Роман "Осень матриарха"(часть II). Ламьэль Вульфрин


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки:

 Часть I

XIII. ОБВАЛ

«Нужны ли моим деткам все крючкотворские подробности? — думала Та-Циан. — Как сразу же после того, как нас отправили в рессорной повозке на «большую землю», моё дитя записали как девочку и дочь одной меня: прочерк на месте отца в Динане ставить не положено, а назвать кличку истинного отца было невозможно. Ной думал, не подменить ли соперника, если вдруг появится более строгий закон о престолонаследии. Но по-прежнему хотел застолбить для Кахинчика невесту. А первое и второе никак не совмещались — не говоря о том, что я нипочём не желала врать.

Сидна росла бурно и «пользовалась несокрушимым здоровьем», по старомодному жаргону, которым, в свою очередь, пользовался наш детский врач. Хороша была в меня: белокожая с лёгкой смуглотой, светловолосая, темнобровая, гибкая. Вот глаза были как льдинки и взгляд холодноватый, пристальный — да я ведь уже описывала? Сильно не изменилась с того момента. Дитя, рождённое в весеннюю слякоть. В её пять лет первенец Рейны был Сидне едва по плечо. Хотя позже выровнялся, красивый получился из него мальчик. Дружили оба по-настоящему и умели радоваться друг другу, но вот с невестой вроде как вышел облом.

— У неё синдром Морриса, — без церемоний поведал мой медик номер два. — Мужская хромосома вместо второй женской и недоразвитые семенники на месте яичников. Я понимаю, почему коллега Хорт обходил эти дела стороной: ваш товарищ… э…

— Аньда. Побратим, — отрезала я.

— Ваш крестовый брат чудом пережил агрессивную форму грудной болезни, и сообщать ему, что та, ради которой он пожертвовал здоровьем, ущербна, было бы опасно.

Иначе говоря, моя дочка имеет все шансы вырасти красивой женщиной, грациозной и сильной женщиной, невероятно умной женщиной, однако лишённой  сомнительных радостей материнства по той причине, что она самец.

Я перескочила через все логические связки:

— А Кахин в принципе может иметь нормальное потомство? Не столько в физическом, сколько в моральном плане.

То есть не женино — от кого-то на стороне.

Лекарь усмехнулся:

— Скорее всего, нравственная дилемма перед ним не встанет.

Он был старше Хорта, не имел никакого отношения ни к увенчанным кольцам, ни к надтреснутым зеркалам, но мыслил как один из нас: метя в самый корень и в то же время уклончиво.

Сказать, что для побратима это было страшным ударом, значило не сказать практически ничего. Какой смысл ему через сына овладевать посестрой во втором поколении, если третьего у вас, как ни крути, не предвидится?

Но время шло, снаружи ничего такого не показывалось. Мне — о чём я сожалею — не было особого дела до нюансов. Сидну приняли в Ано-А, там у неё были и родные, и приятели, и клан со сложной иерархией отношений. Меня же Братья взялись учить в открытую».

— А что была за операция? — внезапно проник в её мысли Дезире. — Вы так и не объяснили.

— Роды, — коротко отозвалась Та-Циан. — После них из меня иногда сочилось молозиво с алыми прожилками. А я не понимала, что это ради дочери Джена — чтобы она стала собой.

— Значит, вы до сих пор так умеете? — деловито спросил Рене. — О, кажется, на этот раз уже я превысил…

— Норму вежливости или норму кормления? — улыбнулась женщина. — Полноте. Работа пелеситов состоит в том, чтобы хорошо питаться.

Уселась в кресле покрепче, распахнула ворот и проговорила отрывисто:

— Заходите уж. Кто справа. Кто слева.

«Все знаки по отдельности были хороши, да сложение получилось провальное, — почти открыто подумала она, обоими сосками внимая жаждущим ртам. — Зачаток угрозы. Сидну сравнивали с прекрасной Еленой, с Дейдре, со всеми этими роковыми особами, от одного взгляда которых рушатся тысячелетние царства. Но на мой взгляд, то был, как говорится, не щенок, а собачонка. Формы есть, однако содержанием не наполнены. Скороспелка — не более того».

— Разве детей любят, только если они совершенство? — спросил Рене, оторвавшись от приятного занятия.

— Детей любят по вольному выбору, хотя всяких и за самое разное. Кого за острый ум, кого за убожество духа, кого за лихость, кого за кротость. И матерей — не потому, что это мать. И отчизну… — тихо ответила Та-Циан. — Любовь к родителям и родине должна быть не чем-то безусловным, иначе это всего-навсего инстинкт. Порабощение животным началом. Конечно, звери бывают лучше людей: нередко они переступают через самих себя. Моя предшественница записала в дневнике похвалу кошке, жутко обгоревшей на пожаре: она спасала — и спасла — всех шестерых своих котят. Тут было нечто большее, чем записанная программа, ведь цепляются за жизнь тоже инстинктивно. Как думаешь, отчего врачи считают самоубийцу сошедшим с ума? Переломил в себе могучую тягу. Но, я полагаю, достойно человека иметь для всего разумное основание.

Она вздохнула и мягко отстранила мальчишек. Запахнулась обратно:

— Немного увлеклись. А мне сейчас трудно говорить — так и кажется, что от меня останется сухая корка.

Смешно. Если девочка в Рутене растёт такой, какой нужна Великому Динану, считается, что её обкормили тестостероном и андрогенами. И врачи проводят курс корректирующего лечения. С точки зрения Рутена, Нойи постоянно выручал меня из пиковых положений, в которые я сама себя поставила. На самом деле — усиливал заранее расчисленный мною эффект. Однако и динанские обыватели считали, что я должна была быть ему благодарна. В том смысле, что он меня спас и я должна теперь во всём на него полагаться. Считай — подчиняться.

В самом деле: рождение ребёнка обессиливает женщину и вынуждает обратиться к защите того, кто ей его сделал. Как устроить, чтобы роды, напротив, увеличивали духовную силу?

Такой нюанс. Госпожа Фама трубила, что Сидна у меня от Ноя: всегда находятся особи, которым не по плечу и не по вкусу очевидность. Собственно, он сам подкормил госпожу Сплетню, когда полюбовно развелся с супругой, после родов абсолютно бесплодной: ей подыскали фигуру много значительнее и с готовыми пасынками в придачу. Сам не пошёл по бабам, а завязал — и по этой причине озлился на весь белый свет. Дом через забор от моего они продали. Кахин просто не заметил, что случилось: папа и мама бывали в «Дитятнике» так же часто или, вернее, по-прежнему редко. Служба мешала.

Всё стало каким-то тусклым. О Терги, какая тоска ворошить всё это лоскутьё…

(«Они уже поняли, что на роль защитника со всей очевидностью претендовал сам отец и виновник юной Александры? Джен послал мне то, что должны дарить кровные родичи: костюм молодухи и пояс. Как супруг — преподнёс подземную цитадель. Но владел цитаделью он, и горами — он, я же — лишь через него. В равнинной части страны моя собственная власть истончалась — да и всегда была по сути никакой. Правительственный чиновник второго разряда, «дикая лесная эркени» в среде утончённых горожан. Свадебный генерал — в Рутене ведь именно так и говорили раньше? Преподаватель со степенью: магистерский диплом незаметно вырос в докторскую диссертацию самого штатского вида. Вечная ученица Братства, для которой у него не было никаких тайн. Но и никаких видимых причин, чтобы так сильно открываться перед непосвящённой, как это делалось».)

— Когда Оддисена выказывает свою добрую волю, некуда уклониться, — сказала она вслух. — Если дарует знание, это опасно как раскрытие любой тайны, да только кинжал, вложенный в руку, может поранить её или владельца руки, но способен и защитить. Любая ценность по определению опасна. Любая информация — оружие, заточенное с двух сторон.

— И было ещё кольцо на той же руке, — напомнил Дезире. — Как это? Не активизированное и не инициированное.

— Любишь ты словесные выкрутасы! — попенял ему Рене.

— Ещё одна неутешительная деталь. Я перестала нуждаться в противоположном поле. Нет, не по причине тотально возросшей нравственности, а так, словно рождение ребёнка до капли высосало из меня всю женственность. Хотя, скорее всего, это Оддисена так повлияла. Чтобы усвоить обильное знание, которым она меня орошала, нужен особый подъём духа.

— О-о, — посочувствовал Дезире. — Мы с Рене так бы не сумели. Хотя нам иные грехи надо замаливать. Вражду кроет одна любовь.

— Не надо, Дезь. Лучше слушай давай.

 — Чего уж тут, — рассмеялась Та-Циан в ответ на эти реплики. — Евнухи по призванию были всегда. Любовь мимо деторождения — тоже: одно уравновешивает другое. В некоторых культурах мужчина и женщина живут порознь и навещают друг друга. Что ненатурально — так это соединяться иначе, кроме как по прихоти, а размножаться хаотически. Пошло — создавать мёртвую сцепку, чтобы вырастить и вечно держать плод внутри. Сначала одной женщины, потом в круговых объятиях малой семьи, как принято в Европах и Азиопах, под конец — в коконе рода, который простирается вниз по реке времени до самых неандертальцев.

Так вот. У меня была семья в чисто азиатском понимании: не со стержневым корнем, но с ризомой, захватывающей полмира. Не по принципу «кто кого из кого выродил», а благодаря духовным связям. Вокруг моей особы собрался целый клан, субботним пристанищем для него был либо мой особнячок посреди городской деревни, либо покинутое гнездо побратима. Его арендовал некто Керг, полностью Кергелен: известный «теневой» юрист, которому теперь поручали вести свои дела бывшие деятели свергнутого режима. Та-Циан на том давнем расстрельном процессе, между прочим, защищал тоже он. Больше для проформы — мои обстоятельства были явны, как нос на лице. Однако же он старался как мог и, судя по всему, моя стойкость ему нравилась. А нынче он был среди тех, кто учил меня, как поладить с человеком, не стреляя ему в голову. Фигурально, имею в виду. Как я считала, они лепили из меня домана и не стояли ни за ценой, ни за временем.

Итак. В заседаниях моего клуба или салона, разумеется, иногда участвовали сильно постаревшая Диамис и незыблемая Эррата. За последней стойко держалась репутация Нинон де Ланкло: сия знатная и знаменитая куртизанка времён кардинала Ришельё славилась тем, что в неё без памяти влюбился её же взрослый сын и, как гласит легенда, покончил с собой, устрашась инцеста. На седьмом десятке она была не менее очаровательна, чем в юности.

Так как наши дамы часто бывали в разъездах, услаждать слух Имрана, Хорта, Шегельда и Каорена с присными, а также выковыривать из стен стальных древоточцев и обезвреживать тараканов с металлокерамическими внутренностями приходилось лично мне. Эти четверо также были гастролёры: из Горной страны их мало-помалу выдавили примерно так же, как меня, в Эдинере и прочих столицах им самим не сиделось. Хорту приходилось ездить на медицинские сборища, а Имран вообще не делился подробностями своих похождений. Верный Тэйн вроде как и был не из их высокоинтеллектуального круга, но именно от него я черпала свои познания в современном искусстве силовой политики. Естественно, в роли хозяина виллы, примыкал к нам и Кергелен: они с Тейнреллом были почти земляки. Потомки заклятых друзей, причём родство весьма запутанного свойства просматривалось тоже.

Что происходило в земле моего сердца, я знала во всех тонкостях. Вам довольно знать, что Лэн-Дархан был ключом к тайным путям, ведущим в сухие равнины Эро, храм-лабиринт Тергов — скважиной для ключа, а сами горы со всей их путаной многомерной протяжённостью — замком от врат. Любое пышное сравнение хромает, топологическая точность никак не связана с системой образов, но отчего-то блеск понимания рождается из приблизительности, а не раскладывания всего и вся по полочкам.

Не знаю точно, кто пригрёб к делу Сейхра по прозвищу Гюльбешекер — фантастическое дополнение к нашей компании продвинутых чудаков. Утончённый вариант Керма. Шестидесяти лет от роду, метр с кипой, седой, курчавый, исчерна-смуглый и с жирной поперечной складкой на лбу, непосредственно из которой начинал расти «римский» нос¸ он был таким несомненным иудеем, что турецкое прозвище создавало когнитивный диссонанс. Свои труды по истории и археологии Древнего Востока Сейхр подписывал паспортным именем, довольно громким. Каким — не суть важно. Характер у него был не сахар, лацканы потёртого пиджачишка пахли отнюдь не розой, но крепким табачным перегаром, зато интеллектуальное обаяние и выдержанный авантюризм были самой высокой марки.

Судя по перечисленным признакам, привод его в салон был делом рук Диамис. Она умела выбирать из своих коллег особей в последней стадии интеллектуального безумия.

— О, так в Динане имеются даже евреи? — заинтересованно спросил Дезире, сверкнув глазами.

— В Динане имеется всё. Правда, недавних выходцев из Книги поначалу слегка корёжит, когда, по ошибке забежав в мечеть вместо синагоги, они видят в переднем дворе стайку явных христиан-йошиминэ, которые степенно ополаскиваются, распивают чай и в перерыве между намазами предаются богословским спорам. Но потом все иудеи привыкают к тому, что их особо не трогают, — никто, а значит, и ничто на свете.

Но вернёмся к теме. Я впервые за эти годы влюбилась — платонически и безответно. Вкусы у меня были, как вы помните, парадоксальные.

Кажется, тут стоило бы привести одну из Сейхровых баек.

«Давным-давно, когда все мы, ныне живущие, находились в одном Божьем замысле, Великий Динан был содружеством равных. Горы своим зубчатым лезвием делили его на две половины, но никто не искал чужого. Эрк и Эдин были по одну сторону хребта, Эро по другую, Лэн же всегда держал середину. И Братство Зеркала называлось лишь вот этими двумя словами.

Однажды верховный князь Эдина, который в ту пору достиг доброго согласия с Эрком, решил объединить под своей эгидой весь остров. Он пёкся об одной безопасности и был сокрушён тем, как беспечны владетели других земель. Сам он, как считают все владыки, знал лучше.

Для начала глава его вооружённой делегации, как вежливый человек, испросил у Лэна позволения пройти через горы. Без особой необходимости: Лэн и так считался эдинской вотчиной, и своего порядка там было не отыскать днём с огнём. Однако тут горы встали дыбом: мол, гостить гостите сколько угодно, только мы вам не Дания, чтобы кормить всяких пришлых Фортинбрасов. Это я так, образно.

Ну и прошили Лэн словно парусину — кривой цыганской иглой.

А теперь выбросьте из головы преамбулу. Я собираюсь говорить от лица замешанных в деле персонажей, а им было не до политики. Дан приказ — ему на запад, и крышка.

… Эдмер гордился тем, что выходец из лесных краёв. Не дикой пущи, где что ни шаг — то хлябь, а богатого чернолесья, где с ранней весны вплоть до голой осени есть что в рот положить: почки, коренья, перезимовавшие ягоды, рыбу. В Лэне всего было побогаче, только и народу, над которым он был поставлен мастером провианта, было куда как много, и все неумёхи. Оставили бы позади себя голую землю, кое-кто и корьё норовил содрать и прожевать, но местные помогли. Хоть и щурились недобро, и неравный обмен требовали — чуть не на табельную справу намекая. И обозы с доброй едой шли по пятам, только что тропы были не сильно проезжие, а дорог и вовсе не наблюдалось. Вот и воровали у армии понемногу те же горцы — кто гарнец тухлой муки, кто жестянку с яловичиной, а кто и цинку с патронами норовил уволочь. В отместку и на обмен можно было овцу отбить от стада, если кто из эдинцев оказывался такой ловкий. Баш на баш: мы в вас не стреляем — вы нас не режете.

Но уже начиная с эроских предгорий пошла другая музыка.

Солдатам и офицерам расхваливали, какая богатая страна Эро: золотой песок на дне тихих рек, тонкорунные стада, кобылицы с тяжёлым выменем, жеребцы, похожие на ожившее пламя, дома, доверху набитые невиданным скарбом. Только никаких рек и даже ручьёв не было в помине: сплошной песок, что ложился под ноги пехотинцев и копыта их кляч спёкшейся коркой, был жёлто-серым и грязным, стада были неотличимы от пыльных облаков, которые застили горизонт, а настоящих облаков не было. Как и домов. Как и людей — по крайней мере, жарким летним днём. Когда войско располагалось на ночлег, от нежданного холода сбиваясь в груду под холстом палаток, на него нападали, нанося не столько урон, сколько беспокойство: отщипывали по крошке. Знаменитых эроских жеребцов эдинцы видели, когда всадники они убирались на изрядное расстояние, так что статей и не разглядеть было.

Эдмера давно уже не волновали боевые действия: его задачей было регулярно кормить, время от времени одевать довольно-таки бестолковое стадо особей одного с ним пола и не допускать падежа. А это получалось из рук вон плохо.

Уже древние римляне понимали, что война — прежде всего дороги, и сооружали их там, куда только могли дотянуться. Но передовые отряды наступающей армии вынуждены всё своё носить с собой, иначе говоря — приходить на готовое. Пищевой провиант вульгарно подъели, боевой приходилось тратить с оглядкой. И то сказать: пуля в рот — кушанье, которое на редкость плохо переваривается.

Благодаря всем этим обстоятельствам Эдмер внезапно оказался в поредевшем отряде старшим, и все решения легли на его сутулые от природы плечи.

Он постоянно говорил с проводниками и толмачами, больше доверяя тем, кто ходил в эроскую степь, а не знатокам больших городов наподобие великой Розы Мира.

— В Сухих землях нет настоящих селений, — говорили те. — Разбивают свои шатры там, где есть сочная трава для скота и колодец для людей и скота же. Кончится трава — колодец закрывают и прячут, шатры свёртывают и вьючат на лошадей. Да это все знают.

— Как, и городов нету? — спрашивал Эдмер.

— Как нет? Есть. Но когда наступает время беды, люди не прячутся за стены, а уходят на простор — кто как может — и теряются там. Осиный рой не раздавишь одной рукавицей, словно гнилой орех. Вдобавок осы и покусать могут.

Он понимал. Оттого верховное начальство и не ставило целью захватить что-либо кроме Вард-ад-Дуньа, — ну, и городов поменьше, если найдутся. Но туда ещё надо было дойти. А пока ловили сусликов, сдирали шкуру со змей, кое-как отыскивали тухлую влагу; колодцы с чистой водой здесь держали в секрете.

Возможно, он не заметил, как его небольшой отряд отбился от прочих, — тех, кто упорно продвигался вперёд, к победе или гибели. Компас показывал направление, эдинцы и держались его, а не тех путей, что под ногами. Ибо это было единственное, что могло хоть как-то помочь.

И вот однажды люди, потерявшие не одну надежду, но и тень от неё, увидели мираж одинокого джурта — так звались шатры местных кочевников, — реки и отары. Вблизи шатёр оказался залатанным, резьба на входной двери — истёртой и потрескавшейся, одинокая река — высохшей, как всегда бывает в знойную пору, овцы, собаки и двое мальчишек, которые выпасали овец заодно с собаками, — неописуемо грязными. Но все они, без спора, существовали наяву.

— Наверное, поссорились с большим родом, — сообщил проводник по имени Абдо. — Вот и откочевали.

— Попросимся к ним в гости, — решил Эдмер.

Нет, солдаты не думали убивать ребят, хотя псы сами напрашивались. Однако увидев вооружённую толпу, подростки мигом оттащили своих волкодавов и позволили двуногим волкам резать овец, сколько те захотят. Те мигом освежевали добычу, начерпали из ручья воды и разожгли под котлами костры из сухостоя.

Тем временем дверь джурта распахнулась. На крики, шум и жадный треск пламени оттуда вышла женщина.

Потом все удивлялись, с какой стати она до сих пор не показывалась. Оттого что вокруг сразу же стихло всё, кроме огня, которому, как можно понять, не запретишь. И не то чтобы женщина была молода, или одета в яркое, или движения и голос были как-то особенно властными.

— Добрый гость не бесчинствует, а просит, — сказала она как бы в пустой воздух.

Нечто заставило Эдмера ответить с той же мерой учтивости: не встречаясь глазами с обнажённым и нестерпимо прекрасным лицом.

— Все мы себя не помним от голода, — сказал он, — а тут такая пропасть ходячего мяса. И взяли-то от стада немного.

— Чтобы прожить в голых землях, одному человеку нужна сотня овец, — ответила женщина. — Их держат не на мясо: это шерсть для тёплых кафтанов и войлоков, молоко для сыра, кизяки — растапливать домашний очаг. Кожи и плоть берут только от исчерпавших себя. Без такого здесь не выжить.

— Без такого мои люди бы умерли завтра, а у вас ещё есть уйма времени, — ответил Эдмер чуть более сердито, чем раньше.

— Никто не знает ни чужого времени, ни своего часа, — ответили ему. — Но вразумить вас ни у меня, ни у моих сыновей нет возможности: моего мужа забрали воевать с такими, как вы, пришельцами. Мы благодарим вас за то, что не убиты.

На этих словах женщина, отодвинула завесу, которая служила внешней дверью, и хотела вернуться назад, но Эдмер отчего-то остановил её, взяв за руку, и сказал:

— Неладно кончать разговор на дурной ноте. Мы останемся здесь, пока силы к нам не вернутся, а потом уйдём.

— Всё это — если будет на то воля Милосердного, — откликнулась женщина. — Я, Джерен бинт Идрис, полагаюсь на неё.

— Меня зовут Эдмер Шукри, — назвался мужчина. — А то непристойно: ты назвалась, а я останусь безымянным.

— Оставайся, — ответила женщина с какой-то странной интонацией.

Так и сделалось.

На вторые сутки все солдаты Эдмера маялись животами, на третьи валялись в лёжку, на четвёртые хорошенько натянули полотно своих палаток и стали кое-как помогать сыновьям Джерен и ей самой по хозяйству, потому что троим никак не справиться с готовкой на всю пришлую орду. Хотя надо отдать справедливость Эдмеру: он разузнал, какая охота в этих местах, и время от времени выходил с мальчиками и собаками на волка, сайгу и лисицу-корсака. Его винтовка стреляла дальше и лучше здешних луков и пращ, но сам он был не так меток по сравнению с юнцами и делал много шума.

С обоими он, в целом, ладил, хотя изъяснялись по-эдински они куда хуже матери. Но если Эдмер пробовал вмешаться в женские дела — уборку, приготовление пищи, собирание и сушку навоза для кизяков, разжигание огня в очаге, — его отстраняли с лёгким презрением. Манера чужаков мыться прямо в ручье, плеща на берег, вызывала у хозяев неизменную оторопь. Нет, они боялись не того, что источник жизниот прикосновения к наготе иссякнет: хилая струйка воды казалась неистощимой. Но принято было касаться её лишь губами, словно целуя; или черпали не горстью, но чашкой и пили уже оттуда. Для чистоты же умащали тело жиром и соскабливали его скребком вместе с впитавшейся грязью.

Ночевал Эдмер с недавних пор в джурте: сыновья Джерен на ночь оставались в отаре, псы — тоже, и он боялся, что кто-нибудь из его людей изнасилует беззащитную.

До ложа в глубине шатра его поначалу не допускали: стелил себе у входа старую овчину. Посредине смрадно тлели прогоревшие уголья. Женщина внутри тёплой тьмы дышала совсем тихо, но с каждым колыханием невидимых покровов фантазия мужчины дорисовывала то, что под ними: маленькую грудь, широкие плечи, втянутый живот, исчерна-смуглую кожу, гибкие руки с длинными пальцами, на одном из которых Эдмер успел приметить серебряное кольцо с выступающей печаткой — похоже, обручальное.

Как он ни крепился, тело его предало. Ибо голова может мыслить с каким угодно благородством, но мудрая плоть все равно повернёт дело на свой лад.

Когда он прилёг рядом и притиснулся к её спине, Джерен и не подумала отстраниться. Сухое поджарое тело пахло полынной терпкостью, тёмные косы, освобождённые от извечного покрывала, щекотали ему грудь, ножны для мужской снасти были узкими, словно у нерожавшей. И полынная горечь цвела на губах, к которым он прильнул напоследок.

Так шло и дальше. Днём Джерен брала от Эдмера и его людей то, что они хотели дать, ночью принимала его семя с мягким равнодушием. Овечье стадо таяло, люди набирались сил.

Наконец, Эдмер решил, что с них довольно. Утром собираться — и в дальнейший путь, искать большое войско.

Однако утро принесло совсем иное. Видимо, его слегка одурманили давешние травы, брошенные в костёр для того, чтобы отбить кизячный дух, или подмешано было нечто хмельное в питьё, но проснулся он уже в разгар боя. Схватил винтовку, бросился к двери, распахнул её, запутался во внешнем войлоке — и застыл в ужасе.

Палатки были порушены, чужие, мощно вооружённые всадники вбивали в прах остатки его жалкого войска. Главарь их (такое узнаёшь с полувзгляда) наблюдал со стороны, сжимая в объятиях Джерен, опоясанную кривой степняцкой саблей. При виде Эдмера он резко обернулся, принимая с плеча и ловчей перехватывая в руке боевой кнут с шариком на конце. Эдмер понял, что выстрелить никак не успеет: выбьют нацеленный ствол, сокрушат запястье — и свинчаткой прямо в висок.

Но Джерен отстранилась от мужчины, положила руку на стан и произнесла несколько слов: громко, весомо и непонятно. Тот улыбнулся ей и проговорил с сильным эроским акцентом:

— Эдинец, ружьё твоё пусто и более не выстрелит. Не хочешь смерти — покорись и живи дальше. Тебя проводят к своим. Твои же солдаты с самого начала были в горсти самой судьбы, потому что шли против великой силы.

— Раз сила ваша такова, зачем вы терпели нас так долго? — отчего-то спросил Эдмер. Главарь только ухмыльнулся:

— Делали вас достойными врагами себе. Ибо нет радости биться с полуживыми. Нет чести — сокрушить подлых: это всего-навсего долг. Истинный враг — не противник наподобие Иблиса. Настоящий враг — почти друг. Его громко вызывают на бой, ему дарят чистую смерть, из отрубленной головы его делают чашу, чтобы на победном пиру поить вином наравне с собой. Но по вине моей милой супруги ты опоздал на праздник. Иди с миром и не смей более нам перечить.

…Провожали Эдмера до места сыновья Джерен. Их он мог ещё терпеть — в резне они по малолетству не участвовали, хотя, без спора, следили и чинили розыск за солдатами неприятеля. Несмотря на свои восемь, от силы десять годов, держались оба солидно, как взрослые, в досужие разговоры не вступали. Кто из семьи разрядил винтовку и попортил ствол, он так и не понял. Из мельком брошенных эроских фраз, которые он худо-бедно понял, Эдмер догадался, что к батюшке сыновья относились чуть фамильярно, но Джерен именовали «наша прекрасная матушка» — и никак иначе.

История его плена и освобождения заинтересовала Ставку, что сохранило Эдмеру жизнь: по крайней мере, десяток-другой лет из неё. Из армии его, правда, погнали, но он о том не сожалел. Тем более что война кончилась бесславно, а небольшие деньги, что полагались отставнику, позволили ему обосноваться в одной из столиц, хотя на самой окраине. Одно волновало бывшего интенданта: что за две недели истинно эроского бытия он мало преуспел в изучении тамошних обычаев и наречий. Теперь всё свободное время Эдмер тратил на словари и труды по истории Запада. Нельзя, однако, винить одно его невежество в том, что лишь под конец жизни он расшифровал фразу, что неотступно крутилась у него в памяти. Джерен сказала тогда:

— Не убивай чужака, муж. Во мне пустило корни его дитя.

Это до сей поры не помещалось в Эдмере, но теперь он хотя бы мог поразмыслить над услышанным.

Через некое время по всей Плоской Стране разнёсся слух, что Эро хочет уточнить размер выплачиваемой Эдином контрибуции, обсудить условия будущего мира и связать крепкими узами если не два явных правительства, то две половины тайного. Правительственные вестники молчали, грошовые листки, вопреки обыкновению, цедили новость сквозь зубы. Но все и без того знали, что некое могущественное Братство в любых противостояниях держит руки обеих сторон сразу, добивается от них предела возможной справедливости, а после окончания свары пытается не без успеха склеить осколки. О Братстве знали все и никто до конца, в Европе такое назвали бы «секретом Полишинеля», но Динан — всё же остров, принадлежащий иной части земного круга...

А ещё толковали, что трещина, пролегшая между обеими половинами Братства, много глубже видимой снаружи и виной тому некие нарушения правил ведения войн. Ибо ввязывать в междоусобицу мирное население, как это было проделано, отнюдь не полагается.

В последнем не было личной вины Эдмера, теперь уже старика, — так думал он, перебирая самоцветные крупицы воспоминаний. Впрочем, Братство Расколотого Зеркала, как следовало бы ему с этой поры называться, судит о вещах на особый лад. Эдмера отпустили восвояси, в отличие от остальных, — но, может быть, лишь им побрезговали?

Нет смысла дальше углубляться в то, что во всём мире считается продолжением войны иными средствами, а в Динане — началом любого вооружённого противостояния. То есть в политику.

Главное вот что. Когда эроская делегация, окружённая почётным караулом, проезжала по улицам города, где жил Эдмер, многих жителей выстроили вдоль мостовой, чтобы приветствовали своих победителей. И вот в одной из эроских повозок на мягких шинах, посреди сплошных мужчин весьма важного вида, сидел не кто иной, как его Джерен. Узнать её было легко и в то же время почти невозможно: волосы под полупрозрачной фатой сплошь побелели, что делало лицо не по возрасту юным, кожа, нетронутая степным зноем, разгладилась, чёрные глаза смотрели мудро и насмешливо. Старый перстень со щитом по-прежнему был у неё на пальце, но будто сиял изнутри — там угадывался по меньшей мере дорогой рубин или сапфир, какие Братство дарит своим высшим чинам.

И вот эти глаза, слишком смелые для одной из тех, кого в Эдине и Эрке привыкли считать забитыми женщинами дикой степи, буквально вонзились в нашего героя.

Но не это смутило Эдмера более всего. По бокам экипажа ехали двое верховых: юноша и девушка. И если в первом еле сквозило нечто знакомое, да и то благодаря соседству с Джерен, то вторая казалась копией самого Эдмера в юности. Если, разумеется, не считать, что сам он не был так уж собой пригляден, а девушка была бесспорной красавицей. Такое происходит, когда черты, неладно соединённые от природы и к тому же огрубевшие во время созревания, переплавляются в лоне более совершенной половины рода человеческого и отливаются в такую же форму.

 Всё разъяснилось не далее как этим вечером. В дверь его унылой холостяцкой норы постучались, и он отпер, даже не глянув в оптический глазок: наверное, опасался, что хитроумное эроское устройство подыграет соотечественникам.

Там была не сама Джерен, конечно. Порог переступила девушка, её родная дочь.

— Я пришла поблагодарить вас, во-первых, за то, что дали мне жизнь, — сказала она, нимало не обинуясь. — Конечно, мне с самого начала рассказали всю историю, к тому же моё имя, Марджан, «Жемчужина» не давало забыть. Оно ведь перекликается с вашими Маргаритой и Эмеральдой по смыслу и звучанию. И любимую у нас зовут «джан». А мужская форма одного из названных мною имён — как раз Эдмер или Эсмер.

— Отчего же ты не дала о себе знать раньше? — спросил старик. — Я бы увёз тебя к себе.

— Вот потому все мы и не хотели, — пояснила Марджан без тени смущения. — У меня была совершенно замечательная семья, а вы казались таким незрелым!

Эдмер понял, что его так наказали. В обычае Братства Зеркала было разлучать своих воинов, уличённых в каком-то нечестии, с их малолетними детьми. Но сам он не имел никакого отношения к Братству, о путях своего семени не знал и до поры вообще не догадывался, да и притом…

— Марджан, но тебе-то за какие прегрешения досталось?

— О чём вы говорите? Ах, я, кажется, понимаю. Это второе, за что я вам благодарна. Мы с моим братом, тем самым Джалалом, который гарцевал с другой стороны экипажа, полюбили друг друга, пожалуй, когда я ещё лежала в колыбели. Мой отчим и мачеха Джалала сговорили нас, потому что махр, который платят невесте ради того, чтобы брак признали законным, очень велик. Конечно, мы были малолетки и имели право передумать, когда войдём в брачный возраст, но всё сложилось на редкость удачно. Страшно представить, какой грех мог бы случиться, если бы Джалал и его старший братец, Икрам, были не от первой, а от второй жены нашего батюшки! А благодаря вам в наших жилах нет ни капли крови, которая могла бы дурно смешаться.

Эдмер, который едва сам не помешался от изобилия сведений, что не принимала его богобоязненная душа, всё-таки нашёл в себе смелость разложить их по полочкам. Отставил в сторону нежные чувства, которыми дети воспылали ещё с пелёнок. Сплошная мистика, хотя некий писатель по имени Томасманн построил на этом сюжет большого романа о Божьем избраннике, римском папе Грегориусе. Две жены на одного мужа — так в исламе принято. Можно утешиться тем, что не сразу, а поочерёдно, и далее не выяснять. Добро, который дают не жениху от имени невесты, и не за невесту, а лично ей в руки и в единоличное пользование — хороший эроский обычай. Но вот как житьё под одной кровлей не убило юной страсти? Каково было маленькой девочке расти безотцовщиной?

И он задал оба этих вопроса самой Марджан.

— Меня лет с трёх учили женским ремёслам, моих сводных братьев — мужским. И, конечно, делали такое совсем разные родичи. Из них творили искусных воинов, из меня — держательницу дома и совета, а эти два искусства редко встречаются у одной супружеской пары. Конечно, наше большое семейство соединялось в дни торжеств, да и навещали друг друга мы, как только позволяли обязанности. И это была для нас огромная радость, потому что чувства не съедались обыденностью и привычкой. А быть без отца — вы о чём? У меня всегда было их двое: тёплые объятия рядом и радужная мечта за дальними горами.

Тогда Эдмер, наконец, понял, чего от него добиваются.

— Вы хотите забрать меня к себе в каганат? — спросил он. — На чужбину? Жаль, что я стар для такого.

— Лучше вам, отец, сделаться ещё более старым, мыкаясь в чужих землях, чем быть похороненным в земле своей родины, не довершив положенного природой, — ответила его дочь. — Мать наша — персона важная и заметная, и тот один-единственный взгляд, которым вы с ней по нечаянности обменялись, в скором будущем навлечёт на вас бурю. Мама знает, каким допросам вы подвергались по возвращении к своим братьям и отцам по оружию. Соглашайтесь — тогда наша совесть по отношению к вам будет спокойна.

И Эдмер согласился».

— Вот отчего, — завершил Сейхр, — мой не очень давний предок жил до девяноста, успел понянчить уйму внуков и насладиться красотой неисчислимого числа внучек от Джерен. Да что внуки — у него и дети собственные появились и расплодились. А равнинному Динану — дуля с маком!

Так проводили мы время, пока оно не обрушилось на нас со всем, что было у него внутри.

В один из свободных вечеров меня позвали к Кергелену. Перелаза в виде двойной лесенки давно не было, в ограде вырезали калитку. Деревенско-репетиторская идиллия неплохо прятала деловые отношения, была и тонкая система опознавательных знаков. Нынешний иероглиф обозначал «наступление урочного часа», то бишь ничего такого — назначенная заранее вечеринка.

Но когда Тейн вывел меня на середину, прикрыл дверь за моей спиной и сам уселся, я поняла вмиг.

Это оно. Я так привыкла к своему ручному оберегу и опёке Оддисены, что не заметила, как каменный купол, о котором говорил Дженгиль, замкнулся, погребая меня в себе. Даже не семёркой, а девяткой легенов.

Как раз об этом я и сказала: учтивость перед лицом старших — дело хорошее, но прокатывает не всегда.

— Что же вы так медлили, высокие?

— Ждали, когда ты себя проявишь в очередном неординарном виде, — хмыкнула Диамис. — А ты слегка омещанилась и обросла мхом, который так не любят Роллинг Стоуны.

— Решили слегка меня поторопить, а то вот-вот вас станет больше предельных девяти?

— Того и гляди нас станет ни то, ни сё, — ответила моя приёмная мамаша. — Я помирать собираюсь: сердечная жаба душит. Вот-вот выложу свой легенский силт перед Советом и попрошу отставки. Хорошие числа для принятия решений — семь, девять и двенадцать, и серёдка много лучше краёв.

Хотела ли она тем меня удивить? Своих болезней в нашем кругу не прятали. Или слегка шокировать?

 Но я лишь произнесла спокойно:

— Вот она я.

И села на свободное место: у нас не принято стоять под перекрестьем взглядов, если тебя, конечно, не допрашивают с пристрастием.

Всего я вам передать не сумею, но выглядело это как блиц-экзамен. Легены спрашивали — я подхватывала, провоцируя их на нужное мне развитие темы. Их и мои реплики бежали по кругу, словно лесной огонь. Причём не так важна была, по моим представлениям, верность ответов, сколько их меткость и неожиданность.

Через бесконечное число минут Кергелен подытожил:

— Всё. Совет удовлетворён.

— И силовых испытаний не будет? — спросила я. — Тех, которых все так страшатся?

Я вспомнила здешнего моего побратима. Последнее время он стоял слишком близко от моего рассудка, как говорят в Динане вместо рутенского «с ума нейдёт».

— Замок Ларго и Эржебед, — припечатала Диамис. — Вникай.

Я вникла. Она была старший леген, она готовилась положить свой силт перед Советом, оттого ей было позволено резать правду-матку.

 Разумеется, Эржебед не режиссировал самих истязаний, лишь пользовался тем, что возникло само по себе.

И ведь знала же я, что высшие чины Братства готовят себе преемников куда как серьёзно? Бедная моя Майя…

— Открывай силт, — сказал Кергелен. — И вглядись, будто в первый раз. Это ты сама. Кто ты среди нас?

— Думала раньше, что высокий доман, — ответила я. — Но получается, что преемник одного из легенов?

— Кольца со щитом не наследуются и не передаются — умирают вместе с хозяином, — возразил он. — Нет.

— Уж больно она девица скромная, наша Та-Циан Кардинена Тергата, — едва ли не хихикнула Эррат.

— Да. Ибо это кольцо магистра, — кивнул Кергелен. — Высшая власть и чрезвычайные полномочия.

— Для обычных времён вполне сгодился бы старший леген, — пояснил Тейнрелл. — Каким был до сей поры я сам. Нет, снова не дорогая наша Диамис — она мой второй голос на советах.

Я размышляла. Да, разумеется, магистр, но конституционный, а не абсолютный. Монарх при однопалатном парламенте. Очередной свадебный генерал.

— Имею ли я право отказаться? — спросила я.

— Ну, если тебе оно надо, попробуй снять колечко с белой руки, — сказала Диамис. — Думаю, вместе с пальцем удастся — а зачем тебе тогда палец?

— И зачем тогда вам моё согласие? — возразила я.

— Нам нужен деятель, а не раб, — сказал Шегельд. — Ты не раба, но моя лучшая ученица.

Кажется, я ещё кое-чем поинтересовалась, но под конец ответила:

— Беру. И да помогут нам Терги!

Диамис подытожила прения:

— С чего начали, тем и кончим. Тебе дан пример. Я могла бы ещё долго перемогаться от одного приступа до другого, вымаливая у Тергов лишний глоток воздуха, но пользы в этом не будет никому и никакой. Но не хочу. Братство — это пожизненно. Дармоеды ему не нужны. Этикет Братства не поддаётся корректировке. Следовательно…

 А к присяге вас приводили? — перебил Дезире. — О, простите…

— Не бойся, учтём твой прокол в дальнейшем, — ответил Рене.

 — Много позже — да, привели, — невозмутимо ответила их «мать-кормилица». — Так и делают — когда ты утвердишься и получишь в дополнение к неприкасаемости право диктовать свою волю.

Диамис ещё сколько-нисколько пожила, если вас это волнует. Но силт её в конце концов сломали, вынули камень, а оправу сплющили, чтобы переплавить вместе с несколькими такими же. Единственно, что приобрела я, — возможность не играть с друзьями в жмурки и прятки.

Да, плюс к тому — болячку на всю голову. Сейхр, безусловно, сплёл в той своей повестушке (как и во многих других) множество реалий, которые вкупе составили своего рода магический амулет. Отношение к внебрачным детям и приёмышам, обоюдная терпимость супругов. Своеобразная любовь к врагу и необходимость ждать, пока он не созреет, чтобы заплатить по высокой ставке. Намёк на странности и противоречия, свойственные культуре Эро, которые с тех пор ещё развились, умение технологической культуры уживаться с первобытностью, не соблазняя её. Все эти пометки на полях и выразительные пробелы между строками должны были сформировать моё собственное отношение к проблеме, причём не вполне предсказуемым образом.

К тому же намёк на Оэлун, богоподобную матушку Чингиз-хана, тоже проскользнул. Это её после мужниной смерти бросил род, оставив выживать вместе с детьми как и где попало, наподобие зверей, которых травит кто ни попадя. Это для них предельное унижение оказалось первой ступенькой к вершинам славы. У Сейхра события отличались от легендарной версии: муж рода не умер, а оставил семью, не изгнал, но приобщил к исконно своему делу молодую жену и сыновей. И нисколько не усомнился, что поступает достойно, — ибо ради чего рождается человек, как не ради сражений! Также и Эдмер, навсегда покинув отеческие гроба и отправившись искать счастья за пределами обжитого мирка, заслужил, по мнению рассказчика, свою немалую награду.

Я стала так и сяк поворачивать эту глыбу внутри себя — полагаясь скорее на интуицию, чем на разум.

Лэнские горы представлялись моему мерцающему сознанию не скопищем отрогов и пиков, а как бы их слепком — невероятной глубины расщелиной в земле, через которую не наведёшь мостов. Дженгиль легко допускал в свою вотчину легенов, принимал их в Зале Статуй, но переправиться через хребты не давал. Не прямо: всего-навсего отказывал им в охране из своих людей, не давал проводников и не открывал всех тайн лабиринта. В том смысле, что, мол, сами должны такое уметь, иначе какие из вас старшие.

Никто из Братства не думал худо о Джене оттого, что он забрал под себя все горы: власть твоя по праву, если и пока ты умеешь её удержать.

(«Но если нет… Что же, «Акела промахнулся», а жить по милости и под опёкой двуногого лягушонка Маугли и своей креатуры вряд ли особо приятно».)

— Подведу итог. Паритет был до крайности зыбок. Были заложены основания и поводы для конфликта. Сам он должен был случиться рано или поздно, Оддисена терпелива и упорна, как вода: воде ведь некуда двигаться — она есть везде. Ей незачем спешить — в её распоряжении всё время живущих, потому что она и есть жизнь.

Но всё получилось куда быстрее, чем хотелось нам десятерым...

Та-Циан сморщилась, потёрла переносицу двумя пальцами, словно бы носила пенсне и лапки ей натёрли. «Странный жест, — подумала она, — зрение у меня всегда было словно у степного беркута, все друзья удивлялись».

Джен. Это была привычка Дженгиля, но перед ней он трогательно её скрывал — как и сами очки. Подкладывал ей, сидящей, деловые бумаги, написанные округлым каллиграфическим шрифтом (печатать на клавиатуре уже не мог), и читал, перегнувшись через её плечо, наизусть. Будто не заучил до того, а угадывал «бегущую строку» в чужом мозгу.

Стоит ли говорить мальцам, что оба они встречались куда чаще, чем знали остальные? И что отрицая взаимную страсть, тем самым оба её утверждали? Для них не было нужды во взаимном слиянии: оба и так были одно тело (не «словно», не астральное, но только вот так), чьи желания удовлетворялись мгновенно, когда бы ни возникли. И где. И за каким занятием. Со стороны всё, чему они оба посвящали совместно проведенное время, была «натаской на магистра». Девятка легенов ожидала, что высокий доман, узнав об оказанной чести, станет посвящать Кардинену в такие нюансы и тайны своего ремесла, до каких не допускал никого. Ловля на живца. Не столь важно, кому в конечном счёте будет принадлежать выпытанное знание. Лишь бы самому Братству, а не отломанной от каравая горбушке.

Нойи был единственным, кто понимал всё до последней нитки — и нутром.

То, что нависало над ними тремя, разрешилось куда менее пафосно и гораздо грубей, чем много позже описывали хвалебные источники. Не было осады деревянной лэнской усадьбы.

— Нет, не в Лэне, — вслух произнесла Та-Циан. — Дальний край, и Джен ведь не сидел там взаперти. И нет, мы не прятались нисколько. Мы с ним не Паоло и Франческа, чтоб воспылать обоюдной страстью на фоне статистических сводок. Хотя довольно было косого взгляда, чтобы увидеть некое ровное, неистребимое свечение. Радиацию с периодом полураспада, равным веку…

Обыкновенно мы съезжались где-то на середине пути из Лэн-Дархана в Ано-А. Керм — я говорила вам, мальчики, что выписала его к себе, едва только меня интронизировали? Керм заранее снимал отдельно стоящий дом, всякий раз иной, и вычищал его весь от конька до погреба. Первым являлся Дженгиль, принимал от него ключи, расставлял своё оцепление внутри моего, запирал ненужные двери, выкладывал на стол рукописи, распечатки и походную кофеварку с мешочком свежесмолотого кофе. Потом без особого шума возникала я, и мы садились напротив друг друга — дегустировать напиток и бумаги. Иногда Джен поднимался, продолжая говорить, и любовался моим профилем. Но даже руки на плечо не клал.

 — Как Нойи прорвался через обе цепи? — продолжала Та-Циан, чуть понизив голос. — Думаю, Керм чего-то не понял. Может быть, наоборот: посчитал, что я ставлю другого выше нашей тройной клятвы и необходимо меня вразумить. Только вот оба побратима не учли, что Волк — почти что сторожевой ротвейлер, которому нельзя показывать руку с оружием, когда рядом хозяин. Или хозяйка.

Ближних телохранителей при нас не было, да они бы столбом стали от зримого кощунства. Ной шагнул к нам, молча сгрёб в свободную от «Кондор-магнума» руку бумаги, сколько вместилось, и швырнул мне в лицо. Я отпрянула. Джен выстрелил в упор…

— Не надо, — шепнул Рене. — Мы поняли.

— Нет, — жёстко ответила Та-Циан. — Побратим так и упал навзничь — оба золотисто-карих глаза открыты, третий, круглый, посередине лба. И тёмно-алая лужа под затылком, с розоватыми лоскутьями и ошмётками. Выстрел из сорок пятого калибра сносит полчерепа, так что все мозги навынос. А сверху на это сыпались белые листы и, казалось, им не будет конца.

Услышав знакомый треск и грохот падения, ввалился Керм.

— Твоя работа, волчий сын? — спросил Дженгиля.

— Кажется, и твоя тоже… придворный пёс, — проговорил тот холодно и с презрением.

Кажется, я стала на колени, потому что препирательство как бы скользило поверх глубокой воды. Может быть, накрыла лицо аньды первой попавшейся тряпкой — моим шейным платком, я думаю. Подобрала пистолет: сама отвыкла его носить, в нынешнем моём положении легко привыкаешь к неприкосновенности.

Всё верно, всё правильно. Меня защитили. Как близко я была от совершенно идиотской гибели, оба мужчины понимали много лучше меня.

Но мёртвым стал другой.

 — Дженгиль, отдай ствол Керму, — скомандовала я, поднявшись. — Его и всё, что в карманах завалялось.

Я словно выкашливала из себя слова.

— Так. Аньда, распорядись, чтобы убрали здесь всё. Извинись перед хозяином любыми деньгами и подарками. Увези его в Эдинер, чтобы похоронить. Сам с ним езжай тоже. Старшие спросят — сошлись на меня. Вызов им всем пошлю позже, и это, и Волк — не твоя забота. Мой путь лежит дальше.

Потом вышла рядом с Дженом, положив ладонь с открытым кольцом поверх его правой руки. Знак защиты и овладения…

Боли я не чувствовала. Её было так много и так она срослась со мной, что взвесить со стороны не получалось. Но в тот миг, когда шла под руку с пленным кумиром одних, явным и страшным убийцей для других, — тогда я поняла, кто я есть на самом деле. Неким проблеском. Ибо ни одно из живых ограждений даже не шелохнулось, когда мы шли через оба.

Да, на отъезд и сборы, разумеется, нужно было сколько-то времени. Так что мне ещё успели показать побратима: благопристойно убранного, обряженного в чей-то новый мундир. Чтобы помнила это, а не внезапный труп. Лежал на полу пикапа странно моложавый, бледный, на устах и в уголках закрытых глаз — всегдашняя лёгкая улыбка.

…В новеллу Сейхра о чужаке было вписано предсказание о Чингисхане и его аньде по имени Джамуха Сэчэн, который восстал на суверена, чтил в нём брата и погиб. Его я не сумела прочесть вовремя.

XIV. ИДОЛЫ ПЕЩЕР. Начало

 «Я была виновата, когда предпочла возлюбленного побратиму, — думала Та-Циан. — Когда ослепла, глядя на другого названого брата так, словно он простец из простецов. Но не собиралась усугублять вину. Что не помешало мне, однако, в очередной раз выбросить свои кости на зелёное сукно игорного стола. Люди с нами шли Дженгилевы, он не однажды мог бы уйти вместе с ними, мог попросту натравить их на меня, но я знала, что это лишь игра моего чёрствого рассудка. Даже не в моём звании магистра было дело: когда нечего терять — рушатся все святыни. Не в чрезмерной совестливости моего домана: то, что он совершил, было обоюдоострым. Спас меня, но убил человека, за которого я была обязана мстить. Последнее вовсе не было пережитком чего-то архаического: Динан всё кладёт на весы справедливости, милосердие там не особо прижилось и, главное, обычно не по нутру обеим сторонам. Ибо прощение там — не посыпать прахом и забыть, а выбрать наказание, соразмерное проступку: такое, чтобы полностью его покрыло. К тому же тот выстрел был слишком молниеносен, слишком отточен для простой случайности: так поражает свою цель гнев, отшлифованный многими годами. И вдогонку — страшная мысль: с какой стати аньда посягнул на посестру? Отчего не на Джена, которого ненавидел куда больше?»

(«Чтобы нашёлся тот, кто мог и имел веские основания прикончить его самого, — с последней ясностью додумала Та-Циан свою мысль. — Я никак не сумела бы переступить через обряд. А Джен, лишившись меня, схватил бы за горло свою неизбежную смерть, но и с пулей Ноя в сердце — поставил бы точку на всех троих».)

— А вас и Дженгиля не притянули к уголовному следствию? — прервал её размышления Рене. — Всё-таки и он, и вы стояли на виду у дневного правительства. И сирота Кахин, опять-таки.

— И Оддисена, — Та-Циан пожала плечами. — Тех, кто делает её работу, ограждают. Думаю, дело было выставлено на слушание, разыграно в лицах — были свои представители у меня и у Ноя, — но Джен при всей значимости своей фигуры был невидимкой для официального закона. Его роль сыграл Керм и, полагаю, был оправдан вчистую. Хотя это неинтересно.

Мы с Волком держали путь в иное судилище. Я везла Братству и легенам их ослушника, человека, который много на себя взял и не сумел унести. Мои с ним счёты не значили ничего. Это лишь прибавляло положению красоты.

 В горную цитадель были вызваны все восемь легенов: Диамис не так давно скончалась, большого шума и горя это не вызвало, её место пока оставалось вакантным.

Я не упомянула? Всякий раз, съезжаясь ради наших обычных бесед, я и Джен, почти незаметно для себя, старались принять обличье, которое бы нравилось другому. Он подсёдлывал каракового жеребца замечательно сухих статей, я — Бахра, который чуть отяжелел, но был по-прежнему резв и неутомим. Он начищал старые полусапожки, штопал и отглаживал сюртук с бриджами, я поновляла костюм эдинской амазонки: длинный, почти до пят, замшевый жилет с разрезами от подола до талии, белую нижнюю рубаху и шаровары, башмачки на узком каблуке, ладно встающие в стремя. Радовались, если невзначай попадали в тон друг другу.

Теперь, окружённые молодцеватой конной гвардией, мы казались четой новобрачных.

— Нойи знал, что вы совершили брачный обряд перед Тергами? — спросил Рене.

— Не однажды проскальзывало. И моё недовольство этим — я ощущала себя в ловушке, а кому это не почувствовать, как самому близкому человеку? Одному из двоих таких: если один аньда отошёл от меня, другой приблизился.

— Они были в сговоре?

— Зачем ты допытываешься, Рене? Такое к лицу одному Дези… — Та-Циан старалась говорить невозмутимо. — Но да: были, я же говорила. Хотя Керм уж точно не ожидал подобного исхода.

Юнцы, как зачарованные, следили за тем, как она перебирает ворот халата пальцами, на одном из которых тускло светится — тот самый перстень или другой, похожий как две капли?

— Стояла ранняя осень — самое лучшее время в Эдине: чуть пожухшая трава на обочине, благородно-тусклое золото листвы, мягкая прохлада днём, заморозки ночью. Неторопливый ход коня, тихие разговоры, безлюдный тракт. На ночь нам не искали крова: люди сторонились мест, которые облюбовала себе Оддисена, хотя никто им не воспрещал. Растягивали на кольях обтянутые ковром палатки — мы с мужем уединялись рано, вставали поздно, вместе с солнцем. Отплыли от одной пристани, обрубив концы, и не спешили прибиться к другой: прошлого не было, будущее и несбывшееся не доставляло нам мучений. Он от природы умел жить вот так, в промежутке деяний, я была, как уже упоминала, способной ученицей.

И неуклонно, неторопливо окружала нас восьмеричная наша судьба.

 Я размышляла о том удивительном способе, каким оповещали Совет — как, впрочем, и самого Дженгиля: на нём стоял очевидный знак Страны Эро. Содержание посланий и без того въелось в меня, а на днях его припечатали красным сургучом.

(«Слишком мало было крови для такого ужаса, — подумала Та-Циан, — и та загустела и как бы ссохлась в считанные минуты. Как мне сказали те, кто обмывал и убирал».)

— А какой способ? — перебил её мысли Дезире. — Почтовые голуби? Это обычное дело в старину.

— Натасканные в курбетах и кульбитах турманы и гончие кречеты, — ответила она. — Голуби несли биочип с информацией, кречеты или соколы следили за безопасностью маршрута. Голуби стремились к дому, их сторожа — за ускользающей добычей. Шифры для посланий были того же рода, что в своё время выдумывала я, но куда изощрённее. В те времена в малом Динане уже возникла Великая Электронная Паутина, но возможности взлома росли вместе с ней.

Иногда отряд видел над головой танец, стремящийся к невидимой цели, лошади пытались воспроизвести курбеты на звонкой земле, а мы с Дженом заключали друг друга в объятия, страшась увидеть крылатую битву в небесах.

Следование по пути любви перед лицом смерти.

Мы шли в горы и уже погружались в них: твердыня вырастала по обеим сторонам, загораживала горизонт, нависала крышей сверху. Тропа становилась извилистей, из центра зачастую можно было видеть сразу голову и хвост, пёстрые, как шкура змеи.

Та-Циан наморщила лоб, потёрла виски:

— Странно. Я чувствую в себе великое множество историй, но не могу добиться их линейной связности. Нет цельной биографии, выстроенной по законам логики. Откажешься от одной канвы — а тебе тотчас подсовывают другую, уже с готовым рисунком.

…Аньду убил личный телохранитель Дженгиля. Кто-то из его третьеразрядных помощников. Я присутствовала. Я не присутствовала при сцене, хотя сей же миг взялась призывать виновника к ответу: подчинённые ведь — воплощённый и олицетворённый приказ начальника, не так ли? Мы с Кермом осадили Джена в его усадьбе, но я отдала ему кольцо вместе с защитной аурой и таким образом вызволила — ради того лишь, чтобы призвать к ответу по всем правилам закона Оддисены. Подвести под суд, который собрался, как в старые времена, в Зале Тергов.

Легендарное кольцо принадлежало Шегельду. Диамис. Эржебеду. Было сковано местными гномами из нескольких старых силтов и увенчано редкой красоты александритом.

Всё ложь. Даже простой стратен отвечает за себя сам, но куда меньше домана, который споткнулся абсолютно на том же. Деревянный дом — уж никак не крепость, его простая лучина подожжёт. Дорогой камень могут сохранить, но уж никак не оправу.

Но вожделенный Братством Зал Статуй на самом деле стоял в конце нашего обоюдного пути.

Мы опередили всех, кому я послала неблагую весть. На Ярусах у Джена был довольно скромный апартамент — такое не говорило в его пользу, скорее наоборот. Ваш рутенский диктатор тоже любил внешнюю неприхотливость в быту и военную форму — ведь кто упивается властью, в того мало что вмещается помимо. Хотя Волчьему Пастырю попросту было не до показухи.

Словом, мы оставили свиту на границе сакральной зоны и заняли вдвоём одни палаты.

Тут уже не было той свободы самовыражения, как на лоне осенней природы: нас взялись оберегать. Меня как важную персону, Джена — в качестве… скажем так, чего-то трудно перевариваемого. Я упоминала о первом и самом правдивом впечатлении, которое он на меня произвёл. Не то чтобы старый ореол испарился или полинял, только пятно на нём вряд ли сошло бы за редкий самоцвет. В одном я черпала некоторое утешение: в Европе жена не имеет права свидетельствовать против мужа, а наш союз, хотя был тайным, ныне был выставлен напоказ…

— Сущая чушь, — перебила себя женщина. — Когда это Братство оглядывалось на Европу, Азию, чужой закон, приличия и вообще то, что принято? Ему была важна истина.

Мы усердно изображали из себя парочку попугаев-неразлучников. Но когда меня со всей возможной учтивостью пригласили в заново отделанные покои, а у Дженгиля в прихожей окопался не меньший знаток правил хорошего тона, я поняла, что все вызванные на месте. Хотя, может быть, и нет: чтобы разобраться с оплошавшим военачальником, будь он хоть сам Терг в полном ангельском вооружении, хватило бы и тройки чрезвычайщиков.

На следующий день ко мне явился ординарец из местных (ну да, они в два счёта заводятся в твоём матрасе, стоит тебе распроститься с кочевой жизнью) и спросил, когда мне будет угодно назначить заседание.

Ладно, обойдусь без прелиминарий и прочих экивоков. Наличествовали все восемь, я девятая. Но себе я устроила самоотвод по целому букету причин, высосанных не из того пальца, что золотое правило супружества. Настоящих. Неважно каких. Однако довела до слуха собравшихся, что семь как говаривала покойница Диамис, куда лучше восьми, но когда речь шла о будущем магистре, как теперь о высоком (если не высочайшем) домане, была задействована вся девятка.

— Что вы предлагаете, ина магистр-для-чести? — спросил Керг, наибольший зануда изо всех. Что значит — юрист. — Нынешний кворум являет собой число большее необходимого, но недостаточное?

Я оценила математическую точность формулировки.

— Играть приходится теми картами, что сдают, — ответила я. — И прикупить — не сбросить. Я понимаю, что вызвала вас спешно, так что провести избрание нового члена Совета вам было не с руки. Как и создать ювелирный шедевр.

— Это крайне ответственное дело, — ответил Каорен. — Ина Диамис была не простым легеном, но вторым после старшего.

— А сейчас исполняешь эти обязанности ты, — кивнула я. — Вот я и предлагаю вам с Тейном провести блиц-выборы in extremo. То есть на краю некоей пропасти.

(«Это же не классическая латынь, а рок-группа», — пробормотал Дезире. «Во всяком случае, здесь тоже кое-кому край пришёл, — отозвался Рене. — Я бы на твоём месте не виснул у госпожи на языке».)

Из того, что меня не попросили уточнить детали, я поняла, что до всех как есть дошло.

— Доман Дженгиль согласится? — поинтересовался Хорт. — Леген в его случае — заболевание с крайне тяжёлым прогнозом.

— Ну да, — ответила я. — Жаль, новый силт выковать в одни сутки никто не возьмётся. Но можно как бы подкрестить его собственный. Мой ведь углубил своё значение, не меняясь сам. Словом, я берусь с ним поговорить.

Самые страстные любовные ласки приедаются. Хотя это смотря что именовать любовью. Уютная семейная скорлупка на бурных волнах или колыбель на вершине дерева, раскачиваемого ураганом, — извращение благородной идеи. Я уж не говорю, что гнусный самообман. Обыдённая жизнь — сущий плот «Медузы» авторства Теодора Жерико.

Самые задушевные и значимые беседы не носят интимного характера. Я не стала прорываться мимо тюремщика, а приказала доставить высокого домана Дженгиля ибн Ладо к себе в кабинет. Взять подручного. Но ни в коем разе не звякать по пути всякими железными причиндалами.

Приятный разговор в горах начинается с кофе, полученного в результате многоэтапной церемонии. Официальный — с графинчика местного вина и двух стопок кукольного масштаба.

Я приказала найти для нас бутылку двадцатилетней выдержки, с этакой фасонистой паутиной вокруг горлышка и осадком на дне. Декантировать умеет далеко не каждый, но Джен справился.

А после дегустации сказала ему прямо:

— Дженгиль, ни семь, ни даже восемь человек не вправе судить домана такой силы и властности, каким был ты. Оттого начались всякие разговоры.

— Как в сказке. Крестьянин зовёт-кричит: я медведя поймал, ему говорят: тащи сюда, а он отвечает: не могу, он меня за портки когтями уцепил и держит, — усмехнулся он, вертя в руках пустой серебряный напёрсток. — И куснуть по всем правилам нельзя, и оставить как есть не получается.

— А чего ты сам хочешь? — спросила я.

Он промолчал.

— Волк, на каких условиях ты согласишься жить? — продолжила я. — Я сделаю. У меня нынче в руках не такая уж малая сила.

Тогда он поднял голову и глянул прямо:

— Негоже молиться о том, чтобы обнесло чашей на пиру. Если ты оставишь мне жизнь, она будет принадлежать одной тебе. Но не думай, что я буду благословлять тебя за дар. Такого ты от меня добивалась? Это хороший ответ?

Я лишь кивнула и продолжила:

— — Лет пять назад тебя прочили в легены. Ты не захотел тогда: «Королём быть не хочу, герцогом не соблаговолю. Я Волк». Но сейчас — бери. Это сделается быстро: в ритме форс-мажора.

— Кто придумал — ты или они?

— Лишний вопрос.

Уклончиво, как у нас любят. Как ты мог подумать? Да, я.

 Он оценил.

— Бьюсь о заклад, что душа Кергелена при сем возликовала. Надо же — преступник сам себя обвиняет, сам защищает, сам приговаривает, а остальные только смотрят, до чего ловко у него получается.

— Я смотреть не собираюсь, — отозвалась я в прежнем духе. Поди пойми — захочу участвовать по-настоящему и наравне со всеми — или устранюсь.

Но я ведь была магистр. Меня больно поддели этим «для чести», то бишь намекнули, что почёт почётом, неприкасаемость — неприкасаемостью, а решать предстоит не мне.

 Описать вам обряд? Он не был таким, как когда хотят устроить торжество по всей форме. Не вполне настоящим, но всё-таки со всеми правами истинного.

Как мы все были одеты? Никого это не волновало, но мы всё-таки соблюли обычай. Пока ехали-собирались, одежда сильно пропахла дорогой, было не оттереть, в отличие от тела. А в резиденции каждого ждал «легенский строй», в своё время сшитый по фигуре: складчатая белая рубаха до полу, нечто вроде шаровар или хакама из того же материала, очень тонкого, чёрное атласное платье или тонкий кафтан с широкими откидными рукавами поверх узких белых и такой длины, что понизу едва виднеется подол нижнего платья. На кафтане мужчины носят широкий пояс и на нём шпагу или саблю, женщины — своего рода ожерелье с кинжалом или стилетом. Поверх всего накидывается кожаная мантия с прорезями для рук и капюшоном, по обводам вся в вышивке. У легенов она тоже чёрная или тёмная, а вот какая положена мне — я так и не удосужилась выяснить. Нусутх.

— А? — переспросил Рене.

— Ерунда. Хавэл. Прах и пепел.

Значит, говорю дальше. Совет обычно располагается рядом со статуями, почти под световым колодцем, но вот хоть убейте, не помню, был он тогда открыт или нет. Никто не поднимал глаз и тем более не задирал головы: хотя смутная голубоватая фосфоресценция мерцала под сводами.

Стол, за которым усаживаются легены, приносят в Зал Статуй по частям вместе с креслами. Это не круглый стол короля Артура, но скорее древесный лист — рябины, ясеня и тому подобного. Нет, пожалуй, дуба: широкий овал рассечен глубокими вырезами по краю и швами на месте прожилок, а короткие перемычки и шипы, которыми он соединён, почти незаметны. Однако места председателя и того, кто «отвечает последним» выделены и находятся на концах длинной оси или ости.

Почёт нам был оказан: меня усадили во главе, его там, откуда обычно у листа растёт черенок. Оба мы были без почётного оружия.

И вот что ещё: Джен сразу снял и положил кольцо власти далеко перед собой. Это не значило, как у Диамис, что он просит у легенов разрешения уйти: так освящают силт, когда его владельцу даруют более высокий пост. Но в таком случае рядом должно быть его оружие.

За то время, пока его несли и выкладывали, я, кажется, спала с тела настолько, что могла бы легко снять и собственный перстень.

А когда разглядела саблю, предположение стало уверенностью.

 Богатые ножны, тусклое серебро наполовину выдвинутого клинка, гарда в виде плоской чаши украшена рельефными фигурками танцовщиц, длинная рукоять вмещает поперёк полторы мужских и две узких девичьих ладони…

Легены проникли в мой эдинерский дом и забрали Тергату.

Можно было тряхнуть кистью руки — и моё воплощённое магистерство покатилось бы по столешнице и дотронулось до лезвия крошечным щитом. Почти символ. Впрочем, несостоявшийся.

Та-Циан замолчала.

— А о чём там говорили? — ввернул своё любопытный Дезире.

— Это не разговор, мальчик. Даже не как тогда со мной. Так как надо было не ввести в ближний круг, не поднять, а по сути лишь утвердить на высоте, Джена по всей форме привели к присяге. С доманов ничего подобного не требуют, хотя они произносят нечто похожее и ведут себя так, будто их клятва — это наглухо склёпанный пояс. Да, точный текст… Его я, конечно, помню. «Вяжу себя клятвой и окружаю словом». Это обыкновенный зачин, который говорят, приняв оружие на раскрытые ладони. «Обещаю — по мере сил моих и сверх земных сил моих — держать древний закон прямо и землю мою в целости. Соблюдать то, что должно свершиться, и отсекать уклонения. Да не будет мне в моих делах весов более точных и судьи более сурового, нежели честь моя и моя совесть. Но ежели изменю себе или не в силах буду свершать должное, да обернётся против меня мой клинок, на котором даю сие ручательство».

А далее полагалось бы одному из легенов опоясать нового собрата мечом, вернее, поясом с уже подвешенной к нему саблей, или самому собрату принять её из рук и прицепить к кушаку. И потом только надеть силт на средний палец правой руки. Каорен, которому поручили действо, сделал только второе. Тергату оставили лежать — до завтра.

 Халиф на час. Воспользоваться своей властью-однодневкой он мог бы, ему, безусловно, такое позволят, но это не к лицу тому, кто от рождения несёт свою гордость как боевой штандарт.

И снова был вечер с обилием рукотворных огней. И вновь — ночь, неотличимая от здешнего дня. Мы были под стражей, но в наши дела она не вмешивалась; одиноки, но рядом. Не спрашивали друг друга — что с кем будет после того, что неотвратимо. Но и так понимали: кто не делится властью, принимает на себя полноту ответственности. Кто тщился проложить русло широкой реки, но кончил тем, что еле удержал в своей ладони исток, не достоин ни милости, ни пощады.

— Как-то это не по-человечески, — пробормотал Рене, светлый мальчик.

— Если смотреть с точки зрения Рутена, «это» кажется фабрикацией обвинения, возведением напраслины и так далее, — заметила Та-Циан. — Только вот в Динане лишь подобными вещами и живы. Сплошная и предельная искренность. Никакой лжи, никакого поклёпа, всё на… как его? Чистом сливочном масле. Здесь давно так не говорят, а масла такого и вовсе не пробовали.

Так вот, я спросила:

— Как думаешь, после оглашения приговора тебя уведут сразу или промедлят?

— Думаю, заберут без запинки, — ответил Джен. — Свобода мне ни при каком раскладе не светит. Имею в виду телесную.

— Тогда скажи теперь. Между нами чисто? Есть у меня какие-либо долги перед тобой?

— Я хотел от тебя дочь, — ответил он, подумав. — Наверное, и ты сама её пожелала, но от головного хотения у таких, как ты, зачинаются лишь сыновья-смертники, и чтобы выжить, ему пришлось обрядиться ею. Девочка же, рождённая наперекор природе, сделалась чёрной дырой, которая исказила ткань мира. И всё стало туда втягиваться. Думаю, напрасно я так сделал. И кому, как не мне, лечь пластырем поперёк образовавшейся прорехи. Только вот я остался тем, кем и был, и одержим прежними похотями.

Я поняла, что он имеет в виду. Выигрыш в давнем состязании. Смерть от моей руки и дитя от моих чресел. Первое не осуществилось, второе медлило — его пришлось накликать на себя. А третьим была моя месть.

Три слагаемых рока по имени Тергата. Напыщенно до крайности.

Я молчала.

— Знаешь? Сыграй со мной в ту давнюю игру, — пробормотал Джен. — Амазонка и взятый с бою пленник.

Нет, ничего такого криминального. Да ведь и в те лихие мои годы согласие присутствовало. Несмотря на тотальное молчание жертвы. На ритуальную грубость моих парней, которые готовили добычу к закланию. На то, что никакой клятвы не давали ни я, ни мой нечаянный любовник. Он мог украсть оружие или попробовать убить меня голыми руками. Я… да не надо притворяться глупцами, дети мои. Мы не могли возить за собой зряшных едоков, а стать одним из моих людей и воевать против прежних товарищей обе стороны, его и моя, считали верхом подлости.

— Как так? — спросил Дезире.— Но ведь ваши подчинённые считали, что сражаются за истину и должны вербовать ей сторонников?

Та-Циан укоризненно покачала головой:

— У нас не говорят: «Наше дело правое, мы победим». Не делят население на хороших и плохих парней. В Динане принято считать, что коли ты вошёл сам или тебя вбросило в игру, так надо действовать чётко по правилам, а иначе нет смысла. Ведь игра — то, чем и ради чего спасётся мир, и самая главная жизненная ценность: потому что никакие призы не способны подменить собой ритуал. Потому что враги в игре поневоле благородны, друзья самоотверженны, и никого не изгоняют по причине «ты не холоден и не горяч, но тёпел».

— Но ведь вы могли отпустить их восвояси, — вмешался Рене. — Я думал…

— Свой подножный хлеб ты как отпускаешь? — усмехнулась женщина. — Восвояси или по водам, чтобы его прибыло? Мы были не такие дурни, чтобы умножать число прилежных и добропорядочных врагов.

А та ночь… Та последняя ночь…

Нет, не было ничего, что бы могло поразить вас насмерть. Конечно, когда руки завязаны над головой, так что и волос на голове не расчешешь, а на ногах путы, как у жеребца в ночном, — сделал шажок и пал на колени, — тогда остаётся одно: подчиниться своей женщине. Но это были внешние жесты, фиалы, в которых, словно зелёная горечь полыни, плескалось священное безумие. Самое простое движение поднимало внутри бурю, что вмиг достигала кончиков пальцев, и лёгкое касание ногтя обжигало, словно бритвенный порез.

Наверное, мы стремились исчерпать себя, чтобы ничего не оставить на завтра. Никаких сил для того, что предстояло нам обоим.

Бесполезные старания. Меня, по крайней мере, ничто не могло сокрушить.

Что говорилось на совещании равных? Снова не могу передать в точности. Атмосфера казалась… такой доверительной, что ли. Будто сообщники взвешивают аргументы за чашкой чая, понимаете? Слова обвинений были справедливы, ответы Дженгиля — кратки, держался он с достоинством того, кто видит перед глазами последний окоём, за которым, как в древности, круто обрывается земной диск. Выглядел он… Да почти как всегда: сам слегка потускнел, но в глазах со вчерашней ночи поселилось колючее голубоватое сияние. Что до меня — я словно в рот воды набрала и проглотила тот самый аршин, о котором давным-давно толковала Эррат.

Итак, протокол Совета был составлен и подписан. Решение суда уточнено и выведено каллиграфическим почерком: наиболее важные бумаги мы не доверяем современной технике.

Магистр для чести может участвовать в Совете, а может и не участвовать. Собственно, причины личного свойства не играют никакой роли.

Но уж если он присутствует — заверить смертный приговор с него потребуется. И, возможно, ужесточить. Или смягчить. Потому что Совет обязан действовать по правилу, а магистерское дело — создавать прецедент. Всё могут короли — иначе с какой стати их вообще держат?

Документ поднесли мне для ознакомления, а потом не торопясь передавали по кругу. «Est dignus morte» — и подпись. «Est dignus morte» — и закорючка. Восемь раз подряд. И — о Терги, обвиняемый ведь тоже расписался. С пометкой — «Hoc est in votis» — «Это и моё желание».

Иными словами, я, почти не глядя, нанесла свой витиеватый росчерк, как бы итожа остальные. Но имея в виду иной оттенок смысла.

Не повинен смерти, как цесаревич Алексей, а достоин. Латынь позволяла такую интерпретацию.

Оддисена не держит наёмных палачей. Им бы не нашлось дела. Процедура сложения кольца и оборачивания клинка — в идеале самоубийство чужими руками. На совете мы обсуждали даже не что, а кому и как исполнять заведомо понятное всем решение.

Обычно ставят двоих, которые выматывают осуждённого по очереди. Им вручают клинок, который слышал клятву, ему — любой другой, как правило, не худший первого. Искусство, требуемое для того, чтобы разыграть спектакль, необходимо незаурядное, ему учат с первых дней в Братстве. Почти как харакири в самурайских семьях. Обречённый не имеет права держаться истуканом и подставлять горло; не должен тяжело ранить исполнителя; также первому нет смысла выматывать второго или вторых — чистой смерти может не получиться. Те, кто забирает его земную жизнь, стараются дать ему выложиться и покрасоваться напоследок.

Разумеется, кому брать Тергату — об этом рассуждали не при Дженгиле, того сразу увели. Сразу вызвался Тейнрелл как наиболее мощный из нас. И, пожалуй, наиболее равнодушный. Что они с Дженом и Кергом некая смутная родня, ходили слухи, но в Динане такому никто не удивляется.

Что до второй кандидатуры — настала пауза. И тогда я вмешалась:

— Мы делаем не то. Тергата — моя карха-гран.

— Это клятвенный клинок домана Дженгиля, — возразил Кергелен. — Лишь оттого мы и взяли её от вас. Возможно, он не имел права её передаривать, но на то, что не запрещёно, иногда приходится закрывать глаза.

— Отдали законно, отняли тайком, — я кивнула. — Тогда я вновь заявляю права на саблю. А по правилам это или не совсем — неважно. Здесь и сейчас нарушена добрая их половина.

И когда на меня стали этак нехорошо коситься, прибавила:

— Я всё-таки магистр по вашему слову. И мне надо точно знать, что мой супруг умер, иначе всю жизнь будут ненарочные мысли грызть. Не смущайся, друг Тэйн: с твоей-то силой мне будет одно дело — рядом постоять.

И что вам в этом? В былые времена уход высокого играли прямо здесь, на чёрно-белом шахматном полу. Оттого природное стекло, отполированное мастерами, сделалось чуть матовым. Но поскольку никто из сидящих даже не привстал с места — о Тергах я даже не говорю, — мы двое вышли.

То, что случилось дальше с нами тремя, преломилось в сознании рассказчиков; возможно, были и равноправно существующие варианты бытия. Возможно, бились о заклад я и Тэйн, и погиб тоже Тэйн. Джен умер от не такой уж и тяжёлой раны, истекая кровью. Джену отрубил голову Каорен, после чего ушёл сам. Мы с моим возлюбленным умерли вместе на манер Ромео и Джульетты…

Тогда моего мужа недалеко увели от порога залы: в один из тупиков, отходящих от колоннады. Увидев, как мы подошли, его охрана удалилась, Тэйн вручил ему свою длинную карху, я было собиралась отдать Тергату…

— Нет, — сказала я. — Чуть погодя.

Потому что тот острый стальной блеск, который я заметила, ударил мне в сердце.

— Ахилл и Пентесилея, — сказала я. — Женщина — воин, мужчина — для утехи воина.

И коснулась кархой-гран другого клинка, вызывая на бой.

И снова говорю вам: нет. С нашим мастерством мы попросту не могли причинить друг другу ничего более глубокой царапины. Но я забрала у Джена немалую часть силы и остановилась, повернув саблю рукоятью к Тэйну, чтобы взял уже он. А сам Джен продолжал атаковать Тергату как ни в чём не бывало. Только вот его нынешний соперник был не чета мне: и мощи небывалой, и не ранен нисколько. К тому же вовсе не хотел, чтобы его подменяли. И Джен знал, что уж теперь я и мёртвый      побратим удовлетворены полностью. Поэтому когда ему сделалось тяжко дышать, он приоткрылся с левой стороны и еле заметно кивнул. Тергата кольнула под ребро самым остриём, и тотчас же мой смертник упал навзничь, освобождая саблю.

Тэйн вынул из-за пазухи большой платок и хорошенько вытер лезвие. Бросил пегую тряпицу рядом с телом. Негромко произнёс:

— Не подходите, ина магистр. О легене будет кому позаботиться. Карху я вам верну, как только захотите, но не здесь, а при всех наших: как бы надвое не подумали.

То есть — усомнились, кто из нас был последним. Кто убил.

«Надвое», однако, думала я сама: уж такая особенность женской психики. Отчего так мало крови вытекло из ранки — осталась внутри? Почему и остывшее, закостеневшее лицо не казалось мёртвым — только слегка печальным?

Да, я успела попрощаться, хотя не пожелала проводить. Как мне сказали, гробницы высоких доманов, легенов и магистров все находятся здесь, в закоулках лабиринта, и если приходится выносить прах на свет — это обман и могила будет тоже ложная.

Вошедшие в летопись слова, которыми меня встретили, — сущая правда.

— Ты сделала всё в точности как надо, — произнесла Эррат. — Глаза бы мои на тебя не смотрели.

 Она не обманывалась по поводу сценария. Никто из них не обманывался.

Достойная смерть, не зазря и в свой час. Чаши весов уравновесились. Фурии сыты. Овцы целы. И теперь предстоит начать с того места, на котором запнулся Джен.

Я забрала Тергату у Тэйна лишь затем, чтобы сложить её вместе с силтом. Лишних слов не говорилось, но вам, юноши, я поясню. Это снова не значило «пойдите и убейте меня». Но всего лишь «там, куда я намерена уйти, эти знаки власти — меньше чем ничто». И если мой пафосный жест воспринимался отступничеством, как говорил позже кое-кто из Братьев Зеркала, то лишь в том смысле, в каком средневековые короли не ездили с заграничными визитами: владыка земли и есть вся эта земля, и они неразделимы. Власть верховного понтифика обращалась в нуль, если он покидал Рим более чем на день.

А на сколько времени я оставляла Динан с его горами и равнинами — не мог сказать никто.

XIV. ИДОЛЫ ПЕЩЕР. Окончание

Спросонья женщина уловила в воздухе нечто парадоксальное. Запах тонкой крестьянской лепёшки, какими принято брать еду из общего котла, но жирной, сладковатой и на дрожжах.

Знаковая пища конца здешней зимы. Висящая на кончике языка подмена самого распространённого из ругательств. Называется блины.

— Ой, блин, — послушно ругнулась Та-Циан. — Это же ребятишки тесто на ночь затворили. По правилам забытого древнего искусства. То-то с вечера едким попахивало.

Никаких саф-моментов: раскрошили и замочили в молоке серый брусочек, чуть погодя замесили в кастрюле мучную подболтку, довели до состояния полужидкой грязи с пузырями, которые, дойдя до поверхности, лопаются. И вот теперь стащили с антресоли парочку древних чугунных сковород, почерневших от масла: Татьяна Афанасьева дочь хранила как память о бабке, её преемница — в качестве орудия самообороны. И пекут вовсю — на блюде уже выросла целая стопка.

— Рень, вы с Дези разве такое потребляете?

Оба отвернулись от плиты. Рене сжимал в руке половник, с которого на пол капало тесто, Дезире — сковороду, откуда соскальзывал в небытие очередной плоский шедевр.

— А? Нет, это для госпожи, — церемонно ответил Дези, свободной рукой подхватывая раскалённый лопух прямо в воздухе.

— Масленица кончается, — пояснил Рене, обтирая половник внезапно возникшим лоскутом. — А какие проводы зимы без блинов?

— Чудики. Сегодня ведь самое начало поста. Вчера зиму жгли и пепел по ветру рассеивали.

— Мы считаем — не беда, — ответил Дезире. — Наесться можно как во здравие, так и за упокой.

 — Дезь! — шикнул на него товарищ.

— Да нет, верно, — усмехнулась Та-Циан. — Давно ведь перегорело. А что я ради вас переворошила золу — так это для вас элитный корм, мне же ничего такого особенного. Лучше объясните, каким местом вы думали: я вам что — блиноглотательная машина?

— Да мы, бывает, тоже берём кусок-другой с общего стола: чего только не сделаешь за компанию, — ответил Рене. — Только у людей для еды бывают отдельные вход и выход, а у нас один-единственный на все случаи жизни. В общем, справимся. А всякие остатки можно Христа ради скормить. Нищеньким, голубкам, собачкам.

— Ну как можно переводить добро! — напоказ возмутилась Та-Циан. — Лучше пожертвовать собой. Надеюсь, ваш нынешний эксперимент худо-бедно удался. И да, разумеется, я не прочь с вами поделиться, но не изначальным продуктом, а творчески переработанным. Раз уж у вас желудки наполовину атрофировались. Кстати, вы не можете поперхнуться куском по нечаянности?

— Не грозит, — объяснил он. — У нас пищевод и дыхательное горло отдельные. И задохнуться от заложенного носа нам не грозит, как обычным зверикам: мы совсем не простужаемся, и дышать нам не обязательно.

— А как же. Совершенство природы, — хмыкнула Та-Циан.

Конечно, Рене сбегал в ближний магазин за сметаной, принёс какую-то особенную малокалорийную ряженку со сливками — чтобы внутрь легче проскакивало. Опять же баловень Дезька не любит вкус холестериновых бляшек…

— Какие у меня бляшки! — возмутилась Та-Циан. — Да у меня давление лучше космонавтского!

 Так и провели день — получая разнообразные удовольствия, а для пикантности перемежая их с мелкими неприятностями вроде мытья грязных мисок (Та-Циан) и беганья друг за другом по коридору с лопаткой для переворачивания оладий (отроки).

Та-Циан, по её собственному выражению, вкушала полной ложкой православные духовные ценности. Рене философствовал:

— Весна, во всей природе сплошь юные силы бурлят, а тебя заставляют брать свои собственные измором. Как-то неправильно получается.

— Что касаемо природы, — заметил Дезире, — люди только и делают, что пытаются от неё отчураться. Будто сами не из глины сделаны. Сперва загнули салазки животному и растительному миру, а теперь хватились подлечивать язвы и поворачивать течение вспять. Но по-прежнему любую пакость в себе объявляют наследием дурного, скотского своего происхождения, то есть природой, и вытравляют. Вот бы себя самих истребили как ошибку или неудачную ветвь эволюции — и то куда как лучше.

— Ты так красноречив, что прямо не узнать, — сыронизировал его товарищ.

«И так рассуждаешь, словно и не ты приложил руку (вернее, клыкастый ротик) к последнему феномену».

Дезире услыхал мысль хозяйки:

— Наши кровопускания никого не приканчивают сразу. Мы бы и вообще рады были бы обратить кого-нибудь по писаному правилу, но там же совсем нет сырья. Избавление от микробов называется стерилизацией, а не убийством и уничтожением. Им мешают размножаться — а однодневкам и того хватит.

— По-вашему, мы однодневки?

— Вы, госпожа? Как можно, — смутился прямодушный Рене.

— Ну, или болезнь природы — судя по тому, что вы употребляете медицинскую терминологию.

— Куда как близко, — кивнул он.

— И, получается, от ваших махинаций страдает плодородие?

— Плодливость, — Дезире широко раскрыл невинные глаза. — Говорите, я изобрёл неологизм? Даже и не так. Человечество не будет сильно уменьшаться в количестве: правильные матери будут зачинать от правильных мужчин и рождать правильных детей, на которых стерилизация не подействует.

(«Правильных. Истинных? Он нарочно проговаривается, как раньше я сама? Я и мальчишки обманываем друг друга, так сказать, крест-накрест?»)

— Знаете, госпожа, я читал, — снова вмешался Рене. — Природа есть воплощение Святого Духа. Она пытается себя защитить от эгоистического размножения людей. Потому что человек вытесняет собой то, что должен поддерживать и выращивать. Устроился в природе так, что продвигает одного себя. Сама природа оберегает свой приплод, но не благоговеет перед ним подобно человеку.

— Люди на самом деле никогда не ценят своих младших, — уточнил Рене. — Только и делают, что вяжут по рукам и ногам и вбивают в них всякие комплексы. Помнишь ту умницу-психотерапевта, что она говорила? Нет никого без душевной травмы, полученной в детстве.

— Наверное, вы имеете в виду наше благоговение перед самой способностью чадородия? — спросила Та-Циан. Углубляться в дискуссию ей не хотелось: сама она не думала над вопросом, потому что наблюдала всё как есть. — Природа равнодушна к вопросам жизни и нежизни. Иногда кажется, что она попросту позволяет себя убить — в своём потомстве и вообще.

(«Или её истинный облик нечеловечен и бесчеловечен, и лишь до поры до времени она творит из себя сад? — сказала она себе. — Пустыня, где двуногий пришелец гибнет в первый же раскалённый, как горнило, день или нежданно морозную ночь, полна жизни. В вечных льдах, где воздух замерзает, вылетая из ноздрей, и не успевает растаять, вернувшись в лёгкие, кишмя-кишат микроорганизмы. Подземная поверхность Земли, пригодная для жизни, куда больше наземной, хотя об этом не знают. Циркулирует множество слухов о туннелях, соединяющих континенты, о глубинных корнях великих цивилизаций (это куда более логично и требует меньше фантдопущений, чем легенда о космических пришельцах), о том, что само человечество зародилось в гигантских полостях карстов. Но не будем о том судить. Сейчас мне понадобится не истина, но слабый её аромат».)

— Мы, кажется, забыли о вашем десерте, — проговорила она вслух. — Я не имею в виду калории, частично пропущенные через мой организм.

 — Так за чем дело стало? — воскликнул Дезире. — Мы все слух и повиновение.

— Дези, ты бы сначала кофе соорудил, — с лёгким укором произнёс Рене. — Судя по виду госпожи, у него неплохие кроветворные способности. Хотя наука этого никак не подтверждает.

Через небольшое время та-Циан в самом деле изобразила из себя Шехеразаду.

— Так о чём я? Говорилось о моём ренегатстве — переходе на сторону другой религии, если считать ею саму Оддисену. О бунте. О бегстве. Любопытно мне, как даже имеющий семьдесят семь пядей во лбу сумеет укрыться от ветра, которым он дышит и который сам дышит везде, где захочет. Даже в Стране Эро, где, по достоверным сведениям, лишь один город, зато большой и вполне цивилизованный — пресловутая Роза Мира с её небоскрёбами и многорядным движением на улицах, Мекка плюс Медина туристов, а всё остальное — кочевья и перекочёвки.

Нет. Я не сумела бы уйти без ведома легенов, но могла попросить высоких не следить за мной. Могла пройти, куда мне надо, и под землёй: расчищенные туннели доходили до стен тайного укрытия. Но я поднялась наверх в сопровождении оставшегося побратима. В последние дни Керм следовал за мной неотступно.

«И уже тогда догадывался, что происходило с моими мужчинами, в отличие от меня самой, — думала Та-Циан, бросая своим пелеситам очередную приваду. — Хотя за полным раскрытием тайны понадобилось паломничать в Рутен».

— Чего я хотела? Отгородиться ото всех, как делают царственные вдовы. Облачиться в траур души и тела. Выждать наедине с собой, прежде чем ступить на ночную дорогу, которой так устрашился Джен напоследок.

Аньда провожал меня до самого потайного убежища, потому что его он не выдал бы никому, даже старшему из легенов. Почему — узнаете чуть позже. Да и выдавать оказалось нечего: уже пройдя внутрь камина и наполовину укрывшись за подвижной стеной, я подожгла фитиль, ведущий к заряду. Шпур, узкая скважина в теле скалы, был просверлен заранее самим Дженгилем. Да, помимо прочего, Керм должен был увести мою кобылу: не оставлять же было хорошую лошадь бродить где попало.

Главная Дженова ухоронка изменилась мало: так же нависал потолок, так же слегка пахло сероводородом. На завитках каменной мебели ни пылинки, от пола исходит внесезонное тепло, вода в чаше налита с краями. Некто заранее навёл порядок на складе, поставил несколько безделушек на выступ, служащий столом, выложил на видное место свечу в подсвечнике, огниво и светодиодную лампу в виде полусферы: чтобы зажечь, достаточно было нажать на широкий прозрачный колпак. И вот что еще: рядом с нею лежала книга, написанная на полузабытом мною арабском. Старинные стихи…

Меня здесь ждали. Дженгиль не напрасно перекодировал замок: он уже тогда собирался уйти. До убийства побратима. Не желая развязывать ещё и этот узел, хотя пришлось.

 А заботился он не об одной мне. Не так скоро, но я поняла, почему. Моё подспудное желание и хотение Дженгиля, выраженное в словах, соединились в момент, когда мы с ним играли на жизнь и смерть, когда все земные вероятности танцевали на острие ножа. Наверное, оттого мы и подписали приговор одинаковой крылатой латынью.

Это была моя воля. Как и предрекал Хорт, безрассудно, поперёк любых установлений, в миг, когда рушилось всё, что было мне дорого, и душа моя нигде не находила опоры, и сама я думала лишь о том, чтобы уйти из-под любого крова и от любой защиты, — я зачала ребёнка. Суда по тому, что он укоренился и жил, то была дочь. На сей раз настоящая.

Стало ли это для меня потрясением? Нисколько. Плоть знает о таком раньше, чем разум хотя бы начинает догадываться. Я охотно погрузилась в рутину: спала сколько хотелось, готовила еду из здешних сублимированных сухарей, меняла постельное бельё, содержала себя в чистоте. Как пишут учёные, жизненный ритм под землёй замедляется — доказательство нашей инопланетности. Или того, что Земля со временем усохла, как апельсин, и вращается относительно быстрее. Также я по многу раз наведывалась в кладовые и разбирала, перетасовывала запасы: каждый найденный предмет был обыденным открытием. Думаю, в темноте и тишине вещи охотнее раскрывают свою суть. К тому, кто не напрягает рассудок, понимание приходит само.

Никогда не любила покоя, но этот приняла охотно: он мог научить. Книга тоже. Естественно, в первый же день я погрузилась в классические стихи. Без словаря, распутывая контекст. Арабское узорное письмо похоже на иврит тем, что там нет гласных букв. И в корне отличается от него, потому что нет и согласных букв, обычных для слогового письма, — то, что там имеется, именуется харф и более сходно с древнегреческой морой. Есть три употребительных гласных фонемы и три варианта каждого харфа, но какой бы ты ни выбрал — тебе придётся петь его, словно стихи. И смысл текста оттого становится непривычно глубок и многослоен.

Вот такую шараду мне приходилось разгадывать в качестве добровольного послушания. Тишина, в которой каждая падающая капля звучит аккордом хрустальной челесты, строки, что расшифровывают сами себя, твой собственный голос, что отдаётся от всех шести сторон твоего света.

Забытая поговорка, что всплыла из окружавшего меня небытия: «Мора и мара дают миру меру». В старину её употребляли, чтобы описать бытийственность и небытийственность, пребывающие в одном флаконе. Ойкумена есть нечто сущее, но форма, в которой она днесь пребывает, не более чем каприз и ложь, которыми нас потчуют. Однако просодия и любой вид истинного искусства, в котором её используют, проясняют сущность мироздания путём упорядочения последнего.

Какова философия? И любая фраза книги порождала подобный всплеск. Немудрено, что я слегка тронулась умом и наяву созерцала инобытие: мириад возможностей, сплетение прядей. Каждая из них знаменовала вселенную, возникшую из мелкого изменения, и распутать коллизию в одной пряди можно было, решив аналогичную задачу в какой-нибудь другой. Вначале это были сны — иного человека они бы устрашили тем, что шли вразрез с обычными представлениями о добре и зле, красоте и уродстве, возможном и небывалом. Но не меня: я понимала их как зов чего-то давным-давно и как следует позабытого, колыбель, где пребывают младенцы. Как отраду.

(«Один рутенский монах поясняет, как отшельничий затвор действует на его собратьев, проходящих через искус. В состоянии сенсорной депривации каждый из них встречается лицом к лицу со своим ничтожеством, пустотой и греховностью, нередко вопит от ужаса, иногда сходит с ума. Наверное, мои грехи сплелись с моей личностью так органично, что я приняла их как нечто естественное, как свою природу, погребённую под слоем предрассудков, но всё-таки не очень далеко. Я за всю свою жизнь не испытала ни одного сколько-нибудь длительного душевного угрызения — даже тогда, когда оно возникло бы у любого. Принимала к сведению и пыталась, как умела, заштопать прореху в бытии».)

Та-Циан усмехнулась своим мыслям и продолжила:

 — После снов настали голоса: в пещерном лабиринте обитали мёртвые, которые не придавали значения своей смерти. Существа, для которых не было собой разницы между тем или иным способом существования. Между твоим и моим, «Я», «Ты» и «Оно». Между смертью и жизнью. Возможно, они говорили даже не со мной, а с той, кого я укрывала в себе. Она кормилась от моей плоти; я поглощала камень. Томас Манн в романе «Избранник» упоминает о некоем молоке земли, выделившемся из твёрдой почвы. Оно спасло жизнь великого грешника, когда он предался покаянию на крошечном, негодном для жизни островке. Я не раз проводила такую параллель, хотя что до возможностей выжить — их у меня по сравнению с героем было больше стократ. С другой стороны, он был рождён единоутробными сестрой и братом и в юности оплошно женился на матери — я же всего-навсего переспала с побратимом, и то буквально. Герой начинал клириком, последовательно низвёл себя до состояния солдата, супруга, отца и мелкого животного, в награду возвысился до Папы Римского — мои взлёты и падения были не настолько рельефны. Сходство было, положим, бесспорным, но первые две стадии для меня миновались, в третьей я была не отцом, а матерью, последняя выглядела куда как сомнительно. Магистр — только звучит громко, а по сути...

 Ещё один плод разнообразных и не вполне трезвых раздумий. Первое время я полагала выносить родить и выкормить дитя здесь, в уютном каменном лоне, чьи возможности казались неисчерпаемыми. Снова бросание жребия, но отчасти известность против неизвестности: бросать вызов непонятному лучше, когда ты не рискуешь никем помимо себя. Однако что ждало мою девочку здесь, помимо ущерба? К тому же я знала, что дети подземелий часто слепнут, будучи выведены на яркий дневной свет.

«Правда, но не вся правда и явно не только правда, — усмехнулась Та-Циан. — Моя дочь не осталась бы одинокой, перейдя на иную, незнаемую сторону бытия. Как нам с ней пояснили, это была бы не совсем смерть — в узком человеческом понимании, — но приобщение к роду, который живёт вечно. И мне — нет, нам, ибо я была неотделима от моей дочери, — показали, как это выглядит. Прекрасные мужчины и женщины; рядом с ними почти нет детей, но имеется некий третий пол, соединивший в себе лучшее из крайностей. Единая раса, но много более разнообразная внутри себя самой, чем известная нам триада: кожа всех оттенков смуглоты, волосы цвета белого, вороного, зелёного или червонного золота, глаза под тёмными «союзными» бровями — длинные, как лист ивы, и переливчатые. Все не столько одеты, сколько задрапированы и не стыдятся наготы, сквозящей изо всех прорех. А вокруг — неяркое солнце и бесконечные рощи живого гранита, мрамора и базальта. Даже не знаю, как описать то, чему нет примеров в земных — наземных — культурах.

Думаю, это мои незримые собеседники подарили моей девочке её многогранное и воистину сказочное имя: Ра-и-ма. Рима — белая антилопа. Райма — невысокое дерево наподобие тиса, с крепкой древесиной. Раима — природная владычица, которую противостояние заведомо сильнейшему не пугает, но лишь раззадоривает.

А уже она сама — не голосом, но через тайные связи, которыми соединено дитя с родительницей — настояла на том, чтобы взломать уютную раковину и вывести себя на свет».

— Рима или Райма — имя из сказки, такая дриада, — вспомнил Рене.

— Может быть, мне не надрывать голосовые связки, мальчики, вы и так догадаетесь? — сердито ответила Та-Циан.

Далее мог бы последовать примерно такой обмен репликами: «Нет-нет, рассказывайте, у вас такой замечательный голос. И психические обертоны красивые, правда». — «Спасибо, мальчики, что разрешили. Зачту как доблесть».

На деле она лишь вздохнула поглубже и продолжила:

— Девочка размером с дубовый лист уже обладала разумом и вдобавок умела диктовать матери свою волю. А также наделять бесстрашием. Как-то вдруг я собралась, будто меня что подтолкнуло, и двинулась в путь. Запасы далеко не кончились, тьма за плотной занавесью, которая висела в глубине одной из ниш нисколько не поредела, но у меня на голове был туристический фонарик, за спиной рюкзак с самым необходимым, а в руке — нить Ариадны. Кроме того, я решила, что сначала продвинусь совсем немного, пока не кончится первый моток троса, закреплю его и уйду назад. Можно также провешивать путь, то есть ставить вехи, забивать колья горным молотком. Или вообще не уходить назад, а устраивать ночёвки…

Сейчас это кажется поистине смешным. Джен предвидел за сто фарсахов вперёд, а его логовище находилось у самой границы если не государств, то сфер влияний. И он ведь понимал, что ни к чему умножать опасные сущности. Раз уж я пошла на риск, то достаточно моей решимости перед лицом неизвестного. Прошагав несколько сот метров, по правде говоря, извилистых и покрытых ухабами, я увидела впереди узкое пятно света, блистающее как серп молодой луны. Казалось, ничто не мешало вернуться и поразмыслить. Но на самом деле путь назад был для меня отрезан.

Расщелина в склоне горы была укрыта свисающими ветвями. Под ногами были ступени — так выветрилась сама скала, хотя, думаю, люди ей помогли. Далеко внизу расстилала выгоревшую траву сухая безлюдная степь, далеко вверху источало жар неправдоподобно синее, бездонное небо со слепящей точкой на самом верху купола. И я была в этом мире тем, что моя Райма внутри меня. Жемчужной раковиной с плотно стиснутыми створками. Косточкой внутри зрелого плода. Малым дитятей под охраной высших сил.

 И вновь я пережила то, что настигло меня в горном Лэне. Чувство истинной родины, земли моего сердца, за которую было заплачено по высшей ставке.

Чего страшился здесь мой Джен? Явно не того, что коротким и лёгким путём к нему придут гости. Пожалуй, не видений и призраков — если и его они посещали. Он ведь был скептик из породы непробиваемых. К тому же он шёл бы один, а я — неся внутри существо, которое полагалось бы оберегать на особицу. И всё-таки полуденный ужас действовал на меня как крепкое вино или наркотик.

Что, если вкратце, ждало меня там, куда я стремилась? Информация Джена мало чем разнилась с тем, что можно почерпнуть из трудов по экономической географии и этнологии: были частности, поданные как бы сквозь зубы, словно он ждал от меня, что я реконструирую по намёкам нечто секретное и запретное к выдаче. (Что я, кстати, и предприняла, но лет через пять.) До тотального разрыва здесь был единственный город, который от нечего делать приходилось считать столицей. Самолёты с официальными лицами и туристами (в Эро, по всей видимости, с трудом отличали первых от вторых) пропускали над плотным слоем облаков, по выделенному специально для них воздушному коридору. Однако на аэродромном поле их ждали неизменное чистое небо и ясный день. Словно расщепилось само время.

А вокруг небоскрёбов Вард-ад-Дуньа неизвестно на какую ширь простирались травянистые равнины и круги племенных перекочёвок. Ими, невидимыми, была расчерчена вся земля, но ни с какой картой в руках и никаким компасом не отследить было эти маршруты. Описания их также были в бумагах Джена, но последние, как я упоминала, напирали больше того на историю с географией плюс язык.

«Да, стоило бы записать в актив знание местных наречий, — подумала я. — Хотя практик в этом всегда даст фору кабинетному писаке, каким была я. На самом деле мы в Динане занимались чем-то подобным реставрации одного из древнеегипетских диалектов на базе литературного коптского. Записей живых эроских речений нам не перепадало лет этак около ста: даже гиды-переводчики пользовались нашим языком куда лучше, чем мы, когда приходилось искать аналогию».

На всякий случай я выждала под ветвями, пересчитала остальные ресурсы. На мне было льняное платье, широкое, чтобы сквозняк отдувал жару от кожи. Головной платок оберегал от солнечного удара, горские сапожки из целого куска шкуры защищали от острого щебня и змеиных укусов. В мешке находилось туго свёрнутое пончо из тончайшей альпаки: проденешь голову — укроет от холода днём, развернёшь во всю длину — уютно выспишься ночью на каких угодно камнях. Впрочем, передвигаются в пустыне как раз при холодном свете луны и звёзд, а в самое пекло отдыхают в тенёчке. В пончо был завёрнут бурдюк из хорошо выделанной кожи, в нём — дневной запас воды. Продуктов я не взяла: не хватало ещё в моей нужде сухари размачивать. Зато из голенища торчал прямой нож с толстой рукояткой, за пазухой был спрятан кривой коготь керамбита, в рюкзаке притаилась сапёрная лопатка, которую при случае легко было превратить в топорик. Первое метать в цель, вторым подрезать под корень, третьим копать яму под костёр и четвёртым рубить для него сучья. Если прибавить ещё огниво, которым мы с моими всадниками наловчились заменять недолговечные спички-зажигалки, и редкий гребень, между зубцов которого иногда пролетали искры, то я была практически обеспечена пищей, и даже неплохо приготовленной. С водой было куда хуже: сверху она не лилась, колодцы умело маскировались, а русла рек большую часть года пересыхали: их питала талая вода с гор. Или менялись так прихотливо, что не могла отразить никакая топографическая съёмка.

Хотя ведь, с другой стороны, здесь стояла весна? В этом я вовсе не была уверена. Электроника под землёй почти сразу перестала работать, суточный ритм, скорее всего, удлинился, пространственное представление исказилось… «Прежде всего необходимо найти воду, — сказала себе я. — Идти по её следам, от источника к источнику. Люди же, когда захотят, отыщут меня сами».

А потом не торопясь спустилась вниз.

Ночь наступила и прервала дозволенные речи. Рассказчица и слушатели разошлись по комнатам. Та-Циан не спалось: то ли от напряжения, то ли от элементарного обжорства, — но основная тяжесть находилась явно не в голове и желудке. Прислушалась. Мальчики в честь поста любились нежно, трепетно, а спустя какое-то время и совсем затихли. «Приложить их, что ли, к свежим ранам, — подумала женщина, — как ни стараются, а дурных жидкостей много скопилось в моём организме».

Встала с ложа, отворила соседнюю дверь. От жары оба разметались по простынкам, и ей не доставило особого труда вклиниться посередине. Кажется, никто из них не заподозрил дурного:— Рене пробурчал что-то и воткнулся ей в бок на уровне пупка, Дезире молча зарылся носом в подмышку.

В этой нарочито детской позе обоих, как ни парадоксально, высвечивалось нечто взрослое. Русская Татьяна записала одно своё впечатление — однажды выросший детёныш подруги, которые привык играть с «тётей Таней» в поваляшки, затеял это, будучи уже лет десяти-одиннадцати. Тело у него было по причине летнего времени загорелое, горячее, а кроме того, не по летам рослое и навалилось на хохочущую Татьяну всей ладной своей тяжестью, притиснув к дивану. «Тут я вмиг почувствовала, что всё, никакой больше игры. Не ведая того, он меня оконфузил: это был уже мужчина», — делилась Татьяна со своим дневником — явлением не столько хронически исповедальным, сколько во всех смыслах афористическим. «Но ведь мои Кот и Щен на самом деле вообще непонятно какого возраста, — подумала Та-Циан. — Положим, то, что в Рутене именуют «сексом» у них на уровне игривого сосунка. Но какая глубинная, хорошо замаскированная искушённость порой светится в глазах и проглядывает через мимику и жесты! Пареньки словно — нет, не искушают меня, для такого они в любом смысле не доросли, — но дают понять, что не так и просты, как исполняемая каждым из них роль.

Райма-Раима тоже. То, что было между нами до сих пор, легко можно списать на мою чрезмерную впечатлительность, обострение всех чувств, и без того потрясённых темнотой и трагедией. Но на воле и свежем воздухе! Я лишь в первый момент была поражена зноем и блеском — по контрасту с темнотой, прохладой и молчанием. На самом деле и в разгар полудня здесь было немногим теплей, чем в ту же пору в Эдине, и здешнее бездорожье прямо стелилось мне под ноги. Силы мои остались при мне. Джен тоже являлся — во всех видах, но чаще всего я вспоминала красоту его лица в миг, когда он кивнул Тэйну, поднял голову и улыбнулся навстречу смерти. И моя дочь говорила со мной — не словами, как и раньше, а через общий кровоток. Или нет. Я стала понимать степь нюхом, словно зверь: здесь глубоко под нами пробирается ручей и увлажняет песок, но добыть его, вывернуть наизнанку — трудная и почти бесполезная работа. Вон там, невдалеке, растут дикие дыни, а чуть подальше — нечто вроде кактусов с пухлым телом и редкими иглами, шкурку можно срезать и высосать рыхлую мякоть досуха. Сочные луковицы под слоем мелкой гальки пели на свой протяжный лад. Мелкие зверьки становились столбиком поперёк нашего пути, как бы предлагая себя, — не буду лгать, что я не снисходила.

И разумеется, на ночлег мы устраивались не прямо там, где подкашивались ноги. Не так трудно было отыскать густой куст или камень, устроиться с подветренной стороны и разжечь костерок, чтобы свернуться клубком в остывающей золе. В юности меня обучали таким вещам, которые не слишком нужны солдату, идущему вместе с войском.

А людских скоплений не попадалось: видимо был не сезон для тингов, курултаев или ярмарок. Иногда маячило на дальнем горизонте подобие широкого облака, такого же серого, как вся окрестность, и одна-две вертикальных чёрточки: возможно, пастухи отары. Но стоило потянуться в том направлении, как мираж исчезал, наглядно доказывая свою природу.

Теперь я думаю — зачем я вообще двигалась, если всё равно моё меня бы настигло — стоило бы расположиться лагерем в каком-нибудь, метафорически говоря, водном и хлебном месте и помедлить? Возможно, чтобы раздвинуть границы выбора, но скорее всего — чтобы не потерять форму.

Что я чувствовала, тем не менее, всё сильней: некое напряжение почвы и воздуха, будто собиралась тихая гроза.

И вот однажды на заре я раскрыла глаза и привстала со своего места под скальным карнизом: спряталась я там от едва моросящего дождя, больше похожего на загустевший туман или небесную росу.

Вокруг до самого окоёма цвели тюльпаны: рыжие, золотые, пламенные, цвета рубина. Низкое солнце сквозило через нежно отогнутые лепестки, седой налёт покрывал влажные листья. Где был раньше хотя бы зачаток этой красоты?

И тогда Раима сказала изнутри меня:

«Здесь я хочу родиться из пещеры и стать свободной».

Это произошло быстро, словно щекотливая змейка скользнула у меня между ног и свернулась на животе. Я приняла её на руки, чтобы обтереть, и удивилась… Нет, лишь отметила: крошечное узкое тельце было сложено так, как рисовали младенцев Иисусов в раннем средневековье. Тощее, почти взрослых пропорций, только глаза огромные и невероятно светлые. И эти глаза уже умели смеяться.

XV. КАКОЙ ПРОСТОР!

«Теперь мы подарим меня этому миру», — произнесла Раима и удовлетворённо замолкла. Ей предстояло срочно измениться, мне — соорудить из тряпок нечто вроде слинга или сплести заплечную корзину для переноски. Где-то через час или полтора, после того как у меня прибыло первое молоко и дочка его пригубила, её уже трудно было отличить по виду от всех остальных грудничков. Правда, по внешности ей можно было дать месяца три-четыре (я плохо соображаю, как должно выглядеть свежевылупленное человечье потомство), а если учесть безусловное сходство со мной, то и того больше. Только глаза вроде как были отцовы, без моего серо-синего перелива: хватило с нас общей мимикрии.

А земля расстилалась перед нами обеими как огромный ковёр для молитвы.

С того утра, когда на свет появилась моя Раима, Степь уже явно начала нам помогать. Да, мы по-прежнему должны были — непонятно, кому и по какой причине — идти вперёд. Но стоило мне пожелать отдыха, как глаза замечали либо травянистый холм с небольшой вдавлиной в боку, либо провал в земле, стены которого были укреплены обломками и булыжником (видимо, остался от шатра или палатки), либо скопление скал: ведь никакая равнина не похожа на плоское блюдо. Спать здесь без оглядки казалось мне небезопасным до тех пор, пока я не заметила, как реагируют на мою дочку змеи. Когда я на ходу останавливалась, чтобы не потревожить какую-либо рептилию, она не просто ползла своей дорогой, а явно делала петлю. Как-то здоровенный гамадриад поинтересовался нами, когда мы отдыхали; я как раз чиркала одним кремнем о другой. Но не успел он прошелестеть хвостом и развернуть капюшон как следует, как Раима в упор на него поглядела. Кажется, это вызвало сильный приступ уважения у кобры и — когда змея удалилась, — лёгкой истерии у меня самой. По крайней мере, я заключила вслух:

— Если гамадриад — то, наверное, где-то рядом есть леса и гамадриады-женщины.

 Лесов не было: однако подобия рощ появились. Под низкими кронами я то и дело натыкалась на родники — для того, чтобы развернуться в ручей, силы у них было маловато, но почти каждый проточил в глине чашу, которую люди обложили по краям камнем или толстыми ветками. Камня в этих местах было явно больше, чем дерева: любая попытка расчистить кусок земли и хотя бы немного углубиться внутрь выворачивала наружу массу глыб различного вида и размера, причём с некими загадочными знаками — или то был просто-напросто письменный гранит. Здешние селения, по идее, должны были вырастать вокруг кладбищ, подумала я, а не наоборот. На самом деле все башенки, похожие на склеп с проточной водой, казались заброшенными, в них даже лисы не селились. Кстати, из теплокровных хищников я не встречала здесь никого крупнее жёлтого корсака.

Время от времени мы перебирались через высокий порог и проводили в такой башенке, низкой, с едва намеченным зародышем крыши в виде карниза, около суток — я не хотела тратить силы непонятно на что. С остальным миром мы тоже ладили, даже когда совсем исчезали деревья. Там, где вода протекала близко от поверхности, трава была чуть более влажной по виду, съедобные корни отличались от ядовитых более тусклым цветом листвы, созревшие плоды чуть просвечивали на солнце. Возможно, я всего-навсего приспособилась, это всегда получалось у меня неплохо, только на сей раз я чувствовала некие эмоции, токи, что исходили от окружающего. «Кажется, необходимо хорошенько побуянить в жизни, чтобы получить право смириться и радостно принять то, что сулит иной путь», — так подвела я итог, чётко проговаривая в душе каждый звук. Обычные мысли ведь скорей аморфны…

Ну и вот. Однажды посреди равнин я увидела каменный купол, широкий в основании. Дверной проём приветливо зиял, но своды были сплочены так, что никому и ничему было оттуда не проникнуть. Внутри оказалось довольно чисто: за время пути я прониклась мыслью, что животные соблюдают некий договор с человеком и не занимают его место даже спустя сколько-то времени. А самое главное и удивительное — вокруг росли деревца с гибкими ветвями, узкой и как бы покрытой пыльным налётом листвой: такие часто вырастали неподалёку от воды. Подойдя ближе, я разглядела бутоны, такие же сизые и невзрачные, как листья, но готовые зацвести.

— Давай останемся здесь на некоторое время, — сказала я дочери, висевшей у меня на груди. — Жаль ломать на дверную плетёнку этот гибрид лоха и бобовника, но его не так уж мало. Может быть, до холодов придумаем что получше — если минует нас гибель от жары.

Оказалось достаточным проредить заросли, освобождая от сухих веток, чтобы открылся колодезь — яма с мутной водицей, которая, стоило копнуть лопаткой раз-другой, забурлила и закрутилась, почти достигая краёв. Мне не раз приходилось обмакивать в такую жижу тряпки, выкручивать в бурдюк и наполнять самодельное ведро. Только что из палого корья не получалось ничего долговечного.

Потом я поискала съедобных луковиц и корней — обычно мне хватало полной горсти, чтобы наесться самой и напоить дочку. Разожгла костёр из сушняка и на всякий случай прокалила над ним тряпки.            Они поистрепались, но не так уж сильно: ткань я заранее испытала на трение и разрыв, длинные лоскутья кое-как пораздёргала на нитки, а иголки здесь торчали из каждого куста. Впрочем, и в ножнах кинжала, как я обнаружила, было спрятано неплохое шило.

На следующий день я прикинула, сколько сусликов и тушканчиков надо освободить от шкурок и распялить оные на сушильных рамках из прутьев, чтобы смастерить откидную дверь. Выходило, что около сотни — это при том, что в день я позволяла себе не более одного экземпляра. Для быстрейшего достижения цели можно было сделать лук с тетивой, ссученной из моих волос, но было жаль и косы, и антилопы. Стада сайгаков и джейранов нам попадались нередко, но подходить ближе не собирались: я еле могла отличить одних от других благодаря повадке.

Но верный путь и правильное поведение вознаграждаются...

Мальчишки дружно хихикнули, таким образом дав о себе знать.

— А, я уж думала, что вас нет в живых, так увлеклась своей робинзонадой, — проговорила Та-Циан. — На самом деле всё просто, как в сказании о Мерлине и хрустальном гроте. Не так давно здесь жил отшельник, и когда он умер, кочевники, проходя со стадами, всякий раз навещали место, где обитала тень его души. Нет, похоронили его не здесь и, как я думаю, по обряду огнепоклонников. Я поискала могилу, но не нашла: зато обнаружила подобие жертвенника, откуда позаимствовала чашку из половины кокоса, перевёрнутую вверх дном. Почистила и утвердила в правильном положении.

На следующее утро сизый миндаль зацвёл, дружно и сразу. Все кусты, а из-за лёгкого ветерка — вся земля под кустами покрылись нежным розовым цветом.

Теперь я отрину поэзию и дам описание реальной жизни. Даже не описание, но разъяснение происходящего с точки зрения социума: то, что было бы само по себе занятием нудным и неблагодарным.

Дальние миражи приблизились. Один из них был овечьим стадом, другой — подобием кошары, но не целиком глинобитной, а в виде скопления шатров. На юге Эдина их соединяют, размыкая часть решёток, служащих остовом, и по-иному соединяя войлочные и кожаные покрышки.

Я никогда особо не скрывалась по пути, а тут и вовсе перестала. Когда я возилась по хозяйству, Раима висела в особом мешке у меня за спиной. Желая покормить, я брала её на руки, для путешествий перекидывала мешок на грудь, отдыхая — выпускала дочку поиграть на земле под строгим присмотром. Мне не так уж хотелось, чтобы видели, до чего она резво бегает.

Да, конечно. Мы оказались под прицелом множества глаз, хотя большая часть принадлежала овцам и собакам. Сыны и дочери степей умеют отлично сливаться с природой хоть днём, хоть ночью, им без разницы. Я так и не увидела, кто клал в чашу и около чаши подаяние.

А было там многое из того, в чём мы обе нуждались: лохматый ковёр в количестве одной штуки, поношенная одежда и одеяла, сушёная баранина и конина в тонких ломтях, сыр, кислое молоко всех степеней брожения и перегонки: слабое — пить, крепким — обтираться от заразы. Пшеничный хлеб там тоже ели, но я, при моей недоказанной святости, могла рассчитывать лишь на корки и объедки от пирожного.

Весна увядала от лихорадки, которая забирала всё круче. Ночами мы с дочкой набрасывали на себя всю одежду и не тушили огня, разожжённого посреди жилого купола, днём почти не показывали носа наружу. А если я всё же выходила, то укутавшись в толстенный халат, чтобы сохранить внутри него нормальную температуру тела. Только меня, видимо, всё равно разглядели в мельчайших подробностях. Возможно, составили как мозаику, потому что обтиралась и ополаскивалась целиком я не иначе как внутри дома.

И вот на стыке жары вообще и жары невыносимой ко мне явилась своего рода делегация. Двое пеших то ли пастухов, то ли воинов в кольчугах и с посохами, закрученными наверху не хуже епископских, вели под уздцы белую кобылу. Верхом на кобыле восседала женщина, с ног до головы укутанная в шелка: снизу показывались концы шаровар и носки башмачков, сверху — высокое очелье венца, который придерживал волосы под широким головным покрывалом. По мере приближения процессии всё это переливалось и шелестело всё сильнее.

Я стала в дверях, на всякий случай загораживая собой видимое пространство дома. Впрочем, Раима либо притворилась спящей, либо в самом деле спала, невинно посапывая носиком.

Женщина сошла с седла при бережной поддержке спутников и направилась к дому. Став лицом к лицу со мной, она откинула покрывало с лица и оказалась очень молодой и смугленькой шатенкой: только глаза были необычно голубые для такой масти.

— Я Дзерен, — представилась она. — Позволено ли мне узнать имя уважаемой пришелицы?

Такой оборот дел я предвидела и давно выбрала себе псевдоним, созвучный с одним из настоящих имён. Придуманная кличка должна выскакивать из тебя как автомат, и не дай боги песков тебе сбиться. К тому же в этом сочетании звуков не один смысл: и клинок, и жрица, и… Шариат-хакикат-тарикат знаешь, Рень? Три пути следования в суфизме?

— В иных краях меня звали Таригат, — ответила я, пропуская красавицу в дверной проём и одновременно указывая на охапку тряпья. Женщина сбросила дорогую шелуху и опустилась на лохмотья изысканным движением, я рухнула напротив.

Потом мы скрестили ноги и языки в самой изысканной восточной манере.

Бессмысленно пытаться передать все извивы нашей беседы, потому что я их не запомнила. Скажу только, что владела классической литературой я хорошо, а моя гостья — виртуозно. Также меня сразу начали душить мои суконные покрышки. Её же собственные хлопок и атлас представляли собой идеальную теплозащиту, отточенную веками, — возможно, даже тысячелетиями. Свободный чехол наподобие турецкого чаршафа (широкая туника с воротом-капюшоном плюс широченная юбка с перехватом между ног) прятал под собой нечто вроде изящного казакина и узких штанов, заправленных в невысокие сапожки.

Вот вам сухая выжимка из образца красноречия Дзерен.

Почтенная отшельница (дословно — суфия), как все убедились, трудолюбива, уповает на Всевышнего, умеет украсить свою жизнь и радоваться в ней самому малому. Но за нежной весной неизбежно следует жгучее лето и сразу без перерыва — зима, которая способна сделать льдом слёзы в уголках глаз и снегом — кровь в жилах. Не годится в такое время оставаться одной. Их обеих просят хотя бы на время сделать честь крову малого племени — бану Зухд. Но поскольку досточтимая суфия, при всех её незаурядных достоинствах и мудрости, по счастью, не достигла возраста, когда ничьи взгляды уже не могут оскорбить её похотью, следует ей избрать себе личного защитника. А кто может лучше послужить этой цели, как не супруг самой Дзерен, держательницы его сердца, и двух более старших женщин, держательниц его левой и правой рук? Имя супруга — Валиулла-Кахан, то есть Друг Аллаха и благородный владыка. Многие из свободных женщин Зухд и иных племён хотят занять место рядом с ним, и приличен ему выбор четвёртой и замыкающей сферу, однако он выжидает.

Если вы, мальчики, полагаете, что я обиделась, или мне стало смешно, или я вульгарно стала в позу, — вы ошиблись. У меня достаточно опыта, чтобы отграничить добротную материю от пустяковой вышивки, которая её маскирует.

Однако я сразу же уточнила:

— Присутствие милой Джейраницы означает, что и она, и прочие жёны одобрили выбор могучего. Но разве не нарушает обычай отсутствие свахи?

Она ответила не совсем так, как ожидалось:

— Мы, все три, сначала выбираем, потом советуемся, а наш супруг ставит печать на свитке. Зачем нужно чьё-то посредничество? Это годится для людной Вард-ад-Дуньа.

Тогда я ещё раз спросила:

— Нельзя нам с дочкой просто переждать в запретном для мужчин месте?

— Тогда чужие будут говорить, что мы обижаем достоинство святой суфии, — мгновенно откликнулась моя собеседница. — Если она согласится на брак, ей соберут достойный выкуп, который поможет странствовать дальше. Сам Валиулла дал нам клятву, что отпустит госпожу по первому её требованию. Если ей не нужно соединения ног, то его и не будет, если понадобится — наш общий супруг обязан его дать. И это останется между вами двумя и Всемилосердным.

Как вам это покажется, ребятишки? Разлюли-малина или ветвистая клюква? Причём согласуется с законами первоначального ислама, хотя с небольшим превышением.

 И вот какая информация к размышлению. На изнанке беседы так и сквозило, что не я им нужна, а моя дочка. Хоть не так много от Раимы они видели.

И уйду я в самом деле без помех, но одна.

Хотя ведь не носить же её за спиной всю жизнь? Не трястись над ней, как нищий над торбой? Вон, ваши рутенские захребетники только так и существуют — в переносном смысле, конечно.

И если мне потребовать ради Раимы большой махр (так это называется в исламе), то можно быть вдвойне уверенной, что её станут оберегать. Вдвойне — потому что я и так поняла цель, не догадываясь о причине. К тому же начинать здесь с чего-то надо?

Нет, тогда я не спросила, отчего меня согласны взять с нагрузкой и другого приплода не требовать. Слишком получится в лоб.

— Я согласна, — ответила я. — Но хочу видеть и хочу говорить с женихом сама.

Это в традиционном обществе не очень принято. Однако Дзерен почти с восторгом ответила:

— Ну а как иначе! И с моим Валиуллой, и с нами тремя госпожа поговорит и договорится.

Чем хорош ислам если не вообще, то динанского розлива: можно выбрать мужа, оттеснив, но не выгнав других жен, и они далеко не всегда будут против. Я предполагала властвовать по той причине, что являюсь редкостью своего рода. «Облагодетельствуй первого на своём пути и убедись, что его можно продвигать», — думала я с известным цинизмом. А вот что вышло в итоге — можете судить сами.

Уже назавтра корове притащили седло для смотрин. Я последнее время — имеется в виду, после зала Статуй — интересовалась лишь тем, чтобы чисто было да вошь не заедала. Да и раньше выработался у меня стиль не так чтобы женственный: юбки вечно путаются в ногах, грудь лифом обтянешь — не вздохнуть нормально, а штаны-милитари и сверху балахон суть самое то. Экстремальных случаев я не учитываю.

Однако здешняя дамская мода оказалась удобной, как вторая кожа. Обувь и то не жала, а как бы дышала, когда сжимались-разжимались пальцы ступни. Сам наряд почти полностью повторял то, в чём щеголяла третья жена, только у неё за основу был положен бледный шафран, у меня — неяркий пурпур. Туго заплетенную косу, к сожалению, пришлось прижать широким обручем и засунуть во что-то вроде длинной кишки из кисеи, а до того расчесать, причём не пальцами и не верблюжьей колючкой, как бывало. Мою дочку тоже вырядили напоказ: меня удивило, что она и не вздумала капризничать, но вовсю рассылала улыбки.

На пол моего пристанища бросили толстый войлочный ковёр с грубым рисунком и несколько тугих подушек — сидеть с удобством. Поскольку душевный разговор по всем правилам приличия требует запивки, а запивка — заедки, следовало ожидать, что всё это прибудет вместе с претендентом.

И он явился. В сопровождении небольшого отряда важных молодых людей. Все верхами, все расфуфырены поярче их дамского пола. А предводитель…

Ох. Я не однажды объясняла, что представление о мужской привлекательности у меня нетрадиционное. Но красота — она и есть красота и порода — всегда порода, хоть в жеребце, хоть в человеке. Мощные плечи, тонкая талия, горделивая посадка в седле, мягкая поступь. Чёрные брови двойной дугой, выпуклые скулы, каштановые кудри. Борода имеется, куда же муслиму без бороды, но черт лица не застит, а они, что называется, точёные. И, как и у почти всех в племени, голубовато-серые глаза. Чистейший горный ключ, умное живое серебро.

Словом, не из тех он был, кем в принципе я могла бы увлечься, вовсе не таким, как мой погибший любовник, но как-то вмиг я поняла, что в мужья мне надо брать только его — и более ни один в Сухой Степи не годится. В роде человеческом я разбираться умею.

И заговорил он первым, как того требует учтивость:

— Великая честь для меня — защитить такую женщину, как Таригат-кахана, и её благословенную дочь. Согласна ли она мне довериться?

— Во всяком случае, больше, чем погоде этих мест, — ответила я. — Но в какой мере и степени я доверюсь — то решать одной мне.

Проба на смышлёность. Он понял прекрасно:

— Какой выкуп Таригат-кахана за себя назначит?

А без такого и брак не брак, лишь сожительство.

— Нужно мне двадцать человек, которые следовали бы за мной повсюду и были словно пальцы на моих руках и ногах.

— Мои люди — не рабы, но свободные.

— Разумеется. Как и уважаемый кахан: потому что не Абдалла зовут его, не Раб Божий, по примеру христиан, но Божий Друг.

С точки зрения лингвистики игра слов довольно примитивная, однако доказывает, что мы оба знаем арабский, а не только местное наречие, и оба в равной мере образованны. Строго говоря, мы обозначили не реальное положение вещей, но символ.

— Я хочу получить лишь право выбрать тех, кто мне нужен, причём согласно и их желанию, — продолжила я. — Ведь лишь свободный может следовать по верному пути.

Насчёт пути — это уже был намёк на моё прозвище.

— Принято, — проговорил он и хлопнул себя по бедру. — Что я должен сделать для маленькой?

— Она тоже родилась и растёт свободной, — говоря это, я поглядела на Раиму краем глаза. — Такие всегда решают о себе сами. Не знаю, когда придёт моё время пускаться в странствие и каким оно будет: с ней или без неё. Но зачем заглядывать вперёд так далеко?

Тут оба мы, похоже, вспомнили одну и туже историю, которая плохо вмещается в головы продвинутых европеоидов. Юной жене пророка Мухаммада было девять лет, когда они поженились, она ещё в куклы играла. Был такой крылатый конь, сшитый из тряпок, — аналог пластмассовой барышни, которую новобрачная сажает на свою постель. Но в то же время Аиша считалась одной из самых образованных женщин тогдашнего арабского мира.

(«Я не я, если Рене, которые переглянулся с Дези, не думает: тот же народ, что и в пещере, — подумала Та-Циан. — А вовсе не о совращении малолетки, которой она была так же метафорически и чисто внешне».)

Я, похоже, чуть разнежилась. И тотчас Валиулла спросил:

— Как играем свадьбу?

— Скромно, — ответила я полушутя. — По себе убедилась, на что похожи ваши нравы.

— Кукен Тари останется удовлетворена и нашей скромностью, и нашей пышностью в равной мере, — ответил он. — Позвольте нам предугадать её желания.

А надо сказать, что кахана — это жена-княгиня, но вот кукен — возлюбленная супруга. Похоже, мой нареченный оказался из молодых, да ранних…

Словом, договорились мы, что тратить дорогое время не будем: у всех пастухов окот, у жеребцов с кобылами случка, опять же тех самок, при ком жеребята, мужчинам доить надо, а женщинам молоко это сбивать пахталкой и сбраживать в кумыс. А не за Лэнскими горами лето, когда травы в колос пойдут — вот тебе и зерно для страды и помола. Объяснял мой суженый это шутливо, но, судя по всему, так здешнее натуральное хозяйство и велось. Всё-таки я имела время поразмыслить над своим безрассудством в несколько вульгарных выражениях. Примерно так: если меня прокатят с приданым, то и брак не в брак, столько бы молитв над нами ни читали. Если выдадут оное, это в принципе должно помешать разводу по моей инициативе: право на личную гвардию я потеряю, а муж снова приобретёт. Однако речь идёт не о скоте, не о деньгах или тряпках, а о людях со свободной волей. Захотят быть при мне — никто их не остановит, если не захотят, то неволить их я при любой оказии я не собираюсь.

И надо быть уж очень продвинутым игроком в ножички, чтобы помешать мне грубой силой.

Естественно, я навестила старших жён — возможно, стоило бы говорить «старых». Это были величественные с виду вдовы погибших родичей Валиуллы вместе с его, так сказать, пасынками: молодыми людьми несколько его моложе. Звали вдов Хулан и Гюзель — в звучании имён сохранилась резвая свежесть, но осанка уже начинала деревянеть, лицо — покрываться морщинами. От Дзерен у него были две дочери, и я понадеялась, что родить наследника от меня не потребуют. А потребуют — вряд ли что им отломится. Вот Раиму я решилась оставить на чужих руках уже сейчас: она, между прочим, и не подумала реветь мне вослед.

В урочный день к моему одинокому пристанищу заявился целый караван нарядных всадников. Лошади у них здесь были неказистые — пони-переростки с тяжелой головой, — но я всё равно порадовалась, что для невесты не притаранили никаких носилок типа лектики. И седло было у этих незатейливых граждан правильное, мужское, так что я грациозно засучила одну из широких штанин, задрала ногу на стремя и с разворотом впорхнула в седло, едва касаясь пальчиком высокой передней луки. Надеюсь, отроки заценили стиль. Во всяком случае, один из них тотчас прихлопнул меня сверху парчовым покрывалом в виде мешка и подобрал концы, так что перед лицом оказалось окошечко, забранное сеткой. Хороший обычай: сколько ты не присматривайся к суженой, в день свадьбы она должна показаться тебе истинной невестой, то бишь неведомой, чужачкой и странницей. В русском языке этимология больше упирает на первое, в эроском — на самое последнее.

И вот меня торжественно повезли навстречу судьбе.

Кошара оказалась только фронтиром небольшого ханства. За ней нам открылся городок из симпатичных шатров, построенных в древнеримский боевой порядок и выдержанных в стиле как немарком, так и неброском. Войлок и натуральные красители, дерево, отполированное ветром и воском… Кажется, я по нечаянности срифмовала с Прэтчеттом, матушка Ветровоск и так далее.

Так вот, одна юрта была белоснежной, и на этом фоне ярко выделялся кармин входной двери и флажка, гордо реющего на самом краю дымоходного отверстия.

Меня ждали рядом с нею, чтобы окурить ладаном, провести меж двух огней, и — нет, пока еще не вручить будущему владельцу, а только усадить рядом за стол, лучше сказать, на одном уровне с бархатной скатертью, которая им служила. Народу собралось столько, что никаких досок не напасёшься, камчатного полотна — тоже: широкие блюда и фляги с угощением были размещены на коврах, как и мы сами. И никаких индивидуальных кувертов: пили тут из своей чашки, доставая из-за пазухи, ели с ножа и над грубой толстой лепёшкой, для разнообразия беря куски лепёшкой кружевной и тончайшей, но всё остальное (да и кипы самих лепёшек) было рассчитано на пиршество гигантов. Я как-то стеснялась, тем более жених не очень налегал на съестные припасы. Хмельное и вовсе некуда было наливать.

Как только мы оказались рядом, жених улыбнулся мне, дотронулся до моей правой руки, перебрал пальцы. Показалось мне, что он отыскивает на ней силт или след от него, или нет?

Во всяком случае, первым знаком моего нового супружества стало не другое колечко, а браслет из двадцати витых серебряных прядей: видимо, символ как власти, так и выкупа за мою персону.

Обряд? Не заметила ровным счётом никакого. По крайней мере, по рутенским меркам. Динанские вообще не катили — имею в виду три известных мне провинции.

Нет, не совсем так. Потешные поединки были. Только что здесь в них вовлекалось как мужское, так и женское население и, по всей видимости, так мне должны были продемонстрировать мне мой махр. То есть из чего мне желательно выбирать. Кстати сказать, в покрывале по самое не могу щеголяла одна я, остальные показывали товар лицом.

Красивое было зрелище! Хотя, надо сказать, меня озадачило то, что тут как раз на солнце набежали тучки и повеял прохладный ветерок. Словно вселенная прогибалась под ситуацию.

А когда все, кто хотел, навоевались и расселись — до того их места за столом удерживали соседи, — а песок на месте поединков расчесали граблями, — тогда…

Хором возгласили карнаи. Называются они там иначе, чем ты знаешь, Рень, но аналогия самая близкая: трубы из горящей на свету меди, гортанный, ревущий, протяжный голос. Вначале он буквально стелется по земле, но вдруг музыкант поднимает долгий раструб высоко к небу и начинает поворачиваться вместе с ним — в лад со всеми тремя прочими, — оповещая мир о грядущем торжестве.

Валиулла поднял меня с места, снял и отбросил в сторону покрывало. Сказал:

— Время тебе показаться всему миру.

Вывел на площадку, взял две больших сабли и одну вручил мне вперёд рукоятью.

Откуда знал-то? Через секунду или две я поняла, что даже не догадывался, хотя всё здешнее население такому обучено с малолетства, равно как и езде верхом. Панцирные пастухи стад, как бывало в старину, когда угнать табун или отару у соседа (ну и отбить назад) считалось высшей формой удальства, бахвальства и доблести. Валиулла осторожно прощупывал мои возможности: возможно, готовился сыграть обе дуэльные роли сразу.

Но этого не понадобилось: я ведь не могла забыть прежних умений, как ни хотела этого. Нечто во мне упрямо подняло голову навстречу бою — пусть показному, пускай не более чем ритуальному — и прихлынуло вплоть до кончиков пальцев. Я встретила первый удар его клинка с такой силой, что чуть не выбила. Он понял — с душевным ликованием. И мы завертелись на конце иглы, какой стала наша совместная мощь, будто парочка дурашливых ангелов. Самую малость это было похоже на то, как жених и невеста перед алтарём стараются наступить на коврик, перегнав партнёра: кто первый, тот и глава семьи. Только что это и было бракосочетанием во всей полноте.

… Я победила: тем, что в последний миг поединка умерила пыл, позволив Валиулле пробить защиту и убрать с моего лица одну из растрепавшихся не по уставу прядей. Из неё он позже сплёл этакую сентиментальную памятку в духе девятнадцатого века, то же первобытный оберег.

Тут как раз и вечер придвинулся. Ковровые скатерти со всей пылью и объедками сгребли, так что всё на них притиснулось друг к другу, и унесли следом за плотной толпой гостей, обуреваемой единым порывом. Мы, новобрачные, удалились в белый шатёр, где с нами получилось то же, что со свадебным пиршеством. Только ковры были куда чище и с ворсом, пышным до неправдоподобия.

То, что произошло на свадьбе, позже породило череду легенд. Будто бы меня нашли умирающей у колодца и с ходу предложили — не брак, а поединок: ради того, чтобы завоевать право на жизнь или право на достойную смерть. Будто бы позже нас с Валиуллой пришлось разлучать (вариант — сводить) силовыми методами: оба крыла Братства оказались против. Имею в виду — против того, чтобы всё решилось само, иначе говоря, по моей личной воле. Вот такие крайности в восприятии.

Как ни удивительно, пылкая и безрассудная воительница в тот вечер и ту ночь на самом деле умерла. Родилась заново и расцвела моя вторая ипостась — священной жрицы Тергов.

XVI. СЛЕПОЙ СТРЕЛОК ИЗ ЛУКА. Начало

Ранняя весна в Рутене похожа на позднюю осень. Прошлогодняя подмокшая трава, не набухло ни одной почки, хотя сирень на солнцепёке уже начинает приоткрывать набухшие веки бутонов. Сонный старый пёс рядом с нею похож на груду прошлогодней листвы, которую дворники забыли сгрести в чёрный пластиковый мешок. Всю зиму — и, как говорила Татьяна, несчётное множество прошлых сезонов — его пытались обиходить, пригреть, но так и не смогли, как не захотели мучиться, состригать войлочные косицы, что остались от прошлых линек. Кобель-растафарианец огрызался и хватал за руки и инструмент: что есть, то моё, не трожь. Теперь на его шкуру падал мокрый снег пополам с дождём. Рутен не знает истинных времён года, кругом знаки скучной смерти и разрухи...

Поздняя осень в Эро ударяет по степи и человеку со всей искренностью. Однажды ветер резко меняет направление — от моря начинает дуть к морю, а поскольку солёная вода здесь охватывает три стороны света, пролетает Сухую Степь насквозь, должно быть, закручиваясь в воронку где-то посредине. Малоснежный, оснащённый жёсткими иглами или крупой, ветер несётся почти вровень с землёй, загоняет людей в шатры, овец — в тесные зимние кошары, забивает крупицами льда выгоревшую степную шевелюру. Волосы Джена были родом из здешней зимы, глаза тоже. Вспоминалось его лицо давно уже без боли и горечи: в тот миг, когда, уже на пределе нездешней красоты, выпрямился и кивнул своей смерти, танцующей на стальном острие.

Я повторяюсь. Так думала Та-Циан, встав очень ранним утром, когда солнце не разыгралось во всю силу, но уже будоражило кровь. В конуру к мальчишкам заходила уже по-свойски: неформальное общение, когда оно там происходило, без труда улавливалось на слух.

Парочка разметалась поперёк матраса, разбросала руки-ноги, сбив в сторону одеяло: оба длинноволосые, рослые, с гладкой кожей, от прежних зверят — малая капля. Сыновья и любовники, словно в книге этого британца, Лоуренса. Те, другие или обе вещи сразу? Она вообще-то слыхала, что в Рутене водятся мужчины, годные к употреблению на нечто помимо пушечного мяса и траха. Нет, иногда таковые попадаются — в основном геи. Однако пушистая парочка, которую она приголубила, ни с какой стороны не напоминала здешних уроженцев. Только вот если напоминала, то кого конкретно?

Та-Циан не знала и не задумывалась, по крайней мере, глубоко. Думала она совсем иное:

«Моя предшественница писала, что любит смотреть на юных мусульманских мамаш: именно так, необходимы все три составляющих компонента. Головка туго обтянута платком поверх шапочки, не выбивается ни волоска, лицо словно в иконописном окладе; длинное платье струится до самой земли, а вокруг дети. И муж, который чуть позади смиренно катит коляску с самым меньшим членом семьи. В средневековом исламском государстве любили униформу (если выразиться по-современному). Особое платье для врачей, отдельное — для военных, совсем иначе одевались торговцы. Ну и для благородных дам был свой мундир, как же иначе? Родить и вскормить — оно ведь тоже профессия. Не хобби, однако, и не естественное состояние. Нежную европеянку, которая горазда и у плиты стоять, и в лаборатории за двоих вкалывать, и бегать на родительские собрания, притом что обязанности рожать у неё никто не отнимал, никто бы в моей милой Степи в упор не понял. Как мог бы сказать товарищ Сухов, подпавший под влияние своей второй жены: «Одна жена любит, одна одежду шьёт, одна пищу варит, одна детей кормит… Гюльчатай! Ты ещё в чадре или уже переоделась мужчиной?»

Та-Циан усмехнулась — странно, скулы по ощущению будто подёрнуло инеем. Кажется, надо заново учиться изображать улыбку.

 Она кое-как сумела втолковать мужу, что мальчики у неё получаются неправильные. «Это не причина передо мной оправдываться. Девочки, такие как твоя, куда лучше любого сына», — удивился он. Но они двое в какой-то мере договорились, что Таригат никакого дитяти больше не хочет. Оттого её и не особо прятали от жаждущих глаз: не покрывало, круглая тафья поверх обеих кос, не рубаха, но тугой корсет на груди и талии, не шаровары и башмачки, но гетры и сапоги до колена. Всадница.

Валиулла отвечал на все желания супруги — судя по всему, даже не пытаясь внедрить свои под видом её собственных. Это ни в коей мере не означало безделья: многие из степных искусств пришлись ей по нраву. В точности как просватанные невесты, Таригат начала с мытья чумазых котлов, вытряхивания войлочных подстилок и увязки шестов вовремя нечастых переездов. Это было обязанностью девочек, не вошедших в настоящий возраст, но ведь в чужом дому и ложку ко рту принято иначе подносить.

Разумеется, та белая палатка оказалась её собственной — ради свадьбы на грубый войлок натянули парадный чехол из простёганного шёлка, что в тот день показалось сущим расточительством. Внутренность выглядела куда проще: по низу стен как бы лакированная решётка из краснотала, прямо под отверстием в куполе — очаг, накрытый керамическим колпаком, на полу сундуки с одеждой, посудой и прочим скарбом да войлочные ковры — те же подстилки, что у всех, хоть и поновее. Со временем к ним прибавилась парочка собственного авторства Тари: раскладывала на полотне серую некрашеную и цветную шерсть она сама в ведомом ей порядке, поливала кипятком вместе с ловкой на руку Дзерен, чтобы не ошпариться, а катали свёрнутую трубу всей семьёй, кроме отсутствующего Валиуллы: чуть подросшая Раима тоже подключилась. Как никому не посчастливилось обвариться в творческом азарте или наглотаться горячего пара, оставалось загадкой. Впрочем, здешняя земля при всём своём пылком норове была к людям ласкова.

Да, мельком подумала Та-Циан, недурной получился результат, самого Божьего Друга не стыдно было принять на том коврике — первенце личного производства. Плотность и гладкость изделия ладно, тут прилагали усилия все. Но за рисунок несла ответственность лишь младшая жена, а ей чудом удалось угадать и передать тайную силу традиционных племенных знаков. Словно кто извне подсказал.

Вот ткать ворсистые ковры, какие приберегали для парадных случаев, — то было делом далеко не внутрисемейным. Покупались у особенных мастериц.

Шатры их семьи теснились малым кольцом внутри большого кочевого круга, и Валиулла обходил их дозором: каждой женщине полагался свой день. Старшие дамы, похоже, давно не покушались на самую суть: вкусно кормили, занимали учтивой беседой и вовсю хвастались главе семьи талантами новоприобретённой дочки или, исходя из возраста, внучки. Раима и в самом деле оказалась на диво переимчива... («Красиво звучит по-рутенски, не правда ли?» — спросила себя Та-Циан с неким излишним пафосом.) Дзерен была, если правду сказать, так себе кулинарка: типа не отравился её стряпнёй — и слава Аллаху. К пламени её очага обычно приникал сам хозяин, оправдывая чужеземное присловье о кухарке за повара. В том смысле, что первая по определению в подмётки не годится второму. Насытив самый главный плотский голод и плечом к плечу вымыв посуду, супруги неторопливо и искусно предавались утехам.

А к Таригат муж являлся ради одних глубокомысленных разговоров. Вернее — терпеливо давать умные ответы на глупые вопросы, которые после такого оказывались не такими уж и простодушными.

Трудно было не заметить освещения — то были не масляные лампы, не жирники с фитилями, а нечто вроде развешанных по стенам светлячков, куда более ярких, чем в лэнском пещерном убежище. Никакого иного подобия, помимо натурального, им не находилось, да и искусственного тоже. Не ксенон или светодиоды. Тем более не грибы и не гнилушки: лампадки холодны, окраска пламени розовата, тепла и чуть мерцает, придавая атмосфере шатра уют и объёмность.

— Это электричество? — спросила она. — Природное?

Валиулла понял и кивнул:

— Конечно. Откуда же ещё? Весь ближний мир, дуньату, — настоящий океан энергий, которые пропадают зазря, но обычно не даются в руки человеку. Обуздать буйство и напор воды трудно. Накопить солнечную щедрость кажется невозможным. Стать на пути воздушных потоков, обуздать ветер — рискованная затея: у воздуха, как и у воды и солнечных лучей, имеются свои пути. Но если заручишься согласием мира — в Динане считают его неразумным, — многое становится лёгким для совершения.

 …Зеркала размером в крыло тропической бабочки и сходного вида, которые понатыканы везде, но так, чтобы отражённое солнце не слепило глаза прохожим. Джен показывал ей сходные, напоказ удивлялся мощи накопителей. Уж далеко не дачный фонарик из тех, какими провешивают тропинки к туалету.

… Отхожие места в виде неглубоких открытых канав, почти доверху набитых соломой: она немного стеснялась таким пользоваться, пока ей не показали готовые брикеты. Кизяки — отличное топливо, в известной мере даже строительный материал, а когда заровняешь траншею, на месте её вырастает густейшее многотравье.

…Колодцы, вода в которых дышит в унисон с невидимыми приливами — оттуда слышен гул подземной реки или ей показалось?

— Удивительно: мы здесь не испытываем нужды в воде, а святим её, словно древние монголы.

— Ты верно подметила, моя Таригат: святим. Не льём понапрасну. В ней записано скрытое знание — ты же не станешь топить очаг рукописями. А маслом и скребком чистились ещё древние греки.

…Состязания на грани погибельного риска и оттого невероятно красивые. Зима — время не для труда, а для потехи, часто говорилось в присутствии Таригат.

 Взрослые юноши и девицы на выданье уходили за пределы жилого круга, становились один против другого, одна против другой, реже — наперекрест. Затевали рискованную игру, схватывались в рукопашном или сабельном бою. Кархи у них были преострые и непривычно тяжелы для Таригат: на своей свадьбе она получила иное оружие, парадное, так с ней и осталось потом: карха-мэл от прославленного мастера и револьвер совершенно прадедовского вида, с резными накладками из кости. C ним на поясе она приходила любоваться: исподволь выбирала приданое. Валиулла уже начал слегка её понуждать: без зримого воплощения и никах не никах, а незаконное сожительство. Почти прелюбодеяние. Может быть, оттого и не настаивал на своём мужском праве.

Кое-кто из бойцов изнемогал и отходил в сторону — вовсе не обязательно девушка. Некоторые дрались все израненные. Раз-другой пришлось уносить неудачника, который «неверно стал» — Таригат было возмутилась, и даже не тем, что обучение принесло смерть. (Пешие марши рутенских новобранцев в полной выкладке почти всегда кончались гибелью одного или двух: она читала кое-какие воспоминания очевидцев. Но тем лишь, что хоронили в тот же день и не особо причитали над могилой. Да и сама могила, поскольку время стояло зимнее, суровое, не отличалась особой затейливостью: снимали дёрн, накрывали им тело, завёрнутое в ряднину, и возводили небольшой курган из скальных обломков. Земля Степи была жестка и камениста, нехитрое ритуальное действо не однажды смягчало её характер — невидимые черви рыхлили почву и пропускали сквозь себя чужую плоть, весенние злаки пробивались наружу с невиданной по меркам Динана щедростью.

— Я понимаю, вы соблюдаете ислам, который не любит трупы на лице земли и велит сразу их прятать, — сказала она. — Но не выказывать скорби и малодушия — это скорей по-японски. Будто вы из гранита, право.

Простая мысль — но и в более сложном ей было неловко делать скидку на необразованность слушателя.

— Все состязатели знают, что так Великая Степь берёт плату, — пояснил муж. — C тем и выходят на поле. Когда в Динане садишься в авто или поднимаешься на борт самолёта, ты знаешь, что риск покалечиться или погибнуть не меньше, но не думаешь о значении такого. Мы в Эро думаем и бросаем жребий, состязаясь. Это наша щедрость и наша добрая воля.

— Техника мёртвая и воли не имеет, — возразила она. — Оружие тоже, мы ведь не в сказке существуем.

— Земля, которая всех нас держит, — живая и мыслит знойное марево. Мыслит дождь. Мыслит мираж, который завладевает чувствами и разумом. . Играет в собственную тяжесть и лёгкость, — сказал Валиулла. — Она может легко помочь, если захочет.

Да уж. Надо было суметь изловчиться, чтобы закрыть небо надо всей Степью. Но каковы аллюзии! Здесь тоже перевели рутенских культовых фантастов, как в Эдинере? Братьев Стругацки? Отчего же нет…

 — В такую землю грех забивать межевые столбы, — громко подумала наугад.

— Да, — он кивнул. — Есть обширные территории для кочевья, как у американских индианос, но размечают их яркой кровью. Так достойней. Пастыри стад у нас раньше круглый год носили тяжёлый посох и копьё, латный доспех и шапку со стальным подбоем, едва ли не всякий день ввязывались в пограничные стычки. Убитые с честью поят и кормят собой землю, и она продолжит благоволить своему народу. А в ваших землях, похоже, думают — это задаром? Или им безразлично?

— Они не знают, — ответила Таригат. — И, похоже, не догадываются.

(«Кроме, полагаю, Зеркального Братства, — сказала она себе тогда. — Но упоминать об этом здесь — рано».)

— То, что ты сказал, касается страны и народа, — говорила она тем временем. — А как насчёт отдельного человека? Каждого из тех, кто погиб?

— Есть неизбежные вещи: со смертью борются не ради победы — но ради той же борьбы и радости, которую она приносит. Любые споры лучше решать так, чтобы сохранить достоинство… и уж никак не в Министерстве Волокиты.

 Он знал по крайней мере один роман Диккенса? Да Терги со всеми нами! Помни, что прежние мерки здесь неприменимы. Мало того — иная вся система социальных знаков. Сплошной когнитивный диссонанс: архаический быт и высокие технологии. Или лучше сказать — биотехнологии, подсмотренные у природы?

Поначалу Таригат смущалась тем, что юные бойцы перед ней выхваляются. И добрая половина тяжких ран получалась именно с того, что она была рядом, наблюдала и восхищалась. Соревнователи вольно или невольно заманивали её к себе в ряды — а она почти робела этого: искусность молодёжи была много выше её разумения, где только все обучались!

Где? Иногда ей казалось, что не «где», а «когда»: с момента своего рождения. Таригат не раз доводилось присутствовать на родах — ритуал, их сопровождавший, был несколько более торжествен, чем похоронный. Роженицы трудились гораздо тяжелей её самой, этапы процесса были вполне рутинными — эти схватки, потуги, прорезывание головки и плечиков, — однако сильной боли и родового шока явно никто не испытывал: ни мать, ни дитя. Ни криков, ни стонов, ни слёз. И не было никого желающего полакомиться свежей плацентой и кровяными сгустками: правда, этот момент её собственной жизни и кое-какие последующие так и оставались до сих пор загадочными. Делала это её Сидна или внезапно возникшая наряду с ней новая сущность? Та-Циан поспешно перебила сама себя. Вот уж это — на корм воронам. И пелеситам.

Подтверждения своим тогдашним догадкам неловко было искать у Валиуллы — хотя Дзерен забеременела своим первенцем. Но старшие жёны по этому поводу развязали языки, а Таригат выглядела натуральной соучастницей.

— В Динане и вообще в большом мире родовая боль считается данной от Бога, — задала она риторический вопрос. — Но если верить старым акушерским пособиям, при нормальном течении родов ей неоткуда взяться. Там же не рвётся — только изгибаются хрящи, сокращаются и расслабляются мышцы.

— У ваших женщин узко внутри, — пояснила Хулан. — Раньше такие гибли, отдавая себя в жертву земле, и негодное потомство не появлялось. А те, кто уцелел или с самого начала знал за собой неладное, — те принимали меры, чтобы не тяжелеть более или хотя бы скинуть до срока.

— У нас в малом Динане, а ещё более в таинственной Европе таких рисковых рожениц числят в героинях, — усмехнулась Таригат.

— И это позор и выход из дозволенных границ, и обыкновенное рождение между мочой и калом — грех и позор, хотя куда меньшие, — покачала головой Гюзель. — Если Всемилосердый таким образом наказывает человеческий род, надо принять, но не упорствовать в том, что порицаемо. Почти все женщины за границей Эро или едва не умирают, выталкивая дитя чуть ли не через все кишки, либо вынужденно соглашаются на извлечение. Дети кесаря, кстати, хотя бы нрав имеют бесстрашный. Так говорят. Ведь в мире по ту сторону утробы Бог добр, а удушение и мука перехода в посюстороннее означают для плода Божий гнев и суровость. Но ведь два послдних атрибута — не главные и щедро покрываются милосердием.

— По ту сторону гор считают, что поступая по своей воле, а не по Божьей, они могут помешать родиться таланту или даже гению, — добавила Таригат с лёгким оттенком — «они, но не я, считать — не знать точно».

— Можно подумать, их попы волю Аллаха из первых рук получили, — фыркнула Гюзель. — Почём им-то знать?

— Талант может легко погубить и расточить сама жизнь, — солидно проговорила Хулан. — Начиная с первого мига и каждого следующего за ним. А вот гении — те появляются особым образом, и если, иншалла, насчёт них будет твёрдо решено, никто и ничто им не помеха. Придут когда надо и пройдут путь, какой надо.

Несколько позже мысли Таригат приняли другое направление. Младенцы младенцами, но отсутствие подростков было вопиющим. Настолько, что даже не замечалось на фоне иных странностей сурового кочевого быта. Некая лакуна: каждый ребёнок, едва отлепившись от полы материнского шатра, исчезал во внешних просторах и появлялся уже готовым начать отдельную от родных жизнь. И пускай она состояла лишь в выпасании стад и охране границ, тренировке и поединках, за ней явственно виделось куда большее.

Можно было искать подтверждений у кого угодно — у Валиуллы, Дзерен, первого встречного или встречной, — но отчего-то не хотелось. Вопрос из категории «Отчего ослиный хвост растёт книзу». И так ясно — их, как было принято в старину, отправляют учиться серьёзным вещам. Премудрости начальной и даже средней ступени — если судить по привычным меркам — здесь проникают в их головы как бы сами собой. Раиме достаточно было глянуть в тафсир, чтобы кое-как разобраться в чужой грамоте и начать продвигаться далее. Она, разумеется, необыкновенное дитя, да только никто из взрослых не удивился факту. Или здесь все поголовно стоики с железной выдержкой и ледяной кровью в жилах.

Чем взрослее делалась Раима, тем чаще и дольше её главная родительница пропадала в степи. Одной никто бы ей не позволил — любая женщина, тем более наделённый душой талисман, была хранимым сокровищем рода-племени. А те, кто вызывался охранять, по умолчанию вызывались и на роль её живого махра. Число их, постоянно сменяющихся, давно превысило двадцатник: так Иаков отбирал пёстрых овец в приданое Ракели, хитроумно создавая редкий и желанный приплод.

Иудейский хитроумец не торопился. Таригат тоже медлила: двигайся по течению потока, в своё время он принесёт тебя куда нужно. Собирай крупицы: до известного времени так ты можешь узнать куда больше, а когда наступит этот час, спросить веско и исчерпывающе. Размышляй над аналогиями: это сеть, которую ты набрасываешь на добро и зло, на всё знание, что есть в мире.

Во времена рыцарства война считалась неизбежным и необходимым условием бытия. Благородного мальчика отдавали в пажи соседнему сеньору. В древней Ирландии ученики знаменитых учителей составляли братства на всю жизнь. Ну и, аналогично, сестринства — девочек шлифовали тоже и почти так же, в смысле владеть пером, клинком и арфой. Обучение любой профессии начиналось с того, что ученики поселялись у мастера в доме и дышали воздухом ремесла. Примерно так следует изучать чужой язык — отбрасывая свой, сжигая мосты и погружаясь с головой в иную жизнь. Спасаясь от немотства.

От слепоты и полного бесчувствия — тоже. Люди, как правило, немы, слепы и тотально бесчувственны к тому, что их окружает, но им не с кем себя сравнить. Они едят, испражняются, совокупляются и размножаются, желая забыть о том, что прах в прах и возвратится. Добывают удобные вещи, чтобы завить вокруг себя наподобие кокона и заколотить наподобие гроба. Проповедуют мир во всём мире и неприкосновенность бренного бытия, чтобы чувствовать себя комфортно. Называют это жизнью — но разве это так? Они в упор не слышат Вождя из Цитадели Сент-Экса с его мудростью: жить стоит лишь ради того, за что ты с готовностью умрёшь. Но умирать ради сохранности панциря или скафандра — много ли в этом логики? Вот и держатся за бренное, полагая вечным. Поистине, «…толпа называет свободой свободу гнить и справедливостью — своё гниение… Что такое алмаз, если нет твёрдой породы, которую нужно преодолеть, чтобы до него добраться? Что такое клинок, если нет врагов? Что такое возвращение, если нет отсутствия? Что такое верность, если нет соблазна? Торжество добра — это торжество покорных волов вокруг кормушки».

Семья в привычном мире — первоэлемент, из которого строится социум, самая последняя из защитных оболочек. Чем мы цивилизованней, тем теснее давят нас оболочки, а мы так свыклись, что не замечаем. В Эро плод молочной спелости нарочно вырывают из пелён, словно кукурузный початок, прививают к иному стволу, взращивают в отдалении и возвращают членом совершенно иного сообщества. Здесь не предвидится ничего застывшего, ничего прочного.

Элитарные колледжи и университеты Британии. Кузница будущих правителей.

 Мудрецы говорят: cын не так похож на отца, как на своё время.

Дыхание свободы не бывает тёплым. Та-Циан в своё время много поездила по зарубежью — ни к чему было упоминать об этом при её пелеситах, им неинтересно. Командировки, посольства, стажировки, всякое прочее — недели или месяца хватало, чтобы вчерне во всём разобраться. Уловить самую суть. И всякий раз ей было удивительно — хотя ведь наяву не знала ничего иного, а историю руками не пощупаешь. Какого рожна все эти носятся со своим приплодом, будто ему век расти в парниковом чернозёме, да ещё привязанным бечёвкой к крепкой родительской опоре? Не дают коснуться ногами земли: лет до четырёх возят на сколько-нисколько дальние расстояния в коляске, будто и нет у дитяти своих ног.

А здесь Таригат буквально вросла корнями в натуральную почву… Ха. Страна Степей хоть и закрыта для вторжений сверху и со стороны, но не настоящими облаками. Никто не отрицал здесь самобытной и сложной культуры, даже развитой цивилизации. И никто за всю историю не именовал её Страной Городов.

— Валиулла, наши дети уезжают в Вард-ад-Дуньа, и что дальше?

Он усмехнулся быстроте и точности постижения (спустя целых полгода). Ответил кратко:

— Учатся. Больше там делать нечего. Ты ведь поняла, когда вспоминала Оксфорд, Кембридж и Лигу Плюща.

— Там университеты?

— Там всё: привычные Динану башни из камня и стекла, непригодные для жизни истинного человека, уютные краснокирпичные городки, от фундамента до самой крыши затканные вьюном и хмелем, общежития по интересам, резиденции правительства, в смысле всякая мебель вроде диванов и кабинетов, гостиницы для приезжих. Можно сказать, это город без постоянных жителей, город — вывеска для туристов, корпорация вольных искусств. Но в нём имеется и другая архитектура.

— Управлять наши дети обучаются тоже?

Муж удовлетворённо кивнул:

— Конечно. Те, кто к этому способен и желает такого.

— А иностранные зеваки им вроде наглядного пособия по нескольким предметам сразу?

— Угадала, — на сей раз он ответил ей без обычной прыти.

Ошиблась ли, а ему было неловко солгать? Или подцепила на крючок своего вопроса неожиданно крупную добычу? Про иную архитектуру он обмолвился специально, а то, что было сказано до того, внезапно сделалось правдой в собственном духе Таригат: и есть, и по сути нет, ибо имеет мало значения.

Сезоны незаметно подменяли друг друга с поворотом годового колеса, которое по мере привычки словно убыстряло ход. В фразах, которыми Таригат пыталась описать это явление, то же происходило со звуками и словами — ни мысли, ни языку не было за что зацепиться.

Возможно, здешнее пространство-время скручивалось в своего рода свиток вокруг малых детей, — полагала Таригат, исходя неизвестно из какой логики. И Раима в таком явно главенствовала. Она была иная, чем дети Динана (да и Рутена тоже). Почти что такая, как здешние дети, — и всё же как бы крупнее, ярче. Непорочная и дочь Первоначальной, как втайне даже от себя звала её родная мать, Раима вырастала вольным деревцем, которому суждено процвести в столетиях. Вымахала по плечо взрослой женщине, как бы перелиняла и была непонятно в кого хороша: смугловатая кожа, волосы и брови цвета каштана, грозовые лиловые глаза. Сеголетки и старшие погодки едва доставали ей до плеча. В самом своём рождении беспримесная радость, во всём счастлива, любима людьми и удачей — как втайне полагала жена Божьего Друга, оттого, что появляясь на свет вообще не причинила ни ран, ни страданий. Ведь материнская любовь дочерей Евы рождается из сплава боли и ненависти к чаду, оттого уникальна и неповторима: ничего похожего в природе нет и быть не может.

Из-за дочери Таригат будто впервые заметила, что народ Валиуллы фатально сероглаз. В Благородном Коране изречение «Мы сделаем их всех светлоокими» означает кару: такие люди вскорости слепнут от ярости полудня из-за того, что в радужке отсутствует пигмент.

Однако зрение членов её рода было таким острым, что по точке в дневном небе они определяли, что за птица летит, а в ночном видели вдвое больше звёзд, чем она сама. И до глубокой старости никто не страдал ни катарактой, ни глаукомой.

— Предки сделали нам прививку от хворей, — упомянул вскользь Валиулла. Прозвучало это со значением, но Таригат не могла бы объяснить, что именно всколыхнули в ней его слова.

 Отчего муж выступал почти единственным толмачом в беседе, которую вели она сама и окружающий мир? Ради одного лишь удобства, отвечала себе Та-Циан рутенской поры. Для чего ещё и заводить супруга, как не для подобных удобств.

Год от года возрастала уверенность динанской пришелицы. Уже никто не задумывался, откуда она родом, — если это и было предметом размышлений, если и не догадывались о том раньше, а теперь поняли. Уже без особой рефлексии стояла она рядом с «подателями жертвенной крови и гнева», выбирала, нередко сама пробовала на вкус, цвет и остроту своей сабли. Не только махр. Личная гвардия. Ханские кешиктены. Что им придётся делать спустя несколько лет, когда ранний плод созреет вместе с более поздними, недавние выученики Вард-ад-Дуньа понимали без дальних слов. Вернутся обратно в город — на сей раз уже не одни. В почётной свите тех, кто в очередной раз избран к высшему обучению.

«Я узнавала, — думала Та-Циан. — Я в полной мере испытывала роскошь чистого ученичества. Ловила блескучие искорки знаков в шлихах, которые оставались после промывки здешнего песка. Составляла из лоскутков роскошный гобелен. Дремотная жизнь всех этих лет была внутренне насыщенной — ко мне постепенно приходило понимание».

Таригат жила, окружённая защитой: мир Степи оказался колыбелью, в которой зрели семена неведомого народа. Ей стоило бы дольше задержаться в трёх деревнях после тех слов деда, которые вытолкнули девочку из Леса. Может быть, ещё тогда бы поняла: лесные боялись, что из соединения скрытых в каждом из них телесных возможностей явится иное существо. Новое или древнее — кто скажет? Степь такое культивировала. Нащупывала путём всё более смелых проб. Лелеяла возникшие аномалии не в пуху — в огне. Испытывала на крепость и истинность и закрывала до времени небесным куполом, чтобы плод созрел.

Она сама была такой новой женщиной; и её дочери; и, скорее всего, многие — но в разной степени и сочетая в себе разное из некоего обширного набора свойств. Способность легко восстанавливать здоровье и уничтожать телесные повреждения (как раз тогда у хорошо пожившей Таригат разгладился давешний шрам). Умение с налёту овладевать сложнейшими знаниями и умениями. Дарить и принимать семя по собственному хотению. Производить на свет легко — словно и не тяготело над родом давнее Божье проклятие. Достигать цветущей зрелости лет в десять-двенадцать, плодоносной — в двадцать и пребывать в последнем состоянии сколь угодно долго. Что, кстати, вообще могло всех их взять?

«Я узнавала, вдыхала необычайное так просто, будто оно было растворено в воздухе. Я чувствовала редкую наполненность своей жизни. Я была счастлива — хотя это ощущалось как отчасти ненормальное, даже тягостное состояние. Оттого как я ни желала перемен, но торопить их казалось ни к чему».

Она достигла некоего совершенства — и Терги смилостивились: подарили ей врага.

Он и его младшие спутники явились в селение, когда Дзерен произвела на свет первенца — смуглую и кучерявую девочку с глазками словно из голубого льда: так сочетались в них исконная младенческая муть с родовым серебром. Стоял разгар весны, на росных лугах блеяли новорожденные ягнята, пастушьи собаки зло и тревожно гавкали на незнакомцев, главарь которых сидел в седле не по-здешнему прямо, не пригибаясь и не поворачиваясь в талии. Кудри, что выбились из-под шапки и веером рассыпались по плечам, были тёмно-русые с проседью, того же цвета бородка подчёркивала впалые щёки, и смотрели вперёд, не уклоняясь, белые глаза с червонным отблеском внутри.

Старший брат родильницы и, по древнему обычаю, самый близкий человек для безымянной малышки. Главней отца и мужа, значительней всего мужнина окружения. Почитаемый шурин Валиуллы. Идрис ибн Ладо Снежный Барс.

XVI. СЛЕПОЙ СТРЕЛОК ИЗ ЛУКА. Окончание

На красноватый отблеск мальчики явно клюнули — что до Та-Циан, золото пришло ей в голову лишь по аналогии с серебром. Что за несчастье с избитыми сравнениями: так и норовим срастить металл с живой материей и вообще забросить его на небо. Свинцовые тучи, например, или золотая зорька.

— О-о. Он был тем, про кого мы сейчас думаем? — спросил Дезире, с лёгкой опаской озираясь по сторонам.

— Более всего он походил на главаря банды, — ответила Та-Циан, — однако не был ни тем, ни этим, ни кем-либо другим. Кроме себя самого.

— Имя такое — многозначительное. Как у вашего покойного батюшки. Я запомнил.

«Библейское Энох и кораническое Идрис фигурируют в легендах настолько схожих, что эти два имени считают синонимичными. Обе о людях, приобретших бессмертие. Примерно так же соединяют Иоанна Крестителя и Яхъю — одно и то же «несравненное» и неповторимое имя. Забавно было бы понять, как далеко успели продвинуться мои питомцы по стезе ономастики», — подумала женщина и ответила слегка недовольно:

— Что такого уж многозначного? У вас там не Древний Рим, чтобы пользоваться родовыми прозвищами.

— Стоп. Не спеши допытываться, Дезь, — одёрнул его Рене.— Сейчас должно прозвучать самое интересное — и вовсе не философия, которой госпожа вполне может заниматься в мыслях.

— Сейчас кое-кто выберется из уютного гнёздышка и приведёт себя в порядок, — ласково проговорила Та-Циан. — И не думайте, что коли выросли, то и шеи мылить вам не надо.

— Ага, типа и не мечтайте о самообслуживании, — хмыкнул Дезире.

— Кстати. Как это вас никто не хватился в Динане? Считались пропавшей без вести или в долгой служебной командировке? — спросил практичный Рене. — Всё не получалось спросить, а вы не упоминали.

— Так меня это вовсе не касалось. Братство Зеркала устраняло и не такие проблемы, — ответила Та-Циан. — Всему своё время.

«И каждому времени свой плод, верно? Вы могли выловить из моих мыслей похожие слова».

— В тот день я многое угадала из чужих слов, что каким-то боком пришлись к ситуации. Ритуал, которым вводят в племя только что отчеканенного человечка, величав в своей простоте. Родильница в нём не участвует. Младенца, всё равно — девочку или мальчика, — держит либо одна из других жён счастливого отца, либо чья-либо старшая сестра. Что важно: прежде чем начнутся смотрины, дитя имеет право само полюбоваться своей будущей роднёй. Ибо в Степи считают, что ничего пока до конца не решено и одна из сторон, так сказать, может передумать. А то и обе сразу.

Так что состязания, которые украшают свадьбу и куда реже случаются на тризне, по сути дела и составляют смысл Удачной Встречи и Счастливого Наречения.

Валиулла сказал мне:

— Я хочу, чтобы моё дитя взяла светлая Таригат: у неё самые верные руки. А Раима пускай держит матушку под локоть, чтобы утвердить связь между вами тремя.

Причин отказать у нас не было, разве что на днях мою девочку настигли первые в жизни регулы. Однако такое не считалось нечистотой, более того — вводило в круг «тех, кто жертвует земле». Имелось в виду — частицу себя. По этому поводу я начала лихорадочно пересчитывать, сколько же времени сижу на месте: получалось не так уж и много лет, по крайней мере, не чёртова дюжина. Когда полагается с этим начинать и когда оно заканчивается, я в точности не знала: мама Идена испытывала сии неудобства лишь при полной луне, как говорят о ликантропах, я же лет с двадцати обходилась вовсе без них. Собственно, зачинают ведь женщины в пятьдесят, пятьдесят пять и даже в шестьдесят, хоть месячные для них давно миновали?

Шатёр третьей жены нарядили в белое, нас трёх, стоящих перед фасадом, — в цветное с приличной случаю защитой от влаги: вдруг польёт снизу или (что менее вероятно) сверху? Чтобы не потревожить героиню праздника, назначена была не кавалерийская рубка, но стрельба из луков. Я так полагаю — в честь меткости легендарного Вильгельма Телля, о котором здешние были наслышаны. В том смысле, что в обоих случаях был ребёнок и, возможно, яблоко. А, может быть, в память Робин Гуда, хотя, повторяюсь, ни один угонщик скота и самозваный рейнджер не признает себя разбойником, пускай и благородным. Народу кругом стеснилось много, мишени расположили где-то метрах в ста, оттого нам с Раимой не было обидно, что не усадили на подушки.

Надо сказать, что зрелище было куда более красивым и впечатляющим, чем схватки на кривых клинках. Там движения настолько быстрые, что неопытный глаз и вообще не ухватит ничего помимо облака пыли, сверкания и да — лязга. Я, правда, ещё в той жизни приобвыкла оценивать такую цветомузыку.

 И к тому же стрельба куда опаснее для зрителей. Клинок редко ломается и улетает в толпу, но вот оказаться на пути заплутавшей стрелы большой проблемы не составляет. А всем за спинами лучников не укрыться, да и неохота.

Мигом составились две команды: с одной стороны наши молодцы (и, безусловно, молодицы), а с другой — почётные гости. Этих было немного, так что выступили всем строем. Бросили жребий: восемь мишеней, по четверо стрелков от каждой команды.

Когда все в лад поднимают мощные луки и натягивают тетиву до самого уха, а потом враз отпускают, поблёскивая массивными перстнями с когтем на месте печатки или камня… Это как аккорд на роговой арфе, в который вплетаются голос ветра, посвист стрел и финальный удар в вязкое дерево.

Идрис — о Терги, я даже не скажу сейчас, когда он утвердился на линии: во второй череде или в третьей, когда выбыли все их неудачники. Нет, никто из них не угодил в молоко, в отличие от нас, хозяев. Они меняли своих людей, если кто не попадал в центр нарисованного круга. В яблоко, ну конечно. Не попасть означало спечься. Печёное яблоко с молоком и сахаром… Заговариваюсь, как вы понимаете. Вспоминая тогдашнюю жару.

Юноши дружно вздохнули.

— Так вот, он как стал, так и держался до самого конца.

Оттого, что я нянчила безымянную малышку, а Раима прикасалась пальцами к моему локтю, я чувствовала землю почти так, как, по моим представлениям, ощущала её моя дочь: единым существом, бескрайним, но в то же время замкнутым и ведающим свои пределы. Ритмические волны смертей и рождений, колышущаяся пряжа звука и света, а в самой сердцевине всего — некая вибрация, подобная натянутой струне. Осознанием земли, её разумом был человек, причём властвовал он здесь и сейчас…

Рене слегка напрягся, боясь потерять нить повествования — возможно, ту самую струну или стрелу.

 — Да, — Та-Циан улыбнулась, встряхнула светлыми кудрями. — Не такой уж великий повод для медитации. Одна из мишеней пела на пределе ультразвука, как бы вызывая огонь на себя. Слух у меня тонкий, почти как у собаки или лошади.

Мишень Снежного Барса.

Дзерен мало говорила об Идрисе, хотя обыкновенно девочки обожают старших братьев. И снова нет: любила-то она его без спора, и восхваляла со всей искренностью. Что-то было не так во всём этом, умолчания и обмолвки сплетали вокруг истины плотный кокон, поэтому можно было без труда угадать, что внутри. Не благодаря логике, лишь по аналогии.

О нас, женщинах говорят, что мы любим ушами. Идрис ушами видел. А слышал, может быть, всем телом и кожей.

Целился на звук и вибрацию, потому что только это и было для него средством узнать окружающее. Никакого послабления люди ему, однако, не давали: но если бы ему досталась иная мишень, я бы, находясь в связке, услышала уже её голос.

Неверно, что у лишённых главного из пяти чувств сильнее развиваются остальные. Просто такие люди пользуются тем, что осталось, куда лучше всех прочих. А Степь помогает отважным, ограничивая свою ширь и как бы подыгрывая, подталкивая их к намеченной цели.

Или нет. Идрису подсуживали и родичи, но так, чтобы даже им самим о том не знать. Состязались ведь за право наречь новорожденную, а кто мог сделать это вернее ближайшего родственника? К тому же победителя.

Ну разумеется, он победил. Единственный бессменный стрелок, продержался, когда других тасовали, словно карты в колоде, и ни разу не угодил мимо цели. «Ведь её не было нужды упреждать, — объяснил кому-то вполголоса. — А ветер — мой друг».

После короткого чествования Барс направился прямо к нам трём. Постоял, глядя мимо лиц, и положил ладонь на крошечное личико. Нет, не ощупывал черт — это бы, чего доброго, испугало дитя, — а как бы сделал слепок. И произнёс:

— Ты будешь Хаула, «Олениха». Новое существо для Сухой Степи.

Все зашумели, одобряя удачный выбор: женщин там любят нарекать в честь животных быстроногих и грациозных.

А ещё он мимолётно сжал мои нагие пальцы своими окольцованными — и замкнул цепь, и вошёл в пространство, отчего мы узнали друг о друге тайное.

— О, — сказал Дезире. — Тогда вы и догадались, что он покалечен?

— Да нет, — ответила Та-Циан. — Это лежало на поверхности, на него указывали многие мелкие обстоятельства. И можно ли назвать калекой того, кто с самого рождения дружит со своей слепотой и получает щедрые дары? Разит без промаха. Узнаёт без ошибки.

Если судить по мне — а в тот миг мы были одно, — в этом феномене не было никакого волшебства. Скорее мгновенное прозрение с обеих сторон.

Я не сомневалась, что мужу объяснят насчёт меня уже на пиру. Надо же — широка степь, но отчего-то тебя влепило прямо в красную метку. К дальним, побочным, но родичам Джена. С какой-то стороны, любой житель сих мест кровно связан с доброй половиной своих компатриотов, что изрядно повышает вероятность того, что со мной случилось, не говоря о чьём-то прицельном намерении. А уж что я человек с той, то бишь динанской, стороны и далеко не заплутавший в Вард-ад-Дуньа турист — оно прямо на мне написано.

Та-Циан напоказ вздохнула:

— Вот так живёшь-живёшь себе в покое и дремоте, а потом оказывается, что ты вражеский агент глубокого залегания. Из тех, кого внедряют загодя и оставляют прорасти в почву. В этом качестве Валиулла меня и принял, и придержал на всякий случай, чтобы не надумала уйти.

— Но такое ведь очевидно, — тихонько проговорил Рене. — Если ваше малое племя смирилось и даже извлекло выгоду, кому какое до вас дело?

— Нечаянный провидец обладал авторитетом, — предположил Дезире. — Сумел же стать главарём чего-то там такого. Воинской дружины? Подобия секьюрити — здесь ведь прозвучало слово «рейнджер»? В таком необходимо утверждаться день за днём. И чтобы стать достойным врагом госпожи… О таком ведь тоже было упомянуто?

— Учтите одно: я отродясь не делила окружающих на друзей и врагов, добрых (вообще) и злых (по крайней мере ко мне самой), но лишь на тех, кто мне интересен (но опять-таки: не тех, кем можно, грубо говоря, попользоваться) и кто — нисколько. Небо — может быть, Терги, которым я служила, не служа, — мне в этом способствовало.

Так что враг в случае Идриса — не совсем подходящая этикетка. Возможно — слово из моего личного лексикона: враг — тот, кто способен очень многое подарить. То же, что у апостола Павла жало в плоть, — уточнила Та-Циан. — Овод из книги Этель Лилиан Войнич. Будоражащая докука. Род болезни, против которой надо постоянно вырабатывать антитела. Талантливый соперник, что не позволяет твоей кархе заржаветь. Однако все эти неплохие качества Барса грозили измельчать и расточиться по пустякам. К чему нам было погрязать в сплетнях, пикировке и брызгах словесного яда?

(«Особенно если Идрис уверился, что я — не правительство, а куда больше. Люди Зеркала узнают друг друга по запаху — им такое привычно, ибо приспособились воевать на всех возможных сторонах».)

— Иначе говоря, узел, что едва начал завязываться, стоило бы рассечь немедленно, — тем временем говорила она. — Оттого я, едва вынув свою руку из чужой хватки, спросила:

— Это ведь Ирбиса боялся повстречать мой Пастырь? Белоснежный Барс царит на долготравной равнине, Матёрый Волк в горах. Братьям, старшему и младшему, хотелось переменить выпавшую им долю.

Позже я объясню всю абракадабру, возникшую по наитию, как всё хорошее. Но в тот миг понимала лишь одно. Я создаю криптограмму или иероглиф, как бы сосуд для смыслов, которые произносящий и слушающий хотели скрыть от самих себя. Что снежный барс зовётся ирбисом и есть такая марка компьютеров, вы знаете. А что денгиль или дженгиль — это «длинный, долгий», может сообразить Рене — все тюркские языки похожи. Сравнение с Каином и Авелем целиком лежит на моей совести, но расшифровка всего упомянутого — на Идрисе.

Поэтому он не стал ни с кем беседовать и, очевидно, задумался, судя по тому, как поигрывал столовым прибором. В Степи быстро привыкаешь к тому, что здесь практически нет вилок и многовато ножей: ничего нельзя сказать надвое, как делает чья-то бабушка, и решать приходится сразу и навсегда. Типа сказал — как отрезал. И никаких тебе развилок бифуркации.

Словом, когда веселье начало выдыхаться и народ рассредоточился по окрестностям, Идрис поймал меня — да я и не убегала, собственно, просто искала, где в окрестностях атмосфера посвежее, — и спросил, глядя чётко поверх моей головы:

— Много ли ты знаешь о моём брате, аба Таригат?

— Что он был — причём от тебя самого, иль-кахан. Согласись, вряд ли со мной здесь откровенничают, — ответила я.

 Надо заметить, что «аба» — дословно «старшая сестра», обращение не столько точное, сколько почётное. А тогда как высоко ни величай собеседника, всё незамедлительно к тебе вернётся — отражением в зеркальном стекле.

— Но ты любопытна, кахана, — продолжал Идрис наполовину утвердительно.

— Куда менее иных прочих, — ответила я с равнодушным видом.

— Достойное поведение, — кивнул он.

В чём смысл приведенного диалога? Когда ты стремишься выложить некую — не то чтобы тайну, но трудное знание, а тебе не идут навстречу, это побуждает настаивать. Равнодушный подобен в меру увлажнённой почве: принимает ливень охотно, хотя без жадности.

Нить за нитью, узел за узлом я вытянула и распутала пряжу. Стоило бы испугаться, насколько удачно я попалась в сети: хотя и тут можно пристегнуть более или менее рациональное толкование. Могло быть совпадение случайностей. Но скорее — сама Сухая Степь тысячью глаз следила и вела меня туда, куда ей надо. Я приняла исхоженный путь, которым пользовался мой возлюбленный, чтобы навещать близких; круги перекочёвок не менялись столетиями; а поскольку в Эро земля обладает начаточным разумом, безымянная путница оказалась полностью в её воле. Воля эта пожелала встречи и создала перекрёсток, к которому приманила всех действующих лиц. Удивительнее всего, что дело тянулось так долго: однодневкам, кои суть люди, свойственно мельтешить и суетиться. Лишь мельницы богов неторопливы.

Вот такие мои разъяснения, пожалуй, добавляют лишней мути, ну и ладно.

А теперь — о том, что я постепенно вытянула из новоявленного родича, благо Валиулла не препятствовал нашим рандеву: как я думала вначале, предполагая передать меня по эстафете безнадёжно холостому шурину. Немудрено: я проигрывала эроским дамам по всем параметрам. Кроме одного, о котором не стоило никому сообщать: я была вечной, как бацилла внутри известковой капсулы, и давно о том догадывалась. В том смысле, что если мне понадобилось умереть, то кому-то стоило бы хорошенько о том позаботиться.

Выезжали на встречи мы верхами и в сопровождении каждый — своего отряда кешиков: его лучники и мои сабельщики. Находили приятного вида лужайку, где прорастали не одни камни, приказывали спутникам разжечь костёр (знак стоянки, неизбежный, несмотря на любую жару), садились на корточки друг напротив друга и в отдалении от сторожей. Иногда раскуривали одну трубку на двоих и передавали её из рук в руки — ритуал только для данной ситуации, оба были некурящие. Разве что насуат временами жевали — такие листья, вроде местного бетеля, смешанного с негашёной известью, и так же красят рот и губы в алый оттенок. Это когда приходилось долго не спать у колыбели или во время ночных перегонов; но не прямо сейчас. Мы и без того были чуточку под хмельком друг от друга: слепота потворствует более интимным ласкам. И хотя жилы такое выматывало из обоих изрядно, общаться со Снежным Барсом без перерыва можно было часами.

Короче говоря, Идрис продавал мне сначала известное всем, позже — негромкие семейные секреты, делая из них своего рода ловушку. Однако я неплохо умела заглядывать за ширмы и покупать дорогое задёшево: мы явно друг друга стоили. Тайны открывались мне палец за пальцем, как говорят в Динане о вещах, которые крепко сжимают в кулаке: живом воробышке или эфесе шпаги.

 Они в самом деле оказались единокровными братьями: Джен — старший, Идрис — младше одним-двумя годами. Как часто бывает в Степи, — от разных матерей. Как бывает не так уж редко — старший лелеял младшего и более немощного, пока обоих поочерёдно не забрал мужской мир. Младший из вывернутой наизнанку благодарности вечно забирал верх над старшим.

Первый брак был заключен по сговору и расчёту родителей — с тем, чтобы родились хорошие дети. Снежный Барс появился на свет от пылкой любви. «Нельзя было такое допускать, — пояснял Идрис. — Взаимная страсть отца и матери — дурное наследство для потомков. Денгиль, благодаря слиянию малых капель Древней Крови, был удачей во всём, кроме одного: в душе у него поселилось томление. Истинное жаждет соединиться с таким же истинным — ценой чего угодно вплоть до самой смерти. Но и такое положение вещей было правильным».

(«Тут я всякий раз вспоминаю судьбу моего Эно. Имя, сходное с Идрисовым, тяга — Дженова: вопреки рассудку и расчётам отыскать свою половину от Древних, зачать, дождаться, изменить себя — и уйти. Хотя вот мой собственный любовник как раз не дождался».)

 Итак, любовь отца и матери самого Идриса захлестнула всё расчёты. «Хафисат была прекрасна, как Ракель, и так же мало пригодна к вынашиванию, — пояснил он, — но не это оказалось главной бедой. Отец не послушал советов, и мне досталась не капля истины, но целое озеро, скрытое в наследственной материи. И недуг, который был воздаянием за чужую дерзость».

— Язык шибко образный, я понимаю, — пояснила Та-Циан. — Я на всякий случай пытаюсь воспроизвести стиль и не упустить нюансов. Речь идёт о том, что желаемые доминантные гены, которые следовало пробудить в потомстве, в случае Джена уравновесили друг друга. Идрису же пришлось поневоле платить: с редкостными дарами тела и души, которые он получил от матери, намертво сцепился ген глазной слепоты. Но само тело было на свой лад зрячим, душа — провидческой, лицо и осанка казались самим совершенством. К тому же годы его практически не брали. Стоило ли платить такую цену — вопрос не к Идрису: то, чего нет, ценишь больше того, что есть.

— С одного того оба и ссорились, — спросил Рене со странной риторической интонацией. — Один пытался утешить другого, а другой не хотел утешиться и подчиниться, потому что это оскорбляло. И нередко давал волю ненависти.

 — Именно. Дженгиль мягко обуздывал своего младшего, это было корнем всех проблем, — кивнула Та-Циан. — Если бы они не любили друг друга так сильно, как говорил Байрон... Здесь присутствовала любовь — и конфликт, исходящий из природы самой любви.

— Ведь истинная любовь по определению мятежна, — пробормотал Дезире. — Ревности и бурь в ней больше, чем покоя, и нечем утолить жажду.

— Лично Барс такого не утверждал, понятное дело, — отозвалась женщина. — Объяснял гордыней своего старшего. В Сухой Степи-де тому показалось тесно, вот и забрал горы под свою руку. В определённом смысле.

— А Степь оставил брату из жалости, — догадался Рене. — Такое ведь не прощают. Я прав?

— Не совсем. То есть да, прав, но перескочил через несколько важных ступенек. В промежутке можешь представить себе бурный разговор двух посвящённых, расчётливую сделку с обдумыванием ходов, душераздирающее прощание Давида с Ионафаном. Или традиционный любовный треугольник и ссору, как ни пошло это звучит: Ирбис явно привлекал к себе симпатии эроских дам. Да что там — он и меня чаровал буквально на инстинкте. Хотя вряд ли я ему нравилась даже без учёта того, что он обо мне уже понимал.

(«Позиционная война. Он стремился расставить сети и завладеть; я втихомолку стригла купоны с ситуации — беспечно, как человек, которому нечего терять. Так, скорее всего, было и между братьями: приязнь всегда под конец рождает соперничество. Очаровательный трюизм. Всё это я говорю для отвода глаз. Нарисуйте в уме безусловную чепуху, но по смежности додумайтесь до более очевидного. Чего было больше между мной и Идрисом, если уж мы повторяли старую модель отношений? Тяготения или отталкивания, любви или ненависти? И самое главное. Если Джен поистине был в Лэне тем, на что претендовал, пока не осудили, то кто его брат здесь и сейчас? Интересно, мальчики задумались над этим или пока нет?»)

 — Дзерен была от той же матери, что и Барс? — неожиданно поинтересовался Дезире.

— Да. Избранная супруга Валиуллы, в отличие от меня самой. Меня, можно сказать, подобрали с обочины.

(«Но по сути — с иной стороны Зеркала. Уверенность в этом явно просвечивала во всех задушевных беседах. И знание о том, из какого генетического теста слеплена моя дочь».)

 — В итоге мне открыли столько, — подытожила Та-Циан, — что я начала буквально опасаться за свою жизнь: Идрис, да и Валиулла, могли и пожалеть о том, что распустили языки. И чтобы не длить неопределённость, я нырнула в воду с головой. Воспользовалась их неведением Дженовой судьбы, чтобы резче отчертить свою собственную. В Эро, как ни закрывались от иноземцев, должны были, разумеется, прослышать о Дженгиле. Однако не всё: Оддисена любит жонглировать разнообразными слухами.

(«Юноши поняли намёк на якобы легенское кольцо Идриса? Я ведь тогда не была уверена, что эроские отщепенцы сохранили древние опознавательные знаки. Хотя какие отщепенцы? Не более чем мои коллеги по Братству. Да и силты с самоцветами, должно быть, старее самой Оддисены… Даже история Эдмера на них намекает. Ох, не надо было мне так рано покидать Лес — тайны там были явно того же замеса, что и в Степи».)

— Ещё один полновесный козырь был у меня в руках: я знала, чем рискую, мой собеседник — не знал и оттого не ожидал с моей стороны тотальных саморазоблачений.

И вот однажды, уже в разгар пылающего лета, я протянула руку, сжала кольцо моего собеседника (ну точно — силт, и даже тематический). И сказала:

— Я лгала тебе, Ирбис-кахан. Нет, не совсем так: позволила не понять всей правды. Знаю я высокого домана, позже — легена Дженгиля не только из твоих слов.

И не обинуясь рассказала всё как есть. Начиная с убийства Дженом побратима и кончая смертельным состязанием троих. Может быть, слегка себя очернила — ведь, кроме Тейнрелла, никто не видел казни и свидетельствовать в мою пользу не мог, оттого попытка выгородить себя была бы понята лишь к худу. Вот только до наших любовных игр в любом случае не могло быть Идрису никакого дела, и касаться его слуха таким не стоило…

Барс выслушал мои слова невозмутимо — в лице и жилка не дрогнула, на руках и палец не шевельнулся. Хотя слепые зачастую не умеют изображать мимику.

Под конец сказал:

— Мой брат держался достойно, бился с честью и умер, как хотел. Что может увенчать любовь и саму жизнь лучше смерти? Кто ты была при нём, мы знали, но кто в дальнем Братстве — нас не интересовало. Важная персона — и всё.

— Я была, но не есть, — уточнила я вполголоса. — Руки мои хоть и не чисты, но свободны от бремени.

Он понял сразу оба главных смысла: что я оставила позади если не Братство, то его защиту, и теперь не пожелаю спрятаться за широкой мужниной спиной. Когда муж даёт развод, он трижды повторяет «талак»: «Ты свободна, ты свободна, ты свободна». А у нас с Другом Бога насчёт такого был крепкий уговор. Что мне стоит только пожелать.

И вот тут-то Идрис будто лицом померк. Будто губы у него стянуло морозом:

— Я ведь думал привязать Таригат-кахану к себе. Для того лишь и открывал перед нею своё сокровенное. Ненавидел и восхищался, заключал в объятия и пытался отбросить. Тщетным было и то, и другое. И теперь скажи, Та-Циан Кардинена: что мне делать с тобой?

— Если я совершила недолжное — а такое у меня случается нередко, — то подлежу не порицанию или прощению, но суду. Отвези меня к тем, кто имеет власть и право судить, — ответила я.

XVII. 3D НЕБА И ЗЕМЛИ. Начало

Есть тайны, которые можно доверить лишь обречённым, во всяком случае — балансирующим на грани. Есть время для таких откровений — и связано оно лишь с человеком, а не обстоятельствами, удобными или неудобными. Ждать оказии в виде новой партии будущих учеников Города показалось слишком долгим судьбе, которая взяла под свою руку Таригат…

Когда Та-Циан говорила о себе в первом лице, то было ради одних юношей: чтобы задеть эмоциональную струнку, сыграть в непосредственность. Когда думала внутри себя и про себя — начинались игры в закрытость. То есть ловили Пёс и Кот по-прежнему всё, но с куда большим интересом. Причём не так боялись, что хозяйка сумеет навязать своё личное восприятие.

А вот третье лицо вместо первого знаменовало куда большую степень отстранённости, чем первые два. Такое глубокое залегание мыслей, что вроде как и не о Госпоже сказано. Разумеется, вампирскому чтению мыслей всё равно не поставишь преград, но ощущение создаётся такое, будто Рене и Дези подглядывают за нею в замочную скважину. И можно, да не совсем прилично.

Стоило признаться себе самой, что лучшее время жизни она провела в дороге. Не в местах нетронутого покоя и незыблемых традиций, не тогда (что было куда более удивительным), когда бралась за оружие, безразлично — выкованное из стали, духа или разума. Но в промежутке между тем и другим, что простец поименовал бы подвешенным состоянием, а умудрённый — своего рода чтением между строк.

Рутенка Татьяна, о которой вспоминалось всё чаще, писала, что в детстве, когда её каждое лето вывозили на Кавказ (и более, увы, никуда), самым лучшим впечатлением была дорога. Ехали несколько суток, на своих колёсах марки «ЗИЛ-Победа», в тесноте, душном запахе бензинового перегара, не имея надёжного ночлега — и с ощущением полнейшего счастья.

Всё удалось Таригат как нельзя лучше. Валиулла отпустил её в эроскую столицу без споров — возможно, имея в виду обожаемого шурина в качестве преемника и нового хранителя живой драгоценности. Пошутил, что поскольку развода пожелал он сам, то махр остаётся за женой — хотя в любом случае молодые кешиктены располагали свободной волей и употребили её как должно. Свита Идриса вынуждена была потесниться, пуская в ряды новичков: половина на половину.

Также никто не возражал против того, что Раима осталась в семье, даже сама девочка: отправиться в Вард-ал-Дуньа было желанным для всех без исключения, но к чему торопить событие, чей срок ещё не настал? В этом она была вполне похожа на мать — так же полагалась на естественное течение событий. Мать тоже не роняла слёз в час разлуки: всему своё время, растить и снимать плод, держать при себе и отрывать от тела, чтобы бросить и уйти к чему-то иному. Да, собственно, Та-Циан никогда не понимала, как это — жить ради детей, и полагала, что проповедующие такое лгут. И они не любят, и их тоже. Как дети вообще могут любить духовного кастрата, нищеброда, который не имеет за душой ничего своего?

Но соглашаться с уходом близкого человека, писала Татьяна, — не значит забывать. Только, в отличие от большинства, в ней самой довольно рано, лет с семнадцати, обнаружились несколько слоёв личного бытия. Её дед, человек намного более близкий девушке, чем родители, погиб вдали, внезапно и скоропостижно, и так случилось, что весть эту она пережила в одиночестве. Был вечер, была невероятно долгая ночь и было утро дня, когда отец и мать вернулись с похорон. Через календарную неделю Татьяна поймала себя на том, что легко смеётся, читая пьесы Шеридана и болтая с друзьями-студентами о пустяках. Внезапная рана не закрылась, но и не болела, однако любовь нисколько не увяла в отсутствии своего предмета. Ну а смерть, в которую Татьяна, в отличие от всех детей и большинства взрослых, всегда верила, осталась смертью, а не каким-то инопланетным чудищем. Тем, что есть здесь и сейчас; без чего не может быть самой жизни.

Та-Циан удивилась, что всё чаще апеллирует к особе, согревавшей её рутенское место. Что же, наверное, так и задумано Тергами: один неплохой ум вместо другого, оба друг друга дополняют.

Ситуация, в которую были поставлены они с Идрисом, казалась перевёрнутой копией путешествия Та-Циан и Джена в Лабиринт Тергов, прямой — их же в Лин-Авлар. Что до того, каков получается расклад на суде: динанской Оддисены или степного Братства Зеркала, размышляла Таригат? На самом деле всё повторялось — начинала и заканчивала Та-Циан, другие всегда следовали, а судьба господствовала, как ей вздумается.

(«Суд, даже самый высший, — по сути игра. Разве не я сама утверждала это? Игра же — то, ради чего нас терпят на этом свете, — сказала про себя Таригат. — Я ничего не потеряю, в очередной раз приняв роль за сущность, симулякр — за чистую монету. Какая разница? Прототипы в любом случае находятся не на Земле».)

К тому же она практически исчерпала то, что могли дать ей Валиулла и его окружение. А за лишнее знание она всегда была не прочь рискнуть и самой жизнью.

(«Я в те дни ехала рядом с Идрисом как власть имеющая».)

Отряд продвигался к цели неторопливо: у степняков не бывает ни лишних, ни пустых минут. Небо над головой делалось ярче: солнце, поднимаясь в зенит, как бы опускало ресницы, чтобы не так жечь. Земля под копытами постепенно расцветала — вздымалась округлыми холмами, поросшими по-весеннему яркой травой: видимо, здесь близко к поверхности проходили водные жилы. Иногда почву распарывал скальный клык, желтоватый, сияюще-белый и словно в росе: добывать питьё было чем дальше, тем проще — разумеется, с учётом того, что люди Идриса знали местность.

Располагались на ночлег они, вопреки закону пустыни, в тёмное время суток. Жар не так палил, как согревал, к тому же Идрис намеревался показать своей женщине все дорожные красоты. Да, Таригат как-то без особых раздумий стала его женщиной, что бы это ни означало. В дороге он держался рядом, то и дело касаясь руки с зажатым в ней поводом: будто хотел удостовериться, что Таригат никуда не делась. Так ведь знал об этом побольше любого зрячего — каждый всадник в отряде и весь отряд были для Барса тканым ковром, полным наиподробнейших деталей. Всё это складывалось в нечто объёмное и потрясающе многомерное.

Сначала женщине казалось, что такое не по исламу — даже года не выжидать при переходе из одних рук в другие. Потом осенило: и она существо по определению сакральное, взятое в семью ради мужниной чести, и то, как ей ныне поклоняются, — это адат, местный закон, присовокупленный к вольно толкуемому шариату. И даже то, что ей поклоняются как бы вопреки её воле, вписывалось в общую картину. Разве божество выбирает способ, каким ему служат верующие?

Ночью им двоим разбивали отдельную палатку. Из слепых получаются особенно нежные и чуткие любовники: ведь их царство — ночь, а Всевышний, по словам одного француза, создал ночь для любви. И ничего бесстыдного не было в губах и языке Идриса, когда они проникали во все изгибы и выемки чужого тела, штудируя рельефную карту блаженств, и в ноздрях, которые поглощали его запахи, и в пальцах, которые лепили плоть заново.

«Но лица эти руки не касались — словно из-за некоего суеверия он не хотел становиться моим зеркалом», — чётко и громко подумала Та-Циан. Пусть юноши ловят материал для раздумий: ведь у кого на этом свете нелады с отражениями? И Оддисену сюда присовокупим — тоже ведь камень преткновения для тех, кто скорее жив, чем мёртв. Или наоборот.

— Наоборот — это про Буратино? — мигом откликнулся Дезире. Судя по тонко разыгранному наиву, он понял суть дела.

— Возможно, — сухо ответила Та-Циан. — Проблема в том, дорос ли твой собственный нос до соответствующих размеров. Что до моего спутника, то он воскрешал к жизни совсем иные литературные штампы: гибрид Затойчи и Слепой Ярости. Я имею в виду не притворство, но непостижимую искусность попадания в цель.

Несмотря на обоюдную деликатность, накал эротики временами достигал таких высот, что я спрашивала:

— Я умру от этого?

— Нет, к сожалению, — отвечал Идрис. — Разрушить тебя очень и очень непросто — если ты сама того не хочешь.

(«Вот что ещё. Он (как и Валиулла) часто брал меня через отверстие, не связанное с деторождением. По некоей мало внятной причине оно у степняков считалось более чистым. Моим нынешним питомцам такое либо вообще не понять, либо давно уже догадались».)

Поток размышлений теперь не прерывался, что бы ни делали эти трое: почти неощутимо для себя ели, пили, выводили продукты распада, дышали свежим воздухом, погружались в дремоту. Вся эта рутина не стоила того, чтобы на ней фиксироваться.

— Раз вы так резво включились в повесть моего интима, — продолжила старшая, — прибавлю, что Идрис всё чаще завязывал глаза чёрным платком. То есть и мне, и себе. И не только на время ночного секса, когда, как известно, все кошки серы. Может статься, ему не нравилось, когда его или мои пальцы касались трепещущих глазных яблок?

Наш дневной путь вовсе не был пустынен, но жила одна дорога. Караванный тракт, что служил для одних торговых и деловых путешествий: семейные поселения и, соответственно, перекочёвки держались от него в стороне.

И вот настало время, когда на горизонте внезапно появилась Роза Мира. Никаких пригородов, разве что холмы стали зеленее и расцвели. А среди них — гигантский пышный венок, зубчатая корона и в их обрамлении — пучок хрустальных стрел или клыков. Сады, парки, возможно, и кладбища (последнее предположила я и отчасти ошиблась), ученические городки и небоскрёбы. Как многочисленные туристы не заметили режущей глаз инаковости всего этого великолепия — не знаю. Думаю, носили добровольные шоры или очки, с помощью которых человек обычно примиряет в корне чуждое и незнакомое со знакомым и уютным. Впрочем, на туристов нынче был, по-видимому, не сезон — слишком жарко. Как нам неоднократно сообщали они сами, водили их по улицам в своего рода «связке» и под чем-то вроде виртуальной сети. Художественная аналогия — процессии, что изобразил Александр Митта в своей «Сказке Странствий»: имею в виду город под властью чумы. Только в данном случае поветрием считались чужаки.

Перед лицом нашей конечной цели мы разбили лагерь и переоделись в лучшее платье: не европейско-столичного стиля, напротив, такое, чтобы подчеркнуть, что мы народ нездешний, пришлый и уважать нас требуется именно в таком облике.

Замшевые и парчовые дэлы. Шапки, отороченные лисьим мехом. Сапоги из тончайшей кожи, с загнутыми кверху носами. Тяжёлые пояса с набором из бронзовых и серебряных блях. Оружие, на котором прямо-таки были вычеканены достижения предков — и, разумеется, их нынешнего потомка и наследника.

А вот зачем Идрис повязал по носу и подбородку широкий чёрный муар, в тонкостях не знаю до сих пор. С той целью, с какой в Рутене носят тёмные или зеркальные очки — чтобы незнакомые люди понимали, с кем из крутых имеют дело? Да, наверное, так.

(«И чтобы вы призадумались, мои славные».)

Кто-то из нас мельком поинтересовался о конкретной цели: вопрос был¸ судя по интонации нашего вождя, некорректный, но он соизволил объяснить. В одном из молодёжных городков у него усадьба. Мне это показалось диковатым: успела привыкнуть, что свой кров ты возишь на себе, словно улитка, а бросать где-то якорь на цепи — дело скверное, даже если цепь очень длинная и к тому же растягивается от твоего лая: метафорически, вспомнился такой анекдот о брехливой собаке.

Я, собственно, не исключаю, что Идрис преувеличил: тягой к оседлости и родным корням он, похоже, не страдал, дом мог снимать или использовать не по прямому назначению, но в качестве своего рода пиратской сокровищницы. А вот найти благовидный предлог, чтобы провезти нас через всю столицу, — это он вполне был в состоянии.

Ибо наш кортеж изобразил из себя иголку, которая прошивает полотно насквозь. Мы въехали с одного края и остановились близ другого — степная столица оказалась не так уж велика и не нуждалась в более продвинутом транспорте, чем велорикша или растабайк на солнечной батарее с накопителем. Большая часть жителей вообще передвигалась рысью или пешком, ведя под уздцы коня с мешочком, подвязанным под самое репицу. Наилучшим удобрением для местных насаждений здесь не прокидывались.

Спустя некое время я снова поразилась: публика на тротуарах была необычной. В основном стройные мужчины и женщины юных и средних лет, куда меньше важных подростков и осанистых стариков, а малых детей нет прямо-таки начисто. Конечно, подумала я, это визгливое, назойливое и до невозможности суетливое украшение улиц и площадей должно проходить первичную обкатку у себя в кочевьях, оттого становится здесь — гипотетически — вполне приемлемым и оттого незаметным. Но неужели у преподавателей и… м-м… студентов никого не рождается: они что — совсем безгрешны? Или сразу же отсылают потомство от себя куда подальше?

Помимо прочего, во всех коренных обитателях чувствовался некий трудноуловимый оттенок. Или нота, или аромат — не знаю: возможно, Идрис, благодаря своей слепоте, дал бы более точное определение.

Каждый из них по отдельности не был как-то особенно красив или изящен: в толпе динанцев или других землян легко бы затерялся — если, разумеется, учесть расовое разнообразие. Но вот все вместе они никак не представляли толпы. Какое бы использовать сравнение, мальчики, чтобы дать вам понять?

— Ожерелье работы хорошего ювелира по сравнению с горстью кое-как огранённых камней, — предложил Дезире.

— Тебе бы всё самоцветы, — поддел его Рене. — Сразу видать, что их любишь. А если так: цветы не на клумбе, а на лугу? В природе, которая не умеет, в отличие от человека, сочетать краски и формы безвкусно и безыскусно?

— Скажу коротко: каждый из них был настоящим, — кивнула Та-Циан. — Если разобрать на составные части людскую массу в том же автобусе, метро или маршрутке, то каждый второй окажется едва ли не монстром. В целом-то вполне терпимо: ну, мясистый загривок, ну, пивное брюхо, отсутствие любых телесных форм или рубленные топором черты лица... Татьяна в дневнике признаётся, что играла сама с собой в игру: определяла, кто из сидящих рядом выглядит приятнее и значительней остальных. Настолько, чтобы хотелось вылепить из него куклу. Победитель, как правило, не представлял собой ничего особо замечательного.

— А возраст? — уточнил Дезире. — Вы упомянули, что в Вард-ад-Дуньа не было старости.

— Дряхлости, — поправила Та-Циан. — Причём неряшливой. Из иных юнцов получаются изумительно красивые старики. Я лично бы не отказалась ни от характерных морщин, ни от седых, соль с перцем, волос. Так прорисовывается характер: если он, конечно, есть от природы.

Иначе говоря, все обитатели Вард-ад-Дуньа были похожи на гениев. В массе те признаки, которые объединяют этих сверхлюдей, растворяются, но вместе делается заметной новая порода.

— Или старая, — тихонько вернул Дезире, — об этом тоже было написано.

— Я так думаю, вы оба читали не в моих мыслях, а на более прозаической бумаге? — сказала Та-Циан. — Непосредственно в дневнике Татьяны?

Юнцы переглянулись. «Понимают, что согрешили, — отметила Та-Циан. — Хотя лишь символически и к удовольствию обеих сторон».

И продолжала:

— Мы ловили на себе взгляды: учтивые, спокойные, в меру любопытствующие. Даже наши халаты не вызывали такого уж интереса: большинство было наряжено именно так — всепогодно, почти бесполо и весьма изысканно. Шлейфы некоторых одежд текли по чистейшим плитам, которыми были выложены улицы, талия могла быть затянута в своего рода корсет, над которым топорщилось нечто пышное. Волосы самых необыкновенных цветов или, похоже, ничем, кроме хны и басмы, не подкрашенные, струились до самой талии. Глаза, не такие уж и большие и по преимуществу карие, иной раз вспыхивали, словно вечернее солнце из-за туч.

— Они смотрят, Тари, — глухо проговорил мой Барс, видимо, заметив, что я вот-вот потеряю самообладание. — Ты их значительней; ты редкость для всех земель.

Почему так? Остальные мои спутники ему не возразили. Они вообще держались молодцом: ну, разумеется, всем им было не в новинку. Сами, наверное, не однажды сопровождали гостей. «В этом городском пейзаже нет ничего шокирующего туристов, — подумалось мне. — Столица, разумеется, красивая, чистая и вызывает чёткие аналогии с Бразилиа. Но подсознательно все должны чувствовать то же, что и я сейчас: такое не по силам сотворить человеку. Как сказано в «Полдне» Стругацких о Леониде и леонидянах: «Разве природе под силу создать такое?» Вот в Вард-ад-Дуньа эта пафосная фраза невольно переворачивается, отчего зритель получает когнитивный диссонанс — сам, впрочем, того не замечая.

 Отряд ехал бульварами, огибая центр по широкой дуге. С нашего места оказалось невозможным увидеть большую часть высотных зданий, но я сразу поняла в них главное. Они не только казались, но были созданы как монолит во всей сложности ветвей и кристаллов. Живой хрусталь. Аметист. Обсидиан. Гора или дерево во всей натуральной естественности — и небо над головой, почва под ногами и копытами, люди в окружении неба, земли и циклопических стен смотрелись как нельзя более гармонично.

Отчего-то я вспомнила присловье, которому обучила меня Майя: «Верх и Низ — две ладони Тергов, которые мнут земную глину, смачивая небесной водой». То, что предстало перед нами сейчас, было именно таким. Словно его напечатали на гигантском трёхмерном принтере и вдохнули жизнь.

— Как в шарнирных кукол, — пробормотал Дезире. — Чем такое удобно: всегда имеется шанс отточить модель в виртуале, прежде чем влепить в плоть и кровь. Точнее — вылепить из.

— Ты это брось, — воспротивился Рене словно по долгу совести. — Не твоя стезя, типа.

«Хитрят, — промелькнуло в мозгу Та-Циан. — Играют в туповатых простачков. Отталкиваются от моей и Татьяниной идеи. Мы упорно наводим друг друга на мысль, но никто не хочет делать это явно и к тому же насильственным образом».

— Вот что пришло мне в голову, — продолжила она вслух. — Динанское Братство знало — иначе и быть не могло. Но чтобы как следует вникнуть во все тонкости, нужен был свежий глаз. Моё зрение было промыто без малого десятью годами степной жизни. К тому же Зеркальщики, скорее всего, видели восход, раннюю стадию, а мне довелось попасть в начало расцвета. Так я считала. И ещё я думала тогда: «Ради истинного знания стоит бросить на кон саму жизнь, даже если не успеешь купить на свой выигрыш нечто реальное. Это и будет чистым, бескорыстным обучением».

— Таким, что безусловно становится тобой самим? — снова вмешался Дези. — Дарит понимание, но и убивает прежнего тебя?

— Догадлив, — чуть сморщилась Та-Циан. — Хотя чего уж там — я ведь здесь вполне себе тёплая и дышащая.

Усадьба, куда мы ехали, пряталась в глубине заросшего клёнами двора, но тень, казалось, резче выделяет все оттенки: рыжевато-красный, готический кирпич стен, голубоватые отблески на стекле стрельчатых окон, густо-синее, как и везде, небо, от которого при полном, можно даже сказать — мёртвом штиле веяло грозой. И всё это в окружении пышной зелени.

Тотчас подбежали молодые люди и подростки обоего пола, помогли спешиться — скорее чтобы оказать честь, — приняли лошадей и тюки, которые тотчас начали снимать, чтобы унести в наши комнаты и кладовую. Работали они как механизм с туго взведенной пружиной.

— Ученики, — пояснил Идрис. — Живут у мастера: за месяц до смерти отца таких было двое, раньше — и того больше.

«Хороший средневековый обычай, — констатировала я про себя. — И учатся чему-то там насущному, и приносят пользу, какую могут, и находятся под присмотром».

Он в самом деле был в наличии, этот присмотр. Под дверным навесом, пышностью напоминающим свадебную хупу, за нашим въездом наблюдала женщина, что называется, в возрасте. Пегие волосы, кое-как стянутые повязкой, седые брови, крючковатый нос, пронзительно-бледные глаза, опалённая зноем кожа, воинская стать. Росту в ней было едва мне по плечо, так что величию, которым она обладала, было тесно внутри.

Я тотчас поняла суть. Сокровищем, которое Идрис хранил в доме как зеницу отсутствующего (по сути) ока, оказались его родители. По опыту знаю, что предки на всём материке по умолчанию мыслятся отсутствующими. Не обязательно мёртвыми, но в том смысле, что занимаются своим делом в известном отдалении. Разумеется, в случае, если не доказано обратного: мусолить одно и то же место и одно и то же ремесло никому не интересно, это способствует постоянным миграциям.

Из родителей Барса пребывала в наличии та жена, которая, образно говоря, была Лией. Так объяснил он сам. И уж это, похоже, было нечто такое, что покойница Диамис в раю ахала и вздыхала от белой зависти! Нечто поистине устрашающее: то, чем я бы стала лет через сорок. Так я полагала.

Путь через парадный вход в отведенные нам комнаты проходил мимо хозяйки, и каждый, поднимаясь по ступеням, должен был отдать ей поклон, прижав к груди раскрытую ладонь и называя новую нашу владычицу по имени — Альфия. Каждый получал от неё в дар отрывистую реплику, пущенную словно бы в сторону, — прямое попадание в лицо сильно бы нас стеснило.

«Вот женщина длинной воли, — отозвалась Альфия-кукен на меня. — Умеет делать для Степи правильных дочерей. Сын, ты поднёс мне славный подарочек — один череп, что у неё на плечах, многого стоит. Классика жанра».

Почти что покойница Диамис: только не надо нам далеко идущих намёков. И да, разумеется. Это её сынокк так назвал — кукен, любимой супругой отца. Идрис ведь впереди меня шёл, а я услыхала.

Ну а поскольку мы вроде как поженились, хотя тихомолком и без оглашения договора, отвёл он меня пока в свои личные покои. Трёх господствующих тонов: красные бухарские ковры на полу и стенах, гладкое тёмно-коричневое дерево, розовато-белая резная кость. Такое впечатление, что мебель проросла из ковра — или в неё обратились, покрупнев, его узоры. Резной слоновый клык — языческие статуэтки на низком столе, рядом с пиалами, чайником (фарфор, но тоже костяной) и письменными принадлежностями, светильники над низким просторным ложем. Вид у всего такой, будто ничто ничего не стоит или бесценно: дорогое наравне с дешёвым, но всё в равной степени изысканно, так что про материал вообще забываешь. Вид у всего такой… В общем, будто хозяин владеет своими глазами получше зрячего.

На самом деле Идрису было нужно всего-навсего побольше места для манёвров и поменьше хрупкой мелочи не на своих местах. Слепым на самом деле нужна не помощь, а лишь чтобы не лезли под руку всякие доброхоты: тогда они справляются.

Вот он добрался до матраса — на нём ковёр и над ним ковёр — и скрестил ноги, не ощупывая места руками. Показал мне, протянув руку вбок:

— Садись там, где концы моих пальцев. Хочу слышать твоё дыхание, когда стану говорить.

Тут я вмиг поняла недавние намёки. Что не родная матушка ему Альфия, но лишь законная. А, значит, настоящий её сын — Дженгиль. Просила я суда тех, кто имеет власть, думала — легенов здешней части Братства. Получила ту, что имеет бесспорное право: от своей крови к моей крови.

 И сказала — не совсем то, чего он ожидал. По крайней мере, понадеялась на такое: прежние мои мужчины были из малого Динана, всяко умом попроще. И совладать с ними я умела — вот разве что с Дженом не очень. Это властные дамы ввергали меня в оторопь, и то ненадолго.

— Супруга твоего батюшки захочет взять с меня равновесную плату? — спросила я, опускаясь на указанное место. — Талион или как там зовётся по-вашему?

А в Степи нет такого закона. Правит одно желание. И слова тоже нет.

Барс даже рассмеялся:

— Ты не знаешь её. Да что — ты и себя не знаешь. Если хочешь умереть — умирай, другого способа тебе не дано. Если кто из мужей пожелает от такой, как ты, истинное дитя — вашу дочерь во плоти, — за редкий дар ему придётся платить, и щедро: это здесь понимают все. Семя истины есть во всех людях, но у подавляющего большинства успело сгнить и так, сущим трупом, и передаётся. Но есть и живое: в ком словно крупица, в ком проросток, в ком горстью набросано, а ты как поспевающий плод граната. Тебе, может быть, и подходящей пары не было нужно, как Эно-кахану и Дженгилю. Такие жёны — невозможная редкость: оттого мы и снисходим друг ко другу, и танцуем на лезвии того клинка, остриё которого приставлено к нашему горлу, и всё-таки не можем устоять перед соблазном. Мой брат знал о твоём рождении, искал тебя по расчёту, но взял — по одной любви. Если он хотел заплатить втридорога, это лишь его дело. Несправедливо будет спрашивать с тебя часть цены.

— Разве ты это хотел сказать, Ирбис с белой шкурой? — спросила я. — Во имя того, чтобы моё дыхание переменилось?

Он покачал головой:

— Ты меня упредила. Но нет — неправда и малая часть правды. Я хотел повысить твою ценность. Чтобы из тебя выковали оружие для моих рук — старая госпожа такое умеет и наш отец умел. Это и послужит выкупом за брата.

XVII. 3D НЕБА И ЗЕМЛИ. Окончание

— Ладно, мальчики. Простите за пафос и словоблудие. Всё это танец от изначальной печки — потому что я вроде как побаиваюсь идти дальше и не совсем знаю, как о том говорить и как передать. Словом, в очередной раз вернёмся к насущным баранам и попытаемся что-нибудь из них приготовить. То есть не будем ходить вокруг да около, а возьмёмся прямо за рога.

Вся эта велеречивость и вся напыщенность в якобы восточном духе значили то, что меня снова-здорово и в который по счёту раз будут учить. А уж в последнем я достигла виртуозности: имею в виду не результат, но процесс.

Усадьба в тот день и последующую ночь, кажется, еле смогла переварить нашествие. В каждой каморке, включая холодные кладовые и баню, ночевал кто-то из новоприбывших. О конюшне я уж не говорю: это известное дело. Однако уже со следующего утра госпожа Альфи начала расшвыривать гостей направо-налево, оставляя при себе тех, кто казался ей годен к дальнейшим экспериментам. Не одна же она была в Вард-ад-Дуньа мастерица каких-то там ремёсел, в самом деле. А наши спутники, едва переступив порог усадьбы, уже, видимо, не считались свитой и телохранителями: лишь учениками. Учиться — дело святое, охранять же ныне без надобности, а стеречь — напрасная трата сил. Я бы и так не убежала: не потому что некуда в незнакомом месте, а оттого что здесь оказалось интересно.

Мир тогда хорош и желанен, когда он — передышка между двумя войнами. Поскольку почтенная Альфия вряд бы отступилась от меня по доброй воле, а сын уже давно был пристрелян, мы с Идрисом мигом смекнули, что муж с женой по исламскому обычаю живут по отдельности, на две половины. (В смысле что зря он выставил себя собственником в первый день.) Собрались с духом — и попросили под меня смежную с нашей залу: две широкие двери в противоположных стенах, два узких окна, прорезанных вертикально. В прежней каморе была одна дверь и одна зарешёченная щель под потолком — не потому, что Барс обходился без света, но из-за постоянной жары. Он был чувствителен к ней так, будто устроил своё собственное гнездо на снежной вершине. Хотя мне-то откуда знать!

Уровень комфорта в моей комнате зашкаливал. Представляете, здесь был тёплый пол, по совместительству — кондиционер. Никаких старорежимных каминов: я, кстати, была бы не против, зима в этих краях, как водится, наступала каждую ночь. Отхожее место и душ были свои, причём особо эффективной конструкции: что-то масляное, что-то пескоструйное. Воду здесь ценили. Не надо смеяться: если вся античная Греция умащалась жирными благовониями и потом счищала их скребком, то вся почти Сухая Степь очищалась под резким крупитчатым ветром.

Что бы там ни было завтра, послезавтра и в нынешний вечер — я с удовольствием обустраивалась на новом месте. К базовым трём цветам — кто навязал невидящему Идрису такую лаконичную гамму? — присовокупила арчу, эбен и сандал, более мягкие оттенки и нежные, тёплые запахи. Беспризорной, слегка потёртой мебели в доме оказалось немало. Оттого я со всей решительностью заявила, что как ни полезно для позвоночника, но сидеть в позе лотоса и спать, раскинувшись как на базарной площади, больше не хочу. Во время поисков кресла с кроватью и общую планировку заодно проверила. И характер держательницы дома: отвечала мне учтивостью на учтивость, позволяла выбрать. Что слегка настораживало.

Самым примечательным местом в особняке показалась мне кухня. Она располагалась в высоком цокольном этаже, её печи составляли единую систему с отопительными котлами и отдельным водопроводом, окна были забраны прочной решёткой, а главенствовали здесь повара-мужчины. Последнее в исламском мире далеко не редкость, однако вкупе со всем прочим оставляло впечатление укреплённой домашней твердыни. Еда была, кстати, очень вкусная: такого хумуса, бастурмы и фруктового пилава я не едала, похоже, с юности и подумала, что была бы не прочь пересидеть здесь осаду, временами стреляя по чужим ногам из допотопного самострела. Да и для мирных вылазок на природу здесь недурно: всегда отыщешь, за какими кустами побродить.

Сады в Вард-ад-Дуньа разводят роскошные, почва словно торопится выгнать из себя жизнь. Наш не был исключением: чуть сойди с тропы — трава начинает путаться под ногами, свод ветвей над головой сомкнут так тесно, что солнечный свет кажется зелёным и от любого порыва ветра мерцает, цветов не так много, но в каждом — великолепие всех ему подобных.

И вот что меня слегка удивило — кошки и собаки совершенно дворняжного склада, то есть без самомалейшего налёта какой-либо породы. Их было очень много — что называется, кругом ими устлано. Прохлаждались в тенёчке или безмятежно принимали солнечные ванны — причём безо всякой борьбы видов, вперемешку. У каждого пса была своя кошка, у кота — своя собака, чаще разнополые, но встречалась и гомогенность. Удивительно? Ничуть. Когда говорят, что эти два отряда любимцев могут мирно сосуществовать, это верно. Однако забывают добавить — внутри одного семейства. А в последнем случае — не «могут», а «непременно будут». Особой дружбы, может, не получится, структура взаимоотношений не предусматривает ни особых сантиментов, ни равенства. Главенствует в группе старший, раньше укоренившийся, обладающий более яркой харизмой и нахрапистостью — словом, всё как у людей. Весьма часто таким лидером бывает кошка. Однако в саду нашей досточтимой матушки надо всем и всеми главенствовал здоровенный старый пёс по кличке Рахбим. Около метра в холке, поросший клочковатой серовато-седой шерстью, жесткоусый и бровастый, он напоминал ирландского волкодава этакой неряшливой мужественностью.

Вот с ним и было связано нечто, скажем так, непонятное.

Мне, в отличие от большинства живущих, всегда везло оказаться в нужном месте и в нужное время — или само мироздание аккуратно ко мне подстраивалось. Хотя, с другой стороны, почём знать, как бы пошли дела в иной пространственно-временной ветке?

Кстати о ветках. В одном из дальних углов сада раскинулась почти библейская, может быть, буддийская смоковница — роща тонких стволов, окружающих древесного патриарха. Плоды — жёсткие, в которых поселялись осы, и обильные, что завязывались, когда осы опыляли цвет, водились на патриархе всегда, но чтобы добраться до них, нужно было приминать широколистую юную поросль, шевелюра которой достигала почти до самой земли. Именно из всего этого и сплели своего рода шатёр, когда одной из молоденьких женщин семьи пришёл срок родить. Землю внутри устлали толстыми тростниковыми матами, накрыли тусклой тканью — и все хлопоты. Явилось несколько старших женщин (Альфия своим присутствием собрания не почтила, она, по-видимому, существовала для экстрима), привели под руки роженицу и уложили на подстилки.

Почему не под кровлей, попыталась я себе объяснить, наблюдая издали. В конце концов, земля ничем не хуже каменных плит средневекового замка, которые устилали свежей травой, а в древесных сводах всегда виделось нечто готическое. Что до стерильности — понравилось бы современной даме исторгать из себя плод в русской чёрной бане? Дым, пекло и налёт сажи, которые образуются, когда топят, положим, убивали любую заразу в корне, только вот явно этим не ограничивались.

Что ещё: молодая женщина выглядела всего лишь слегка пухловатой. До того, как начались схватки и содрогания, ничего не было заметно, если особо не вдумываться. «Я-то знал прекрасно, — заметил Идрис с известным хладнокровием. — Там, внутри, шевелилось заметно для слуха. Мальчик от Адамова семени — не чета девочке: идёт труднее, ценится меньше. И ему приходится несколько раз умирать, чтобы продлить себя».

Странное утверждение для типичного мусульманина: но кто сказал, что мы в Эро или Динане типичны?

(«А как мои слушатели истолкуют слова про многократную смерть?»)

Началось всё бурно, кончилось быстро и без большого шума. Женщины приняли младенца — тот в самом деле был мужского пола, — отделили от пуповины и поднесли дереву и небу, словно дар. Родильницу подняли под руки и увели, маты свернули и отодвинули. Место действия опустело — осталась лишь какая-то посуда, чаша или миска.

И вот тут-то явился Рахбим в сопровождении пары-тройки сотоварищей, сунулся мордой прямо в плошку и начал деловито хавать послед. Да, это оно и было.

Та-Циан сделала выразительную паузу и оглядела слушателей. («Включилось ли в них особое понимание или я зря ораторствую? В том смысле, что звоню в давно открытую дверь? Вспомнят ли, как я сама…»)

Продолжила:

— На следующее утро за нами пришли и повели прямиком в стеклянные башни. Этакой вереницей школяров — и неважно, что лично я угодила в одну партию с бывалыми людьми. Наверное, лишь затем, чтобы не чувствовать себя Ломоносовым на пороге Славяно-Греческой Академии или Иньиго-Игнасио Лойолой, который в тридцать три года начал изучать латынь вместе с детишками, к вящей их радости.

Ах, эти величественные строения… На нижние этажи допускали всех, там явно было пастбище для туристов и афиша обычного современного города. Но всё равно это были по виду больше офисы, чем лавочки. Очень строгого вида, практически хайтек: выглаженное и выпрямленное до полусмерти дерево, полированный металл, стекло без пузырьков.

Хозяева не лгали иноземным гостям, говоря, что наверху — засекреченный информационный центр. Только вот там не было ничего похожего на то, что современный человек представляет на этих словах.

Каждое здание — монолит с уровнями и ходами, что заложены сразу при его рождении. Да, он сам говорил о себе, не стоит удивляться. Да, внутри движешься сам по себе, пешком или бегом. А ещё внутри была почти что стужа — возможно, вы помните, что ленты с записью компьютерной памяти раньше необходимо было хранить в холодильной камере. И органические мозги, по странной аналогии, приходили на ум тоже. Возможно, магия, может быть, иллюзия, но никакой привычной техники: даже вместо лифтов лестницы и аппарели. Внутри сразу вспоминается старая сказка, китайская или тибетская. В ней женихам принцессы надо было протянуть сквозь извилистую дорожку, просверленную в стеклянном шаре, платок из тонкой ткани. Победил тибетец: он догадался привязать к платку шелковинку, а саму шелковинку прицепить к муравью и запустить насекомое внутрь шара. Я ещё в детстве, в Лесу, любила жёлтую книгу с драконом на обложке, но Диамис, когда я попала к ней в руки, заставила перечитать ещё раз. И спросила:

— Как тебе это сейчас, скороспелка? Нет, не раскрывай рта. И глаз пока не раскрывай этак возмущённо, наоборот, зажмурься. Думай. И как только придёт в голову нечто без оттенка явной чепухи — валяй.

— Чепуха — признак правильного мозгового штурма, — пробормотала я.

 — Вот и оставь сей штурм унд дранг при себе, — ответила моя тогдашняя наставница. — Бурей и натиском в шиллеровском духе ничего стоящего не преодолеешь — тут не запад, восток нужен.

В свете динанской географии стороны света меняются местами, но метафора есть метафора и касается лишь образа мысли.

(«А теперь и в самом деле помолчим — имеем право, как говорится. Пусть парни ловят не фактуру, но запах. Потому что я в конце концов произнесла:

— Никто не упоминает, как ход в шаре был проделан. Если шар был сложен из двух половин, тогда ещё понятно: протравлен или выточен алмазом до склеивания. Если, когда выдували, вложили тугоплавкую проволоку и потом выдернули… Если капнули плавиковой кислотой… Нет, не получается. Проволока порвётся или перегорит, кислота протечёт боком.

— Наплюй, — отозвалась Диамис. — Технолог из тебя никакой. Не изобретай лампочки накаливания в энном веке до нашей эры. Первая догадка верна, остальное — белый шум. Или там дым. Разноцветный. Ну?

— Кто прошёл толщу впервые, тот может с успехом странствовать до бесконечности, — вдруг ответила я. — Правильный вопрос уже заключает в себе ответ. Остальное неважно.

— Браво, — ответила она без такого уж восторга. — Отыскала свой модус операнди».)

— А что вы там делали, в большущей стеклянной головоломке? — спросил Рене. — Вместе держались? У вас там хоть был проводник?

— Сверхпроводник, — хихикнул Дезире. — Ты бы ещё спросил, вышла ли наша инэни оттуда или осталась внутри.

(«Этот явно умнее своего напарника. Неудивительно для кошачьей натуры. Хотя человечий пёсик, возможно, лучше притворяется. Что скажу им вслух? В какой-то мере я и осталась в стеклянном дворце, чисто технически — и не только — это было единое сооружение, стоящее на природном базальтовом постаменте. Потому что сквозь твоё тело сразу начало идти чистое знание, никак не выраженное в звуках и знаках, отделяя тебя от других, обволакивая и проницая насквозь, и нельзя было говорить о тебе и мне. Знание — это и был материал башен. Знание нужно было принять как себя, стать им — но ты мог взять лишь то, что тебе предназначено, и не более. Когда тебе становилось невмоготу, стены исторгали тебя наружу. Я сделалась и знанием, и зданием, но Вард-ад-Дуньа со всеми своими чудесами возвышается в точности там, где была».)

— Огромная радость и страшное напряжение, — сказала Та-Циан наконец. — Мистик описал бы это как встречу с божеством, только к происходящему был совсем другой ключ. Зрелище для всего тела. Современный человек скажет — информация, но у него не появится мысли о том, что чистая информация есть наиреальнейшее в мире, realiora. Раньше моё «я» было отчасти риторическим: имелся в виду некий обобщённый ученик. Конкретно мне, именно той, что носила имя Таригат, удавалось в известной мере держать полученное знание в отдалении от себя: тем и спасалась. В конце концов, я была из рода Тергов.

(«Многозначительная обмолвка. Возможно, напрасная. Во всяком случае, не стоило бы так акцентировать насчёт рода, а не служения».)

Надо пояснить, что конкретно происходило со мной. В голову вкладывались не сами мысли и факты, но многофакторный, многофактурный ключ к тому неясному, что их воспринимает и производит внутри самого человека: к корню, истоку, типу и форме мышления. То есть каждая беспризорная деталь попадала на заранее приготовленное место, подвергалась обработке и осваивалась. Будто ты заранее знал, что чего стоит, а не выводил это путём индукции. От рождения имел живое чувство мироздания. Или — уже давно знал, и теперь это знание раз от разу проявлялось и закреплялось.

В Сухой Степи я уже начала чувствовать, что события моей жизни как бы подстраиваются под меня, чтобы подхватить. Если я отказывалась от воли, то начинала чувствовать некие токи и пределы и следовать им.

— Река, — тихо ответил Дезире. — Вы сравнивали.

— Да, именно. Только сильнее, отчётливей. И теперь я по вечерам размышляла: не только над вереницей совпадений, не такой уж и удивительной, — над самим эроским образом жизни. Ведь жить в нашем кочевье было, не в пример иным местам, легко. Любое умение ложилось прямо в руки. Ни разу нам не приходилось разбираться с сапной лошадью. Ягнята рождались и росли крепенькими, волк, если его не удавалось отогнать, никогда не резал больше одной овцы, и то в чём-то ущербной. Разумеется, он такой не выбирал — получалось натуральным образом.

В тех местах, где расчищали делянки и сажали какой-нибудь злак, его не забивало пыреем, не гнездилась на нём и спорынья — казалось даже, что если вдруг попадалась, то ради того, чтобы из неё сделали лекарство. Но и дикорастущей красоты и полезности колыхалось целое море — рви не хочу. Ни о каких «Красных книгах» тамошние девочки-сборщицы не слыхивали. Отблески сей благодати накрывали и Динан, так что непросто было отделить один образ существования от другого; это здесь, в Рутении, я почувствовала сплошной мрак. Говорю не о политике.

 В результате у моих степняков было время творить красоту и обряды. Не знаю, задумывались ли вы о том, почему старинные крестьянские и ремесленные изделия так совершенны. Зачем форму любого, самого утилитарного предмета выверяли и шлифовали годами, покрывали резьбой, полной гармонии тайных смыслов, передавали из поколения в поколение?

Предки так молились.

На последних словах Та-Циан изобразила улыбку.

— Уверена, что вы читали: если не Библию и не святоотеческое, то истории, рассказанные Морисом Дрюоном. Почему лилиям негоже прясть?

— Лилии — старинный французский герб, — ответил Дезире. — Салический закон запрещал женщинам королевского рода править иначе, чем через сыновей.

— Но это пошло из писаний, — уточнил Рене. — Я не знаю дословно, примерно так: «Посмотрите на лилии полевые, они не трудятся, не прядут, но и Соломон во всей славе своей не облекался в такие прекрасные одежды».

— Откровенная проповедь тунеядства, — довольно хмыкнула Та-Циан, — которую все толкователи стремятся превратить в нечто удобоваримое. Однако в Дни Хрусталя — так мы их тогда назвали — мне пришла в голову этакая лесенка сомнительных максим.

Труд — тупое рабство. В идеале человек должен не трудиться, но конкретно мыслить реалии. Рука — лишь служанка мозга.

Труд — великое отчуждение результатов от самого труженика. Чем дальше, тем меньше можно пощупать результат, из вещей пропадает душа, а время от работы до работы поневоле заполняется тупым убийством времени.

Труд — наглое вымогательство. Человеку и без того дано многое, однако он считает своим долгом расширяться сквозь все поставленные бытием пределы. Этакая дрозофила Господа Бога.

Труд — бездумное насилие над миром и природой. Оттого оно и возвращается к тому, кто его применяет, и социум не может обойтись без того, чтобы человек не истреблял человека. Мечта о мире, если вдуматься, лишь дразнит своим воплощением.

Человек, настаивающий на своём главенстве, идёт поперёк течения, и то, что его окружает, сопротивляется, вместо того, чтобы подхватить течением. Это исток любой войны.

Всю Великую Европеоидную Цивилизацию можно описать с помощью трёхсловного трюизма: родись — трудись — умри. Не помогают никакие ссылки на юбилейный год, загодя повышающий плодородие вдвое, и никакие запреты на субботники с воскресниками — ведь оттого, что гражданин корячится на себя, а не на чужого парня, мало что меняется в окружающей среде. Мельтешение мелких жизней — горсть пятаков, на которые мы разменяли червонец вечной жизни, да ещё приплатили кое-что сверху: наш страх и трепет перед неизвестным. Смерть — ну что же: самое лучшее, что о ней можно сказать, — она не то, что о ней думают. Возможно, это подобие переплавки в тигле: родись более удачным. Существует два вида бессмертия: рода и личности. На самом деле выбора нет — человек выбирает не себя, а род. То есть смертных детей, да побольше.

Человек желает, чтобы у него в природе был режим наибольшего благоприятствования — оттого и выходит наоборот. Норовит получить всё задаром и безопасно, но так не бывает, в упор не получается, не запрограммировано высшими силами...

Нечто с самого начала творения пошло вкривь и вкось. Человечество безуспешно пытается выправить ситуацию, но получается не лучше, а как всегда.

 Нам говорят, что у безудержно растущего человечества есть высшая цель: преодолеть планетарную замкнутость и выйти во Вселенную. Человек природный зависит от Земли. Однако гармония с нею — не замкнутость в колыбели, а полёт в межзвёздном корабле. Возможно, и много более того: космос — не мёртвое пространство между очагами, но скопище живых гигантов.

При упоминании кораблей возникает естественный вопрос: кто сотворил Хрустальное Знание. Мы ожидали — кто раньше, кто лишь теперь — ответа: Предтечи, Пришельцы или типа того. Объяснение, которое пришлось бы впору любой писаной фантастике. Но здесь была сама жизнь, и учителя отвечали:

— Те, кто был до Адама и Лилит, после Адама с Евой и во времена Каина, когда ангелы входили к дочерям человеческим. Возможно, сами ангелы. Можете считать это притчей, но иной раз до их прямого потомства можно дотронуться рукой. Чем, как вы думаете, мы занимаемся?

И ещё:

— Есть два рода женщин. Дочери Евы жаждут рабства, дочери Лилит по природе властны и склонны повелевать. Сыны Адама мучимы виной за то, что они делали с дочерьми Лилит, и жаждут удовлетворить своей грубой силой Евиных. Что до самих сыновей: семя Сифово послушно Всевышнему, но по сути никакое, как и их предок. Потомки Каина малочисленны, строптивы и непокорны, но лишь они любят Бога по-настоящему.

Полагаю, что всем моим соученикам разрывали голову подобные сомнительные дерзновения — по своей сути иные для каждого, ибо в этой школе не было домашних заданий, общих для всего класса. Но в равной мере несовместимые с привычной моралью. Полная смена нравственной ориентации: даже у моих степняков, изведавших многое. Ниспровержение устоев: даже моих, хотя я никогда не держалась крепко за якорь. Боюсь, остальным показали даже не Динан — Великорутению во всём цветении.

Так было всегда. И лишь оттого вереница моих предшественников и современников снимала напряжение и избавлялась от перегрузок самым простым и в то же время нестандартным образом. Шок шоком выбивают, как говорит пословица.

Как именно? В точности как делаете вы. Напрашиваясь по мелочи на хорошую экзекуцию.

Когда я увидела, как это происходит, то поняла, почему об этом никто не говорил.

Нет, на это не было страшно и даже неприятно смотреть. Другое дело, что абсолютно все пренебрегли авратом — положим, я уже обговорила, что ислам в наших краях необычный. Если бы не расхожая мусульманская мудрость, что-де «всякая былинка живёт в исламе» и, стало быть, ничего по-настоящему беззаконного не существует по умолчанию, можно было бы с этим и поспорить.

Непосредственной причины действа, которое мне удалось — или пришлось — лицезреть, я не знаю, но вам ведь это не важно? И да: то был юноша, женский пол справлялся с перегрузками легче, не любил афишировать свои чувства, не обладал высокой степенью жертвенности…

Была и четвёртая причина, о ней сообразите позже — и сами.

Все собрались там же, где у них происходили роды: под самым главным инжиром. Не заходя в круг мелких стволиков, однако вплотную к изгороди, чтобы ясно видеть. И уж тут главная матрона явилась самой первой. Меня, кстати, за руку привёл муж, так что я оказалась второй по счёту после госпожи Альфии. Это кое-что да значило: до сих пор не понимаю что, но, безусловно, важное.

Паренька из свиты Идриса — имя ему, как помню, было Камран, и он посещал Башню вместе со мной — привели в набедренной повязке до колен: хоть какое-то соблюдение приличий. Уложили не наземь, как ту роженицу, а лицом на широкую скамью и как-то очень ловко избавили от куска материи — развязав узел на чреслах, раскрутив и разложив поперёк скамьи…

— Тряпку, — сердито пояснила Та-Циан, увидев, как юнцы сдерживают смех. — Не человека. Его уложили вдоль и велели держаться покрепче. Отрок, в отличие от вас, уже преодолел тот нежный возраст, когда Домострой рекомендует учить уму-разуму.

Розги заранее взяли от самой фиги: полагаю, что-то вроде волчков, может быть, обрезали ветки, которые придавали малым деревцам вид плакучей ивы. Во всяком случае, древесному патриарху урона постарались не причинить — этакое вегетарианство. Кожаные орудия вроде плетей, ремня и кнутов были бы чем-то трефным. И вот ещё: секли, мне на удивление, юные женщины. Не совсем то сравнение, я понимаю, — но у казахов и прочих тюрок есть такая конная игра — «Догони девушку», «Кыз куумай»: или ты сорвёшь на скаку поцелуй, или на пути обратно тебя будут подгонять хлыстом по плечам, причём без особой жалости.

Нет, меня вид крови не заводит, тем более обильной. Вид смуглого, почти безволосого тела — да, бывало такое. И подобные багряной росе редкие капли. И стойкость: тот юнец не издал ни единого стона и даже, по-моему, дышать пытался неслышно, хотя тело от шеи до пят мигом покрылось розоватыми сочащимися рубцами. Хотя вот Идрис явно слышал и оценил всю гамму: свист, шелест расправляемых тканей и словно бы работу кузнечных мехов.

Мы с Барсом оба знали: спартанские мальчишки на алтаре Артемиды Орфии бравировали своим умением выносить боль и выхвалялись друг перед другом до того, что нередко гибли во время жертвенного сечения; но пардона отнюдь не просили. Лучшему воздавали почести наравне с победителями олимпийских игр, отмечали его деяние на особой табличке, прикреплённой к стене храма, и все его сотоварищи вместе с ним впервые в жизни получали настоящее оружие.

Наш терпеливец заслужил иную награду. Когда с ним покончили или, возможно, он сам подал еле заметный со стороны знак, ему было велено не сходить вниз. Вместо людей его окружили псы и стали лакать пролившуюся на помост алую жидкость, а потом — зализывать раны.

Хоть, по песне, кровь его досталась псам, поднялся юноша как ни в чём не бывало: стоило бы, правда, учесть отличную выучку. И выдержку.

Но самым главным для меня оказалось итоговое рассуждение Барса.

— Знаешь, Таригат, как звали ту богиню в Спарте? — спросил он. Нет, моих мыслей он не читал: напротив, те его слова породили мой сегодняшний комментарий. — Лохия. Богиня-покровительница родов. У Лунной Охотницы множество ликов и мириады имён по всему миру, в давние времена люди умели ей угождать самой своей жизнью, потом понадобились жертвы и обряды, всё более теряющие смысл, а с наступлением христианства заглохло и последнее. Но даже в самых истовых странах пророка Хесу ба Йоше благородные рыцари, шествуя в процессии кающихся, окропляют потом и кровью не одну плеть, но и цвета своей дамы. Простые же горожане и крестьяне разыгрывают ритуал кувады, когда их жене приспевает время родить дитя, — как бы замещая её и принимая на себя боль и дурной глаз.

— Камрана что, выбрали или он сам вызвался? — спросила я.

— Сам, — проговорил Идрис с видимой неохотой. Однако я настаивала, чувствуя, что мой спутник прячет кое-что важное и к тому же сам не прочь раскрыться:

— Он получит награду? Я имею в виду, кроме громкой славы.

— Ты видишь — у нас рождается мало девочек, и все они, вырастая, делаются переборчивы.

(«Да, видела и удивлялась: вместо ожидаемого по логике едино— или многомужия здесь процветало умеренное многожёнство. То есть прославленный мастер и многомудрый философ могли рассчитывать на спрос и, вдобавок, на то, что обе их спутницы жизни не поссорятся и не будут ревновать — потому что такие дела женщины заранее улаживают между собой. Что до бесхозных мужчин, они…»)

— Теперь девушки смогут ожидать, что их плод от Камрана появится на свет без боли и иных опасностей, ибо жертва принесена, — пояснял тем временем Ирбис.

 Теперь я почувствовала в его интонациях горечь — недаром столько времени провела с человеком, наделённым сверхчувствительностью — и оттого спросила в лоб:

— Вы с Камраном были возлюбленными?

Он кивнул:

— Да. Как принято у холостяков. Но мне взять за себя истинную женщину — то была высокая честь. Удача, на пути которой он не пожелал стать ни в коей мере и оттого устранился.

— Ты же меня не брал с соблюдением всего фикха, — ответила я, стараясь не спугнуть Идриса холодностью интонации. — Что легко завязано, нетрудно и развязать. По обоюдному согласию, если тебе угодно. Первой я не начну.

— Я тоже, — он улыбнулся самым уголком рта.

— Тогда пусть идёт как и куда ему самому угодно. — Мой ответ был построен по всем классическим законам двусмысленности.

Маленькая драма. Но не я её начала, и к тому же надо учесть золотое правило узлов. Мою собственную натуру — тоже. Непривязанность к исконным корням знаменует известное равнодушие к смерти — а ведь смерть способна окончательно решить самый сложный вопрос.

 Это испытание завершило первую неделю в Хрустальном Дворце — она показалась мне маленькой вечностью. Помните Мандельштама: «Большая вселенная в люльке у маленькой вечности спит»?

Вторая неделя принесла новые плоды. За короткое время я куда лучше поняла Сухую Степь, чем за предыдущие годы. Можно сказать, в моей голове связалось разрозненное, был добавлен штрих, завершающий рисунок или последний камень в мозаике.

Символом страны Эро мог бы стать тысячеликий оборотень. К каждой стране и каждому отряду человечества Степь поворачивалась той стороной, которую от неё ожидали.

Как меня и предупреждали динанские друзья, в соответствии с первоначальным идеалом ислама здесь был учреждён просвещённый каганат, своего рода имперская республика с двухпалатным (двухдиванным) парламентом: духовные лица, к которым помимо своего рода суфиев, причислялись интеллектуалы, и водители племён, чьё влияние исчислялось головами. Однако Великий Каган практически не участвовал в управлении: из трёх ипостасей (царь-жрец и священная жертва, как на Крите — первый среди равных, как в европейском средневековье, — абсолютный монарх Нового времени) он воплощал первую. И уж точно не был чиновником и делопроизводителем.

В этой картине видела отражение того, как самозваный царь природы, то бишь человек как он есть, относится к ней самой. Те же три роли: архаический царь-жрец, средневековый владыка и воин, «Государство — это я».

Так сложилось изначально, только вот в последние десятилетия Эро стало закрываться от чужих глаз: фактически отрезало эмиграцию и сократило иммиграцию до десятка-другого экскурсионных групп, находящихся под учтивым надзором. Делалось это во имя диких по внешнему виду генетических экспериментов. Но их поддерживала сама природа, выбирая возможные пути: оттого они почти всегда увенчивались успехом.

О результатах дерзаний мне приходилось догадываться из намёков: говорить прямо — не в духе здешнего извилистого любомудрия. Напрягая собственный ум, поймёшь куда больше и примешь легче. Но что это было связано с женщинами, несущими иной, наполовину стёртый генетический код (клянусь, Раима была именно такой, но зародившейся во мне спонтанно), и с усилиями по возрождению, — то было бесспорным, будто нос на лице.

В придачу кое-что несколько более сложное и мало определимое было связано с мужчинами.

Вот в чём была главная опасность, которая грозила людям Дженова склада на родине их матерей, думала я. Не магия, не конкретная и грубая власть, что требовала от них яркого противостояния, но особенные биотехнологии. Здесь диктовали законы и управляли закономерностями изнутри самой природы: ни Джен, ни простые выходцы из Степи, ни даже я сама с моей наполовину воинской выучкой не были приспособлены к такому.

Постепенно я созревала для грядущего суда, но он, в конечном счёте, оказался не тем, не таким и даже не над теми.

XVIII. ИГРА ПЕРСТНЕЙ И ПРЕСТОЛОВ

По всей видимости, она всё менее живёт здесь, в Рутении (так продолжала Та-Циан беседовать с самою собой), всё более переносясь на родину моей души. Сухая Степь и Сад Цветущих Камней, её столица, сделали Та-Циан такой, как она есть сейчас, а к добру или худу — нет смысла давать моральную оценку.

«Любые моральные категории — правила игры внутри стаи, что бывает с отчётливостью видно, когда человек действует во вред другим стаям, но во имя процветания своей собственной. Стайный, стадный инстинкт — человечество превыше всего, интересы отчизны надо ставить раньше интересов других земель, моя семья — моя крепость, и кто будет защищать моё, если не я сам? Министадо, максистадо — один бес. Нежный материнский инстинкт, суровая и требовательная отцовская привязанность, любовь к родным ларам и пенатам, выспренний патриотизм, избирательная набожность — это всё от страха смерти, какими бы выспренними словами ни прикрывалось. Звериное — если хочешь одним эпитетом выразить негативную эмоцию. Но не от зверя. Зверь (вопреки мнению человека о нём) знает, что для него нет отдельного бессмертия, и принимает это», — слова Татьяны.

И в другом месте:

«Нравственность — правила для слепых».

— Я всё чаще застаю Рене и Дезире за чтением того самого дневника, — пробормотала Та-Циан, забыв спрятаться от въедливых слушателей. — Делать им замечания устала — думается, они правы, какого-либо иного корма им в последнее время практически не перепадало. Слишком я занята собой, чтобы кормить-бить-учить их непосредственно; а ведь оба явно растут и мужают как бы с одних моих умных мыслей. Я больше не застаю их в животной форме, да и как люди они уже давно не подростки. Любопытно, у вампиров растёт борода? Ох, не хотелось бы. Но — с этими побочными эффектами как получится, тому и будем рады.

Но продолжим рефлектировать на наши резиньяции.

«Взываешь к чистому бумажному листу, когда надо что-то выплеснуть, выкорчевать из души, — писала Татьяна. — На экране компьютера получается быстрее и аккуратней, но это исповедь urbi et orbi, как ни защищай её паролями. В старинном способе письма сохраняется нечто магическое, изначальное: прикрепить звук летучей речи к своего рода скрижалям. Однако любые скрижали могут разбиться, рукописи таки горят, и бросить свои слова на ветер, сплести с бродячими электромагнитными излучениями иной раз кажется самым большим волшебством и — что парадоксально — наилучшим способом их сохранить».

Чем дальше, тем больше она ощущала родство с незнакомкой, что уступила ей место, думала Та-Циан уже более отстранённо, как бы поворачиваясь лицом к ушедшей Таригат. Наверное, судьба гостьи с того края ойкумены была бы в точности такой же, когда бы она позволила себя приковать к здешней просторной и безблагодатной земле.

Но гостья вот именно что это позволила…

И теперь Та-Циан вынуждена записывать тексты в своих приёмышах.

Остров, откуда она была родом, был сердцем бури, но рутенское спокойствие прятало в своей сердцевине гниль.

Образ, который появляется, когда изгнанница думает о Великом Динане: гигантская друза горного хрусталя, которая поднялась из центра земли благодаря неким катаклизмам. Стержень лазера. Возможно, некая деталь межзвёздного скитальца, в который намерена обратиться наша планета: носовое орудие, линза гиперпространственника? Клык, которым можно вспороть ткань мироздания?

«Что за дикая идея», — думает Та-Циан, слегка потирая висок. (Опять в нём игла — похоже, её питомцы недобрали витаминов.)

К тому же это противоречит идее искусственного создания башен, которая была вложена в неё саму первоначально. Или искусственное (от слова «искусство», что, в свою очередь, восходит к «искус», искушение) в Степной Стране равно естественному, нарочитое — невыдуманному?

 

Хождения за информацией в середине лета совершенно прекратились: будто каждого из подопечных дамы Альфии уже подцепили на невидимый крючок, в свою очередь прицепленный к потайной леске, и теперь связь с источником знания не прерывалась. А может быть, причина была в бурях, которые сгоняли облака в тучи: в пустыне, как и в соседней степи, грозы были явлением редким, кратковременным — и очень страшным. Притягивали башни непогоду или соперничали с нею, но одно явно влияло на другое и, похоже, не в лучшую сторону.

Дверь между двумя половинами их малой вселенной не запиралась, и однажды Таригат, возвращаясь с несколько затянувшегося праздника, застала у себя Идриса. Тот вглядывался в деревья за окном с напряжением зрячего.

— Хорошая была свадьба? — спросил, не поворачиваясь к жене.

Камрану сосватали милую соседскую девушку — но сегодня отмечали не возлегание на одно ложе, а лишь сердечное согласие обеих сторон.

— Шумная, — ответила Таригат, не пытаясь поправить. — Нарядная. Кормили сытно. Тебе хотелось узнать что-нибудь иное?

— Что? — он повернулся, устремив взгляд поверх её головы.

— Ну, например, было ли заметно, что суженые неровно друг к другу дышат.

— А, любовь! — отозвался Идрис с лёгким презрением. — Разве сходятся ради этого? Цель брака — удачное потомство. Нерасчётливая страсть — плохая путеводная нить. Ты думаешь, если каждый мужчина ухватил себе женщину по нраву, а женщина ухватилась за мужчину, то они сразу начнут чеканить золотые червонцы?

— Провозвестники Хесу говорят, что лишь детьми оправдывается союз двух полов. Всё равно, какими.

Он рассмеялся:

— До чего верно! Только ты, по-моему, не видишь изнанки этой истины, а ведь у любой площади или плоскости сторон по крайней мере две. Может статься, другие союзы, не столь разновидные, в оправдании вовсе не нуждаются?

И после паузы:

— Сходиться ради получения потомства, причём надолго — самый ущербный вид соития. Чем люди тогда не скоты? Причём достойные лишь того, чтобы ими кормились более сильные хищники.

— Те же провидцы считают, что малая семья защитит дитя надёжнее всего на свете. Поместит в свою раковину и плотно закроет створки.

— Таригат, откуда же она возьмёт силы и умение, чтобы не дать дитяти задохнуться? Может быть, оно верно для Дар-уль-Харб, земли войны и нечестия, но в неподдельной Дар-уль-Ислам наши младшие дышат свежим ветром перемен.

— Что такое неподдельная Земля Послушания, мой Барс?

— Та, где Всевышний ощущается как непреложная константа бытия. Там тень Его встаёт между солнцем и иссохшей плотью земли, и навстречу ей поднимается людская благодарность. А если нет обоюдного чувства, лишь безрассудная вера — тогда на свет появляются фанатики. Они расчисляют, что верно, а что нет, но обречены ошибаться. И нет им ниоткуда помощи.

Из-под цветистых филиппик тоже просвечивала изнанка, простая и грубая. Особенно в унылой интонации последней фразы. Поэтому Таригат и спросила — по первому впечатлению, нелогично:

— Барс, может быть, мне всё-таки попросить у тебя развода?

Он обернулся. На лице буквально зазмеилась улыбка — безнадёжный штамп, но точнее не выразишься. Что же, любая штампованная фраза когда-то гуляла в девицах.

— Тогда я не смогу тебя оберегать и защищать на суде.

— Ты хочешь такого, не хочешь или всего-навсего констатируешь факт? Собственно, со своей защитой я привыкла справляться сама.

И снова некий оттенок злорадства на губах и вокруг глаз. К тому времени Таригат подрастеряла юную прелесть; возможно, оттого и былое уважение Идриса слегка износилось?

— Не тебе знать и решать что-либо по этому поводу, — ответил он одной из любимых здешних двусмысленностей.

«Отлично, — сказала она себе тогда. — Видимо, ожидается подобие фемы, и с нею в мою жизнь войдёт новое. Что несказанно радует».

Следовало бы пояснить для запланированных слушателей, прикидывает Та-Циан. Тайное судилище классической вестфальской фемы происходило ночью и состояло в том, что обвиняемого брали преимущественно во сне, связывали, выносили приговор без его присутствия и если он оказывался виновен — вешали на ближнем дереве, вырезая под ним пять таинственных литер: SSSGG. Stock, Stein, Strick, Gras, Grein. Палка, камень, веревка, трава, страдание.

Был ещё вариант — посланник проникал в наиболее потайное место дома и оставлял там повестку в суд: обвиняемому оставалось либо явиться по указанному адресу, либо бежать со всех ног, причём успевал он, как правило, совсем недалеко. Фема, то же фемгерихт, была вездесуща и старалась поддерживать репутацию.

В фемгерихте были степени — целых три. Члены первой назывались штулхеррен — главные судьи, второй — скабины, то есть заседатели, третьей — франботен, или послы. Его члены при вступлении в ряды говорили уйму пышных слов:

«Клянусь в вечной преданности тайному суду; клянусь защищать его от самого себя, от воды, солнца, луны и звезд, древесных листьев, всех живых существ, поддерживать его приговоры и способствовать приведению их в исполнение. Обещаю сверх того, что ни мучения, ни деньги, ни родители, ничто, созданное Богом, не сделает меня клятвопреступником. А если меня обвинят в предательстве, я согласен повиснуть на семь футов выше всех прочих злодеев»..

«Клянусь святыми узами, что с этого момента буду помогать, оберегать и хранить тайны святой фемы от жены и детей своих, от отца и матери, от сестры и брата, от огня и ветра, от всего, на что падает солнечный свет и проливается небесная влага, от всего между небом и землёй, а особенно от людей, знающих закон…»

Последний речевой оборот недурён, говорит себе Та-Циан. Профессионалы зачастую только портят дело.

В общем, солидная была контора и наделала большого шороху в Германии, страждущей под пятой Гогенштауфенов, — или, вернее, без оной пяты, потому что её императоры околачивались в более цивилизованных районах Европы. Под «шорохом» подразумеваем порядок. Конечно, через энное число поистине славных веков выродилась и из светоча стала жупелом, но какая мирская слава не проходит именно таким образом!

Иначе говоря, Таригат и без таких долгих рассуждений провела параллель между Германией и Динаном, где Братство Зеркала оформилось примерно в те же времена. Даже если учесть два этапа становления фем: древний и средневековый.

«Немцами была допущена одна ошибка, — сказала про себя Та-Циан. — Они не отвечали за свои действия так, как мои рисковые соотечественники: хотя и строго, но не прямо пропорционально своей силе и власти. Хотя Динан есть Динан, ему общий закон не писан, ибо в нём обитают люди какой-то иной породы, чем в других краях».

А Таригат тех не таких уж давних времён ждала чего угодно — и потому не готовилась ни к чему.

Разумеется, формального развода не последовало: как не было и сочетания браком, и — с некоторых пор — каких-либо сочетаний иного рода.

Идрис сказал однажды довольно обыденным тоном:

— Ты видела много прекрасного и поучительного, но единственное, на что стоит любоваться в Вард-ад-Дуньа, — танцы девушек перед Тергами. Это упущение. Собирайся и пойдём.

Ага, вот и оно.

— И как мне одеться? — спросила Таригат. Он пожал плечами:

— Так, чтобы казаться приятной для касаний. В остальном я мало что смыслю.

Какой вопрос — таков и совет.

«Отчего-то мне, мало склонной перебирать наряды, было важно такое. Нет, если припомнить, выглядеть хорошо я любила не меньше обыкновенных женщин. А делать из себя оружие, как в тот давний лэн-дарханский визит, умела даже больше. Ну конечно — в денди-даму, возмутившую ортодоксальных кавалеров, было сыграно тогда специально, хотя отчасти по наитию…

В общем, отыскала я у себя халат с широким вшитым поясом наподобие корсажа, который грудь не обрисовывал, однако чуть приподнимал, и к нему шаровары. Шёлк там был из тех, какие ни в Лэн, ни в остальной Динан, ни тем более в дальний экспорт не попадают: тончайший, но сколько ни режь и как ни крои — подрубать край не надо. И без того не сыплется, будто кожа или плёнка драгоценного металла. Цвет был соответствующий: чуть зеленоватый с тёплым переливом. Яблоко и лимон. Обула к платью низкие сапожки, накинула на голову скромную по виду вуаль — серебряных нитей там было меньше, чем седых в моём собственном золоте. Думала подобрать кольца, браслеты и ожерелье — но как-то смутно стало внутри, подумалось, буду чувствовать себя как в оковах. И, неладен час, Идриса острыми гранями поцарапаю».

Что дальше? Смута под диафрагмой, ей на удивление, продолжалась, образы толпились на изнанке глаз, путались. Вышли со двора, там уже толпился полузнакомый народ. Им с Барсом подвели жеребцов, уселись в седло, поехали. Кавалькада заняла пол-улицы, что вовсе не означало каких-то особых почестей: больше было похоже на паломничество или — да! — школьную экскурсию по достопримечательностям, потерянным в густой листве, набрякшей цветом.

«Странный образ вы поймаете, мои юные кавалеры, но пусть остаётся во имя вашей тревоги. Он значит, что листва от солнца окрасилась хлорофилловой кровью в более тёмный, тяжёлый цвет, на котором ясней выступили гроздья, кисти и свечи соцветий. Можете вообразить себе конский каштан, черёмуху и белую сирень — завядшие лепестки уже слегка побурели, ветер сдувал их вниз на мостовую, на конские и собачью спины. За нами с чего-то увязался Рахбим: так и трусил по мостовой стремя в стремя с Идрисом, подёргивая куцым хвостом и неровно обрубленными ушами. Кто-то явно желал так его облагородить, но по-настоящему благородный вид придавали псу глаза — серебристо-серые, точно у хаски, и необычайно умные».

За тайной, как принято у романтиков, следует или воспарить в облака — но там слишком холодно, — или спуститься под землю.

 Источники описывают происходившее в этот день так, будто декорацией был знаменитый Шахматный Зал Тергов в Лэне. В известной мере это было правдой — но потолок копии находился почти на уровне земли, а статуи Рук Бога никогда не делали выше, чем в два человеческих роста. Вниз вела лестница — широкая, от стены до стены, с пологими ступенями и без перил. Отчего-то не было слышно обычного шума, только шелест дыхания и ткани, лёгкое поскрипывание подошв. Всех рассадили по низким сиденьям, образующим полукруг, — по сторонам каждого места были подлокотники и спинка, чудилось, будто тебя охватила чаша каменного цветка. Можно для наглядности представить себе ренессансные кресла, но эти были выгнуты более прихотливо. Помнится, Таригат мельком оценила ближайшее окружение: она могла бы легко вывернуться из нескольких пар рук, рвануть вверх по ступеням — и выбить плечом замок. Никакие физические, да и ментальные узы бы первое время не помешали. Она знала, что навыки остались при ней и даже приумножились. Только и те, по сторонам, тоже знали. Всё суета…

Но сразу началась музыка — тонкая вибрирующая нить повисла в воздухе, из ниш, искусно спрятанных за колоннами, выступили, неторопливо подвигаясь к центру, ожившие золотые статуэтки, будто подвешенные к нити. Танцовщицы с затейливо подвитыми волосами, в полупрозрачных, отблёскивающих стрекозиным крылом широких одеяниях — от подбородка до пят, босые ступни окрашены хной. Кружились, выгибались назад, возвращаясь, сплетались попарно и расходились вновь. Медленный, упорный ритм расцветал тихим узором мелодии. Взлетали маленькие ручки, тоже все покрытые узором, — за ними раскрывался сквозной веер платья, трепетал от мимолётных дуновений тепла и ритмичных ударов колдовской музыки, погружающей в сонное оцепенение, в кипение диких мыслей и образов, неподвластное разуму... «Муаллака, — вспомнилось ей тогда слово, — прославленные сборники стихов, знаменитая коптская церковь. Меня, всех нас тоже подвешивают, чтобы мы сделались им подобны».

В этот миг девочки разлетелись в стороны, замерли, в круг вошла новая танцорка, невесомая и призрачная, как моль. В том же ритме, чуть сонном, чуть завораживающем, она стала раскачиваться, слегка поводя плечами, будто и желая, и не желая высвободиться из пелён. Наконец, она расстегнула фибулу или порвала шнурок, одеяние скользнуло к ногам, тотчас было отброшено за пределы живого круга — и она предстала перед ними совершенно, абсолютно, полностью нагой.

…От слова «совершенство». От слова «абсолют». От слова «полнота». Та-Циан поймала себя на том, что повторяет чужие, слегка напыщенные речи одного британца, который видел подобное в Лэне четыре столетия назад.

«Это было неописуемо, как мои здешние сны. Белая прямая фигура — веретено, которое наматывает на себя низменные страсти. Ото всех нас, изо всех углов и закоулков тянулись к ней нити, скручивались в сеть, в паутину, в кокон. Жаркая тьма гнела нас, вдавливала в землю и камень, пережигала дыхание. Впереди меня произошло некое движение: моя ли возлюбленная спрятала лицо в ладони? Побратим ли, нечувствительный к картинам, но тонко ощущающий ритм, флюиды, тяжесть похоти, сплёл пальцы на колене? Танцовщица, казалось, и сама изнемогала от устрёмленных к ней токов, двигаясь всё неохотней, всё более обречённо пригибаясь к плитам пола. Но вдруг будто лопнули все скрепы, распались земные узы. Она резко и четко выпрямилась, и её сияющая плоть показалась мне стрелой на небесной тетиве, столбом света, уходящим в купол. Начался новый танец, вольный и в то же время целомудренный, танец освобождения и разрешения от тягот, танец — Франки? Побратима? Мой?»

Что же такое снилось ему в преддверии главного храма, думала позже Та-Циан, и виделось перед лицом светоносного пути, что поднимается ввысь между Тергами? Отчего этот чужак заключил после тройной союз, в который вошли оба его любимых, и навсегда остался в Эдине?

 Внезапно кружение застыло; девушки струйками искристого дыма протекли назад за кулисы; над главной танцовщицей воспарило облако кисеи, в которое она закуталась с головы до пят.

Иное облако сошло с глаз Таригат: она вздрогнула, просыпаясь, и вздёрнула голову.

Никого не осталось вокруг неё. Зато впереди на таких же, как у неё, сиденьях расположились трое. Нет, если считать по головам, — четверо. Идрис рукой с кольцом чуть рассеянно поглаживал по голове пса, его сосед, приземистый с виду старик, поджал под себя правую ногу, словно не желая коснуться нечистого животного или, напротив, его побеспокоить… Священная плясунья отодвинула покрывало с высокой причёски, и Таригат отчего-то заметила про себя, что та красит волосы басмой с небольшой примесью хны, как будто…

Как будто бы от природы она была белокурой.

Майя-Рена.

Нет, не может быть — это лицо по меньшей мере сорокалетней, черты лица сухи, скулы остры, а краска, скорее всего, маскирует седину.

Но нет — один в один, как если бы подруга выжила после испытаний… Сущие качели.

 Но не просила ли Таригат о тех, кто имеет право судить?

Та, что родила Майю, имеет его безусловно. В точности как Снежный Барс. Или как старый приятель Керм, которому ведомо о ней больше прочих.

Потому что там оказался именно Керм. И не было времени размыслить.

 («Исходя из наличных обстоятельств. Прелюдия должна была парализовать мой «логос», моё логическое мышление, словом — то, на чём я обычно строила свою боевую защиту. Или полагала, что строю. В подобные моменты мозг таких, как я, будто играет на нескольких шахматных досках против вдвое большего числа противников, причём лица скрыты масками, а часы сломаны. Но зачастую на таком турнире у тебя вообще нет сторонников — или, напротив, тебе подыгрывают все, — и пускать в ход разум, чтобы найти единственно верное решение, нет ни пользы, ни времени. Так мыслят мужчины — идя по нитям причин и следствий, со скоростью молнии наблюдая, в каких точках они переплетаются. И не умея принять весь запутанный узел в себя и сразу же познать, как это сделала бы женщина и жрица богов».)

Хотели те, кто заказывал музыку и танец, ослабить Таригат или поднять со дна её души главный женский козырь, которым она могла побить всё и вся, — неизвестно. Возможно и то, и другое, и оба сразу, и нечто третье. В конце-то концов, здесь ведь Динан — ну, почти Динан, — где до крайности любят парадоксы…

Вопреки логике наилучшего хода, начать дуэль первой. Пустить стрелу с упреждением.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — начала Таригат. — Это ведь мою подругу опекал Керм, я шла в прикупе и, по счастью, изрядно его увлекла. Ты не носил перстня Оддисены, побратим, как бы говоря: «В чинах мы небольших». Так думали все мои братья-зеркальщики. Но и очищая совесть: не хотел числиться двойным агентом, хотя бы в своих собственных глазах. Ибо никто не может служить двум господам с одинаковым усердием, а ты попробовал. Твою питомицу смотрели на роль преемницы матери, сие испытание сурово и чревато риском — всё равно как спартанскому мальчику прятать лисицу за пазухой. Меня также пробовали на соответствие некоей смутной роли: причём вовсе не вы с кахиной… Ани-Реньей, думаю. Да, вот точное имя. Святой Анной при Марии-Майе. Уточню: лишь в самом начале не вы. Когда Керм оценил перспективы. Когда Ной до конца понял, какого подарка его лишили в аффекте тройного братания. Когда Дженгиль, оттеснив его, захотел стать отцом — что означало безусловную готовность к гибели и переплавке. Раз не уцелел мой собственный отец, обратившись в живое фосфорное пламя… Тогда эти трое вольно или невольно потянули за собой махину.

Теперь вместо Джена — его младший брат, но без собаки, которая заменяет ему глаза и высокий сан, он не слишком дееспособен. Собака тоже: это своего рода искупление. Рахим-кахан, грешно ведь поименовать животное в точности так же, как человека, который реинкарнировал? Тем более когда великий муж был кем-то наподобие старшего легена в эроском… Хрустальном Джурте.

Джурт в этом контексте мог означать многое: семейный шатёр, божественное небо, всю в совокупности земную родину.

— Держатель Палаты Истин, — без видимого удивления пояснила женщина, мимоходом сжав псу шкуру на холке. — Той, что подтверждает законы, разработанные Палатой Кочевий. Вот кем был Рахим ибн Давуд. А вот меня в самом деле так назвали — Ани-Рена. Ренья — более редкий вариант. Майя говорила тебе?

— Обмолвилась как-то раз. Я не обратила внимания, но ведь мне трудно что-либо забыть.

— Вообще невозможно, — уточнил Идрис. — После Хрустальных Башен рассеялись все наши сомнения.

«Так что с вами, глядишь, будет легко — куда легче ожидаемого», — подумала Таригат.

— Что поделать? Приходится рисковать и тем и этим, — Идрис, неподвижный, словно статуя, продолжал отвечать на первое, развёрнутое высказывание. — Женщинам присуща цельность в самих изменениях — так говорят. Их жизнь и мысли — нить, которая не прерывается, принося плоды. Мужчины подвержены веренице смертей. Иначе им никак не превзойти себя.

 «У нас, в сущности, тоже эта самая нить, хм… дорогая невестка. Если мы, добившись лакомой цели, не хотим оставлять своих и остаёмся на прежней родине, — донеслось до Таригат некое веяние ветра. — Но это тупик: вырасти можно лишь уйдя в иные миры, хотя там остаётся лишь зыбкий стержень нашего духа, а мелочи типа родственных уз развеиваются».

— Все собаки идут в рай, а вы, получается, до того в ад, — пробормотала Таригат без видимого удивления. — Или в чистилище. Чтобы после такого запрыгнуть повыше. То же и с подшефными делаете.

— Посестра, — хрипловато сказал Керм. — Был я в Эдинере и ради юной Та-Циан — уж никак не в меньшей мере, чем ради священной дочери. Так вышло, что нам указали на тебя очень рано, когда вы с нею ещё не сошлись. Причудливо тасуется колода.

— Оказывается, ты куда более образован, чем хотел показать за всю свою жизнь, побратим. Мастер козырных игр в духе булгаковского хромого профессора, однако.

Все они тут искусники мне под стать, мелькнуло в голове Таригат неким мало оформленным комом. И все, однако, более оправдывают меня и мои убийства, чем оправдываются сами.

Ибо поток оправдательных разоблачений был внезапно прерван неожиданной репликой Ани:

— Лучше вон скажи — кто тебя надоумил одеться сходно со жрицами?

Нелогичный вопрос требует ответа, данного без раздумий. Медлить в таких случаях вредно:

— Я ведь сама из них.

— Нет, я о том, что уж больно хорошо ты угадала цвет и фактуру материала.

— Но ведь угадала? — повторила Таригат. — Со мной случается. Если не напрягаюсь лишний раз.

— Так тебе это просто, только ты сама не прониклась, — объяснила старшая женщина. — Как внутри башен есть всё, что только имеется на грешной Земле, так и в тебе тоже. Ибо ты, с твоей идеальной способностью к ученичеству, вбираешь в себя вместе с записями и саму книгу. Надо лишь активизировать себя в себе: развернуть, а потом опять свернуть до удобного случая.

«Каким орудием для этого пользуются — лучше пока не выпытывать», — добродушно усмехнулась в душе младшая из дам.

— Однако моя бывшая супруга не слишком опытна. Не понимает, кто она сама внутри себя, — добавил Снежный Барс.

«Вот ты мне и скажешь, интриган. Не выдержишь моего спокойствия».

— Тебе наверняка известно о том лучше, о мой султан, — проговорила Таригат на самых своих бархатных тонах. В Лэне хорошо знали, что за таким обычно следует взрыв хорошо темперированного бешенства. — И, кстати, способ, каким нередко добывают информацию.

— Какой интерес тебе задираться? — холодно поинтересовалась Ани-кахана. — Ну да, мы вправе тебя судить. Но в целом вовсе не собираемся.

— Наверное, чтоб таки собрались, — Таригат пожала плечами и улыбнулась в пространство. — Исповедаться страсть как охота.

— Видно, что преславная кахана терзается от сути, выпирающей на поверхность подобно клыку изо рта кровопийцы, — кивнула та, соглашаясь. — Магистр Разбитого Зеркала — верховный палач Оддисены. Топор с совестью — право, в этом есть нечто сверх меры парадоксальное.

(Отступление в стиле дежавю. «Сомневаюсь, что у меня имеется совесть даже на уровне совсем другого острова: Восходящего Солнца, — писала рутенка по имени Татьяна. (Её давно уже просветили насчёт нас всех.) — Когда мне говорили с возмущением: «Но так ведь нельзя!», я отвечала: «Раз делаю или уже сделала — значит, можно». Переводя проблему из моральной области в чисто физическую».)

— А ведь мы так и будем ходить вокруг да около, как серый у круторогого стада, — аньда до боли знакомым жестом хлопнул себя ладонью по бедру. — Кто, что да о чём проведал. Лучше, посестра, я тебе расскажу кое-что из священной истории предков; а там сама разберёшься, что про тебя, а что нет.

Наши евреи любят страшилки про демоницу Лилит, которая пожирает детишек в колыбели. Но они хотя бы признают, что она была женой Адама. Всемилостивый слепил её из той же красной глины, что мужчину, и вдохнул в её уста не менее гордый дух. Красная глина означает красную плоть, оттого Лилит не боялась, как говорится, ни красной влаги, ни красной нити. И она без помех могла родить и выносить младенца — то были, натурально, одни девочки, хотя не точные копии самой матери. Имею в виду — не клоны. Если уж я взялся объяснять на современный лад… Любая нынешняя женщина родится с запасом яйцеклеток, которых должно хватить на всю жизнь, и даже если муж, который оплодотворяет, всего-навсего один, дети получаются разные. А первая женщина в мире обладала неисчислимым разнообразием наследственного вещества и такой силой желания, что Адам был ей нужен разве что для радости. Хотя радости не особо великой.

Тогда возопил Адам Всевышнему:

— Эта гордячка выбирает, сходиться ей со мною или не сходиться, быть осёдланной или шпорить — хотя какой может быть выбор! И осмеливается в придачу тяжелеть непонятно откуда! Убери её от меня и сделай из живой глины другую!

Но акт сотворения не должен никогда повторяться — если подумать, то ясно, отчего. Это ведь художество, а не ремесло.

Всемилосердный легко вышел из положения: сотворил Лилит мощные крылья, чтобы они перенесли её в дальние земли за Красным Морем, усыпил Адама и взял от него ком плоти, что напротив сердца, а потом смешал с простой землёй и сформовал ему вторую половину. Вот и получилось, что у Евы не оказалось целой бессмертной души — как, впрочем, у Адама тоже. Она и её дети обоего пола (как и полагается) тянулись лишь к одному супругу — а если встречались среди них уклонения от приличий, то лишь оттого, что искали в другом поле всё более точных соответствий врождённому идеалу. Всё это вместе взятое смахивало на инцест куда больше, чем признавали патриархи.

Тем временем бунтарка Лилит рождала настоящих красавиц, подобных себе во многом и, во всяком случае, самом главном. И не было у неё телесной нужды в мужчине для такого. Её отпрыски первого поколения — как чистокровные лошади. Истинная Кровь. Именно к ним входили ангелы — те, что вначале собирались убить детей Лилит. От них не получалось плода телесного, но духовное в людях обогащалось. С такой «ангелицей» и сошёлся Каин после того, как его изгнали за своеволие. А поскольку он был первенцем, то обладал более крепким телесным составом, чем Авель, ехидный и злой в своих слабостях, оттого в каинитах начало Лилит сгладило и дочиста исправило Евины пороки, порождённые кровосмешением. Это снова была Изначальная Кровь, но более жидкая — примерно как в высококровных скакунах. Зато там были сыновья в придачу к дочерям.

Наследство Адама и далее смешивалось с наследием Лилит, постепенно хирея. Но нет, в том не было гнева Господня, поразившего своих вестников духовным бесплодием, а каинитов потопом, — однако им всем было приказано рассеяться и скрыть свои лица от остальных. Священная история многое поставила с ног на голову. Ибо туповатые потомки Евы и Адама ненавидели иных и лучших, чем они сами, пытаясь истребить. Даже если они, как говорится, желали им всего хорошего — чисто на христианский манер.

— Но это сказка или притча, а не было взаправду, — заметила Таригат чуть скомканно. Она чувствовала себя непривычно усталой.

— Как сказать, — возразила Ани. — Один драматург и прекрасный выдумщик замечал: когда он пытается писать чистую неприкрашенную правду, то как раз её не видит. Истина открывается ему лишь в собственных фантазиях.

— И какова истина?

— Замечай приметы. Изначальные Дочери, их беспримесное потомство и сама Лилит являют собой неразделение рас: светлая масть, но черты лица скорее восточные, тёмные волосы и брови — хрустальные глаза с узким разрезом, смуглая кожа, карие глаза и с юности — курчавые седины. Евразия или… Афралия, что ли. Костяк лёгкий, необычно упругий, мышцы — скорее жилы, чем мясо. Женский голос низок и звенит редким металлом. У мужчин почти нет растительности на теле, а на шее не бывает кадыка. Оба пола не смущаются своей наготы. У женщин нет или почти нет регул: неоплодотворённые яйцеклетки не выбрасываются вовне, словно их владелица намеревается жить и плодиться вечно. Мужчины легко воздерживаются от сношений — это для них сродни скорее еде и питью, чем дыханию, но в деле они скорее гурманы, чем аскеты. Они не мучаются родами или телесным бессилием. Могут жить, как патриархи, пока не насытятся своими днями; но не всегда хотят или догадываются. Антропологи с археологами, находя скелет такого «протокроманьонца» со следами страшных ран, либо становятся в тупик, либо делают вид, что перед ними аномалия. Сии люди не ходят под Божией волей и незнакомы с кантовским императивом: ключ к устройству бытия — легко приобретаемое умственное, а также интуитивное знание, которое впоследствии осмысляется. Они как будто добывают свою нравственность изо всей природы. Моральные ошибки им не свойственны, хотя действия могут казаться толпе адамов ужасающими. К новому отпрыски Первоженщины влекутся, словно несытый хищник к добыче: их не надо по сути ничему учить и не приходится вдалбливать никакую науку. Жизнь сама по себе, без свершений и испытаний, имеет для этих храбрецов ничтожную ценность — как говорится, ломаный грош.

— И что — прямо вот так ходите с утверждённым списком и сличаете? — Таригат словно толкнуло изнутри: вспомнились слова Диамис о красивом черепе из раскопа, попавшем на живые плечи.

— Не смейся. Не надо иметь намётанный глаз афонского монаха, чтобы отделить мужчину от женщины и Миклухо-Маклая — одну большую расу от другой. Здесь примерно так же.

— Можете выразить одним-двумя словами?

— Гении. Вот тебе слово. Поясню. Не таланты — те, как правило, ощущаются аномалией и переразвитием какой-либо одной из сторон. Не писаные красавцы: интересный облик не то же, что иконописный. Однако несущие бесспорную печать. Гении неистребимы. Они настоят на своём рождении, сколько мать ни делай абортов. Таланты — результат естественного отбора: чем больше людей родится, тем как бы обильнее и дары Бога человеку. Гении непокорны, хотя это не такое уже отличие. Послушность обычных детей и то требуется воспитывать с пеленок, сломав зародыш воли в самый первый день. Талант можно поощрить или подавить, гений вырастает помимо законов. Принизить гения невозможно, истребить гениальность можно разве что убив вместе с носителем её. Но, как говорят, она прорастёт сквозь изнанку земли и поцелует весь цветок от корней до лепестков. Да, запомни вот ещё что: гений женщины, величие женщины — иные, чем у мужчины. Он обретает, ей дано изначально.

— Я не забываю. И с каких пор вы отделяете зерно от плевел?

Но сама Таригат уже знала. Незадолго до закрытия границ, хотя их небоскрёбы существовали раньше — и выглядели более мутными, чем ныне. В её же трёх лесных деревнях — с начала их возникновения.

— Скажем так — со сравнительно недавних, — сказала Ани. — Но мы лишь ищем и поддерживаем. Благодаря мудрости Башен завязи детей Евы, возникшие в утробе какой-либо из наших питомиц, рассасываются едва заметно для матери. Мальчики от крови Лилит и Каина благоприятны, хотя им приходится умирать, поднимаясь по ступеням, но такие же девочки много ценнее — их бытие не прерывается, они рождают таких же, как они сами, постепенно выжимая, выбивая рабскую наследственность там, где она ещё теплится.

«Мои эркские родичи, напротив, лелеяли скрытно и не давали проявиться вовне. Но в их саду не было небесных твердынь».

— И всё же истинная Лилит в полном расцвете появляется на свет крайне редко. Один из её знаков — белая сова, как у королевы Гвиневры. Другой, менее приятный на вид, — летучая мышь-десмод с седым мехом.

Белая. Седая. Настала пауза, которая призывала Таригат подать реплику не из самых умных.

— То не оговорка? Лилит — разве она не умерла давным-давно?

— Существует преемство. Если тебя смущают зловещие образы — вспомни, что, по исламским поверьям, летучую мышь создал пророк Хесу, и это самое таинственное из его созданий.

— Разве эти твари не попадались человеку задолго до пророка?

«Так же как кошки с собаками», скрытно добавила Таригат в мыслях.

— И разве Иисус создал что-то или кого-то помимо самого себя? — повторила вслух

(Вот что говорила Татьяна, но об этом её заместительница узнала много позже:

«Яхве через Деву Марию пересоздал истинного человека в его чистоте: этого у Христа не отнимешь. Но как самостоятельное божество Иисус слаб — умеет управлять лишь созданной им иллюзией. Во вселенной, отмеченной знаком великого множества, ибо «Хвала Аллаху, Господу миров!», — он тянет самое лучшее на частного божка».)

— Ты слишком много спрашиваешь, — сказала ей Ани. — Думай.

Плохая привычка — уточнять неизвестное тебе прямо во время экзамена. Разве тут экзамен?

«Думаю. Высокая Кровь призывает высокую кровь, Древняя Кровь на древнюю кровь — так говорят в Динане, описывая плотское тяготение. Эпитеты многозначны, с успехом можно применить и к ранним адамитам. Надеюсь, эроским экспериментаторам не приходится сводить нужных им людей словно скот. Потому что для полного соития необходима гибельная страсть — примерно такая, какую литераторы именуют «кровавой жаждой». Что вызвало во мне эти слова? Упоминание детей ночи?»

Верховная жрица Тергов кивнула, будто подслушав мысли. Да, сказала себе Таригат, я постепенно угадываю суть и смысл сакральных образов. Рукам Всевышнего явно поклоняются и в Эро: их прообразы — грешный Адам и чистая Лилит. Моя любимая Богоматерь Ветров — не новая Ева, как в канонической вере, но безмужняя Царица Луны. Кто может вместить, да вместит. Но как вместить в себя всё сразу?

— Та-Циан привыкла думать по-мужски расчётливо, — подтвердила Ани-Рена. — Ей нужно время. Но время — иллюзия, созданная умом, а не попеременное чередование причин и следствий: что откуда вытекло, что куда втекло, словно в бассейн с фаллопиевыми трубами. А надо взять всё сразу и навсегда. Самые мужские из мужчин, математики, достигают вершин взлёта на женский манер. Вспомни Великую теорему Ферма. Современные математики доказали её с великим трудом, но так и не смогли понять, как древнее знание могло привести к такому выводу. То же говорили об Эйлере. Но всё было куда как просто: обычного мужского, доказательного пути и не было. Обоих на совесть озарило сверху.

«Чего они, трое-четверо, и дожидаются? — подумала Таригат. — Чтобы меня тотально припечатало истиной? Вот бы знать, нужно мне самой такое или нет».

И как раз на этом месте со своей партией вступил Керм.

— Когда я провожал мою старшую, моего магистра для чести, под землю, у неё была высокая цель, — сказал он с какой-то незатейливой интонацией, слишком простой для этих слов, для этого зала, для всей атмосферы. — Она всё ещё помнит о том?

— Помнит, — отозвалась женщина, потерявшая одно имя и готовая порвать в клочья другое. — Прикажешь сказать о том прилюдно?

— Разве тебе мог кто и когда приказать, — аньда покачал головой, усмехнулся.

— Что скажу о цели, — ответила Таригат медленно. — Хотела отдаться на волю судьбы? Обвинят в безрассудстве. Собиралась зачеркнуть одну жизнь, донельзя измаранную, и начать с чистого листа? Так это все в Эро давно поняли. Восстановить былую целостность Зеркала, заплатив ту цену, что спросят? Не дай Терги, обвинят в гордыне. Да, может быть, не нужно это ни нам, ни вам, и — много ли я нынче стою?

— Не прибедняйся, — ответил он с прежней интонацией. — Ты всегда ценила себя и ухитрялась брать с других самую высокую плату. А сегодня тебе только и давали понять, что стоишь ты незнамо сколько. Неимоверно.

«Я о том не знаю, только догадываюсь», — так и вертелось на языке женщины, но она удержала себя: не место и не время. — «Незнамо сколько — значит, нет цены, значит, можно устанавливать цену по своему произволу — золотое правило воскресного дивэйнского базара».

— Уж таки неимоверно? Магистр без власти, без сабли и даже без кольца?

«Дженгилю в тот последний раз хватило немногим большего».

— Что же, начнём торговлю, — продолжила Таригат. — Будем считать, что я пришла по ваши души, а вы — по мою именно ради этой цели. Но для начала: вы знаете обо мне куда больше, чем я о вас. Что значит Братство в Высокой Степи и вы в Братстве?

— Вся верхняя палата — наша, но мы в ней вроде англицких масонов или университетской альфа-бета-каппы, — похвастался Керм. — Царим по факту.

«Как подозреваю, аньда, твоё просторечие — такой особый знак. В смысле — иди вперёд, бей в барабан и не бойся беды. И прежний, властный голос ко мне очень кстати вернулся».

— Тогда я прошу, — сказала уже не совсем Таригат и не полностью Та-Циан. — Покажите мне свои знаки, какие приняты в эроском Братстве. И объясните при этом, как высоки те права, которыми вы сегодня не воспользовались.

К чести четверых, заминку они допустили совсем небольшую.

— Мать-Жрица Тергов — не власть, хотя нешуточное влияние, — ответила Ани-кахана. — Вроде вашего магистра, который для чести и одновременно по праву. Каким ты стать не успела.

 И вынула из причёски стилет в чёрных ножнах, рассыпав косу по плечам.

«Я никто и нахожусь в зале ради сыновей», — послышался звук разумного ветра.

— Я один из легенов, но лишь постольку-поскольку соединяю знаки тех и этих и нахожусь под сенью теней, — произнёс Идрис. Вытянул из пазухи прямой нож, снял с пальца кольцо, что я приметила в первый день и уже не сводила с него глаз, надел на одно из перекрестий.

«До сих пор не понимаю во всех тонкостях, как вышло, но то был силт, который надлежало убить по крайней мере дважды. Хитроумно спаянный из колец Диамис и Джена, разве что камень другой. Ошибиться я вроде бы не могла».

— Мне очень неловко перед тобой, аньда-кукен, — сказал Керм. — Это я вытребовал оправы обоих перстней, когда ты спустилась вниз, к предкам. Открыл своё истинное звание Оддисене и, представь, получил что хотел. Потому что это Керм — здешний верховный леген в отсутствие магистра. Ты думаешь, нас не испытывают, прежде чем посвятить? А я вдобавок вас, непутёвых, полюбил: в Вард-ад-Дуньа все братья какие-то слишком правильные.

Карху-мэл он оставил где-то в здешней прихожей, но прямой кинжал по-прежнему болтался на двух ремешках с кольцами. Вынул его из ножен и протянул мне посеребрённым яблоком вперёд.

— Как тебя ни назови и как ни понимай, но ты — кровь Праматери Лилит, — вздохнул он. — Природная властительница и хозяйка своей судьбы.

— И в качестве бонуса можешь уйти на тот свет только суицидом, — жёстким тоном прибавила госпожа Ани.

XIX. ЗИМНЯЯ СКАЗКА

— На твоём месте, — добавила Ани-кахана, — я бы постаралась отыскать удобный и порядочный способ смерти и держала при себе неотлучно. Чтобы стало кому присмотреть, если тебе вздумается восстать из сухого остатка.

Вот этот намёк на некое живое существо, похоже, стоило бы держать в глубинах несознательного. Экранировать болтологией, как говорится, поморщилась Та-Циан. Причины? Защита от психологического вампиризма (или как там его) со стороны неразлучной двоицы. Запрет на пропаганду такого-сякого-немазаного среди несовершеннолетних: даром что её воспитанникам уже давно за двадцать. Что срок свой каждый из них мотал в двух разных вселенных — также не в зачёт. Правда, Та-Циан намекала им на ветвь дерева сказаний, связанную с символикой холодного оружия в Динане. Но то дерево… простите, сталь. И раскрывать все намёки с неё, будем надеяться, не потребуют.

Любопытно: даже глубинная «мыслеречь» у неё выстраивается будто взвод на утренней поверке, заметила женщина. Слишком много практики, наверное.

Что же, начнём наудачу. Одно Братство использовало Та-Циан как приманку для другого. Невелика честь, однако после ухода и возврата она сделалась до боли реальной властью. Встретили её в Горной Стране радушно: мало того, что сдала экзамен на полноправного магистра — добыча, повисшая на её крючке, превзошла самые радужные ожидания прочих рыболовов. К тому же Лэн-Дархан помнил, кто его купил, — именно так, даже не «выкупил» — и при каких обстоятельствах. Все там почитали за честь быть собственностью Новой Великой Жрицы-Воительницы. Примерно с таким оттенком, далеко не уничижительным, верующий признаёт себя рабом Божиим — и, значит, ничьим более.

Ни в коей мере не динанским.

А правительство двух генералов, скроенное на европейский образец, с завидным упорством пыталось сделать свой народ свободным. И усердно доводило до их слуха, что чтить традиционные святыни — это ещё куда ни шло, но живём-то все внутри конкретного государства и по его правилам.

Многие ли у нас обожают писать прописи по заранее расчерченным линейкам?

Отчим в последние годы утратил азарт, ослаб здоровьем и помягчел нравом, к тому же сиделось на троне ему неуютно. Оттого перестал купировать уличные поединки, внутренней причиной которых официально признавался нерастраченный мирным временем пыл. То бишь выросло поколение, которое воспитала гражданская война в лице старших родственников, успевших хоть краем ухватить эту сладость. Поколение потерянных и отчуждённых от любого интересного дела — потому что жить, чтобы работать, и зарабатывать, чтобы обеспечить жизнь, — оно как-то тупо. Даже… Нет, особенно когда эта жизнь спокойна, гигиенична и лишена бурных событий. Татьяна отыскала красивую формулировку для своего дневника: закована в квадратные формы.

Наёмные психотерапевты и религиозные столпы считали, что виной всему — отсутствие жизненной цели и привычки (ха!) любить. Желание остроты ощущений, активизация агрессивного потенциала, который стоило бы вырвать с корнем много раньше, порождали своего рода пламенную скуку.

Главковерх зачитывал в парламенте простынки со статистической цифирью, привычно возмущался на пресс-конференциях и потрясал указами против поединков чести и произвольных абортов на средней стадии. Ему хотелось роста популярности плюс прироста числа солдат и выборщиков, хотя второго — давно уже не для себя самого. Ибо друг Марэм крепко подкопался под его золочёный стульчак и намеревался забрать себе военную власть, как до того Лев Отчизны присвоил себе гражданскую. (Экая путаница с полномочиями вышла.) По счастью или наоборот, в государстве жилось сытно и мирно: оба соперника были не такие идиоты, чтобы взяться разрушать перспективную собственность. Оддисену оба при этом на уме не держали — привыкли, что она в государственные дела не особо мешается.

А крошечные очажки сражений не унимались; в малом Динане они всегда тлели под слоем пушистого пепла. Дуэли, которыми в городах и весях извечно баловались все и вся, при тогдашней идоло-демократии стали похожи на шампунь и кондиционер в одном флаконе. То есть воплощали бунт сам по себе и вдобавок были очень удобным способом самоубийства: если ты умер, в кутузку тебя уж никакие власти не засадят. И, между прочим, стандартный разгон стандартной демонстрации (дубинки, брандспойты, слезоточивый газ) кончался несколько большим числом трупов, чем один или два (типа дуэльная ничья). Это при том, что народу собиралось в разы меньше.

Проходили состязания в чести и гордости по давно заведенному и устоявшемуся порядку. Рано на заре оппозиционеры заполняли собой один из окраинных лесопарков, аккуратно блокируя немногочисленных стражей порядка. Последним, кстати, было тоже интересно посмотреть на то, как парочка к обоюдному удовольствию приканчивает (или не приканчивает) друг друга, поэтому никаких обид.

Чуть попозже, когда всходило солнце и с травы сходила роса, утихал дождь, подтаивал иней или делался не таким рыхлым снег, являлись оба спорщика, секунданты с фальшфейерами, шамбарьерами и подобным как бы ненастоящим оружием — их дело было не драться, а разнимать. За ними обычно следовал скромного вида пикап с неплохим оборудованием для реанимации и командой частных медиков.

Во времена нашей молодости люди были куда легкомысленней, сказала себе Та-Циан: хотя ведь и политической подкладки не было видно из-под алого плаща, и маскировать слёты заговорщиков не казалось тогда насущным. Известно ведь: неуверенная в себе власть сверх меры портит жизнь и воздух округ себя.

Оттого и приходилось большой и малой оппозициям сожительствовать. Нет, термин вроде нехорош, поправилась женщина: пребывать в симбиозе. Запретить многолюдные гуляния в здешних Гайд-парках было стрёмно и явно бы убавило правящим дядюшкам популярности. А это недурно прикрывало поединки, казавшиеся в стране, пытающейся набраться респектабельности, прямо-таки верхом последней.

Прибавим, что жертв от дуэлей было меньше, чем от автолюбительства, горного туризма, скоростного дайвинга и прочих законных фишек развитой цивилизации, но на экстрим первого вида шли, чтобы с гарантией погибнуть. Нехилая ведь разница.

С другой стороны, кому хотелось мусолить сии материи? Официальной медицине забот не прибавлялось, народ безмолвствовал, у сановитых бульдогов хватало иных развлечений. Церковь и умма соблюдали чёткий паритет, и хотя обе протестовали против беспричинного отъятия жизни, оставалось это в границах воскресной школы и пятничной мечети. Чего и всем вам желаем.

Но однажды заурядная по виду стычка приняла оборот, который вырвал Та-Циан из уютного подземного дворца рядом с Розой Мира и направил в чиновный Эдинер по глубоким снегам. С какой стати она заинтересовалась иллюстрацией в видеотаблоиде — самой было непонятно: из ностальгии или интуиция взыграла? Вместе с нею двинулся Керм: за своё магистерство Тергата расплатилась с Оддисеной авансом, а вот Хрустальное Братство по-прежнему числило за верховной мамой-жрицей должок, и немалый. Вот побратим и взялся наблюдать за процессом, уютно расположившись у посестры под боком. Домик на окраине был снят за головокружительную цену; но не в Ано-А ведь располагаться и не в старой деревянной халупе, где давно простыл след Братства.

Так вот. Тангате как раз исполнилось девятнадцать, и как шевалье д` Эон в ранней молодости, это был нежный и светлый человечек, сказала себе Та-Циан с куда большим проблеском чувств. Прилюдное оскорбление, которое он не сумел проглотить, было необычного свойства: его оппонент добродушно заявил, что не ходит на такой-то литературный сайт, потому как там «сплошная гомосятина». (Перевод слова и последующих двух с высокого ад-динани на рутенский литературный язык адекватное.) Тангата не менее добродушно и вежливо поправил: «Не стоит при мне выражаться таким стилем: я ведь не называю вас ни гетеросятиной, ни женоложцами». Оба были при оружии — дедовском, по всей видимости. Оппонент взмахнул рукой и сгоряча хватил соседа за набалдашник… Нет, скажем так: за эфес шпаги. Сабли в Эдине вышли из моды вместе с кавалерией. А вот условный рефлекс остался — именно поэтому история подпала под формулировку «оскорбление личного оружия самурая». Так, во всяком случае, было изложено в одном из сокровенных сказаний. В Динане имеется небольшая диаспора выходцев из Ямато. Кое-кто из них белокур, почти все темноглазы, большинство без особых признаков бороды.

Если бы парни сцепились тут же на улице. Если бы даже их не сумели развести. Если бы погибли — один или оба.

Но они, как порядочные мальчики, договорились о митинге на лоне природы. Типа жеста учтивости по отношению к фрондёрам и прикрытия для себя самих.

В хрупких женственных юношах зачастую прячется невиданный потенциал. При первом возгласе «Начинайте!», который издал один из секундантов, Тангата виртуозно обошёл шпагу атакующего противника и одним ударом рассёк мощного мужчину наискосок: с левого плеча до паха. Видимо, клинок и впрямь был древней закалки, усмехнулась Та-Циан. Не то сам юный кавалер: выронил шпагу, пал на колени и вывернулся всем нутром на снег. В первый раз такое случается: потом привыкают.

Полиция мигом его повязала. Кто её пропустил через толпу — непонятно, скорее всего, позиции сдала оппозиция: то, что осталось от второго поединщика, никак не удалось бы выдать за тяжелораненого.

А дальше началось самое интригующее.

Тангате был предъявлен букет обвинений, которые сочетались друг с другом куда хуже, чем розы и гвоздики. Убийство на гомосексуальной почве. Неудачная попытка суицида. Участие в несанкционированной акции протеста.

Всё это вместе тянуло не на «вышку», последнее как раз, пожалуй, устроило бы мальчика. Во всяком случае, теперь. Но однополый секс плюс тяга к смерти — это пожизненный жёлтый дом строгого режима и без права на помилование. И хотя жизни как таковой остаётся от силы лет пять-шесть, до конца, как говорят, ещё допихаться надо.

Нет, поправила себя Та-Циан. Цепляло вовсе не это. Подобный расклад выпадает рядовому гражданину Динана не реже, чем рутенцу, и как-то справляются. За каждым психом ведь не уследишь — запивает он барбитурат денатуратом или простой дистиллированной водицей.

Вот вам в придачу голые факты. Наш Тангата (нет, каково имя — почти созвучное Таригат) был второкурсником небольшого престижного института, который просвещал молодёжь по части построения историко-динамических моделей, прогностики и футурологии. Название заведения звучало невыразительно и плохо запоминалось, как лицо разведчика-профи, брали туда отпрысков ныне правящего класса, распределение выпускников было закрытым, то есть неясно, куда они потом девались. А заведовал любимой кафедрой нашего фигуранта некто Рейналт Ди Райнеке, фамильярно — Рени, Рейни или даже Рейнмен, и был это самый молодой и психованный из динанских профессоров. Гениальный аутист пренебрегал Братством, но сама Оддисена прекрасно знала, что он ворочает для Лона широкомасштабными делами, связанными далеко не с одной армейской шагистикой и логистикой, и делает это из чисто профессионального интереса. Типа «Это отличная физика, математика, социология и далее по списку». Марэм, золотце наше сусальное, всё норовил его присвоить. Полиция и внутренние войска были как бы разросшейся личной гвардией золотца — что вполне объясняло их роль в захвате убийцы-изувера в лице Тангаты.

Иными словами, теперь у Марэма-ини отыскался рычаг, которым, как некто считал, можно было наверняка перевалить профессора на желаемую сторону.

— Как это мы не занялись сим сокровищем мысли раньше? — спросила Та-Циан Керма, когда вникла в интригу.

Ответ Керма был типичен для Динана — и ни в коей мере для Рутена.

— Слишком был достойный противник, чтобы его лишиться, — побратим мечтательно посмотрел вдаль. — Жалко: и твои так-сказать-родичи стали один другого гаже, и Рейналта норовят разорвать пополам, как соломонова младенца из притчи. Всё как есть портится и мельчает.

— Да нет, скорее меняется. Положим, на обломках… как его? Самовластья можно начертать кое-что симпатичное. Здешние стратены могут свести меня с Дождевым Человеком напрямую?

Она сама удивилась, что её личная харизма действует вне Лэна. Хотя дело не в одной харизме — от некоторых приглашений слишком трудно отказаться.

…В Эдинере вошло в привычку не отягощать себя личной охраной: громоздко и толку никакого, непонятно в какую сторону сработает. Лучше иметь рядом одного человека, но верного. Хотя бы меньше народу пострадает.

Когда Рейна затянули в кабинет, она изумилась — настолько он казался не соответствующим играемой роли. Не более чем Керм, который вошёл следом. Большеголовое тело с короткой шеей и разворотом массивных плеч, — он с первого взгляда не сопротивлялся своим спутникам, не делал никаких особых движений, но всё равно куда больше походил на чушку серого чугуна, чем на утончённого интеллигента в третьем поколении. Про человека с застарелым синдромом Аспергера вообще речь вести не приходится. Рыж, как фольклорный ирландец, с ног до головы увит татуировкой, словно заслуженный якудза (тёплую куртку, сапоги и носки с него сняли, а строгий костюм не мешал любоваться на разрисованные запястья, щиколотки и шею), в мрачно-синих глазах играет сумасшедшинка. «Лицо растиражировано десятками научных журналов, а совсем на себя не похоже, — улыбнулась в душе Та-Циан. — Приятно».

— Да хватит его буксировать, — сказала вслух, не сходя с места напротив двери. — О Всеблагой, вот захочешь в кой-то веки раз пообщаться с умным человеком, а он тут же начинает вести себя как последний идиот. Может быть, оттого, что в квартире не нашлось домашних тапок нужного размера?

Любой бы не выдержал такого разворота беседы — хихикнул, сбрасывая напряжение. И хорошо, что мы не понимаем шуток, как нормальные люди. Причём хорошо весьма.

— Садитесь, — указала на современное кресло стиля «упади — не встань». — Исходим из того, что вы прекрасно информированы о том, кто есть Та-Циан Эле-Стуре Кардинена, даже без предъявления мною паспорта. То же можно сказать обо мне. Белый Лис Конца Света — так ведь вас студенты зовут? Поэтому, полагаю, никаких прелиминарий не потребуется.

Ни ответа, ни привета. Он чуть повозился, устраиваясь, как в люльке, потупился и застыл намертво. Что же, у гениев нередки трудности с коммуникацией.

 — Студенты с вашей подачи собирали подписи под петицией в защиту однокашника — чтобы хоть что-нибудь предпринять. Но подлинного азарта не проявили. И тогда вы раздули шумиху. Так, не очень большой, но достаточный костерок. Сделали всё, чтобы на вас вышли реально могущие помочь. Верно?

Рейн напрягся, вскинул голову.

— Я не стану допытываться, какие отношения возникли между вами и Тангатой Камуи, — тем более копаться в чувствах. Только предположу одно: если мы займёмся вызволением мальчишки и преуспеем, вы никогда больше его не увидите. Поставим печать и отдадим другому. Вам будет тяжелей: в дурке всё-таки бывают приёмные дни и всякие послабления. Согласны?

— Зачем такое условие?

— Даром мы на вас работать не обязаны. Не отвечать на ваш вопрос имеем право. Но умному человеку я дам наводку на смысл. Юношу понадобится выводить из зоны влияния господина Марэма Гольдена, а она не имеет резко очерченных границ.

Та-Циан скупо улыбнулась своим мыслям:

«Своего рода тест. Если бы ответил нам отказом — проявил себя близоруким собственником. Дело не в страсти, которую считают идущей против естества. И не совсем в любви — хотя она уж точно не говорит языком эгоизма. Но Лис согласился».

Да. Подумал совсем немного, ответил:

— Пусть будет так. Если человека нет, его нет нигде. Если он есть где-то — он есть в мире. Время — не вечность, оно проходит.

— Марэм-ини тоже, — проговорила Та-Циан себе под нос. — Весь вопрос, что пройдёт быстрее, время или пространство.

— Какое пространство — между желанием и исполнением? Или загонщиком и дичью? — спросил Рейналт.

— Довольно, — ответила она. — Мы поняли друг друга, и ни к чему сотрясать воздух далее.

«Я схитрила тогда, — сказала она чётко. — Моё настоящее условие означало примерно следующее: «Братство Зеркала не может стопроцентно поручиться, что юноша не успеет наложить на себя рук. Так что не извольте на нас пенять». Вот такие три «не». Всё остальное Рейн понял с полунамёка: именно что с него требуется свалить обоих злых дядек, которые навязли в зубах не одной Оддисены, и их с пареньком будущие амуры связаны с данным поручением напрямую. Но не обещаны на все сто процентов. Потому как тёмное дело — эти амуры: с чего бы Тангате вообще нарываться на гибель?»

Заглазно такие вещи не решишь, продолжила Та-Циан. Процедура изъятия разработана Братством до тонкостей. Прежде всего, объект надо похитить из узилища, но вначале с подменой: есть стратены-актёры, которые на несколько дней могут притвориться кем угодно. А там исчезают плавно и без следа, пуская погоню по ложному следу. Иногда вообще умирают — и делают ручкой прямо на рельсах, ведущих в крематорскую печь. Скрепы лопаются, обслуга ахает, пустой гроб как ни в чём не бывало едет к месту назначения.

Чудо метаморфизма? Не меньшее, чем зримое воплощение бальзаковского парадокса, которое затем потребуют с Лиса. Помните — китайский мандарин, которого убивают за пять тысяч миль, шевельнув кончиком пальца. Компьютерная сеть в умелых руках способна и на большее: а как уж наш Рейналт, понуждаемый незримым бичом, исполнит свой номер, — то нас пока не касалось. Таланты нашего суперкомпьютерщика были куда значительней, чем видимость. В конце концов, то была его давняя мечта: стать осой-наездником в теле правительства.

А его заветный залог тем временем устроили в эркской деревушке, которая погрязла в снегах, льдах и зеркалах.

«Почти поэзия, однако».

Татьяна рассказывала. Незадолго до краха рутенской перестройки её вызвали в Киргизию, в один из кишлаков на Памире: заезжать жеребца. Там держали ахалтекинцев не под седло, а для красоты, и не выпасали, а сажали на цепь, как собаку, чтобы гулял коняка посреди двора и грыз воров смертным боем.

Так что кони были совсем дикие. Люди — тоже в этом роде.

Горный кишлак на всё долгозимье терял связь с низлежащим миром. О том, что народная власть была да сплыла, здесь подозревали, но смутно: жеребец по кличке Шайтан, по крайней мере, был отчётливо байский. Властелин селения, однако, был дядя хоть куда, роскошью не блистал — радио только одно, ламповое, книги — в свитках, в каждой каморке по одному-единственному эрсаринскому ковру и по женщине на нём. Молодки были простодушны, как дети: когда Татьяна мылась, подглядывали, всё ли у русской красавицы, «аймактык айым» как у людей или иначе.

К какому выводу они пришли, неизвестно. Однако их мужчины, большие любители набирать гарем, шибко к Татьяне приставали. Один подловил прямо на извилистой горной дороге, хватал руку с поводом, хотел даже взять Шайтана под уздцы. Только всадница резко двинула конём к обрыву — тот и сорвался с тропы неведомо куда.

Скрывать Татьяна ничего не стала и сама удивилась, что в кишлаке приняли всё как должное. Так крепко знали: дурной человек долго не живёт.

Похожие нравы были и в Селете, разве что всякий раз кончались с открытием торного пути, маскируясь под привозную культуру. И мобильная связь здесь была помощнее: деревья ведь те же сетевые башни, если приглядеться. И учесть глубинную природность малого лесного мира.

За тогдашней Та-Циан Тергатой разучились вести слежку и те, и эти — имели горький опыт, её личная гвардия работала не на контору, а конкретно на человека. Да и что такого в визите: родню отправилась навестить, вот и всё.

Тангату и его спутников поселили в таком же точно доме, какой занимала большая семья Тати: самого в высокой горнице, остальных в подклете, чтоб им за лестницей следить. Он легко освоился, был непредсказуемо искусен в местных ремёслах и слегка печален. Всё это озадачивало деревенских — приобыкли, что у чужанина обе руки левые, да и те из жопы растут. А скотину зимой обихаживать — это не один хлев чистить, а и на воле приглядывать: полудикая она, верней, только наполовину домашняя. Ночью под одной кровлей с хозяевами спит-кормится, днём на морозец выгоняют, чтобы погуляла да, если доведётся, от лютых побегала. И лесному зверю с того какой-никакой прокорм, и домашнему азарт, и весной-летом останутся те, кто здоровей и удоистей.

«Что печален — понятно: ждёт, — поняла Тергата. — Что сходу вникает в сельские премудрости — удивляет, но знакомо. Притом кто может примерить на себя чужое детство? Кажется, он вообще из «всехных деток» — тех, кого всем миром питают. «Сарысурат», желтолицые землячества, по умолчанию все сплошь аристократы, но ведь оседали на морском побережье в основном беглые матросы и дельцы авантюрного склада».

Оба они понимали, что к чему, но первое время учтиво переглядывались через изгородь. В свободные от работы часы пленник щеголял в нарядном платье, добрых мехах здешней выделки, а что длинного ствола через плечо не давали — так ведь и не положено это молоди, в зрелые лета не вошедшей. Матери же в летах прилично сплошь тёмное сукно, а из пушной рухляди — разве куница или соболь, и то седые.

Позже Тангата перестал отодвигаться, едва стоило «высокой ине» облокотиться рядом на забор. Изгороди в деревне были низкие, по грудь, а сверху узкая планка, чтобы штакеты дождик со снегом не погноил, а также сигать через верх было легче: как иначе девку выдашь или парня пристроишь, если доступ друг к другу им перекрыть. Лес начинался в нескольких шагах — в перспективе казалось, что ели кладут запорошённые снегом лапы на плечи обоим. В метель — живые пирамиды. После оттепели и возврата холодов — хрустальные паникадила.

Ещё позже — Та-Циан начала разговор первой.

— Кто я — тебе известно. За то, что отвела от тебя суд, согласен ли ты подчиниться моему собственному?

— Думаю, мне ничего не остаётся, — на нежно-смуглом лице ничего не отразилось.

— Отчего?

— Я убил человека.

— Я числю за собой по крайней мере сотню — тех, кого в лицо помню. И что в этом? Братству без разницы. Смерть вообще-то никогда не бывает абстрактной. Поэтому любое убийство тоже конкретно — и далеко не всегда должно быть порицаемо.

— Философия, простите.

— Перейдём к определённому случаю. Ты хотел получить плату за оскорбление?

— Да. Наверное, да.

— Уж разберись со своими чувствами, пожалуйста.

— Прямо здесь, у изгороди?

— Ты прав. Пошли ко мне.

Он пытался держаться чуть позади, как ведомый, и одновременно впереди — воин и защитник. Однако с любого ракурса хорош: изрядно пожившая волчица лакома до молочного мяса.

В светлице с широкими цельными стёклами горела даже не печь — могучий очаг с колосниковой решёткой. Каменное основание уходило в подклет, заодно подогревая нижний уровень со стойлами, загородками и баней, а зев наверху пыхал что твой дракон. Вся их пушнина сразу полетела в угол, на лавку — и не тяжела, но что зря вешало надрывать?

Морозные узоры на стекле — пальмовые стволы и опахала. Столько жара внутри — а избяных глаз не достигает. Тяжёлые шкуры ковром на полу, медвежьи и волчьи: добыты не обманом, а в честном бою с неприкаянным одиночным бродягой. «Тяжело от парадных спален», звучат в голове поэтические строки. Хотелось бы знать, разобьёт ли форель те узорные, те хрустальные льды, которые сплошь затянули окно?

Уселись рядом у открытого огня — что жар, что пар костей не ломят. Та-Циан предложила гостю вполне цивильный стул, сама устроилась рядом в точности на таком же.

Настала пауза, во время которой, казалось, оба собирались с духом.

— Ты его любил, мальчик? Рейна?

— Восхищался. Боготворил. Временами он мог из меня верёвки вить, такое вот счастье.

— Не буду вымогать подробного психоанализа. А он к тебе как?

— Он был подарком судьбы. Дар Господень. Бросать такое — грех и оскорбление Дарящему.

— Ну-у. Если я не могу распорядиться подарком — это не он, а гиря на шее. В таких терминах отзываются о ближней жизни. О таланте, который хочешь не хочешь, а надо применить к общеполезному делу. О детях, которые зарождаются в матке, словно мыши в тряпичном гнезде. Про мышек — это Парацельс: за что купила, за то и продаю.

— Разве можно так говорить о важных вещах?

— Я не говорю. Я так делаю — значит, можно. Один мятежный философ объяснял, что дающий дар просит милости к себе, одариваемый же, принимая, оказывает благодеяние.

— Заратустра. Он убил в себе Бога.

— Ты католик? Христианин?

— Я христианин.

«Судя по тому, как чеканит и как расставляет акценты, — протестант с лэнского севера. Такие же зануды, как и редкие у нас правоглавы, но похрабрее и тыкать друг в дружку вертелами нисколько не боятся».

— Вот как? А я — беззаконный гибрид католички с мусульманкой плюс кое-что буддийское. В общем, живу, а не зарабатываю себе Царство Небесное.

— Это допрос? Вы пытаетесь меня разговорить случайными словами?

— Должна тебе признаться — да. И ещё раз да.

И с неожиданной резкостью:

— Я легко извлекла из Рейналта страстное чувство к тебе. Но вот ты, мальчик, — ты поглощаешь, не отдавая. В ответ на прямой вопрос хитришь и уворачиваешься.

«Может быть, в этом корень твоего уныния? Что не умеешь ответить любви. А хочешь такого не душой и не телом — одним разумом».

— Это обвинение? — тем же бесстрастным голосом, каким вёл всю беседу. С тем же ледяным выражением на лице.

— Да. Но пока не приговор.

— Не думаю, что мне стоит откровенничать с высокой иной. В пользу или во вред моему делу — безразлично.

«Спохватился, называется. А чем ты до этого здесь занимался, если не распахивал нутро?»

Удивительно, подумала Та-Циан, как легко выстраиваются в её уме строки былого диалога. И словно шкурой чувствуешь тогдашнюю атмосферу — жару и банную влагу, что медленно копятся под сводом, смутный аромат клейкой тополиной почки. В холода плоть охоча до печного жара, открывается всеми порами, и смолистая весенняя листва — её натуральный женский запах. А вот собеседник Та-Циан вцепился в ворот сильными длинными пальцами…

— Ты не знаешь, что будет на пользу защите, потому что этого пока не знаю я. Не хитри.

По какому-то наитию она пригнулась, слегка погладила другую его руку, что опиралась на колено. Тангата чуть шелохнулся навстречу, словно пытаясь укрыться в чужом гнезде.

Потянулась кверху, желая расслабить удавку на шее.

Он с ужасом отпрянул, как от близости горячего угля.

А Та-Циан в единый миг поняла, кто и что она такая — словно выпив душу другого одним глотком, не причинив ему, однако, ни малейшего ущерба. И сказала:

— Я тебя прочла. Ты гимнофоб, но особенный. Хотя, с другой стороны, в каждой личной мании есть своя закавыка. Ни ласк, ни наготы самой по себе ты не страшишься — а вот того, что их увидят…

— Да, — он опомнился, вздохнул. — Рейналт любит по преимуществу зрением, а оно у него острей, чем у кошки. Он про меня знал, с готовностью подчинялся, но даже полная темнота в комнате не помогала — та, что полностью растворяет… тебя… в своих… чернилах.

Последние слова потонули в почти беззвучном шелесте.

— А если завязывал ему глаза — тебе казалось, что плотный шёлк прозрачней кисеи.

— И откуда мне знать: может быть, он подглядывал за тем, как… как мы оба достигали своей жалкой цели. В таких страхах есть что-то подлое. И копится, копится, как своего рода…

— Аллергия. Но навесить ярлык — не значит справиться. Хочешь понять, кто сильнее — ты или она? Мы или…

 — Вы хотите меня изнасиловать?

— Я хочу, чтобы ты попробовал изнасиловать меня, — внезапно сказала она. — Сделал то, чего всегда хотел по отношению к любому любовнику или любовнице. Исторг весь обман, который в тебе скопился.

«Это была авантюра худшего сорта: знать, что фобия по своей природе нерациональна, и отыскивать микстуру от неё, минуя разум. Брести и выбирать наугад, зная, что неудача первой попытки сгубит вторую на корню».

— Если я завяжу вам глаза…

— Не буду сопротивляться. Поклянусь, что не вижу. Ты ведь не посмеешь не поверить — мне.

Уже то, что юнец поднялся с места и размотал широкую опояску, было победой. А когда плотно завязал шарфом улыбку женщины… Взяв на руки, снёс с места, одновременно раздевая и раздеваясь сам, и опрокинул на шкуры, для надёжности уложив лицом книзу…

О боги, да никаких изысков с обеих сторон, если не считать того, что ей подумалось для верности изобразить связанные под грудью руки. День за тропическими декорациями сиял так, что окрашивал веки тёмным пурпуром, по нагому телу ходили волны тёплого воздуха. «Смешно: эта чужая поросль в твоей промежности и на ягодицах. Татьяна писала, что такое примирило её с новорожденным: когда головка уже вышла, и жёсткие кудряшки защекотали внутреннюю сторону бёдер — взад-вперёд — всё дальше и сильнее с каждой потугой. Знак того, что эскапада кончается благополучно».

Но подобное было испытано другой женщиной не раз — сколько же было мужчин? Новое: когда этот завершил дело, Та Циан показалось, что она вбирает в себя не одну душу, как раньше, не одно семя — всю его плоть и кровь без остатка. И исторгает всего же — но совершенно иным.

Когда оба разлепились и улеглись лицом к лицу, Тангата произнёс, чуть запыхавшись:

— Вы правы. Так я и желал с ним, но у него сильная воля. Хотя ваша явно не меньше.

— Куда больше. Хватает на то, чтобы подчиниться и не делать из этого проблемы. И в придачу — на небольшое психическое внушение.

— Но страшно было. Как присутствовать на операции. Правда.

— Или на допросе второй или третьей степени, верно?

— Верно, А ещё говорят, что наслаждение. Потворство похотям, прихотям, Не знаю, чему ещё.

— Во всяком случае, пытку ты выдержал достойно. Мужественно. Как говорится, единственный достойный мужчина в округе — и тот гей.

— А теперь суд?

— Нет. Суд был негласным и длился всё это время. Слушай приговор.

Та-Циан приподнялась на локте:

— Сейчас мы оба оденемся и уйдём, чтобы больше не видеться. Я тебя отдам — любовнику, который с гарантией не увидит твоей наготы, потому что слеп от рождения и чувствует мир совсем иным способом, чем остальные. Его бросили навсегда, он смирился. Тебя станут ждать на здешней стороне — упорно и, полагаю, напрасно. Ибо если ты преуспеешь в своих утешениях, тебя не отпустят, а если не справишься, то ждать окажется некого.

— Так отдают раба.

— Верно. Это тебе в наказание. Принимаешь?

— Да. Я доверился вам, доверюсь и Оддисене. Все мы смертники, а мысль о том, что кто-то при случае заменит мою грязную смерть на чистую, — скорее приятна.

«С тем мы и разошлись.

Теперь итоги, которые чётко проявились к моему уходу в иные края. Идрис с готовностью принял живой подарок. Он был увлечён Камраном, почитал меня, а теперь ему был нужен тот, кто бы служил кумиром. Существует неисчислимое множество граней любви.

Тангата успешно избывает недуги и печали рядом с новым господином — думаю, вовсю наслаждается своей личной деструктивностью. Такелаж у него всегда был в порядке — и бегучий, и стоячий; прочая оснастка тоже оказалась под стать. Кстати, в Степном Братстве у него появился небольшой, но реальный чин — как я и подозревала, в нём оказалось куда больше крови Лилит, чем необходимо для продвинутой постельной игрушки.

Рейнмен, лишённый утехи, работает на Оддисену под воздействием стрекала. То бишь в надежде на случай, которого, по правде говоря, желает всё меньше — былой любовный пыл перешёл в разряд романтической фантазии, а выворачивать Великий Динан наизнанку с помощью математики и возвращать назад, заметно улучшив, — задача, которая с гарантией поглотит любого. «То одно довлеет: все роды мук сей труд имеет».

Все трое, образно говоря, вышли из Вард-ад-Дунья науки и поселились в Вард-ал-Эхирату страсти. Из ближнего мира — в горний».

Теперь, заключила Та-Циан, осталась лишь одна совсем небольшая проблема. Она кое о чём обмолвилась, не особо осмысляя. Что знаменовало образное наличие зеркал в Селете — присутствие Братства или отсутствие вампиров?

XX. ВЫНОС МОЗГА СОСТОЯЛСЯ В ПОЛДЕНЬ

Юноши приблизились почти незаметно для неё, стали по обеим сторонам кресла, облокотившись на высокую спинку. О Терги, они уже совсем закрепились во взрослых телах и не выглядят ни детьми, ни зверятами, ни ссохшейся губкой. Прекрасные эфебы, созревшие для любви.

— Как красиво звучит ваша повесть. Так вы взяли кинжал? — спросил Дезире. — Пустили в ход?

— Смотря в каком смысле. Я ведь здесь и живая.

— Мы тоже, но это почти ничего не значит, — улыбнулся Рене. — И прозвучал один намёк.

— Положим, не совсем на то самое, — Та-Циан подняла бровь. — В смысле налагания на себя своих же рук. Меня ведь признали госпожой: во всяком случае, своих действий. Клинки, большой или малый, — знак всеобщий, силт — только для трёх восточных провинций. К тому же в Эро не любят множить смыслы без надобности: острая сталь — знак власти и знак её конца, и довольно с неё.

 — Так Керм предложил вам стать магистром — со всеми вытекающими последствиями? — настаивал Дезире.

— Жест, который он сделал, и мой встречный — были амбивалентны, как очень многое в Эро. Я могла взять нож прямым хватом, словно домохозяйка, которой надо нарезать мясо. Обратным — чтобы ударить оппонента в полную силу. Могла направить остриё в сторону Керма или себе в грудную кость. Поцеловать навершие. Но какой иероглиф означает клятву и принятие высокого имени — я лишь догадывалась. Если он вообще был.

Та-Циан приподнялась с места:

— Заговорились мы с вами. Вернее, замыслились. Замылились, как кони на скачках. Если по кофейку, как раньше?

— Раньше это у вас было «по кофейку», а мы пили совсем другое, — ответил Рене. — По большей части. Сейчас боимся, по правде говоря: и так подсели по-крупному, но хотя бы с возможностью возврата.

— Правда-правда, — подхватил Дезире. — Спасибо ещё, что главы про степь вышли заумные и скучноватые. Не затянули в себя.

— А в наказание мне теперь турочку стеречь, чтобы кофе на плиту не удрал, — со слегка комическим недовольством ответила Та-Циан. — Ладно-хорошо, соблюду. Только вы и впрямь не лезьте мне на шею. К моей шее, точнее говоря.

Жаловалась она не совсем напрасно: у компаньонов с их абсолютным нюхом напиток получался отменный.

— Так что же именно вы сделали с тем клинком? — Рене прицепился к хозяйке, не успела она усесться на прежнее место, прихлёбывая кофеёк из пол-литровой фаянсовой купели.

— Вот ведь…! Да по сути ничего, — всё внимание Та-Циан сосредоточилось на том, чтобы не наглотаться гущи, даже глаза опустила в чашку. — Приняла и в тот же миг вложила обратно в ножны, слегка по ним похлопав: «Мне чужого легенства не надо, мне моё личное магистерство подавай». То есть я такого совсем не говорила. Даже не очень думала — человек я скромный, когда некому меня видеть. Но ради чего номинальный правитель одного тайного общества внедряется в другое, как не с целью связать оба? Как это предпринял Керм — если он во времена моей бурной юности уже был в чине.

Похоже, в этой точке моих размышлений я глянула на аньду как-то особенно, потому что Идрис тотчас сказал:

— Отец считает, что ваше Братство лишь потому отнеслось терпимо к его будущему преемнику, что за ним стояла Та-Циан Тергата. На свой лад, разумеется. Не вмешиваясь и даже не изображая присутствие.

— То есть потому, что в Степи она была заложницей Оддисены и даже не подозревала об этом? Оттого не смогла бы вовремя себя защитить? — сказала я спокойно.

— Драгоценные камни берут в счёт долга не для того, чтобы их разбить, — ответил Барс. — Вот переплавить оправу на современный лад — это возможно.

Иначе говоря, можно извлечь из меня конкретную пользу в возникшей не так давно ситуации.

«Однако был ещё один оттенок — если вы, друзья, удостоились читать «Пера Гюнта». Там в конце возникал такой Пуговичник, который переплавлял души, не годные ни в рай, ни в пекло. Хотя вряд ли и то, и другое само годно для кого бы то ни было. Надежда непременно перенести на тот свет ближнюю жизнь в улучшенной редакции (то, о чём мечтается всем уповающим) тождественна стремлению затащить в рай свои нестираные портянки. Оттого грешники в аду чувствуют себя на своём месте, праведники в раю — далеко не обязательно. Рай, должно быть, полон неизжитых комплексов...

(«Какой надо быть непроходимой сволочью, чтобы хотя бы помыслить христианский ад, да и рай тоже, независимо от того, мыслят ли тебя сами они. Не говоря о том, чтобы в него поверить и убедить паству соревноваться за угретое место», — писала Татьяна. Но что уж такого фатального в переплавке, добавляю к этим словам я?)

— Не надо источать такой сарказм, — попеняла мне Ани-Рена не за мысли, которые вы могли бы нынче прочесть, — за слова о заложнице Горного Братства. — В тебе сошлись упования обеих сторон. Ты многолика. Оддисена метит на твои военные и политические таланты, ведь хороший полководец — прежде всего политик. Хрустальному Братству нужна служительница Тергов, то есть в какой-то степени человек искусства, интеллектуал и снова политик, тонко чувствующий чужую ментальность. К этим двум сторонам стоило бы прибавить и третью.

Юноши насторожились, нутром предвкушая самое интересное.

— Именно — то, что предложили некоему графу Эдерланду, который шёл по земле с топором в руке, круша мещанские устои: «Готовы ли вы взойти на эшафот как убийца или предпочитаете сформировать новое правительство с целью восстановления спокойствия и порядка?»

Так завершила свои слова старшая в Степном Братстве.

— По мне — что угодно, только не спокойствие, — ответила я тогда. — Я знала, в какой точке сходятся начерченные мною линии, и это было последним, что могло меня остановить.

(«Если тебя объявляют злом во плоти и бесовкой за то, что ты творишь, а твои чувства спокойны и неколебимы, может быть, надо разобраться не в себе, исправить вовсе не себя, но тех, кто порицает?» — писала Татьяна, хотя не пойму, какие у неё-то были поводы считать себя такой жуткой особой. Разве что клыкастую гримасу скорчила особо впечатлительному ребёночку или, выбираясь из толпы, пнула по щиколотке вельми набожную старушку.)

Керм рассмеялся:

 — Вся закавыка в смысле того, что сказала старая эроская госпожа: «Можешь уйти на тот свет» — не разрешение сделать это, но способность. Твой отец, посестра, ещё когда тебя предупредил. Неужели ты не чувствовала всех явленных, но миновавших тебя смертей? Конечно, повзрослев, ты научилась осторожности.

Трясина. Ров. Роды. Пещера. И всякий раз после такого я чувствовала себя по-настоящему живой.

— Кое в чём ты сходна с мужчиной, — продолжал побратим. — Но, уверяю тебя, нисколько не больше, чем следует женщине, задуманной Милосердным в начале времён. Так берёшь или нет?

— Беру, — ответила я. — Но вот что конкретно — будем посмотреть.

В самые торжественные моменты меня неудержимо тянет чуточку позубоскалить.

— Ты вернёшься в горы и примешь обратно силт, карху и имя, — сухо произнесла госпожа Ани. — Они по-прежнему действенны, но там тебя будут готовить к окончательной интронизации. Причём долго, дотошно и приплетя к делу нас самих. Собственно, власти и авторитета у тебя с такого не прибавится ни на йоту, куда уж выше восьмого неба взлетать. Но самое последнее испытание будет не ради других — для-ради одной тебя. Пройдёшь — поймёшь.

И чуть погодя добавила, не узрев на моём лице должных эмоций:

— Не думай, что трое в лодке, не считая собаки, — недостаточно представительное собрание. Мы могли бы пригласить хоть весь парламент, ничего это к делу не прибавит. Магистр в Динане обладает неприкосновенностью, верховная сакердотесс в Эро кладёт свой клинок поверх всех прочих, но если наша Триада от имени Рук Аллаха предложит тебе прибегнуть к выбору — тебе не останется ничего, кроме как подчиниться. В твоём конкретном случае — по доброй воле и со страстью.

А упоминание выбора и рук Бога (очевидно, имелась в виду левая, принадлежащая Тьме) впритык отсылали нас к великой Урсуле ле Гуин. В который раз получилось, что меня плотно и очень заранее окружили. Точно простофилю какую-то.

Та-Циан, поднявшая голову во время монолога, уставилась на дно чашки, словно не понимая, куда делся напиток.

— И был триумф, да? — риторически спросил Рене.

— Частичный. Ни одно из Братств не любит шума, — слегка покривила душой Та-Циан. — Они ведь давно пытались сойтись воедино, только вот самое трудное — вынуть из Берлинской Стены первый камень. А там дело должно пойти как по маслу.

В общем, мне на долю выпало лицезреть глубокое удовлетворение Двенадцати и ликование всех остальных. За то время, пока Та-Циан накрывало тёмной водой, в Совете Легенов мало что изменилось: я казалась себе самой старой изо всех. Недостающее до полной колоды число легенов пополнили за счёт моих эросцев. Я лишь попросила, чтобы Рахима-ини не тревожили: Снежный Барс теперь и сам по себе великолепен.

Динан до союза со Степью представлял собой мягкую диктатуру под маской демократии. Что вполне потрафляло обывательскому сознанию: мещанин считает, что норма одна, всеми силами стремится к ней, а такими калиброванными людьми легко управлять. Очевидно, уровень усреднённых личностей у нас всё же был ниже общемирового уровня — наши судебные поединки и дуэли процветали именно как реликт самоуправления. В какой-то мере даже как филиал госаппарата.

Виноградный силт слегка обузили по моей исхудавшей руке. Стальная Тергата получила новую украсу. Я попросила выгравировать вдоль всего обуха надпись: «Агностик отдаётся разуму. Христианин — Богу. Я — великому Ветру, которому слепец отдаёт свои стрелы». По-лэнски это выглядит немного короче.

Иные перемены назревали, а в связи со мной назрели окончательно и лопнули, как нарыв. Оддисена фактически внедрилась в правительство, когда Марэм исчез в закромах родины, а дядя Лон умер «от сердца», что нетрудно было, в общем, предвидеть. Матушка осталась властной вдовой, но царила исключительно в пределах каменной ограды Ано-А. Я, кстати, свиделась с ними со всеми — чужие люди. Куча детишек разного калибра, кое-кто считался моим родным внуком или внучкой. Это обескураживало много больше, чем Сидна, которая приехала с северного побережья ради одной меня: ухоженная, безупречная дама средних лет с пышной фигурой. Все дети были, по моим ощущениям, какие-то неправильные, словно пустые внутри, и многие взрослые тоже. Разве что тётушка Глакия порадовала: ссутулилась, скрючилась в пояснице аки та креветка, но глядела бодро и поспевала всюду с невиданной прытью. И Христос, пригвождённый к цветущей яблоне, сохранился — висел на стене угловой комнатки. Престижные мансарды уже давно были не про них двоих.

— Эк тебя носило по забугорьям, — сказала тётушка вместо приветствия. — Видом будто коряга на солнцепёке. В тенёчек бы тебя посадить да поливать как следует.

И сладко расплакалась у меня на плече.

Должностной работы оказалось, вопреки опасениям, не так много: ведь магистр тире понтифик отвечает в основном за исключения и прецеденты. То, что может идти своим порядком, — идёт.

Кандидата в президенты, достойного человека плюс натурального оппонента соединённому Братству Хрустального Стекла, найти было непросто. Многих продиктованный нами выбор удивил: человек из ближайшего окружения сладкой парочки, главный референт и вежливый оппонент, ничем особым себя не проявивший. Не заслуживший похвал даже за то, что при нём тайные правительственные службы работали как электронные часы, а экономика была совершенно независима от скачков в политике и на бирже. Не запятнанный даже предательством одного из своих шефов, которое по факту осуществили другие люди. Рейналт Ди Райнеке — мы надеялись, что затык посередине полного прозвища и лисий хвост в конце уменьшат личную популярность. Главу правительства не принято звать «Рейни».

В устных анналах Рейна обрисовали как старшего брата Майи, которую обозначили именем Майя Дари или Майга Ди. Будто бы он лично втянул нас обеих в ту смертельную историю. Да мало ли что говорят! На самом-то деле наш Лис Ренар был слишком умён для роли опереточного злодея — а ум мы всегда предпочитали сплошной порядочности. Скверное поведение приносит мало выгоды в Великом Динане.

Замешан он-то был, натурально, как же без этого, но совсем в другом…

А ещё меня постепенно готовили к Рутении, пребывание в которой должно было нанести на мне завершающий штрих. Согласие Татьяны было получено и скреплено моим собственным: другие кандидаты показались мне годными лишь в самом первом приближении. Здесь же не столь великое внешнее сходство на удивление хорошо подпитывалось внутренним. Сама она мечтала поездить по разным странам и континентам, только что не было ни славы, ни денег, ни здоровья. Теперь о ней хотя бы сняли документальный фильм, который я без устали крутила в свободное время, и положили на счёт неплохую сумму денег за право скопировать дневник. Там, кстати, не было особых тайностей и интима: сплошная философия.

Кое-что из неё, всем на удивление, прямо-таки просилось на мой воображаемый щит в качестве девиза:

«Я никогда не любила Рутенский Союз. Я была совсем другое государство».

«Я готова поддержать любую соплю на ниточке, которая отделилась бы от Рутена и зажила самостоятельной жизнью».

Поэтому Татьяна сравнительно легко согласилась на махинацию, тем более что потомством обросла куда меньше моего. Была даже рада вырваться из тех не в меру обширных пределов, которые считались её родиной. Я же была приговорена к камерному аду, и изменять этот приговор было не в моих интересах.

Когда же юнцы не выдержат и начнут задавать встречные вопросы, текло под всем красноречием Та-Циан. Или они уже — так подсели, что не рыпнутся? До того искусны, что получают всё, что хотят, и без дополнительных ходов? Как бы мы не пытаемся друг друга пересидеть.

— Здесь ад? — задумчиво проговорил Рене. — Или, может быть, чистилище? Вот бы не сказал — нам-то внутри него неплохо. Свой рай ты лепишь при жизни, хотя ближнему он может показаться абсолютно жутким местом. Ибо он видит в субъективности некую объективность и принимает её за чистую монету … Или это как раз ад — по причине таких вот, как мы?

— Возможно, из-за таких, как я, — с облегчением откликнулась Та-Циан. — В Великом Динане женщины требовательны, а их специфическое искусство ценится куда больше умения плодиться. Последнее — не достоинство женщины и тем более не добродетель, а всего-навсего качество — полезное или вредное в зависимости от обстоятельств. В Рутене из чрева делают буквально фетиш: все сплошь помешаны на том, как бы не вымереть, и практикуют оголтелое деторождение. Телесное же мастерство женщины рутенцы оценивают слишком дёшево, в большинстве случаев — вообще никак. Присваивают и требуют верности. Собственно, нет ни одной здешней дамочки, которая себя бы не дешевила. Это притом, что и на самом деле они мало куда годятся. Напридумывали всякой техники-механики, но она ведь лежит вовне тела и его чаяний.

— Всё это мы читали, — прибавил Дезире. — Мы виноваты?

— Хм. Допустим, да. С другой стороны, вы экономите мне силы на более детальный разговор, а если я повторяюсь, то главное, чтобы слушали и не смели возразить.

Ещё беда. Мужчина и женщина совершенно разные — на том уровне, что делает его им, её — ею. Чтобы мало-мальски притереться друг к другу, нужна целая жизнь безуспешных попыток, хотя истинная страсть, явление крайне редкое, поражает как удар грома и сплавляет двоих воедино. Большая часть гетеросексуалов даже не пытается. А если в разнополом союзе упор делается на то, чтобы преодолеть разность природ и обогатиться, чем вот это не скотоложество? Телесный инцест, лежащий в корне адамова племени, духовная зоофилия и как венец — искусственное оплодотворение ветеринаром.

«Я постаралась оправдать игры моих сынков. На всякий случай: вот не думаю, что их это терзает и угрызает. Ни кровь, ни плоть, ни прочие забавы… Хотя и сама душой не покривила, рассыпая обиняки и намёки. Но теперь берём зверя за рога».

— Что делать — признаюсь, наконец. Иногда требуется сделать первый шаг, пускай и ложный. В Рутен меня заслали с конкретной побочной задачей — наподобие того, как духовное Великое Делание сопровождается физической метафорой получения золота из чёрной грязи. Мне надо было найти здесь неразлучную пару оборотившихся земляков, которая пережидает время от воплощения до воплощения. По идее любую. Я отыскала вас. Возможно, нас с вами притянуло друг к другу нечто, случившееся в прошлой жизни. Я сдала вам уйму карт — какой пасьянс вы сумеете разложить?

Молодые люди переглянулись, удивительно знакомое выражение сверкнуло через безупречные обличья. Нечто свыше простого сходства черт: такое было у неё с рутенкой, а теперь… У кого — с ними?

— Госпожа, — неторопливо сказал Рене, — прежде чем ответить, мы имеем право сначала задать вопрос?

Она кивнула. («Да не церемоньтесь же так, чудики!»)

— Вот вы произвели на свет Сидну. И… извините покорно… ушёл ваш побратим. А позже возлюбленный. И каждый раз вы упоминали, что некто убрал то, что вытекло.

— Не одну кровь, а и плаценту, — добавил зачем-то Дезире.

— Вы это сказали нарочно, госпожа?

«О-о. А ведь это парочка меня удивила. Переняли мою тактику внезапности».

— Да. Но я, признаться, думала насчёт себя самой. Беспамятство, самогипноз или подобное.

— Полагаете, что вы скрытый вампир? Ну, это у вас головное, — с неким даже равнодушием ответил Рене. — Это ведь мы были.

«Предсказуемая неожиданность. Я же видела Рахима в собачьем образе и то, как он подкреплял в себе образ человеческий».

— Тем более что это были вы. Пелесит отделяясь от кровососа, тем самым неоспоримо свидетельствует о вампирической природе последнего, — Та-Циан словно цитировала несуществующий учебник по вампирологии.

— Мы, — терпеливо повторил Рене. — Не «он». Нас двое. А в честь малайских слуг-паразитов поименовали нас вы сами.

— Когда один из нас рождается, он слеп и жаден, как вообще все младенцы, — добавил Дезире. — И тянется к тому, что рядом. Но, надеюсь, не нападает на живое. Плацента — самый лучший корм, потому что содержит информацию. То же скажу и про чувствительное серое вещество.

— И мудрое сердце, — прибавил Рене.

Такая вот перекличка.

— А тогда — кто же вы? — Та-Циан повернулась к Рене.

— Наверное, оборотни, — он слегка улыбнулся. — В той части, в какой не подобны прямоходящим. Но отчасти мы и народ сумерек. Мы никогда не задумывались над ярлыками. Правда, питаться от животных нам с Дези было отвратно: обострялось некое тайное чувство. Будто мы появились на свет их защищать, а не губить.

— К тому же хомо вульгарис куда противней любого скота, — чуть жеманно пояснил Дезире. — Так что не вздыхайте о том, как нам было трудно жить и далее в том же роде.

Перекличка её позабавила, тем более что по ходу многое как бы раскрывалось само.

— Наверное, при вас обоих мне не стоит утверждать, что я человек, — сказала она.

— Хотите афоризм? — предложил Рене. — В пару тому, что был выбит на вашей кархе-гран. «Жизнь вампира бесценна, оборотня — стоит очень много, человека — ни гроша, ибо он неизбежно и однозначно смертен».

— Сам человек сказал бы, что именно в силу хрупкости его существование стоит превыше всего на свете, — усмехнулась Та-Циан. — Скажете, не так? Выкладывайте аргументы. Кстати, сам термин «носферату», имеет в виду, что они не живут.

 — Жизнь — обмен веществ, — с умным видом пояснил Рене. — Мы обмениваемся — разве мы не растём? Не берём от пищи вид и форму и не укрепляемся в них день ото дня?

— То есть паразитируете. Пиявки на теле человечества, как говаривал Ким Ньюманыч. — Женщине стало смешно от своего остроумия, но она сдержалась.

— Не вампиры — паразиты на человеке, а человек — прихлебатель Вселенной, — с необычной для себя жёсткостью ответил Рене. — Если бы он не тянул одеяло на себя, вампирам было бы чем пропитаться от самой природы. Да и от самого хомо они, по-хорошему, берут не кровь и не плоть. Но вдохновение, талант, страсть — и лишь в последнюю очередь чистую информацию. Причём этих чувств от людей не убывает, если они настоящие. Да и сами люди…

— Вампир — перверт. Человек — застывшая форма перверта, — хихикнул Дезире, явно выкаблучиваясь под ницшеанца. — Красота вампира в том, что это по сути тип человека, очищенный от наслоений. Только условия ему попались немного не те, что надо.

И продолжил как бы вовсе не своим голосом:

— Быть человеком, каким он себя помыслил, — невеликая доблесть. Упорствовать в этом, настаивать, отвергая непривычные формы и модели социального поведения — идиотство и безнравственность. Все мы в юности читали впечатляющие, умные, добрые книги о том, что человек должен оставаться таким как он есть даже на пороге смерти. Не соблазняться образами зверя, вампира, дракона… Слова о том, что лишь человек — творение Божие, хорошая отмазка для того, чтобы не изменяться.

 Но парадокс в том, что по-настоящему человек достоин своего имени лишь когда превосходит самого себя.

— Кавычки поставь, — заметила Та-Циан. — Хоть руками. Это ведь цитата, к тому же позапрошлогодняя. Плюс основательно переработанный Заратустра. А вот тебе относительно свежее:

— «Человек — кичливая песчинка на просторах Космоса. А мнит себя великаном. Оттого ему необходим домашний божок под стать. Фатально обособленный от природы. Такой, чтобы утверждал хомо в его напыщенном ничтожестве». Нравится?

Умная оказалась дама. Та-Циан не обещала почти-тёзке уютной старости, скорее наоборот: до конца своих дней лепить глину да месить тину, как говорят в трёх лесных деревнях. И слегка (совсем слегка, для проформы) изображать внезапно постаревшую Тати.

(— Может быть, я даже не буду проситься в ваши города, — ответила Татьяна Афанасьевна. — Имею в виду — жить. На экскурсию — это да, это можно. Подивиться дивам. Для меня главное знаете что? Умереть с достоинством. В Рутении ведь не позволят. Обставляют смерть громоздкими церемониями, словно в неё не верят. Вечная жизнь и рай под памятником из искусственного мрамора. Эвтаназию конкретно запретили — во времена моей молодости хотя бы только не разрешали. Выдумали хорошее логическое объяснение запрету: жизнь священна и нам не принадлежит. До того привлекательно — хоть прямо на месте удавись. Но привлекательное не всегда бывает правильным, верно?

— Полагаю, что так и есть. Далеко не всегда, — согласилась Та-Циан.

— Эх, тёзка. Жизнь сама по себе довольно скверная штуковина, особенно в поздней дряхлости. Ложная, грязная и преступная — ибо входить в неё мучительно и уходить не менее. А медики ко всему прочему предлагают весьма неприятные вещи, чтобы она длилась.

— Единственное, что хорошо в жизни: она кончается, — поддакнула её собеседница. — Великий Фридрих говорил, что именно поэтому можно радоваться ей с лёгкой душой — или наподобие этого.

— Не совсем верно — но ведь вы нарочно преувеличиваете? Для смеха? Я бы сформулировала: жизнь ценна тем и потому, что в ней есть смерть. Если чётко знаешь, что она кончится, — и можешь, иншалла, положиться на способ.

Та-Циан тогда подумала:

«Я-то положиться могу не очень. Абсурдно устраивать свои обстоятельства в стране, где нет ни эвтаназии, ни, на худой конец, смертных приговоров. Хотя в абсурде всегда есть нечто».

— Но всё-таки, — завершила она беседу с питомцами, которая грозилась отгрести неведомо куда, — откуда такие уничижительные эпитеты по отношению к публичным святыням?

— Откуда, спрашиваете вы? Да разве ж правильные роды, жизнь в согласии с широким миром и правильная, без кривизны, смерть не должны свидетельствовать сами по себе? Иезуиты в Америке удивлялись, как это у местных женщин получается: родят и тут же идут в ближней речке обмываться. Своими ногами. А их подопечные испанки едва не помирают каждыми родами.

— Теперь мы можем объясниться, — прервал Рене затянувшиеся размышления. — Вернее, навести вас на объяснение. Каждый из нас родился дважды: когда нашему предшественнику грозила опасность, являлся на свет сосуд для души: эфирный или туманный, но похожий на человека. Когда человек-донор умирал, плотная материя перетекала в мир испытания и одухотворялась. А теперь задайте нам единственно необходимый вопрос.

Та-Циан помедлила. «Ну что, делаем ещё один шажок к бездне?».

— Кроме предчувствия гибели, нужно было что-то ещё. Связь… Нет. Пожалуй, так: возлежание с женщиной.

— Да, — кивнул Дезире. — Но не со всякой. Именно этот пасьянс мы сейчас сложили, только одной-двух карт не хватает, чтобы вполне сошлось.

«Каков каламбур… Да знаем все трое и карту-джокера, и заветное слово, — подумала женщина. — Только рассудок боится признать. Не одним вампирам страшно оказаться лицом к лицу с зеркалом, даже если это зеркало им льстит. Обтанцовываем конечную истину, как три кота — чаплашку с молочными скопами».

Отчего ей на ум пришла поговорка родом из трёх деревень? Чаплашка — широкая миска, но и шапка вроде Кермовой, скопы — сметана, сыр и творог, но скопа — хищная птица-рыбоед. Вроде отсюда и до совы-мышееда недалеко. И до той особой охоты, которую наш дорогой «чаплашник» по имени Керм затеял. Плавающие ассоциации, тьма на тьме сидит и тьмой как плетью погоняет. Ну что — так и будем медлить?

Она поднялась с сиденья, обнаружив, что для этого ей пришлось разорвать прохладные кандалы на запястьях. Юноши зачем-то норовили удержать её на месте, хотя с некой робостью. Мы думаем параллельно или как?

Уселась назад покрепче.

— Друзья, — сказала чуть надтреснутым голосом, — как насчёт небольшой вивисекции? Операция по извлечению своего «я» без наркоза, вы понимаете.

Юноши не ответили.

— Не тревожьтесь, это не прямо, а наоборот. Типа не про вас, а про меня саму. Помните, что я говорила про силовые тренинги в крепости Ларго?

Снова ни звука.

«Упрямцы. Как это у рутенцев? Молчат, как партизан на допросе?»

— Мальчишки. Можете меня выдрать со всем уважением?

— Как тогда в Замке: без пощады и на пределе всех сил? — спросил Дезире на удивление спокойно. — Вам не покажется, что это вас унизит как женщину? Слишком много в Рутене православия, которое такое утверждает.

 — Флагелляция — вовсе не унижение. Но да, именно так я хотела бы унизиться. Не секс. Но именно эту форму секса я бы от вас обоих приняла. Не настоящая боль, потому что боль разрушает, а меня ничто не повергнет ниц.

— Мы слишком такого жаждем, — тихо проговорил Рене. — Кажется, в самом деле не обойдётся. Понимаете, тогда мы на вас подсядем окончательно и без возврата — даже подогревать чувства более не понадобится. Сделаемся рабами.

— Не сделаетесь, если я сама не захочу. А я не захочу, — ответила Та-Циан самым звучным голосом.

— Вы достаточно умны и опытны, чтобы от нас не заразиться, — он поглядел прицельно и как бы с укоризной. — А вот нас самих можно привадить — как два пальца… хм… облить. Опыта не имеем почти никакого.

— Решайте. Гарантий я не даю и не собираюсь.

И тут её мальчики хором пали на колени, каждый — взяв и крепко держа её руку со своей стороны.

Пошёл контрапункт на две персоны: ху из ху, можно было догадаться с закрытыми глазами.

— Госпожа, наше уважение к вам поистине безмерно. И повелевает нам вас слушаться. Более того, мы давно готовы с восторгом это сделать.

— Однако мы не ведаем до конца ваших ресурсов и вынуждены будем действовать ощупью. Единственное утешение, что вы не сумеете умереть, а остальное поправимо.

— Хотя вдруг от муки вам откажет выдержка и вы скажете «да»? Однако минутный порыв ведь не так опасен, как длительное целеполагание?

— Мы ведь не знаем, какую силу надо приложить, чтобы вы себе не лгали.

— Чтобы перестали владеть своим рассудком и сбросили защитные оболочки, которыми обросли. Но ведь вы сами понимаете, что на самом деле они прозрачны.

— А если мы переусердствуем — заранее отдаём себя в ваши руки для кары.

— Рень, может быть, сделать такое не на одних словах? В смысле заранее. А то как бы потом глобальной осечки не получилось.

— Что, господа хорошие, думаете, я разнежусь от сабспейса или чёрт-меня-побери какого там спейса, съеду с катушек — и под конец благородно прощу обоих? — гневно фыркнула Та-Циан.

— Нет, — простодушно отозвался Дезире. — Это мы о вашем окончательном уходе.

— Беру на себя все издержки. Когда?

— Мы ведь правда готовы, — прямодушно ответил Рене. — Играли, прикидывали. Устраивали репетиции. Вас это не шокирует?

— А что — надо? Во всяком случае, я готова. Когда?

— Через полчаса, — кивнул приятелю Дези. — Дел-то — что лысой девке косу заплести. Не то что у людей: как на охоту ехать — так приспичило собак кормить. Ведь правда, Волчарик?

— Так, Барсик. Гаёр ты всё-таки. Да, кстати: госпожа, вы сейчас правильно не ели, ну а пустой кофе не повредит?

— Он имеет в виду — как бы не вырвало всем вчерашним, настоящим и будущим, — пояснил Дезире. — С нами такого не случается — разве что слегка кровью тошнит.

— Дезь, вот доиграешься — отстраню от дела.

Та-Циан сжала губы, чтоб не улыбнуться: площадной дух незримо витал над собранием. И это в такой торжественный момент… Момент, можно сказать, истины.

 «Да. В этом мы все трое настоящие динанцы», — подумала она.

«Для Древнего Народа боль — не ужас, а преддверие победы, — сказал некто в её душе. — Она исцеляет и направляет, только не стоит расходовать её на покрытие вины и давать ей на откуп разум».

Тем временем оба её мужчины отлучились к себе. Удивительно: шума оттуда почти не доносилось. В самом деле были заранее готовы?

Минут через двадцать явился один Рене. Сказал:

— Если вы не передумали, я предупреждаю вот о чём. Когда ритуал начнётся, будет куда сквернее, чем вы сейчас ожидаете. Только вы уже не сможете из него выйти, потому что переломаете всё и вся. Пойдёт что-то не по плану — мы, скорее всего, и сами почувствуем и исправимся. Прямо по ходу. Но так или иначе доведём до конца. Будем вынуждены. Стоп-сигнал, тем не менее, предусмотрен: вы скажете нам, кто вы есть. В двух-трёх словах. Нет, сейчас не надо: важен не звук, а внутреннее понимание.

— Это вроде как коан? — спросила Та-Циан. — То есть как ни обсосано тысячами адептов, а мастер без ошибки узнаёт верную интонацию новопросветлённого?

— Вроде, — согласился Рене. — Плюс чуточку дедукции и умышленных оговорок с нашей стороны.

«Я недооценила ум обоих. Хотя наверняка он развился за это время. В конце концов, у меня с ними получился своего рода общий кровоток по обмену информацией».

За дверью в заветное место не так много изменилось. Зеркало (зеркало? Не помню такого) задёрнуто кисеёй, спальный матрас поставлен на ребро и прислонён к стене, гламурные козлы выдвинуты на середину, нижний, «взрослый» ряд орудий производства угрожающе поредел — правда, тех, что лежали на полу, из деликатности накрытые скатёркой, казалось тоже немного. И пахло чем-то необычным — вроде бы пыль на отопительной батарее затлелась.

Мужчины закрыли за хозяйкой дверь и теперь поспешно раздевались по пояс. Ничего эфемерного в них и впрямь не осталось: рослая, налитая плоть. Живая сталь, что перекатывается под шёлком.

— Мне тоже так? — спросила она, стягивая с плеча халат. — Или изо всего?

— Нет, погодите, — ответил Рене. — Есть просьба. Только не пугайтесь. Дайте нам по удару поперёк плеч. Изо всех сил, чтобы разозлить.

— И освятить наше право, — еле слышно прибавил Дезире.

— Чудненько. Да с какой стати мне вас портить?

— Мы мигом отойдём от шока и зарубцуемся, — успокоил он.— А потом получится как у того палача, который бьёт, держа Коран под мышкой, чтобы размах не получался таким уже большим.

И протянул ей короткий толстый кнут из их арсенала. Повернулся к стене, лёг грудью на матрас, расставил пошире ноги:

— Ну, давай, аньда-кукен.

Кажется, её рука сама замахнулась и ударила. На молочной коже, чуть ниже лопаток, разверзлась как бы ножевая рана, но дно её тут же начало тускнеть, поднимаясь и смыкаясь с краями. Рене отлепил товарища, подвинул в сторону:

— Теперь я. Смелее, джан.

Он оказался поджар и неожиданно тёмен, будто не совсем человек, а некое загадочное лесное существо. Удар лишь резко высветлил его кожу.

Та-Циан подтянула орудие к себе, свернула вдвое:

— Хватит с вас?

И тут же едва не сронила кнут наземь. Под кисеёй, что оказалась почти напротив её глаз, не блестело. Николько.

Стянула покрывало концом рукояти. И обмерла.

… Томный Христос, простертый на яблоне: глаза наполовину прикрыты веками, между кистей расцвели розоватые гроздья, ноги вросли в ствол, виноградная лоза подменила собой набедренную повязку.

Не икона тётушки Глакии — скорее, тот оригинал, с которого сделан лубочный список.

— Бог Один тоже сам себя подвешивал к дереву, — сказали за спиной, — чтобы обрести прозрение. Но в жертву всей земле, а не Знанию и человечеству, принёс себя лишь динанский Бальдур. Повелевающая Ветрами — ипостась Лилит, утерянной и возвращённой. Даже Терги суть согрешивший Адам и его чистая супруга.

Та-Циан всю жизнь обступали направляющие символы.

Чувствуя, что она застыла едва ли не намертво, сзади добавили:

— Вы не возражаете, если мы сами всё сделаем?

Кнут отняли. Косу скрутили в тугой жгут, одежду совлекли с плеч. Гибкий металл живых кандалов намертво обхватил руки, оторвал от пола и прислонил к чужой спине так, что соски приникли к лопаткам, а большие пальцы ног едва коснулись пола.

Потом было безбрежное чистилище, спрессованное в два часа ада.

Удерживают. На минуту опускают, поворачивают на оси и опять вздёргивают на дыбу — пламя обволакивает лоно, льнёт к соскам, обвивает коконом. Овевает.

И так без конца.

Боль вынести невозможно — если ты веришь в то, что о ней обычно говорят. Сигнал о кризисе, о смертельной опасности, о разрушении нежно любимого тела. Наконец, о самой смерти. Знак твоей греховности, из-за чего ты не умеешь обойтись без страданий в самых богоугодных делах типа физической работы и безоглядной маевтики.

— Что, никак не рожу? — сквозь стиснутые зубы. Это об истине.

Сходство есть. Но как ни ужасна такая боль и как ни терпимы родовые муки, последние куда тяжелей и омерзительнее.

Татьяна писала, как досталось ей, когда появлялся на свет первенец и одновременно последыш. По роддому ходили целые делегации практикантов — заглядывали между растопыренных ног. Во время схваток вдвойне подействовала касторка, а санитарки заставляли убирать за собой. «Вот я дрищу, сидя на судне, и блюю перед собой на пол — пришлось выбирать, что приятней подтирать», — смеялась Татьяна.

Шить полученные разрывы показалось куда болезненней самих родов: крупная девчонка, выбираясь наружу, разорвала внизу всё, что только можно. Уже дома — в отместку за касторовое масло, шов посередине половых губ (мешал от души мочиться) и кровопотерю — настал грандиозный запор. Трещинки в прямой кишке и анусе то и дело расходились. И всё же в целом ребёнок обошёлся буквально даром, если сравнить с мучениями сопалатниц.

— Снежка, меняемся местами, я больше не могу. На вон, держи рукоять.

Настоящая боль всепроникающа и не имеет берегов. Никакие духовные практики и хитроумные техники не помогут её обогнуть. Но — погрузиться, как в море? Нырнуть с головой, не чая выбраться на иной берег? Отдаться ей. Стать ею самой. Плыть вместе со струями и каплями…

Девочка-подросток отпросилась у родных, что весь день стоят на ярмарке, и теперь переминается на берегу залива. Здесь мелко, вода как парная и вода обвивает щиколотки словно лентами. Мигом подбирает платьишко до колен — некого стесняться и, входя, прятаться под слоем зеленоватой влаги, да она и вообще светится насквозь — истинный аквамарин. На берегу песок рыхлый и уходит из-под ног, мелкие волнёшки шипят, облизывают, оставляя пену, песок становится куда плотней — совсем плотным. Когда начинается галька, тело делается совсем без веса, ступни будто выталкивает кверху, и ты лежишь, чуть покачиваясь на волнах блаженства. В реке так не получается, там тебя прямо волочит по течению, заставляя с силой грести, но ведь её обучили держаться на воде раньше, чем плавать. Только нельзя задирать лицо и напрягать шею, а тогда как дышать? Голову поднимешь — утонешь, куда хуже захлебнёшься. Оттого легче плыть на спине.

Речная струя тянет, морская — обвивает и тянет в сторону и вглубь. В реке из воды торчал бы один кончик носа, здесь лицо стянуто как бы маской анорака: приятно. В очередной раз приподняв голову, Тати обнаруживает, что не видно ничего, кроме удивительно красивой, горько-солёной воды. И яро танцующего солнца, которое и пробудило девочку, разодрав облака в клочья.

— Она в шоке, Волк. Я бросаю.

— Нет. Не смей. Так и останется внутри этого киселя навсегда. Быстро высвободись и уложи ничком. Отойди. Готовь железо. Я подменю здесь нас обоих.

Посреди океана, безбрежного, как мироздание. Какой смысл говорить, что это всего лишь тёплая лужа, если, куда ни глянь, нигде не видно земли?

И есть ли смысл грести, уходя всё дальше от цели? Говорят, птицы летят к берегу, но небо так же пустынно, как и море...

Нет, неправда. Цель как раз имеется.

Непонятно, кто вырастил посреди колыхающейся пустыни остров. Нет, кусок скалы с длинно блестящими вкраплениями, на котором взрослый не поместится, а малышка не заползёт. Хотя нет — заползла, волны подтолкнули в спину. Вот только вся сплошь порезалась о кристаллы, а соль въедается в царапины просто жутко.

Раскалённый брусок солнца поднимается всё выше, сквозя в узких прогалах туч, поворачиваясь торцом. И становится в зенит, как парусник в доке, — на вечный прикол.

Нет, он движется вертикально вниз, дыша нестерпимым жаром. Ударяет меж острых лопаток словно печать, исторгает из горла низкий, истошный и немой, как в дурном сне, вопль…

Веет прохладой. Птицы потому не летят к берегу, что сначала отдыхают на скале, на добрую половину сложенной из кварцевых щёток.

Девочка поднимает голову, вздёргивает её, словно лошадка, и — лицом к лицу, глаза в глаза. Крылатое существо с изогнутым костяным носом и огромными, сплошь чёрными очами по обеим сторонам клюва говорит, и это кажется очень странным, потому что ни рта, ни губ у него нет:

— Мы трое остановили Первую Женщину посреди моря и пригрозили убить её потомство, если она не повернёт назад вместе с нами. Так решила её преемница, и это было несправедливо: теперь мы понимаем. Оттого Первая получила власть совершать то же над детьми второй жены, и их собственными детьми от любого семени, и детьми её детей до скончания века, ибо дети Евы — мерзость перед Господом. А на месте стоянки со дня морского поднялся хрустальный столп, который всегда узнаёт чистую кровь Владычицы. И я узнаю и повинуюсь. Хочешь улететь отсюда? Обними меня за шею — и вперёд!

Тело проснулось в покрове из ран, но внутри их нет. Оно молодеет, пьёт боль как воду, исцеляется ею. Мысль не убита, но стала острее. Те, кто на другой стороне, искусны: хотят причинить муку, но и оказать милосердие. Нимало не жестоки. Причащают таинству. Благие истязатели.

Только вот горло с чего-то перехватывает…

— Госпожа, почему вы нас не остановите?

— Она кричала внутри себя, Волк. Связки набухли или порвались — не знаю, как у этих Божьих творений происходит.

Татьяна припоминала похожее. Когда ей в детстве вырезали гланды, то солгали, что больно не будет. Но и уколы шприца были болезненны, и резать напухшие миндалины тупыми ножницами, а потом отделять одним рывком было ужасно — особенно потому, что врач солгал. И приходилось, захлёбываясь, глотать кровь, и лежать в постели, сдавливая ранки хирургическим зажимом, чтобы не разошлись края. А немного позже по команде начать говорить, чтобы в горле не получилось спаек.

— Говорите, ну?

«Я — лучшее воплощение древней Лилит, — перебирала она варианты ответа, дожидаясь, чтобы один засиял и отозвался в ней колокольным серебром и бронзой. — Чистая Кровь. Древняя Кровь. Первоначальное Творение. Вспомнила! Корневой народ, как сказал мне мой отец Энох и повторяли другие».

То было правдой, но затхлой и сейчас неуместной.

— Мать обоих моих сыновей, — внезапно вырвалось из её стиснутых губ. — Ной. Дженгиль. Нойи и Джен.

Это было ожидаемой правдой. Потому что ведь от одних её плоти и крови отпочковались и под конец телесно родились оба. Непохожие на себя прежних: лишь некие черты, подобные теням намёки обнаруживали суть. В аньде проявились смутные черты Идриса и Тангаты, Волк по неясной причине слегка напоминал Керма. «Перекрёстное наследование чего-то там», — мелькнуло в памяти.

Они бросили инструмент наземь, заулыбались: в глазах лёд и мёд. Обхватили её талию, скользя кончиками пальцев по безупречно шелковистой коже — так деликатно грузинский жених ведёт в танце свою наречённую. Но ничего подобного свадьбе уже не могло случиться в их совместной жизни.

«Мои любимые прошли через все века и эпохи, все слои времени и вернулись ко мне моими же детьми.

О боги. Я безнадёжно влюблена в обоих, и это даёт невиданное ощущение счастья.

Когда исполняется судьба — это ведь и так счастье, какой бы она ни была. Хромая, косая, кривая на один глаз или вообще слепая, как Фемида…»

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз