лаврентьевна облегченно вздохнула. Одна проблемой меньше. Теперь нужно поговорить с Весницким. Решив не откладывать дело в долгий ящик, Кулакова сама направилась домой к бывшему историку.
Весницкого она застала у себя на дворе, затачивавшим топором какие-то колья.
— Павел Андреевич! — окликнула она его, встав у калитки. — Здравствуйте.
Весницкий посмотрел в её сторону, отложил топор, подошёл ближе.
— Добрый день, — ответил он и вопросительно посмотрел на Кулакову.
Повисла неловкая пауза. Кулакова растерялась и не знала, как попросить Весницкого вернуться. Долго молчать было нельзя, поэтому выпалила первое пришедшее в голову:
— Понимаете, Глеб Максимович уезжает из деревни и нам нужен историк, подменить его на время. Я вспомнила, что вы не хотели уходить, держались за работу, вот и решила, а почему бы вам не выручить школу?
Весницкий презрительно усмехнулся.
— Не навсегда, только на время, — продолжила Кулакова. — Я просто не успею отыскать учителя за оставшиеся два месяца.
— А не вы ли, Лидия Лаврентьевна, мечтали избавиться от меня? — прямо спросил Весницкий.
Кулакова нахмурилась. Оправдываться перед полоумным стариком она не собиралась.
— Если не хотите, так и скажите. Значит, историю будет вести кто-нибудь ещё. Всего доброго, Павел Андреевич, — категорично заявила она и собралась уходить. Весницкий, однако, окликнул её.
— Погодите. Я не сказал нет. Конечно, я помогу школе, но хотелось бы внести ясность в наши будущие профессиональные отношения. А Глеб Максимович куда податься решил?
— Заявил, что уезжает, — ответила удовлетворенная Кулакова. — Значит, я могу на вас рассчитывать?
— Можете, — кивнул Весницкий.
— Тогда жду вас в конце августа в школе.
— Обязательно, — подтвердил Весницкий.
— И ещё по поводу каких-то книг. Глеб решил оставить их нам и сказал, что вы разберётесь с тем, куда их пристроить.
— Он оставляет книги?
— Да, библиотеке. А они точно нужны или очередная порция макулатуры?
— Нет, книги и правда редкие, нужно будет забрать, — заявил Весницкий. — В любом случае, я поговорю с Глебом Максимовичем перед отъездом.
— Вот и славно, решите этот вопрос самостоятельно, — сказала Кулакова и, распрощавшись с историком, ушла.
Весницкий вернулся к своим кольям, выбрал самый острый и продолжил его затачивать. Как он и ожидал, Глеб уезжает. Времени у Весницкого меньше, чем он думал. Звук ударов топора доносился со двора Павла Андреевича до самого вечера.
— Привет Глеб.
— Павел Андреевич? Я вас со дня похорон не видел.
— Близкими друзьями нас не назовешь.
— Простите, что не навещал. Вы позвонили по телефону, который я вам дал?
— Нет, Глеб, не позвонил. Когда приключилась бед,а все сам понял. Ты прости, это помутнение какое-то было.
— Вы точно сейчас чувствуете себя хорошо?
— Точно-точно. Говорю же, помутнение. Начитался журналов, которые ты мне дал. Я человек впечатлительный, всякая ерунда в голову лезла. В общем, теперь не хочу это обсуждать. Да и не о себе поговорить пришёл. Слышал, ты уезжаешь?
— Да, собираюсь?
— А когда?
— Сегодня-завтра планировал.
— А можешь подождать числа до второго-третьего?
— В принципе могу. А вам зачем?
— Да по поводу твоих книг. Директриса-то наша ко мне приходила, просила пока она тебе замену не подыщет временно занять прежнюю должность, ну я и согласился. И про книги рассказала, которые ты решил школе подарить. Я ребят собирался взять да их перенести, но лучше при тебе это сделать, чтобы ничего не потерялось, и можно было составить хоть какой-то список.
— Если это так необходимо, я задержусь.
— Вот спасибо. Тогда до встречи.
— До свидания, Павел Андреевич.
Весницкий закончил точить мясницкий нож, слегка прикоснулся к лезвию, боли не почувствовал, но из разреза заструилась тоненькая капелька крови. Он облизал палец, удовлетворенно хмыкнул, завернул нож в газеты.
Он вышел на улицу и направился по просёлочной грунтовой дороге, ведущей к лесу. Молодежь любила отдыхать в этих местах на каникулах. Чем тут занимались, догадаться было не сложно, глядя на кострища, валявшиеся у опушки битые бутылки и использованные презервативы. Подходить близко к лесу Весницкий не стал, остановился у кизилового дерева, под которым рос мелкий кустарник. Там он и спрятал сверток. Чтобы не забыть место, ухватил широкий плоский камень и установил рядом с кустом. Дело сделано, оставалось дождаться завтрашнего дня.
Глеб оставил себе только самые дорогие вещи — альбом с фотографиями, томик стихов Некрасова и «Происхождение крепостного права…» Ключевского. Помимо этого он забрал одежду и обувь, уместившиеся в двух небольших коробках, матрац и подушку. Разобравшись с книгами, он уложил свои пожитки в «Москвич» и собирался уже уезжать, когда Весницкий, дававший указания ребятам, вернулся к воротам его дома.
— Погоди, Глеб Максимыч! — крикнул Весницкий. — Вылезай из машины. В самом деле, уезжаешь, как неродной. Пошли, выпьем, провожу тебя как следует.
— Извините, но мне ехать надо.
— Не по-людски это, Глеб. Как будто от нас убегаешь. С Митькой Астаховым не попрощался, меня обижаешь. Не дело это. Не заставляй тебя упрашивать.
— Если я выпью, ехать сегодня нельзя будет.
— Так у меня переночуешь.
— Я уже хозяйке пообещал, что сегодня буду.
— Какой ещё хозяйке?
— У которой квартиру снимать собираюсь.
Весницкий цокнул и махнул рукой в сторону.
— Да ничего с твоей хозяйкой не станется, пойдём.
Глеб вздохнул.
— Ну ладно, только по рюмочке.
— А я большего и не прошу.
— Я на секунду! — крикнул Весницкий порядком охмелевшему Глебу. Павел Андреевич выскочил на двор, достал из хлева заранее заготовленное зерно, спрятал у себя в кармане, после выглянул за калитку — вокруг никого. Набрав полные легкие воздуха, Весницкий шумно выдохнул. Он старался пить меньше Глеба, но все равно набрался лишнего. Нужно поскорее прийти в порядок, избавиться от предательского головокружения и довершить задуманное.
Весницкий вернулся в кухню.
— Ну, давай, Глеб, по последней, за Аню, да поведу тебя, покажу её любимое место в деревне.
— Павел Андреевич, я лучше пойду, — воспротивился Глеб.
— Хватит, никаких глупостей, — Весницкий налил две рюмки, одну опрокинул сам, другую на силу заставил опрокинуть Глеба, схватил его под руку и буквально выволок на двор. Он вёл его прямо к лесу, к тому самому кустарнику, где был спрятан нож. Делать это у себя дома Весницкий не хотел, да и крики могли услышать, а вот в паре километров от деревни он спокойно успеет кончить Глеба.
Когда впереди показался кизил, Весницкий переменился в лице, враждебно посмотрел на парня, идущего рядом.
— Скажи, до Ани сколько у тебя было?
— Я не понимаю, — удивился Глеб резкому повороту разговора.
— Сколько ещё молодых было до Ани?
— Что за грязные намёки! — возмутился Свиридов.
— Ты не так меня понял. Я спрашиваю, скольких ты до Ани свёл со свету? Живешь-то ты куда дольше людей, за свой век многих успел погубить.
— Вы опять за своё?! — Глеб попытался вырвать руку, но Весницкий словно питбуль вцепился в его локоть.
— Мы здесь вдвоём, Глеб, ни к чему отпираться и дальше. Их ты обманул — Митьку, директоршу, Аню. Но меня и Игната не сумел, мы-то тебя сразу на чистую воду вывели.
Кизил был всё ближе.
— Убил его, потому что он тебя вспомнил, так? Не ожидал встретить кого-то, кто знал тебя молодым?
— Пусти меня, старый дурак, — брыкался Глеб. — Ты совсем из ума выжил.
— Не смей отпираться, нежить. Я вижу, вижу твоё настоящее лицо. Мертвые, вы искусно притворяетесь живыми, но не всё удается. И если кто-то разглядит ваше истинное лицо, вам не скрыться от этого человека. И много вас бродит по свету?
Вот он и куст.
— Порядком! — рявкнул Глеб, осклабившись. — Сейчас и ты старый дурак, своё получишь. Лез не в своё дело, так поплатись!
Он сумел-таки освободиться, кое-как удержал равновесие и угрожающе стал надвигаться на Весницкого. Павел Андреевич запустил руку в карман, и выбросил на землю щепотку зерна. Стоило ей брызгами рассыпаться на земле, как лицо Глеба исказилось, прохудилось. Выступили скулы, глаза глубоко впали, пальцы рук задрожали. Перед Весницким стоял живой мертвец, отвратительное подобие человека, упырь одним словом!
Перепугавшийся Павел Андреевич отшатнулся, оступился, неуклюже упал на спину.
— Зачем ты это делаешь? — проскрежетал Глеб, глядя на зерна. — Что ты задумал?
А потом силы покинули его, он повалился на колени, изогнулся над землей, выставил вперёд свой костлявый указательный палец и быстро стал считать зерна. Весницкий вытащил кол из-за пазухи, схватил камень, которым пометил куст, зашёл к Глебу со спины, наступил ногой на поясницу, заставив парня распластаться на земле.
— Что ты творишь! — выдавил Глеб. — Опомнись, дурак, тебя посадят!
Но Весницкий не обращал внимания на его слова. Он приложил острие кола к левой половине спины, занёс руку с зажатым в ней камнем и нанёс сильный удар. Глеб вскрикнул, но кол не пробил кожу. Весницкий ударил снова, снова, снова… Глеб вопил, пытался вырваться, но не хватало сил. С четвертого или пятого удара Весницкому удалось пробить кожу и слой мышц. Брызнула кровь, несколько капелек попало на лицо и кисти Весницого. В этот момент ему стало по-настоящему страшно, впервые промелькнула мысль: «Да что же я делаю-то?!» Но останавливаться было поздно.
— Умоляю, я хочу жить! — заливался слезами напуганный Глеб.
После следующих двух ударов кол достиг сердца. Глеб вздрогнул, уставился своими покрасневшими глазами куда-то вдаль, из его рта потекла кровь, руки подлетели вверх, будто крылья, на мгновение застыли в воздухе и опали. Весницкий встал, пошатываясь двинулся к кустам, его взгляд упал на свою куртку, заляпанную кровью Глеба, затем на руки, усеянные мелкими алыми капельками. Чтобы упырь уснул навеки, следовало подрезать жилы и отрезать трупу голову. До того казалось, сделать это будет просто, но теперь, когда в стороне валялся мертвец, а сам Весницкий словно мясник измазан человеческой кровью, решимость куда-то подевалась.
Он робко обернулся. Нет, не сон, Глеб и правда мертв, лежит на животе, совсем не похож на упыря. Обычный парень, убитый психом. На секунду Весницкий пришёл в ужас от содеянного. Он подскочил к трупу, стал вопить, просил его прекратить притворяться и встать, молотил по нему кулаками, но чуда не произошло, сделанного было не воротить. Глеб убит.
— Они решат, что я псих, псих! Но я-то знаю правду, он был упырём, он убил деда, убил Аню, меня бы убил, не окажись я умнее, убил бы, убил, убил! — бормотал Весницкий себе под нос и плакал. А потом лёг на землю и зажмурился, умоляя себя проснуться. Но всякий раз открывая глаза, он видел кровь на своих руках и труп Глеба у дороги.
 
Карточка
Когда сердцебиение успокоилось и пришло осознание реальности происходящего, Павел Андреевич видел только небо. Барашки облаков неторопливо перетекали в воздушной реке, по-девичьи скромно из-за серой тучки выглядывало солнце. Идиллию беззастенчиво нарушил пронзительный крик, до неприятного тихое перешептывание. Павел Андреевич лениво повернул голову направо, отвлекаясь от белоснежно-чистых небесных сугробов. Красно-серая масса односельчан толпилась в стороне. Они глупо моргали глазами, шевелили своими губами, подталкивали друг друга в спину. А на лицах застыло бездумно уродливое выражение страха. Павел Андреевич не знал, за кого уцепиться своим блуждающим взглядом, снова посмотрел на небо. Там, наверху, лучше. Стать бы облаком, плыть себе неторопливо, поплевывать на букашек-людей.
— Паша, Паша, ты меня слышишь? — грубый, злобно-суровый голос вернул Павла Андреевича на землю. — Ты понимаешь, что натворил?
То был Дмитрий Астахов, отец Ани. Павел Андреевич предупреждал его, просил помочь. Белокурая, некрасивая, но очень обаятельная, веселая, общительная. А он предал родную дочь. Испугался, волновало его мнение односельчан, размазанной неприлично глупой массы. Должно быть, когда узнают, из-за чего случилась беда, станут хохотать своим бесчувственно сухим лошадиным смехом. Скажут: «Старый дурак, и как мы ему детей доверяли-то?»
Нестерпимо больно переживать моральные терзания теперь, когда и сам начнешь сомневаться, правильно ли поступил. Пускай лучше не трогают его, позволят вернуться обратно, на небо, полетать ещё чуть-чуть в синеватой дымке, набрать полную грудь свежего воздуха. Свободно мыслить, наслаждаться волей, может в последний раз в жизни. И вправду, умереть сейчас лучше всего. Пусть так, чём услышать вердикт врачей, официально-пустым тоном объявляющих несправедливый, незаслуженный приговор.
— Паша, Паша! — Астахов орал.
— У-у-у-бери руки, — заикаясь, Павел Андреевич упёрся коленями в землю, оттолкнул Дмитрия Астахова. Тот отпрянул, глаза его широко открылись, зрачки растеклись и безжалостно глотали солнечные лучи, образовав в белках Астахова две глубокие ямы. Анин отец боялся Павла Андреевича. Дурак, он так ничего и не понял. Сельский учитель посмотрел на толпу за спиной Астахова, такие же чёрные глаза, бледные лица.
— Ты это, угомонись, — выдавил из себя Астахов. — Погляди, что натворил. Обернись, обернись, полюбуйся!
Павел Андреевич конечно же знал, что ожидало его, стоило только повернуть голову направо. Но требовательность, с которой Астахов выпалил свою тираду, заставила учителя подчиниться. На поляне у опушки осинового леса валялся измазанный кровью труп Глеба. Молодой двадцатипятилетний учитель лежал на животе, воткнулся головой в землю, широко расставил руки. Из левой части спины торчал кол. Неповадно будет по ночам кровь молодых девушек пить. Но Аня, она ведь тоже теперь…
Надо бы раскопать могилу, и отрубить ей голову. Недолго думая, Павел Андреевич повернулся к толпе и озвучил эту свою мысль. Всё изменилось. До того безразлично-трусливая толпа пришла в возбуждение, несколько мужиков отделились, подбежали к Астахову. Павел Андреевич хотел было добавить несколько высокопарных фраз, но не успел, цепкие пальцы впились в его плечи, тяжелые кулаки опустились на его худое бледное лицо.
Каждый июль я ездил навестить бабушку. В детстве этот обычай был приятным времяпрепровождением, но с возрастом он превращался в обременительную обязанность. В этом году, возможно, последнее безответственное лето в своей жизни проводить в деревне не хотелось. Однако, я был не в том положении, чтобы ссориться с матерью из-за пустяка. Она и так расстроилась, узнав о том, что её сын осенью пополнит ряды Российской армии. Я ведь после школы слово дал — поступлю ни в этом году, так в следующем. Не срослось. Вступительные экзамены провалил дважды, а мама, рассердившись, не упускала случая попрекнуть меня этим. Поэтому пришлось восемнадцатилетнему лбу ехать в деревню.
На дворе был двухтысячный, июнь выдался дождливым, седые тучи на горизонте предвещали такую же погоду в июле. Я и так не знал, чем себя занять, дошло до того, что сам напрашивался на работу. Если задождит, мне суждено умереть от скуки. Бабушка моя, божий одуванчик, казалось, только тем и развлекается, что глядит в окно, спит, да по вечерам судачит со старухами. Молодежь, как правило, по вечерам собиралась в другой деревне, за десять километров от бабушкиного дома. Мопеда у меня не было, а как всякий изнеженный общественным транспортом городской житель, пилить такое расстояние пешком я не собирался. Приходилось ложиться спать засветло. А дни, как назло тянулись нестерпимо медленно. Я словно попал в Советский Союз шестидесятых и вынужден был проживать один и тот же день неограниченное количество раз. Чем не ад?
Поэтому нет ничего удивительного в том, что письмо профессора Яковлева послужило чем-то вроде индульгенции, благодаря которой одиннадцатая египетская казнь скукой могла быть отменена. Пару слов о том, как я познакомился с профессором. Яковлев — человек, мягко говоря, эксцентричный. Сам себя он называл помешанным. В свободное от преподавательской деятельности время он занимался изучением фольклора европейских стран, и, как говорила его племянница Саша, красавица, притом далеко неглупая, «повернулся» на этой теме. Увы, но в данном вопросе я склонен с Сашей согласиться. Профессор зачастую буквально воспринимал мифы и легенды, предания и сказки. Пару раз привлекал меня к своим безумным расследованиям. Собственно, благодаря одному загадочному происшествию мы и познакомились. С тех пор он решил возложить на меня роль доктора Ватсона, и я не то, чтобы сильно возражал.
Как говорилось в письме, Яковлев позвонил мне домой, мать объяснила, куда я уехал, и дала бабушкин адрес. В конверт профессор вложил газетную вырезку, в которой рассказывалось об убийстве молодого сельского учителя его коллегой. Душегуб выбрал необычный способ наказать свою жертву — вогнал в спину молодому парню осиновый кол. Убитый — сирота, воспитывался в детдоме, совсем молодой. Единственным близким ему человеком оказался односельчанин Астахов, отец девушки, на которой убитый собирался жениться. Она умерла за месяц до этого события. Душегуб — пожилой учитель, лишившийся рассудка. «Может быть, пустышка, но прошу тебя, Слава, проверь. Поговори с Астаховым», — этими словами профессор заканчивал своё письмо. Убийство произошло в соседнем селе, куда можно доехать на автобусе за полчаса-час. Толком не понимая, что нужно проверять, на следующий день я всё-таки поднялся в семь утра, заскочил в автобус и отправился туда.
По сравнению с бабушкиной деревенькой, село казалось прямо-таки культурным центром. На главной улице пешеходные дорожки асфальтовые, возле школы площадка, игравшая роль дискотеки. Довольно часто попадались не только грузные невесёлые лица зрелых мужиков, но и молодые, улыбчивые ребята, симпатичные девочки. Одним словом, мне здесь понравилось. Завидев меня, местные жители делались мрачнее тучи. На вопросы отвечали отрывисто, а один, узнав, кого я ищу, рявкнул, посоветовал мне уносить свои ноги подобру-поздорову. К дому Астахову всё-таки удалось добраться.
Крыша из белого шифера, стены из красного кирпича, неаккуратно пристроенное крыльцо, деревянные ступеньки. Хорошее такое сельское жилище. Дом окружал невысокий забор, да пушисто-овальные кусты. Я подошёл к калитке, замер в нерешительности. Хоть часы и показывали только полвосьмого, сельские мужики давно разбежались, Астахов, должно быть, тоже ушёл на работу. К счастью, мои опасения не подтвердились. Дверь дома со скрипом открылась, и в узком проёме появился свирепого вида мужчина, с всклокоченными волосами, заспанными глазами, длинными ручищами. Поломанный нос и до колкости острый взгляд сигнализировали об опасности, исходившей от хозяина.
— Чего тебе надо?! — с вызовом в голосе бросил он.
— Я хотел расспросить вас по поводу, — слова застряли у меня в горле. Если сейчас прямо спрошу о дочери, он меня здесь и изобьёт.
— По поводу! А без повода спрашивать не хочешь? — он спустился с крыльца, подошёл к заборчику, сжал кулаки, вынудил меня попятиться. — Значит так, бумагомарака, я твоим уже сказал — ещё раз здесь объявитесь, решите на костях моей дочери да её жениха танцевать, я вам … — мужчина выругался матом. — Так что катись отсюда и больше не показывайся.
— Но я не журналист, — хорошо, что в автобусе мне пришло в голову продумать разговор с Астаховым. — Покойный, Глеб Свиридов — мой однокашник. Мы с ним в школьные годы большими друзьями были.
Астахов по-бараньи посмотрел на меня, опустил голову.
— Ты это, парень, того, — он снова посмотрел на меня. — Не обижайся. Сам понимаешь, какое дело…
— Ничего страшного. Я всё понимаю, — не думал, что придётся успокаивать Астахова.
— Зайти хочешь, чаю выпить?
— Да, спасибо.
— Ну, пошли.
Астахов впустил меня в дом. Я оказался в маленькой темной прихожей, сразу переходившей в кухню. На стене справа прибито несколько крючков для одежды, слева выключатель света. Я стал разуваться, но Астахов меня остановил.
— Заходи так, на кухне грязно.
Я пошёл прямо, окинул взглядом по-спартански обставленную кухню. Стол, три табуретки да обшарпанная газовая плита в углу. Я не сразу заметил раковину, которая оказалась у меня за спиной, в небольшом углублении в стене.
— Присаживайся, — предложил Астахов. Я оккупировал скамейку, хозяин ушёл куда-то вглубь дома, вернулся с бутылкой водки. Я хотел было отказаться, но потом вспомнил, что изображаю двадцатипятилетнего мужика. Нужно соответствовать.
— Что уже знаешь? — спросил Астахов, налив две рюмки водки.
— Знаю, что убили, зарезали вроде.
— Пригуби, — скомандовал Астахов. Я подчинился. Обжигающе горько. Легкий рвотный позыв. Полегчало. — Без закуски, молодец, — он опрокинул свою рюмку. — Кол ему в спину вбили. Насквозь, представляешь? — Астахов вздохнул, налил ещё. — Учителем работал.
— Я знаю.
— Да не твой друг, псих этот. Павел Андреевич. Дочка у меня болела, он заявился. Сначала к девочке приставал, да я ему врезал и выставил, а он мне уже на улице говорит, мол, дело нечисто. Жених Ани — упырь. Не до шуток мне тогда было. Хотел наподдать ему ещё разок. А он всё талдонит, — Астахов вздохнул, опрокинул рюмку, я последовал примеру хозяина. Он долил, продолжил рассказ. — Этот гад чокнутый, вся деревня знает. Я лучше всех. Три года он у меня классным руководителем был. На всю голову больной. Дебильные шуточки, ухмылочка чудика. Дети его не любили, да его вообще никто не любил. Но вреда он до поры до времени никому не причинял, вот я его слова всерьёз и не воспринял. Думаю, завидует Глебу. Какой парень погиб… Его школьники обожали, на уроках тиши воды, ниже травы сидели. А этот козёл бесился. Да ещё видать на Анюту глаз тоже положил. Видит, я ему к доченьке пальцем притронуться не дам, решил, как собака на сене, потявкать на Глеба. Знал бы, как Аня его любила, как Глеб убивался у неё на похоронах. Мать твою, как же противно-то на душе, — он опрокинул третью рюмку, я тоже. Водка оказалась крепкая. Да и я не то, чтобы мастер выпивать.
— После смерти Ани он озверел, — продолжил Астахов.
— Кто?
— Да Павел этот, Андреич, будь он неладен. Не знаю, сколько он вынашивал эту мысль. Напоил Глеба, отвёл к лесу, на землю свалил спиною вверх и кол вбил. Сам лег рядом с трупом, да на небо смотрит. Я к нему подошёл, говорю — погляди, что наделал. Он голову повернул туда, снова на меня посмотрел и деловито так заявляет: «Анне голову отрубить нужно». Клянусь тебе, я человек добрый, но когда услышал эти слова, словно на глаза пелена упала. Ничего не помню, только вот как сельские мужики меня оттягивали. Измесил эту скотину. Убил бы, да не дали. Правда, он в первую же ночь в тюряге себя и порешил — лезвием горло порезал. Есть Бог на свете!
Выслушав историю, я уже жалел, что приехал. Не стоило мне вмешиваться в настолько интимные дела. Астахов говорил очень медленно, из-за этого детали чудовищного происшествия отпечатались у меня в памяти. Нужно было найти предлог и скорее покинуть село. Если Астахов узнает о моей лжи, мокрого места от меня не оставит.
— Оно знаешь как, всё разом наваливается. Сначала дочь связалась с учителем, Глебом. Вся деревня косо смотрела. Но оказалось, парень он неплохой, даже замечательный. Дело к свадьбе шло, а тут такое, — Астахов вздрогнул, — Умерла почти как жена. Давай по последней и пойдём.
— Куда?
— На кладбище. Ты ж Глеба повидать приехал?
— Да, — я не на шутку разволновался. Мысли путались, как бы ни ляпнуть чего лишнего. С четвертой рюмкой я справился подозрительно легко, хорошо захмелел.
Астахов встал из-за стола, я последовал его примеру. Мы отправились на кладбище, которое располагалось в трех километрах от села по живописной дороге, с обеих сторон окруженной полями. Астахов долго распинался о своём горе, но я его уже не слушал, любовался. Колоски пшеницы по-партизански тихо шептались друг с другом. Я пытался разобрать их разговоры. Наверняка болтали о погоде. С запада надвигались чёрные тучи. Скоро должен был пойти дождь, может быть, с грозой.
Вдоль поля мы шли около получаса. Кладбищенский забор внезапно вырос из-под земли. Унылый пейзаж серых плит и склонившихся над ними рябин загородил собой золотой океан. Анну Астахову и её жениха похоронили рядом друг с другом, недалеко от входа на кладбище. Увидев топорщащиеся кучки земли, я почувствовал себя неуютно. Свежие могилы всегда пугали. В землю вбиты два деревянных креста, к ним приставлены портреты. Аня некрасивая блондинка с широким лицом и маленькими глазами. Глеб оказался улыбчивым веснушчатым скуластым парнем с искрящимися голубыми глазами, светлыми волосами. Откровенно говоря, он мог бы найти себе невесту лучше. Я попытался изобразить скорбь, склонил голову. В этот момент меня шатнуло, я чуть было не рухнул прямо на кучу земли. Астахов меня придержал.
— Слабые вы, горожане. С четырех рюмок захмелел, — заметил он.
Я снова посмотрел на портрет Свиридова, на даты, значившиеся на кресте: 20. III 1975 — 3. VII 2000. И вправду грустно, сумасшедший погубил молодого парня, которому жить да жить. А что, если бы на его месте оказался я?
— Ладно, пошли. Гляди, сколько червей повылезало, не иначе к грозе, — Астахов взял меня под руку, потащил к выходу с кладбища. Я шёл спиной вперед, смотрел на два креста, а глаза мои наполнились слезами.
По дороге назад Астахов молчал, мне тоже сказать было нечего. Поле больше не вдохновляло. Перед глазами стояли кресты с портретами у их основания. Никогда не забуду этого зрелища. Два молодых, пышущих здоровьем человека мертвы. Как же так можно-то? В голову лезли страшные мысли. Вот сейчас вернусь, а бабушки уже нет в живых. Или вернусь в город, а мама умерла. Или не доеду до деревни, автобус в аварию попадет, я насмерть расшибусь, и похоронят меня рядом с этой парочкой, так и не успевшей обручиться. Пытался всячески отогнать такие мысли, да ничего не получалось. Быстрее бы вернуться домой и позабыть о сегодняшнем дне. Скука меня деревенская не устраивала. Ишь какой выискался. Весело теперь?
Мы подошли к дому Астахова, когда на улице стало темно, как ночью. Я к этому времени протрезвел, сделался злым и раздражительным.
— Зовут-то тебя как, парень? — спросил Астахов, остановившись у калитки.
— Вячеслав, — представился я.
— Молчаливый ты, мне это нравится. Хочешь, заходи, ещё выпьем, дождь переждёшь.
— Нет, спасибо, я поеду.
— Как знаешь. Вижу, не на шутку расстроился. Хорошими друзьями были?
— Да. Вы примите мои соболезнования. Очень жаль вашу дочь.
Астахов кивнул, протянул мне руку, я её пожал.
— Погоди минутку, — сказал он и убежал в дом. Погода портилась стремительно, ветер крепчал, дорожная пыль попадала в глаза и рот. Я хотел уже уходить, когда Астахов выскочил из дома, сжимая в руке какой-то пакет.
— Вот, — он протянул мне пакет.
— Что это?
— Память о Глебе. Тебе нужней, я его плохо знал, а вы друзья. Тебе нужнее.
Я начал было отказываться, но Астахов настаивал, пришлось взять пожитки незнакомого мне человека.
— Глеб был хорошим парнем, ты такой же. Удачи тебе, Славик, — крикнул мне в след Астахов. — Благослови тебя Бог!
— Вам того же, — отозвался я. На том мы и распрощались.
Мне повезло, автобус как раз отходил, когда я добрался до остановки. Водитель остановился, открыл двери, я прошёл по салону мимо группы женщин с тяпками в руках, пьяно пошатываясь, добрался до сиденья, свалился туда. Качаясь, как лодка во время шторма, автобус отправился в путь. Через полчаса я буду у бабушки. В окна автобуса ничего нельзя было разглядеть. Чем-то напоминало песчаную бурю. Водитель ругался отборными матами, доставалось автобусу, погоде, дороге и чьей-то матери. Мне предстояло осмыслить трагедию, невольным участником которой я стал. Но что можно добавить к сказанному Астаховым? Я открыл пакет, высыпал на колени его содержимое. Документы, книги, альбом с толстым твердым переплетом буквально топорщился от фотографий. Я открыл его. Глеб и вправду хороший парень. Везде улыбается, и не постановочной искусственной улыбкой, а искренне. Дети любили с ним фотографироваться. Особенно мне понравилась фотография с выпускного. Глеб в несколько старомодном пиджаке и таких же брюках, вокруг него толпятся ребята, а у них за спиной встает солнце. Веснушки так и переливаются на лице учителя, лица выпускников сияют, даже внешне некрасивые ребята на этой фотографии вышли замечательно. Не соврал Астахов.
Я пролистал альбом до конца, автобус сильно качнулся, книжка чуть не выпала у меня из рук, фотографии рассыпались по салону. Пришлось наклоняться, собирать их, вкладывать обратно. Альбом пострадал, обложка надорвалась. Нужно будет приехать домой, заклеить скотчем. Или ещё что-то придумать. Снова кочка, на этот раз альбом вырвался из обложки с корнем. Водитель выругался, я отозвался эхом. Снова пришлось собирать фотографии с пола. Хотел засунуть альбом на место, но тут заметил полость в обеих половинах обложки.
Внутри оказались ещё фотографии. Чёрно-белые. Особенно запомнилась карточка, где Глеб с другими ребятами в своём старомодном костюме. Школьники льнули к любимому учителю. Он улыбчивый, веснушчатый, позитивный, как и всегда. А на обороте карточки надпись: 10 «Б», выпуск 1932 год
Комментариев: 1 RSS

Очень здорово! Легко и хорошо читается, в процессе получала удовольствие.

Нравится "лолитовщина" (в условном смысле, конечно, героиня вполне взрослая, но позиция учитель-ученица всегда имеет схожую коннотацию) между Глебом и Аней, переходящая плавно в классику вампирского жанра. Очень хорошая, взвешенная линия, но главное с сохраненным духом времени. Сельская школа тридцатых вообще находка, это небенально, это интересно и это здорово.

Сцена с зернами (без спойлеров ее стоит назвать так) невероятно крута. Спасибо!

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз