Роман "Песнь камня"(часть II). Таргис


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки:

Начало

Глава 8

— Гроба нет, — констатировал Шюлер не без разочарования в голосе.

— А я и говорил, что его не будет, — ответил Форкош Сильвиу и зябко передернул плечами. — Зато кондиционер трудится так, что здесь замороженные продукты впору хранить!

Темный августовский вечер заглядывал в окно. Персонал гостиницы, естественно, был удивлен столь позднему визиту полиции, однако возражать не стал — во-первых, полиция всегда знает что делает, во-вторых, не только вампиры обладают способностями к гипнозу и прочими полезными в работе с людьми навыками.

Шюлер присвистнул, медленно проходя по комнатам, — ему подобные номера пока что доводилось видеть только в кино. Сильвиу же не проявлял ни малейшего интереса ни к комфортабельной планировке, ни к вычурной, но без излишеств, мебели, всё внимание уделяя немногочисленным пожиткам постояльца.

Шюлер провел ладонью по раскиданной постели — от простыней веяло еще большим холодом, чем от кондиционера — и приоткрыл балконную дверь.

— Ему ничто не мешало бы приводить сюда свои жертвы и… — пробормотал Шюлер.

— И выкидывать их потом с балкона куда придется? — фыркнул Сильвиу.

— Может быть, он псих, — предположил Шюлер.

— Я же говорил тебе, это старый стрыгой. Такие именно потому долго и живут, что ведут себя прилично и не зарываются. А если и сходят с ума, то это случается гораздо раньше.

— Ну, мало ли… Разум — штука тонкая.

— Не у них. Я таких случаев не припомню. С другой стороны, если мне что-то не попадалось за всю мою карьеру, это не значит, что такого вовсе не может быть. Посмотри-ка сюда, — он включил свет в смежной со спальней комнате, и Шюлер снова присвистнул, окинув взглядом стильный компьютерный стол, с которого мрачно взирал оформленный в черных тонах стационарный компьютер с довольно скромных размеров монитором, но зато гигантскими колонками. В углу таинственно помигивал синтезатор со своим комплектом звукоусилителей.

— Наш клиент любит музицировать? — улыбнулся Шюлер. — Прямо здесь?

— Здесь полная звукоизоляция, — ответил Сильвиу. — В любом случае видно, что обосновался он тут капитально. Тот, кто платит за номер, будет еще долго сидеть на Бермудах. Однако наш приятель явно не лишен чувства юмора — исчез, мол, человек в Бермудском треугольнике… — он опасливым взглядом окинул компьютер и неуверенно спросил Шюлера: — Ты ведь можешь заглянуть в эту штуку? Интересно, чем он дышит…

— Разумеется. Если у него там не супер-защита, — Шюлер уверенно уселся в крутящееся кресло. — Правда, он может потом узнать, что в его комп лазали… Но он ведь, наверно, всё равно узнает?..

— Он непременно узнает, что мы здесь были, дружок, — благодушно кивнул Сильвиу.

— И это… ничего?

— Это то, что мне на данном этапе и нужно. А то уже скучно становится — сколько я должен здесь сидеть и проедать зарплату зазря? Если он сам стремился привлечь к своей особе внимание, пусть знает, что привлек. Это может его спровоцировать на какие-то более активные действия. Если он, как ты предполагаешь, психически ненормален — тем более. Если же убивал кто-то другой, то всё становится еще интереснее. Что бы сделал ты, обнаружив, что кто-то подставил тебя полиции, и тобой уже интересуются?

— Первым делом нашел бы его и морду набил! — кивнул Шюлер.

— Вот именно! Пусть сами выясняют отношения, наше же дело — наблюдать да по возможности подливать маслица в огонь, — Сильвиу присел на край бюро, стоявшего рядом с компьютерным столом.

Шюлер снова повернулся к экрану и сообщил почти разочарованно:

— У него даже пароля нет. Приходи кто хочешь…

— Значит, ничего ценного там не будет, игралки какие-нибудь, — проворчал Сильвиу. — Да и вряд ли он стал бы держать в компьютере списки предполагаемых жертв. Но ты ведь понимаешь, дружок, что мы не можем ликвидировать носферату просто за то, что он — носферату, даже если этот факт мы и сумели бы доказать. Мы должны его за руку поймать… Есть правила, есть закон, чтоб им… — он добавил что-то по-румынски.

— Да, правила, — понимающе насупился Шюлер. — Они очень связывают нам руки, да?

— Лично я тебе вот что скажу, дружок, — доверительно произнес Сильвиу, наклоняясь со стола: — Весь опыт моей работы — а это немалый опыт, уж поверь мне, — говорит, что не может быть стрыгой невинен, аки малое дитя. У любого из этих паразитов есть на совести хоть один поступок, за который он заслуживает смертной казни. А нет, так непременно появится. Поэтому их стоило бы уничтожать превентивно! — черные глаза Сильвиу вспыхнули фанатичным блеском. — И однако есть правила, — вздохнул он. — В наше время в моде толерантность, и юристы даже за стрыгоями признают право на существование. Исходя из того, что они, мол, хищники и не могут без живой — непременно живой, непосредственно, так сказать, из источника добытой — человеческой крови. И еще из того, что у них, мол, иной менталитет. Мозги иначе работают, тьфу! — он досадливо сплюнул на пушистый ковер. — Хотя их тоже можно понять, — Сильвиу философски вздохнул, — если посмотреть на это с другой точки зрения…

— С какой еще точки зрения? — вскинулся жадно слушавший Шюлер. — Вампиры — зло, какие у них могут быть права на существование?

— А ты на это вот как посмотри, — предложил Сильвиу, доставая сигарету из очередной измятой пачки. — Основное правило помнишь?

— Оказавшись на расстоянии выстрела от осужденного и убедившись, что поблизости нет гражданских лиц, — отчеканил Шюлер, — немедленно стрелять на поражение, целя в голову или сердце, без предупреждения, ни при каких обстоятельствах не вступая с осужденным в разговор. Тело сжечь, при невозможности совершить сожжение на месте незамедлительно герметизировать и доставить в пункт, где возможно его полное уничтожение. В случае…

— Хватит, хватит! — рассмеялся Сильвиу. — Высший балл! Вижу, ты отлично выучил урок. Но это слова. А вот как у нас с практикой? Тебе приходилось «стрелять на поражение, не вступая в разговор»?

Шюлер опустил глаза и помотал головой.

— И представь, что ты следишь за ним — тем более за ней — уже с неделю, с месяц, и как будто знаешь это существо, как родное. А оно чертовски похоже на обычного человека. Вот в этом всё и дело — носферату не арестовывают, не надевают им серебряные наручники и не предоставляют адвокатов. Возможности объясниться у них не бывает. А значит, нужна двухсотпроцентная уверенность. Хотя я лично считаю, — он мрачно ухмыльнулся, — кровь кровью, а мертвечине негоже ходить среди живых. Мертвый — так мертвый, и нечего там права качать. Не говоря уже о том, что где падаль, там и трупный яд, и всяческая зараза. Они носят в себе вирусы, о которых человечество давно уже забыло и разучилось с ними бороться. Да и просто… мерзко. Ты видел когда-нибудь, что с ними творится на солнце? Вот, а я видел. Хорошо еще, что свидетельства нашего брата обычно достаточно для осуждения… задним числом. — Он соскользнул с бюро, выдвинул ящик и принялся рыться в лежавших там бумагах.

Шюлер кликал мышью, открывая непостижимые для его старшего коллеги окна.

— Конечно, у меня мало практического опыта, — пробормотал он. — По-настоящему-то мы всего раз вампира выслеживали, и того нам не дали ущучить — он оказался родственником какой-то шишки да и не натворил ничего… Герр Сильвиу, можно вас спросить? — он смотрел застывшим взглядом в монитор.

— Валяй.

— А вам случалось убивать… без двухсотпроцентной уверенности?

— Конечно, — ответил Сильвиу. — И не раз.

— Похоже… — Шюлер откашлялся. — Похоже, наш клиент не просто любит музицировать. Он — композитор, — агент кликнул кнопкой, и в просторном номере зазвучала таинственная, полная неясной тоски мелодия.

— Мгм, — равнодушно промычал Сильвиу, читая вытащенную из ящика бумагу. — Выключи, будь добр, это нытье.

Шюлер посмотрел на него с упреком, вздохнул и выключил компьютер — он уже убедился, что все тексты там написаны не по-немецки и догадывался, что Сильвиу не сядет перед монитором, чтобы в них разбираться.

— Что такое Ронштеттер? — вдруг спросил Сильвиу.

— Театр мюзикла, — оживился Шюлер. — У меня там девушка осветителем…

— Как тебе? — Сильвиу протянул ему авторский договор.

— Точно! — поразился Шюлер. — У них как раз сейчас репетируют спектакль про вампира. Она говорит, с точки зрения света работа фантастическая. Красная луна и всё такое… Премьера в сентябре, с открытием сезона. Так что же, это его музыка?

— Спектакль про вампира? — крякнул Сильвиу, сунул бумагу обратно в ящик и достал из кармана свою фляжку. У непьющего Шюлера голова кружилась от одного запаха пойла, которое было в ней заключено. — Однако какая наглость! Может быть, прав ты, и наш, как ты выражаешься, клиент — и есть убийца.

Сильвиу вернулся в спальню, внимательно осматриваясь, открывая по пути всё, что можно было открыть, и за очередной дверью обнаружил гардеробную комнату, где висело несколько костюмов, стояло несколько пар туфель и ковбойских сапог, а на отдельной полке располагалась небольшая коллекция солнцезащитных очков со стеклами, надежно закрывавшими большую часть лица. Шюлер с чувством странной растерянности топтался у синтезатора, когда Сильвиу позвал его.

— Ты на это посмотри, дружок! — он держал в руках искусственную кисть руки, облаченную в перчатку тонкой кожи. — Еще порция любопытной информации о нашем подозреваемом, — Сильвиу бросил тяжелый протез Шюлеру, тот поймал его, хотел рассмотреть, но тут же выронил, по-девичьи взвизгнув: рука оказалась неожиданно гибкой, стоило ее повернуть, как пальцы согнулись, словно живые.

Лицо Шюлера залила краска, Сильвиу, посмеиваясь, поднял руку за ремни для крепления на культе и стал с интересом разглядывать.

— Полиуретан, я полагаю, и шарниры в каждом суставе. Тонкая работа. Паре моих коллег такие бы не помешали, но где уж нам, она небось целое состояние стоит…

Шюлер думал о другом. Маленький детектив, державший мирно и неподвижно свисавшую руку, внезапно напомнил ему кадры из старого американского боевика, где мальчишка так же с любопытством разглядывал огромную оторванную руку робота-полицейского. Шюлер осознал в этот момент, какой величины был протез, и тоскливо посмотрел на собственную ладонь, повертел ею и растопырил пальцы.

Сильвиу хитро взглянул на него из-под густых бровей.

— Верно, дружок, я тоже как раз об этом подумал. — Он окинул взглядом одежду на вешалках и обувь внушительного размера. — Если он сложен пропорционально, то должен быть около двух метров ростом. Старый могущественный носферату, явно любитель ходить по лезвию ножа, да еще здоровенный, как шкаф. А я-то думал, эта командировка будет отдыхом, — с хищной усмешкой он затолкал руку в бархатный чехол, в котором она хранилась, положил на место в гардероб и кивнул помощнику: — Ладно, пошли отсюда. У нас уже есть масса информации к размышлению.

— Можно спросить? — заперев номер, Шюлер догнал старшего коллегу на площадке у лифта.

— Валяй, — добродушно предложил тот, отхлебывая из фляжки.

— А сколько вы уже… этим занимаетесь?

— Без малого сто двадцать лет, — ответил Сильвиу.

 

 

— Ммм, какая женщина! — протянул Кёдолаи, щурясь, как довольный жизнью кот. — Ты ее знаешь?

Солнце опустилось к западу, горячего круга его уже не было видно, хотя последние лучи еще румянили низкие брюха облаков, лениво скользивших над городом. Нагретая за день крыша, наверно, еще не отдала тепло, правда, опиравшаяся на нее ладонь носферату не ощущала его. После репетиции Бела незаметно пробрался на чердак театра и оттуда — на крышу, зная, что Кёдолаи уже наверняка там. Тот любил гулять по крышам, наблюдая за городом, мирно живущим своей жизнью у его ног. Убедившись, что не ошибся, Бела поспешил к долговязой фигуре в стетсоне[1], широкие поля которого бросали густую тень на лицо, и огромных темных очках и радостно поздоровался. Кёдолаи кивнул, и Бела в очередной раз невольно потянулся к нему, мечтая припасть губами к этому вечно улыбающемуся вишневому рту, но, как всегда, не посмел, будто бы наткнувшись на каменную стену. Поцелуи ему дозволялись — но только поцелуи другого рода и только постольку, поскольку это требовалось для работы, и каждый раз Бела долго не мог отделаться от ощущения невыносимо тяжкого бремени. И всё же он был бесконечно счастлив уже тем, что Кёдолаи работает с ним, а иногда рассеянно позволяет ему просто побыть рядом, предложить князю бокал токайского, а то и выслушать очередную поразительную тайну о почти неведомом ему образе жизни носферату.

Бела не обольщался: для князя вампирского рода он был кем-то сродни игривому щенку, которому хозяин порой разрешает развлечь себя, покуда не надоел. Но, черт возьми, какое это имело значение? К тому же, хотя Хоффенберг до сих пор с сомнением посматривал на длинные ногти, угольно-черные ресницы и сочного цвета губы автора и иногда бормотал что-то вполголоса о том, что толковые пьесы не в постелях следует делать, ни для кого в театре не было секретом, что в плане приятно проведенного вечера Линдентон предпочитает исключительно женское общество. Что имело и свои преимущества: Беле не нужно было больше очаровывать гримерш, так как обе были по уши влюблены в старшего носферату и постоянно пребывали в состоянии легкой эйфории, не обращая внимание на такие глупые мелочи, как отсутствие чьего-то отражения в зеркале.

Вот и сейчас князь вытянулся, как пойнтер в стойке, заметив на скамейке в сквере напротив служебного выхода (реставрация сместилась в другую часть здания и шла ускоренными темпами, чтобы успеть к премьере) красивую женщину — высокая, с волнистыми каштановыми волосами, она держала на коленях покетбук и читала, а рядом с ней сидел плотно набитый рюкзачок.

— Чья-нибудь поклонница? — спросил Кёдолаи.

— Видел пару раз, — скривился Бела. — Это знакомая Акселя. Они давние друзья.

— Значит, он меня ей представит! — обрадовался Кёдолаи и снова посмотрел на женщину, но в следующее мгновение отпрянул, чертыхнувшись, и обиженно повернулся к Беле.

— Тоже не подступишься! Вы их тут разводите, что ли? Или в этом театре повышенный уровень святости?

— Я же говорил, она знакомая Акселя, — вздохнул Бела. — У них были какие-то совместные приключения. По слухам, чуть ли не прогулялись в прошлое.

— Это еще не причина выставлять непреодолимый барьер для носферату! — проворчал Кёдолаи. — Ладно, пошли отсюда. — Он встал во весь рост, держа правую руку в кармане джинсов, и уверенной походкой, словно шел по тротуару, направился на другую сторону крыши.

Бела последовал за ним, со счастливым предчувствием новых открытий. Подойдя к краю крыши, Кёдолаи взял Белу здоровой рукой под локоть и легко перепрыгнул через улицу на соседнее здание, перенеся младшего носферату с собой.

 

 

Случалось ли ему убивать без двухсотпроцентной уверенности? Дернуло же мальчишку задать этот чертов вопрос… Дернуло же его самого разоткровенничаться…

Сильвиу тяжело вздохнул, провел рукой по лицу и достал свою верную фляжку. Ночью он почти не спал. Этого следовало ожидать, он не должен был с самого начала пытаться уснуть. Было бы легче…

Его позиция всегда была неколебимой, весь его долгий век монашеского самоотречения, безысходного одиночества и преданного труда на службе человечеству он никогда не делал скидок на какие-то там особые обстоятельства. Если уж ты мертв, то и лежи себе спокойно в сырой земле и потихоньку разлагайся, нечего ходить и паразитировать на живых людях. И нечего этим живым очеловечивать и романтизировать стрыгоев, мол, память веков, мол, внутренний мир… Видел он их «внутренний мир» — покрытые странной плесенью органы, годами не использовавшиеся по назначению, каждый из которых оживал и начинал трепыхаться, стоило капнуть на него кровью, будто самостоятельное хищное и голодное существо… Мерзость. И нельзя забывать, насколько они опасны, причем опасными их делает не неимоверная сила и способность к регенерации, а в первую очередь дьявольское их обаяние, как и умение чуять и пробуждать в человеке самые порочные стремления, заставляя его по своей воле, с готовностью идти к ним в объятья.

Сильвиу был настолько тверд в своих взглядах, что ему никогда не требовалось и пяти процентов уверенности. Конечно, в последние годы стало труднее: более жесткий контроль со стороны начальства; чтобы убить очередного носферату, необходимо было соблюдение хотя бы видимости законности, и иногда он с ностальгией вспоминал собственную молодость, когда охотники чувствовали себя много свободнее, или завидовал легендарным героям вовсе отдаленных времен, которые он уже не застал. Вот кому ни перед кем не приходилось отчитываться: прикончил чудовище, молодец, деньги тебе и всеобщее уважение. Конечно, обилие дилетантов сильно подпортило репутацию его древнего промысла…

Да, Сильвиу никогда не сомневался, имеет ли он моральное право нанести смертельный удар… но потом ему часто снились их глаза. Просто неподвижные лица, просто взгляды всех, кого он когда-либо убил — мужчин, женщин, детей… В последние десятилетия он старался стрелять в спину, однако не всегда удавалось: эти твари чертовски быстры. И с каждым новым мертвым лицом его кошмар становился длиннее. Глаза ребенка — девочки, огромные на треугольном личике, как у котенка… В детстве он любил котят… Нет, как раз в том случае ни о каких доказательствах и процентах и речи не шло, это существо даже нельзя было назвать разумным, на такое никакими уговорами не подействуешь и никакими запорами его не удержишь… И всё же, у него было лицо ребенка — удивленное, обиженное… Глаза женщины, обычной живой женщины, скорчившейся над распростертым телом мужчины, исполненные такой тоски и ненависти, что бесполезно было убеждать, мол, он спас ее от участи худшей, чем смерть. И бесполезно было объяснять, что носферату не способны на любовь, после того как тот, почувствовав опасность, прикрыл ее собственным телом. Глаза жителей целой области, умерших от страшной хвори после того, как неумело расправились со стрыгоем — вбили кол в сердце и похоронили как был. Тогда Сильвиу просто опоздал… Сон был длинный, и если уж он изволил прийти, то, пробудившись в холодном поту, не стоило пытаться заснуть снова — иначе придется просматривать всё до конца. И оставалось только пить черный кофе да курить крепкие сигареты до рассвета, когда все дети ночи расползутся по своим норам и могилам, и утихнет его собственное бессознательное беспокойство, будоражившее его во мраке.

Сильвиу еще раз отхлебнул из фляги и поднес к близоруким глазам маленький, но сильный бинокль. Шюлер покосился на него и устремил взгляд зорких молодых глаз в ту же сторону — на двоих людей, сидевших в расслабленных позах на крыше театра, отгородившись от случайного взгляда снизу маленькой башенкой на углу. Потом верзила в ковбойской шляпе встал, не вынимая правой руки из кармана джинсов, кивнул второму, и оба пошли по крыше, словно на прогулку.

— Ну что, вполне соответствует нашим с тобой представлениям, — Сильвиу потер красные от недосыпа глаза. — Любит гулять по крышам? Встречается у них такое увлечение. Небось, еще и летать умеет, — Сильвиу почувствовал устремленный на него вопросительный взгляд и крякнул: — Да, дружок, летать, на самом деле, не всем дано… Надо бы, на всякий случай, заняться и молодым, хотя это явно не наш клиент, как ты выражаешься. Слишком юн и слишком… благообразен как-то, что ли? Ну, да у него еще всё впереди.

— Это, если не ошибаюсь, актер, исполняющий одну из главных ролей, — сообщил Шюлер.

— Какое-то стрыгойское гнездо, а не театр! — фыркнул Сильвиу. — Но если мальчишку обратил этот верзила, то ему явно наплевать на порядки его собственного рода — еще один любопытный штрих к портрету. И лишний повод быть с ним особенно осторожными… Ты куда смотришь?

— Это я так, — залился краской Шюлер. — Из театра только что вышел их главный герой. Известный артист.

— М? — Сильвиу посмотрел на него без особого интереса. — Автограф хочешь взять, что ли?

— У меня уже есть, — еще ярче покраснев, признался Шюлер.

 

 

Увидев Акселя, Хайди вскочила со скамейки и с места в карьер бросилась ему на шею. Расцеловавшись, они забрали ее рюкзачок и неторопливо пошли по усаженному каштанами бульвару.

— Долго ждала? — Аксель закинул рюкзачок на плечо.

— Не очень. Задержали на репетиции?

— Нет, я задремал в гримерной. Дай думаю, присяду на минутку, задумался… ну, ты понимаешь, — Аксель улыбнулся.

— Всё так же не спишь по ночам?

— Я бы обеспокоился, если бы спал по ночам, это означало бы, что со мной что-то не так. Но что за сон мне приснился! — Аксель покачал головой. — Впрочем, откуда он взялся, очевидно. Образ нашего злодея в пьесе, рассуждения Белы — довольно любопытные, кстати, не ожидал от парня такой глубины… И плюс к этому — наш автор, личность, право слово, неординарная. Наверно, еще «Дракула» Копполы примешался — я его недавно пересматривал в поисках идей. Вот всё вместе и навеяло… Это было сражение. С турками, наверно, — с кем-то с Востока, я в этом не разбираюсь. Наши, кто бы они ни были, в общем, христианское войско, побеждали. Жуткие сцены, кровь, искромсанные на куски тела, полный натурализм, короче говоря. Никогда не любил такое кино… И среди всего этого — он, вождь или фюрст, или черт его знает кто, хотя у меня в мозгу почему-то вертелось слово «дюла» — какое-то не то звание, не то принятое между подчиненными прозвище…

Хайди остановилась так резко, что Аксель пролетел еще несколько метров, прежде чем заметил и обернулся.

— Ты меня разыгрываешь? — настороженно спросила она.

— Прости?

— Ладно, продолжай, — она взяла его под руку и пошла рядом.

— И воин этот, на мой свежий взгляд, стоил десятка-другого бойцов. На моих глазах он одним ударом меча разрубил одного из этих турок напополам. Впрочем, парень он внушительный, — Аксель рассмеялся. — Как минимум метр девяносто пять, худющий, правда…

— Ваш автор?

— Ну да. В моем сне он превратился в этого предводителя христианской армии. Даже не знаю, рассказать ему, чтобы посмеялся, или не стоит? Во сне он выглядел страшновато — кольчуга измята, в крови с ног до головы, всклокоченная борода… И самое жуткое — с его лица ни на миг не сходила улыбка. Он действительно постоянно улыбается, но там это было, мягко говоря, неуместно. Я бы скорее понял безумный смех, радость от победы, но не такую циничную, насмешливую улыбку, словно его всё происходящее лишь забавляет. А потом он вступил в отбитую христианами церковь. Он шел по ней один, там было пусто и тихо, только его шаги грохотали да лязгали доспехи, мне это так и било по мозгам. И всё с той же застывшей улыбкой он остановился перед алтарем и с тем же лязгом и грохотом, резко, как будто ему подрубили ноги, упал на колени. Но алтарь пропал, на его месте оказался витраж, сквозь который било солнце, и я — на тот момент я уже ощущал себя этим рыцарем — хотел попасть в полосу света от солнца, мне безумно хотелось ощутить его тепло на лице, но окно как будто отодвинулось. И, не вставая с колен, — встать было невозможно, что-то сильно давило, то ли доспехи, то ли просто усталость, то ли кровь, от которой одежда была как свинцовая, — я пополз следом за светом, но солнце отступало дальше. Вот на этом месте я и проснулся — в погоне за лучом света.

— Мне это совершенно не нравится, — низким от беспокойства голосом произнесла Хайди. — Значит, ты задремал после репетиции, и тебе такое привиделось?

— И мне такое привиделось.

— И ты был этим человеком?

— И я был этим человеком. Нет, Хайди, это вовсе не то, что ты думаешь!

— Ты уверен, что это был сон?

— Я уверен… Я не знаю, но это не было как тогда. Не говоря уже о том, что с этим кровавым убийцей у меня нет совсем ничего общего![2]

— Это были крестоносцы, — мрачно просветила его Хайди. — По-моему, тебе вредно играть на сцене, ты слишком входишь в роль. Ваш главный злодей в пьесе — вампир?

— Не волнуйся, Хайди, чтобы стать вампиром, надо выпить их крови. И вообще, я играю как раз положительного героя.

— Ты был им!

— Я был им. Но когда я разрабатываю новую роль, мне и не такое снится, и кем я только не бываю — ты бы знала! Лучше расскажи, ты нашла что-нибудь полезное?

— Совсем немного, — вздохнула Хайди. — По правде говоря, это такая глушь… Давай присядем.

Они зашли в сад под стенами императорского дворца и расположились на газоне. В саду в этот вечерний час было пустынно и очень спокойно, свет фонаря отгонял быстро сгущавшиеся сумерки.

— Собственно, вот, — Хайди сунула Акселю в руки покетбук. — Это тебе. Почитай, всё основное там. Я еще выписала кое-что… — она попыталась вытащить что-то из рюкзака, перевернула его и вывалила на траву несколько упитанных прозрачных папок, набитых страницами печатного текста. Мелким кеглем.

— Хайди! — простонал Аксель, с ужасом глядя на эту массу несомненно полезных сведений.

— К сожалению, это всё, что я успела за столь короткий срок.

Подпихнув папки поближе к Акселю, Хайди взяла у него покетбук, включила и продемонстрировала длинный список увесистых файлов. Акселю показалось, что их там не одна сотня.

— Когда я буду это читать?! — взвыл Аксель.

— Ночью, — безжалостно ответила Хайди. — Всё равно не спишь.

— Добрая женщина, — проворчал Аксель.

— Не пугайся, большинство материала, к сожалению, на венгерском. Я слила сюда кое-что ради картинок. Подумала, что визуальное впечатление для тебя важнее фактов.

Аксель кивнул.

— Начнем с главного! — Хайди ткнула в значок файла, и на маленьком экране возник сказочный замок, парящий в облачной пене среди горных пиков.

— Волшебно! — восхитился Аксель. — Что это, картина? Это похоже на правду?

— Нойшванштайн[3] отдыхает, — улыбнулась Хайди. — Да, это картина XIX века. Нет, это не совсем правда, то есть… Есть такая легенда, что картина написана не с самого замка, а со знаменитого Кёдолаиского миража.

— Я видел картинки. И эскизы для наших проекций. Но здесь он выглядит еще красивее.

— Это все-таки видение художника…

— Что странно, мне не удалось найти ни одной фотографии, — пожаловался Аксель.

— Ничего удивительного, — возразила Хайди. — То есть еще как удивительно, но не это! Фотографий не существует. Понимаешь, этот замок стоит не на горушке какой-нибудь, а в выемке между двумя вершинами одной горы, вокруг другие пики, и если из самого замка всегда был хороший обзор окрестностей, то найти такую точку, откуда открывался бы приличный вид на Кёдолавар, было крайне трудно. Поэтому художники и писали только очень далекие виды из города внизу, не будучи даже уверены, что пишут реальный замок, а не воздушное видение. А всяких антиквариев и прочих ценителей старины, бродивших по всей Европе в поисках уникальных памятников архитектуры, туда не очень-то пускали. Кёдолаи (так звали владельцев замка, очень древний род) явно были семейкой вздорной, с большой придурью. Вот. Только в наше время стало возможно заснять замок с воздуха, но и тут — сплошные странности. Исключительно сложные атмосферные условия, вечно что-то мешает, то внезапная облачность, то какие-то безумные птичьи стаи. Глубже в горы никто вообще забираться не решился, сам замок снимали, здесь у меня есть один кадр, но, по правде говоря, снимать-то там уже нечего. Замок ведь разрушен, о чем, собственно, и говорится в вашей пьесе!

— Штайнеслид, — Аксель продолжал зачарованно смотреть на картинку. — Теперь я понимаю, почему он так называется. Кстати, мы скоро всей труппой туда поедем, набираться впечатлений. Не хочешь присоединиться? — он подмигнул.

— Я только что оттуда! — улыбнулась Хайди.

— Ты только что оттуда, — медленно повторил Аксель.

— А ты думал, я тебе всю эту информацию в интернете нарыла?

— Ты моя умница! Везде пишут, что руины физически недоступны, это так?

— Я там была, — ответила Хайди.

— Как?

— Видишь ли, основным путем в замок был так называемый Адлерсвег…

— Красиво звучит.

— Да. Но он недоступен с тех пор как скорее всего во время того самого катаклизма обрушился мост через пропасть. Но был и другой путь — под названием Тодесвег.

— Тоже красиво, — хмыкнул Аксель. — Но желания им воспользоваться что-то…

— И правильно. Неделя пути в обход пропасти при навыках альпинизма. Но, к счастью, в Эштехеде сохранилась карта Тодесвега, рисованная кем-то с оригинальной, как написано, объемной — не знаю, в каком смысле — карты, находившейся в замке. Уже в конце XIX века нашлись энтузиасты, которые сумели проложить новый путь с Тодесвега и сделали еще один довольно примитивный подвесной мост — Индиану Джонса смотрел? — в более узкой части пропасти. Мост почти не использовался, но еще держится. Надо было только немного подсуетиться, чтобы это узнать. — Хайди скромно опустила глаза долу. — И вуаля! — она ткнула в значок файла, и перед Акселем открылась карта.

— Ты гений, Хайди! Там не нужны навыки альпинизма?

— Не помешают. Но я прошла, значит, ты тем более пройдешь. Правда, стоит ли оно того, даже не знаю. Кёдолавар сейчас — всего лишь груда камней. Даже удивительно — в XIX веке был целехонький замок, можно подумать, что его атомным взрывом раскатало.

— Интере-есно, — протянул Аксель. — И очень любопытно, в какой мере соответствует реальности наша история?

— О чем ты говоришь?! — удивилась Хайди. — Это же выдумки! Полностью высосанный из пальца сюжет! Говорю тебе как историк.

— Не скажи. После всех этих странностей…

— Подумаешь, не удалось заснять развалины!

Полицейский, прогуливавшийся по вечернему саду, проверяя, всё ли в порядке, насторожился, заметив издали людей, сидящих на траве. Полицейский разглядел, что это, очевидно, припозднившаяся парочка — засиделись на хранящей тепло дня траве и никак не могут расстаться, плотный светловолосый мужчина приобнял стройную девушку за плечи, оба склоняются над чем-то на земле — наверно, остатками пикника — и тихо переговариваются. Голос женщины, впрочем, звучал всё громче и резче — видимо, они ссорились. Полицейский, уже собравшийся свернуть на другую дорожку и обогнуть голубков по широкой дуге, решил все-таки пройти мимо, чтобы у мужчины чего доброго не возникло каких глупых мыслей. Он уже был совсем недалеко от цели, когда до него донеслось:

— Катаклизм, разоривший большую часть Эштехедя и практически уничтоживший Кёдолавар, произошел зимой 1865-66 годов, не то в декабре, не то в январе, так что ни о какой немецкой интервенции в это время не может быть и речи — Австрия с Германией не воевала!

— Именно поэтому действие у нас и происходит летом, во время войны, — примирительным тоном ответил мужчина.

— Но летом немецкому подразделению в Эштехеде тем более нечего было делать, потому что там ничего не осталось!

Женщина резко обернулась, раздраженно посмотрела на полицейского, ее собеседник тоже уставился на нарушителя гармонии вопросительным взглядом.

Полицейский неловко переступил с ноги на ногу.

— Хм. Скоро фонари погасят, — проинформировал он их, чтобы оправдать свое присутствие.

— Спасибо! — бросила женщина, и страж порядка предпочел удалиться восвояси и не мешать научному диспуту.

— Мы же шоу делаем, а не учебник по истории! — напомнил Аксель.

— А стоило бы этим заняться, — пробормотала Хайди. — История замка в высшей степени интересна… В тех текстах, что я перевела…

— Да, почему ты решила, что в моем сне были крестоносцы? Они меня преследуют?

— Возможно.

— Я думал, венгры всё время воевали с турками…

— Не всё время, а только когда турки сами в Европу полезли… В общем, насколько я поняла, именно в эпоху крестовых походов и возник замок Кёдолавар, он был изначально построен в откровенно арабском духе. Поначалу примерно на том же месте стояла крепость, а рядом проходил перевал, на некоем торговом пути. Насколько я понимаю, первые представители будущего рода Кёдолаи в IX-XI веках занимались откровенным разбоем, сидя у перевала в засаде в своей крепости. Постепенно они всё больше наглели, на них поступало всё больше жалоб, и силы короля уже начали их прижимать, когда через мадьярскую пусту[4] двинулся на Восток первый крестовый поход, и тогдашний владелец крепости, на непонятных основаниях именовавший себя князем, отправился в Святую землю со своей дружиной, чтобы заслужить прощение, но в первую очередь — он этого совершенно не скрывал, — чтобы награбить от души. Его называли Дюла Вереш витез. Вот почему меня так поразили твои слова. Дюла — сейчас венгерское имя, но в тот период, который венгры называют «обретением родины»[5] так назывался военный титул племенного вождя довольно высокой значимости, что-то вроде главнокомандующего, постепенно превратившийся в родовое имя. Очевидно, тот вождь и был потомком такого дюлы, вероятно, его и звали Дюлой, или же собственные подчиненные называли его так, имея в виду его должность, это было что-то вроде «семейного» никнейма уважаемого начальника.

— А Вереш?

— Тоже прозвище, закрепившееся за его потомками. Vér по-венгерски кровь. Keresztesvitéz— так называют крестоносцев.

— Вереш. Не очень симпатичное прозвище. Но, — Аксель сдвинул густые брови, вспоминая сон, — оно ему определенно подходит. Пожалуй, я не буду рассказывать об этом автору. Мало ли что подумает. И что, этот дюла Вереш вернулся из Святой земли и построил замок?

— Он вернулся много лет спустя с сундуками награбленного и, кажется, полноценным гаремом наложниц, — усмехнулась Хайди. — Только не уверена, что это был тот же самый дюла Вереш. Источники путаются, в одном тексте его Сильвестером назвали. А главное — прошло столько времени, что за эти годы должно было смениться хотя бы одно поколение. Так что, полагаю, это был не тот первый крестоносец, а его сын, или даже внук.

— У меня есть версия проще, — сказал Аксель. — Это был тот же самый человек, только он вернулся с войны бессмертным.

— Вампир? — Хайди посмотрела на него. — И он благополучно жил в своем замке всё это время, а теперь решил пойти по пути Лестата и явить себя миру? Поэтому — пьеса?

— У него не хватает фантазии придумать что-то оригинальное, вот он и пишет о том, что знает!

Фонари в саду погасли, всё вокруг мгновенно проглотила тьма, только изливали бледный свет стены подсвеченного дворца.

— Как-то саспенсно стало, однако, — заметил Аксель.

Оба рассмеялись, собрали почти на ощупь свои пожитки и встали.

— Я знаю уютный бар неподалеку, пойдем выпьем? — предложил Аксель, и Хайди взяла его под руку.

— Что же было дальше с этими дюлами?

— Так и разбойничали, но уже более умеренно, а на перевале вскоре что-то обвалилось, и он стал непроходим. Что с ними было дальше, не знаю. Но, честно говоря, участь Эштехедя была вполне предсказуема — в этих горах то и дело случались катастрофы разного масштаба. В XIX веке просто долгое время всё было спокойно.

— А ведь мы уже знаем, что природа порой таким образом защищает что-то от человеческого посягательства! — подмигнул Аксель.

— Аксо!

— А что? Я стану последним, кто будет утверждать, что какого-то явления не может быть лишь потому, что мы не способны его объяснить. И ты, я надеюсь, тоже.

Хайди покачала головой.

— А про моего героя ты что-нибудь нашла? — поинтересовался Аксель. — Был такой?

— Про твоего героя я как раз много нашла, на наше счастье, он был австрийским офицером. Тот, о ком я говорю, был единственным потомком династии Кёдолаи, жившим в интересующий нас период, соответственно, он и должен быть твоим героем. Его звали Альбрехт Дюла Вереш граф Кларен.

— Как-как? — поразился Аксель.

— Кларен. Только не говори, что это фамилия вашего автора!

— Нет, это не фамилия нашего автора, только… Наверно, просто совпадение…

— В 1860-е годы ему шел четвертый десяток, он был полковником кавалерии в отставке — насколько я понимаю, исключительно по причине склочного характера и умения наживать себе врагов. Женщины, дуэли… Достойный представитель рода Кёдолаи, в общем. К сожалению, его портретов не сохранилось, кажется, его приводила в бешенство сама мысль о том, чтобы заказать свой портрет или даже сфотографироваться. Сам больше болтался в столице, а жену держал взаперти в замке, где и уморил в конце концов.

— У нас несколько другая версия, — улыбнулся Аксель. — И кстати, он положительный герой.

— Положительные черты у него тоже были, — Хайди потрясла покетбуком. — Современники очень многословно превозносят его невиданную храбрость — не тупое бесстрашие, а именно способность идти навстречу опасности. И еще редкую физическую выносливость притом, что он, как пишут, был довольно хрупок на вид… — она окинула взглядом могучий торс Акселя. — Большой талант военного руководителя — до полковника он дослужился, необыкновенно ярко проявив себя во время австро-итальянской кампании 1859 года, когда ему было всего тридцать лет. Прирожденный солдат. А еще он играл на скрипке.

— У нас есть такой эпизод. Надеюсь, режиссеру не придет в голову потребовать, чтобы я для большего реализма в срочном порядке овладел этим искусством!

Они зашли в бар и расположились у стойки. Хайди просматривала файлы.

— Я вот думаю, знает ли обо всем этом наш автор? — поинтересовался Аксель. — Хотя, наверно, знает. И теперь догадываюсь, откуда идут измышления Белы, потому что они чертовски близки к истине…

— Как зовут вашего композитора?

— Альбрехт Линдентон.

— Линдентон? — Хайди нахмурилась. — Очень мелодичное имя. Где-то оно мне уже попадалось… Наверно, что-то неважное, а то бы я запомнила. Может быть, кто-то из известных жителей Эштехедя.

— Он уверяет, что родом не из тех мест.

— Может, ты нас познакомишь? Было бы интересно поговорить с ним.

— Познакомить… — Аксель задумался на мгновение. — Пожалуй, нет.

— Нет? — удивилась она.

— Ты знаешь, он настолько мужественно привлекателен, — Аксель вздохнул, его темные глаза заволокло мечтательной дымкой, — что по нему уже сходит с ума половина женского штата театра, да и не только женского…

— А ты ревнуешь?

— Я ревную? — поразился Аксель. — Я не ревную! Просто мне кажется — хотя я в это не вникал и могу ошибаться, — что он не очень-то разборчив в отношениях с женщинами.

— Я большая девочка.

— Хайди, поверь, он мне искренне нравится, но я чувствую в нем что-то непостижимо отталкивающее. Я не могу объяснить, но мне почему-то не хочется, чтобы ты с ним общалась.

— Ах да, он же вампир, — улыбнулась Хайди. — Ладно, как хочешь. Но, Аксо, в нерабочее время надо все-таки выходить из роли!

— Ты не доверяешь моей интуиции? — вздернул бровь Аксель.

— Твоей интуиции? После того, как она привела нас в XIII век к святому источнику? — Хайди подняла бокал с коктейлем. — Абсолютно!

 

 

— Категорически не согласен! — объявил Аксель, выставив вперед тяжелый подбородок, и подергал, словно в подтверждение своих слов, радостно сверкавший позумент на доломане.

— Что теперь? — режиссер сурово посмотрел на костюмера, и тот пожал плечами и попытался поправить на недошитом мундире какую-то петлю. Аксель отмахнулся от него.

— Вчера тебя костюм устраивал, — напомнил режиссер.

— Вчера устраивал.

— Что там происходит? — насторожился Кёдолаи, сидевший в другом конце репетиционного зала в ожидании, когда ему продемонстрируют костюмы.

— Аксель всегда очень внимателен к костюмам, — пояснил Ярнок.

Кёдолаи обратил взгляд на подошедших артистов. Оценив объем кринолина героини, он тяжело вздохнул, а когда из-за необъятного купола выступил Бела, содрогнулся и прошептал что-то неразборчивое.

— Как вам? — игриво поинтересовался Бела и грациозно крутанулся вокруг своей оси, изобразив некое подобие фуэтэ.

— Ужас, — тихо ответил Кёдолаи. — Просто ужас.

— Конечно, это не слишком исторично, — Бела оглядел собственный увешанный блестящими стеклами в изобильной металлической фурнитуре красно-черный наряд. — Зато готично, понимаете? — как ни старался Кёдолаи приучить Белу в театре не только оставить приличествующее титулу обращение, но и говорить с ним «на ты», юный носферату не мог себя заставить.

— К счастью, мне плевать на историчность, — махнул рукой Кёдолаи. — Но… — он оглянулся на Ярнока и продолжил разговор мысленно: — Ты можешь себе представить, чтобы я так вырядился?

— Но я же не могу изображать носферату на сцене в обычном сюртуке с жилетом! — телепатически передал ему Бела. — И решаю всё равно не я…

— Делайте что хотите, — вздохнул Кёдолаи.

— По-моему, здорово, — неуверенно вставил Ярнок, не понимая причин затянувшегося, как ему казалось, молчания.

— Вам виднее! — не выдержал Кёдолаи и схватил Белу за руку. — Но что это всё такое? Все эти цепочки-камешки-кружева? Это носферату или разряженная кукла? Что за металл имеется в виду? — он продемонстрировал крупные перстни на пальцах Белы. — Дешевая фурнитура? Это выглядит, как, прошу прощения, старое серебро! Это могло быть только золото!

— Где Линдентон? — к ним решительно шел режиссер, ведя за рукав надувшегося Акселя и выговаривая ему на ходу: — Где твой шрам? Через полчаса в фойе фотосессия…

— Смыл, он был неестественный! И фотографироваться в этом я не буду! Где мой нормальный сюртук?

— Все-то ты знаешь лучше всех…

— Прошу прощения! Мои идеи когда-нибудь кому-нибудь навредили?

— Вот! — режиссер поставил Акселя перед автором, артист впервые увидел готический наряд Белы и прыснул со смеху.

— Что это? — спросил Кёдолаи, готовый стоически вынести любой удар судьбы.

— Венгерский мундир! — фальцетом доложил Аксель. — Я вообще не понимаю, с чего этому австрийскомуполковнику напяливать мундир, когда с армией он давно категорически расплевался? И я тем более не понимаю, почему полковнику австрийских драгун, а никак не гусар, носить венгерский доломан?

Кёдолаи смотрел на Акселя с живейшим интересом.

— Потому что с твоей осанкой мундир хорошо смотрится, это аргумент? — ответил режиссер.

— Аргумент. Дайте мне драгунский мундир.

— В тексте не упоминается, в каких частях он служил.

— Есть историческая правда! — авторитетно заявил Аксель.

— А шрам должен быть на подбородке, — вдруг к собственному удивлению заявил Кёдолаи.

Все замолчали и уставились на него, пока Ярнок не напомнил тихо:

— Фотосессия через двадцать минут.

— Ладно! — прорычал режиссер. — Будет тебе драгунский мундир, а сейчас иди переодевайся в сюртук! И шрам где хочешь, но чтобы был!

 

 

Кёдолаи обнял девушку, коснулся губами загорелой шеи там, где никто уже не нашел бы следов его острых клыков, лизнул в изящное ухо на прощанье и отпустил немного не доходя до ее дома. Ему нравилась эта игра — как будто он ухаживает за ней, как будто он человек, такой же, как все, и сейчас пойдет домой окрыленным мечтами о новой встрече… Но новой встречи не будет. Носферату обернулся, посмотрел ей вслед и печально вздохнул. Девушка была красивая, более того — совершенно в его вкусе и ему было даже жаль, что она и не вспомнит его. Что она даже не заметила таинственного незнакомца, с которым только что поделилась частицей своей жизни. Но иначе было нельзя — соблазн подойти в открытую возникал слишком часто…

— Добрый вечер, — донеслось мягким баритоном от светлой фигуры, опиравшейся о стену, и Кёдолаи удивленно поприветствовал Акселя. Тот проводил взглядом удалявшуюся девушку и посмотрел в глаза носферату.

— Неужто отказала? — ухмыльнулся он.

— Не родилась еще такая, — блеснул острым клыком Кёдолаи. — Нет, я просто не тороплю события. А ты что, следишь за мной?

— Просто гулял и случайно тебя заметил.

— Гулял, в такое время? — против воли насторожился носферату. — Темно же.

— Я часто брожу по городу по ночам, — пожал плечами Аксель. — Бессонница. Сплю днем, урывками. Мне хватает.

— Товарищ по несчастью, — кивнул Кёдолаи.

— Может, зайдем куда-нибудь, выпьем? — предложил Аксель.

— С удовольствием.

— Ты меня поразил сегодня, — признался Кёдолаи, когда они расположились в баре. — С этим мундиром — мне действительно было всё равно, как они это визуально изобразят, им виднее, но соответствие исторической реальности я только приветствую. К счастью, с твоей подачи и другие костюмы решили пересмотреть. Этот ходячий кошмар на Беле…

— Принято считать, что вампиры носят красное и черное.

— Дело не в цвете! — Кёдолаи не заметил, каким насмешливым взглядом окинул Аксель его темно-красную рубашку с длинным рукавом и черные джинсы. — А в излишке непонятных деталей, которыми в то время никому не пришло бы в голову украшать костюм. Поэтому искренне благодарю. Но откуда, черт возьми?

— У меня есть знакомая, она историк, — ответил Аксель. — Вот я и попросил ее неофициально поискать какой-нибудь материал. Не учел, правда, что она — человек увлекающийся. На мое счастье, большая часть материала нечитаема.

— На твое счастье? — удивленно посмотрел на него Кёдолаи.

— Мне и так придется месяц ночами разбирать то, что она мне доставила, — пожаловался Аксель. — Уверен, что это еще не конец, ее теперь не остановишь…

— Знал я одну… — грустно улыбнулся Кёдолаи. — Всё время задавала вопросы, иногда такие, что страшно становилось. Казалось, только потеряй бдительность, и она попытается меня препарировать!

Оба рассмеялись. Носферату вертел в пальцах бокал, разглядывая пурпурную жидкость, и Аксель отметил в его странных глазах неожиданный оттенок нежности.

— Что с ней стало? — спросил Аксель.

— Я должен был ее отпустить, — вздохнул Кёдолаи. — Знаешь, как носферату в пьесе.

— Носферату в пьесе погиб, — напомнил Аксель, внимательно глядя на него.

— В жизни не всегда получается, как в сказке, — загадочно ответил Кёдолаи.

— Откуда ты взялся? — спросил Аксель.

— Прости?

— Я имел в виду, ты пишешь шикарную музыку и тексты хорошего качества — где ты был раньше?! Тебе ведь уже не двадцать и не тридцать, и вдруг ты являешься с готовой пьесой в столичный театр. Почему я раньше о тебе не слышал?

— Я долгое время не писал, — неровные брови Кёдолаи сдвинулись, полуулыбка казалась неестественно застывшей. — Видишь ли, чтобы писать, мне непременно нужен инструмент, а с этим… в последние годы было сложно.

— О, прости, — опустил глаза Аксель. — Я не подумал. Как это произошло?

— Идиотски, — с внезапной злостью бросил Кёдолаи, Аксель даже вздрогнул: такая яркая вспышка внезапно осветила глаза собеседника. — Исключительно по собственной глупости. Неоправданной уверенности в собственной неуязвимости, — пояснил Кёдолаи мгновение спустя, вновь обретя свою привычную безмятежность, и добавил, помолчав: — Я был неплохим пианистом. Ну и скрипка — в моих краях этот инструмент издавна популярен. Со скрипкой пришлось расстаться, на фортепьяно еще можно было как-то что-то…

Аксель вдруг осознал, что его собеседник рассеянно постукивает по стойке средним пальцем затянутой в перчатку руки.

— Я что-то не допонял? — медленно произнес он.

— Вот так, — улыбнулся Кёдолаи. — Всего лишь немного телекинеза. Раньше у меня лучше получалось…

— Немного телекинеза… — тихо повторил Аксель.

— Баловство. И толку мало. Но теперь есть компьютерные программы на все случаи жизни. Когда освоил эту технику, смог довести до ума написанные ранее вещи.

— У тебя неплохо получилось, — заметил Аксель и сделал глоток из бокала.

— Благодарю, дорогой мой.

— И тексты — немецкий ведь не родной твой язык? Или как?

— Я, что называется, космополит, — улыбнулся Кёдолаи. — Поездил по свету, случалось говорить на стольких языках, что уже сам не знаю, какой мой родной, — отставив бокал, он снова принялся постукивать шарнирными пальцами по дереву стойки. Аксель с трудом отвел глаза от его руки.

— Я понимаю, как это… У меня тоже травма едва не перечеркнула будущее, — он невольно выпрямился, демонстрируя свою легендарную осанку. — Зато мундир сидит как влитой, — Аксель скривил тонкие губы.

— А что там было со святым источником? — поинтересовался как будто без особого интереса Кёдолаи, но Аксель сразу насторожился.

— Откуда?

— Слухи, местные мифы, — пожал плечами Кёдолаи. — У меня радар на такие вещи.

— Просто в одном горном местечке была древняя пещерная церковь, служившая одновременно порталом в другой мир. Место, исполненное истинной святости. Чтобы попасть туда, нужно было пройти руслом святого источника, берущего начало в пещере…

— Понятно тогда, — пробормотал Кёдолаи, снова уставившись на почти пустой бокал.

Аксель был ему симпатичен, но в его присутствии носферату постоянно испытывал легкий дискомфорт. Не говоря уже о том, что он не привык вести задушевные беседы со смертным, не имея с ним контакта через кровь, не зная сокровенных мыслей и тайных стремлений.

— Ты в это веришь? — искренне удивился Аксель.

— Почему нет? — пожал плечами Кёдолаи. — Я видел подобные места, твоя история не уникальна.

— Туда нельзя больше попасть, — на всякий случай сообщил Аксель.

— Я и не собирался, — хмыкнул Кёдолаи.

— Но как же там было хорошо… — вздохнул Аксель, мечтательно заведя глаза. — Спокойно так и… хорошо. Да.

— Охотно верю.

Кёдолаи попытался ухватить пустой стакан искусственной рукой. Не получилось.

 

 

Солнце наконец-то сползало за западные вершины, свет его был уже не опасен, однако кожа горела и глаза слезились отчаянно. Надвигающиеся сумерки разогнали самых упорных любителей фотографии, напомнив, что им еще спускаться по неосвещенным тропинкам на верхний синт Эштехедя, где находился на тихой улочке уютный отель с приличным обслуживанием, каким-то чудом удовлетворивший всех заинтересованных лиц. Нашел эту гостиницу Ярнок — как абориген — и с таким жаром принялся расхваливать ее преимущества перед наиболее фешенебельным отелем города, расположенным на центральном уровне, что Хоффенберг задумался, не являются ли ее владельцами какие-нибудь Ярноковы родственники. На осторожный вопрос, хватит ли в гостинице номеров на всех участников экспедиции, Ярнок пообещал в случае необходимости пожертвовать собой и остановиться за городом у бабушки.

Опасения оказались напрасны, мест хватило. Когда глава администрации отеля узнал об объеме предполагаемого заказа, он едва не зарыдал от счастья (в его гостинице отродясь не бывало «аншлагов») и, если пара номеров и была занята, из страха потерять хорошего клиента, их постояльцев, вероятно, просто выселили куда придется. Хоффенберг, узнав, в какую сумму ему обойдется четырехзвездочный отель, благословил мадьярскую провинцию и приказал бронировать, не входя в дальнейшие детали. Актеры и прочие участники экспедиции были довольны, что отель находится насколько возможно близко к Адлерсвегу, ради которого всё и затевалось, причем исследовать дорогу в горы предполагалось пешком. Режиссер, три дня назад с легкой руки Акселя твердо взявший курс на историчность в полном убеждении, что это была его собственная концепция, пришел в бурный восторг от вида с террасы гостиницы, откуда весь Эштехедь был как на ладони, и от слухов, что по вечерам на верхнем этаже здания иногда является привидение. Аксель обрадовался, что на одной улице с отелем находится вилла Кларен, забил себе единственный — однако вполне достойный сего звания — люкс и тут же галантно уступил его ведущей актрисе.

Автор пьесы ласково назвал отель конуркой и каким-то образом ухитрился снять виллу, где и поселился вместе с Белой. Бела крепко подозревал, что Кёдолаи не заплатил за проживание на вилле ни форинта, просто у нынешних владельцев внезапно возникли неотложные дела на другом конце страны.

Весь день участники похода щелкали фотоаппаратами на Адлерсвеге и соревновались, кто зайдет дальше всех по висящему в воздухе краю обрушенных плит моста.

Вечер в горах был тих и задумчив. Темные, поросшие мхом и плетьми камнеломки плиты моста тянулись к противоположному берегу пропасти, уже едва различимому сквозь густую наплывавшую по ущелью с востока тень.

На ходу снимая стетсон и темные очки, Кёдолаи вышел к мосту из-под каменного карниза, под которым прятался от солнца. Бела без особого энтузиазма поплелся за ним.

— Нам обязательно так спешить?

Если от солнечного света бронзовое лицо и руки Кёдолаи приобрели отчетливо красноватый оттенок, то Бела с его светлой мастью, наверно, выглядел, как вареный рак.

— Сейчас… — пробормотал Кёдолаи. — Солнце должно присутствовать.

Бросив очки и шляпу на плоский камень, носферату медленно, словно бы нерешительно ступил на мост. Он шел по облезлым плитам так, словно каждый шаг давался ему ценой нешуточного усилия. Край плиты, опасно повисший в пустоте, был уже совсем близко, князь сделал последний шаг, коснувшись острым носком сапога самой кромки. Бела напряженно наблюдал за ним, стоя на безопасной прочной части моста. Он вздрогнул, когда облака сдвинулись, и заходящее солнце бросило пучок золотых лучей в просматривавшуюся впереди расселину меж каменных стен. Нехотя Бела проследил за золотистыми полосами убийственного света и тихо ахнул: подступающая темнота и солнце окрасили небо, стиснутое темными массами скальных стен, в синевато-фиолетовый цвет, клубящиеся облака блестели снизу старым золотом, и из них выступил он — волшебный замок, которому фантастическое смешение мрака и света придавали особенно хрупкий и таинственный вид.

— Невероятно! — прошептал Кёдолаи. — Я не думал, что… Я не видел его с тех пор, как… как его не стало, — он резко повернулся к Беле. — Ты видишь то, что я вижу?

— Да, — тихо ответил Бела и посмотрел на Кёдолаи.

По щеке князя ползла ленивая капля крови. Воздействие солнечного света?

Кёдолаи закрыл глаза, склонил голову, с видимым усилием справляясь с собой, потом снова посмотрел на Белу, стер рукой со щеки слезу, облизал пальцы и опять повернулся к замку в расселине.

— Это странно. Его уже нет, и всё же — вот он, — хриплый, напряженный голос носферату срывался. — Видишь? Самая высокая с навершием в виде дракона с поднятым крылом — это северная башня, говорили, что с нее можно разглядеть хоть Буду, хоть Дюлафехервар. Но это ерунда, Буду загораживала одна из вершин двуглавой горы, — он коротко рассмеялся. — А вот там, ниже на крыше, не хватает плитки черепицы, и в узоре дыра. Кузина Евфимия топнула по ней подбитым гвоздями каблуком, когда я сказал ей, что, если мы выложим черепицей на крыше ее портрет, то на него будут гадить птицы… А ей хотелось, чтобы солнце, вставая, видело ее улыбающееся лицо… Бела, ты видишь?

Бела молчал.

— Сколько было всего… как много всего… — с долгим стоном князь раскинул руки крестом, прогнулся назад, закрыв глаза.

В расселине взвыло, поднялся ветер, заставил склониться пики вековых елей, широкой ладонью пригладил тяжелые от цветения августовские травы, смел облака в плотную массу, развеял небесное видение и будто бы подтолкнул солнце глубже за отроги гор.

— Вот так, — подвел итог Кёдолаи, оглянулся на Белу и кивнул головой на расселину за пропастью. — Ну что, идем?

— А как мы пойдем? — насторожился Бела.

— Полетим, как же еще? — удивился Кёдолаи. — А! Ты не умеешь?

Бела испуганно помотал головой.

— Я думал, что мог бы летать, но мне ведь никто не объяснил, как…

— Бедняжка! — сочувственно прищелкнул языком Кёдолаи. — Но тогда пора учиться, дорогой мой. Подойди сюда.

Бела с опаской ступил на край плиты. Плита, и так уже кренившаяся под немалым весом князя, угрожающе затрещала.

— Мы превратимся в летучих мышей? — нервно спросил Бела.

— Во что? — поразился князь. — То есть… Хм, мысль интересная. Теоретически это возможно, но, дорогой мой, закон сохранения массы никто не отменял, ты представляешь себе, какого размера из нас получатся мыши? Не стоит давать повод слухам, что в Карпатах завелся новый вид гигантского нетопыря, или что опять прилетели инопланетяне. Не говоря уже о неуклюжем махании крыльями и постоянном писке… Мы сделаем гораздо изящнее.

— А если нас кто-нибудь увидит, слухов не будет?

— Тот кто нас увидит, решит, что пить надо меньше. Ты же знаешь этих смертных. В нетопыря или инопланетянина им поверить проще, чем… в нас.

— А в туман мы можем превратиться? — заинтересовался юный носферату.

— Это очень удобно, когда нужно лететь срочно и далеко, — кивнул Кёдолаи. — Но требует некоторого навыка. Представь себе, опять же, какой объем будет занимать твое тело в газообразном состоянии. Ты себя воедино-то собрать сумеешь из отдельных частиц? То-то. Но принцип тот же. Вдохни побольше воздуха, пусть легкие работают, пусть его почувствует каждая клетка. Закрой глаза. Осознай, что ты часть всего сущего, растворись в окружающем мире, почувствуй, какую силу ты составляешь в нем. Почувствуй, что ты смотришь на всё сущее сверху, потому что ты… Ах! — Кёдолаи досадливо поморщился, словно вспомнив о какой-то незначительной, но неприятной помехе. — Бела, помоги-ка мне.

Кёдолаи принялся довольно ловко расстегивать одной рукой свою темно-красную рубашку с длинными рукавами. Бела подошел поближе (плита слегка подалась) и помог князю стянуть рубашку с правого плеча и освободиться от ремней протеза.

— С этой сбруей не полетаешь, — пояснил Кёдолаи, подумал, стряхнул рубашку и с другой руки, завернул в нее протез и забросил в кусты на краю ущелья. — Потом заберем. Никто не найдет.

— Он же не настолько тяжелый? — удивился Бела. — Ваши сапоги весят больше…

— Я мог бы лететь, неся на плечах вот эту плиту! — топнул ногой Кёдолаи (плита скрежетнула с легко уловимым выражением: доиграетесь!) — Дело не в весе. Чтобы подняться над миром, нужно ощутить собственную силу, понимаешь? А как это возможно, когда эта штука постоянно напоминает мне о моей ущербности? Ничто не унижает так сильно, как сознание собственной слабости. Теорию усвоил? Переходим к практике!

Бела только и успел сделать глубокий вдох, и в следующее мгновенье уверенная рука уже ухватила его руку, Кёдолаи сильно оттолкнулся от плиты и взмыл ввысь, утягивая Белу за собой.

Плита с грохотом обрушилась в пропасть и раскололась на мелкие куски.

 

 

Примерно через час, смеясь и перешучиваясь, они опустились в кольцо потемневших, осыпавшихся стен. В отношении обучения князь безоговорочно верил в практику и неукоснительно придерживался старинного метода: «хочешь научить щенка плавать — брось его в глубокую воду. Утонет — ну и зачем нам был такой бестолковый щенок?» На свое счастье, Бела успел достичь требуемого эмоционального настроя, прежде чем Кёдолаи без предупреждения выпустил его руку на большой высоте, зато потом юного носферату нелегко было уговорить вернуться на землю.

Теперь двое носферату медленно обходили пустые залы, отмеченные остатками стен. Восточная часть замка сохранилась почти полностью, включая башню, однако из нее вынесли всё, что можно было оторвать от пола или содрать со стен, вплоть до фарфоровой черепицы с крыш. Остальные корпуса были частично разрушены аж до первого этажа, на месте северной башни торчал куцый обрубок, едва возвышавшийся над торчащими ребрами разрушенной галереи. Было тихо, только где-то неподалеку в лесу ухала сова.

Двое носферату молчали, читая, ловя витавшее в воздухе эхо, будили сохранившиеся в темных углах, не развеянные ветром воспоминания. Бела то и дело посматривал на Кёдолаи, но тут же отводил глаза: он боялся снова увидеть слезы. Слезы носферату — слишком давящее зрелище…

Однако, если Кёдолаи и грозило поддаться приливу сентиментальности, он не успел: подходя к входу в центральную залу, оба носферату услышали чьи-то по-человечески тяжелые шаги, изумленно переглянулись и поспешили вперед.

Аксель в картинной позе замер у камина, видимо позируя самому себе: перенеся вес тела на одну ногу, он опирался рукой о каминную полку и наклонил голову, будто вглядываясь в огонь, которого не разжигали здесь уже полторы сотни лет. На каминной полке красовалась открытая банка пива. Их шагов он не услышал, но, заметив краем глаза движение в зале, резко отступил от камина и зажег фонарь.

— Вы напугали меня, — весело признался он, блеснув белозубой улыбкой. — Не думал, что кто-то еще будет шататься здесь в такое время, — он окинул удивленным взглядом обнаженный по пояс худощавый торс князя и грубо обрубленную культю, которой явно не касались руки хирурга.

Кёдолаи пожал плечами.

— Атмосферу ищем. Но как ты сюда добрался?

— Думал, это страшная тайна. — Аксель достал из кармана шорт смятый листок бумаги, на котором, несомненно, была начертана карта. — Вот говорила же мне Хайди, что выходить надо с утра… Но я продрых полдня! — он развел руками. — Когда стемнело, решил, что лучше будет провести ночь здесь, чем лезть по этим горам обратно в темноте. В конце концов, ясно, и не такая уж темень. Атмосферы хоть отбавляй.

Бела хихикнул.

— В одиночку? — нахмурился Кёдолаи. — Дорогой мой, а тебе не пришло в голову, что это может быть опасно?

— Опасно? Чем? — Аксель посмотрел на него с удивлением. — Бандиты какие-нибудь? Вампиры? — он снова улыбнулся.

Издалека донесся дикий печальный вой.

— Н-ну, — протянул Кёдолаи, и Бела снова хихикнул.

Аксель нервно оглянулся и понимающе произнес:

— А. Дети Ночи?

— Дети Ночи? Хм… да, их тоже можно так назвать, — пробормотал Кёдолаи.

— Об этом я не подумал. Вернее, вообще не думал, что в Европе еще остались в дикой природе волки, — ответил Аксель.

— Это Трансильвания, — пояснил Кёдолаи. — Более того, это Кёдола. Здесь другой мир. И полиция здесь с патрулями не ходит, так что убедительно прошу впредь быть осторожнее — не хотелось бы потерять главного героя моей пьесы!

— Мне тоже не хотелось бы, — согласился Аксель. — А вы двое здесь бродить ночью не опасаетесь? — подмигнул он.

— Нас, как ты правильно заметил, двое, — подчеркнул Кёдолаи. — Теперь, собственно, трое, так что предлагаю просто продолжить прогулку.

Холодный луч Акселева фонаря пробежался от камина выше по стене, осветив герб — его никто не решился тронуть, впрочем, ничего ценного на нем и не было, только дерево да ржавый металл, покрытый остатками сползшей краски. Только хорошо знавшие этот герб глаза князя и могли различить удлиненную выпуклость треснувшего меча. Картины с другой стороны залы не было, и на стенах лишь кое-где сохранились лохмотья выцветшей ткани, на которой не разобрать было рисунка. Аксель поднял брошенный на пол рюкзак и все трое вышли из залы.

В воздухе носились потревоженные пришельцами летучие мыши. Людей они не боялись — некому было их тут пугать — и пролетали подчас над самыми головами, раздражая слух тонким писком. Носферату вызывали у них особый интерес. Бела поймал одну за крыло, усадил на согнутую руку. Мышь не улетала, сидела, цепляясь за рукав острыми коготками, и бессмысленно таращилась черными кругляшами глаз.

— А это, между прочим, вампир, — заметил Аксель.

— Ты в них разбираешься? — удивился Бела и с новым интересом посмотрел на крылатого собрата.

— Как-то пришлось детей в зоопарк вести. Слоны-львы их не интересовали, вынь да положь им вампира. Такая молодежь пошла, — вздохнул Аксель. — Только не думал, что они водятся в наших широтах. Да-да, помню! — рассмеялся он, перехватив многозначительный взгляд Белы. — Это Кёдола!

Они спустились по останкам некогда роскошной ренессансной лестницы в оружейную залу, оскальзываясь на мягком мху, покрывшем ступени вместо сгнившего ковра. Из-под купола ринулась им навстречу новая стая вспугнутых вампиров, увлекла за собой пойманную Белой летучую мышь.

— Какой же большой была эта крепость! — поразился юный носферату.

— Здесь жила большая семья, — хмуро ответствовал Кёдолаи, остановившись внизу лестницы.

Аксель обошел его, наклонился над мятыми кусками ржавого железа, покрытыми густой паутиной — когда-то это был полный рыцарский доспех. Он потрогал железо носком ботинка на толстой подошве.

— Что здесь произошло, в самом деле? Я хочу сказать, трудно поверить, чтобы такие разрушения могли произвести в XIX веке. Замок точно не бомбили во Вторую мировую?

— Уже нечего было бомбить, — покачал головой Кёдолаи. — Нет, это произошло именно тогда — смотри мою пьесу. А довершили работу жители Эштехедя — боюсь, это верные вассалы рода Кёдолаи утащили отсюда всё, что можно было приспособить в домашнем хозяйстве. Целые стены разбирали ради строительного материала. И их можно понять — город ведь тоже пришлось отстраивать заново, — Кёдолаи философски пожал плечами.

— Жаль, — Аксель отступил от доспеха и встал, оглядывая залу, как раз посередине — на выложенный слюдяной мозаикой круг.

— Я бы там не стоял, — странно глядя на круг, заметил князь.

— Что? А! — Аксель взглянул себе под ноги. — Это оно самое?

Кёдолаи молча кивнул.

Аксель почтительно отступил с круга. Тот был сильно выщерблен и расколот пополам, на мозаике едва угадывалось красное пятно и силуэты елей под ним — видимо пейзаж при красной луне.

— Ты думаешь, там действительно… что-то есть? — Аксель пошел обратно к лестнице.

— Очевидно, нет, — всё так же задумчиво глядя ему под ноги, вздохнул Кёдолаи. — Но, дорогой мой, тебе же нужно входить в роль, не правда ли?

Они вышли в главный замковый двор и остановились перед полусгоревшей церковью.

— Думаю, здесь найдется помещение, которое никто не трогал, — объявил Кёдолаи. — Не желаете ли спуститься в крипту, дорогие мои?

Оба носферату бодро двинулись к порталу с одной висевшей на нижних петлях тяжелой дверью, но Аксель застыл у нижней ступени, глядя в темноту за входом без малейшего энтузиазма.

— Не люблю подземелья, — признался он. — И вообще, место какое-то… неприятное. Я вас лучше здесь подожду.

— Если что — зови, — распорядился князь и подтолкнул застывшего в нерешительности Белу в церковь.

Внутри было темно. Свет звезд проливался в проломленную стену, прокладывая по полу бледную дорожку, но всё остальное тонуло во мраке. Впрочем, для глаз носферату не существует непроницаемой тьмы, во мраке они видят лучше, чем на свету и различают множество недоступных человеческому глазу оттенков. Ночной мир носферату так же красочен и богат цветом, как и дневной для человека. И тем ярче представлялись Беле фрески на стенах заброшенной церкви — сцены, полные боли и страха, все круги ада, представленные с невероятной скрупулезностью и искренней страстью. Юный носферату втянул голову в плечи и переместился в самый центр здания, подальше от этих жутких росписей.

Кёдолаи, не оглядываясь на облезлые фрески, направился в дальний угол пустого нефа — ни алтаря, ни кафедры, ни органа в церкви не оказалось — опустился на колени, сгреб в сторону какой-то мелкий мусор и просунул кончики удлинившихся когтей в щель между плитами. Вытянув край плиты наверх, он взялся за него пальцами и с легкостью приподнял одной левой рукой, словно крышку люка.

— Прошу, дорогой мой.

Они спустились по короткой винтовой лестнице в крипту. Бела, как завороженный, шел между рядов саркофагов, жадно рассматривая высеченные на них причудливые барельефы разных эпох, потом остановился и оглянулся на князя. Тот стоял у входа, медленно переводя взгляд с одного саркофага на другой.

— Пусто, — глухо произнес он. — Здесь совершенно пусто.

— Они… Все погибли? — тихо спросил Бела.

— Нет, не все, — качнул головой Кёдолаи. — Они просто не хотят возвращаться. Что ж, — он махнул рукой, словно отметая тяжелые мысли, и широким шагом пошел к центральному саркофагу.

Крышка саркофага лежала на месте, но была расколота на две части. Кёдолаи сдвинул одну из них, заглянул внутрь, присвистнул и глубоко запустил туда руку. Что-то мелодично звякнуло, носферату выпрямился и с гордостью показал свой трофей — широкую золотую цепь тусклого, покрытого патиной старого золота, украшенную крупными камнями довольно грубой огранки.

— Вот так будет исторично, — он накинул цепь на грудь Беле и отступил на шаг, любуясь.

— Нет, тут нужен свет.

Выудив из саркофага обветшалое тряпье, князь кинул его на пол, чиркнул когтем по камню боковой стенки, выбив искру, и мгновенно запалил маленький костер. Бела опустил глаза на цепь у себя на груди — металл тускло замерцал, заблестели грани алых камней — уж не рубинов ли?

— Почистить и будет у тебя абсолютно историчная часть костюма, — довольным тоном объявил Кёдолаи. — Ей тысяча лет.

Бела медленно провел кончиками пальцев по краю цепи.

— В театре такое не носят. Я не могу это принять.

— Что ты ломаешься, как барышня? — удивился Кёдолаи. — Дают, так бери.

— Но это же… целое состояние! И она… ваша…

— А что я с ней делать буду в наше время?

— Продадите. Кучу денег получите.

— Зачем они мне? — пожал плечами князь. — Я и так беру всё что захочу.

— За счет людей, — напомнил Бела.

— Дитя мое… — Кёдолаи посмотрел на него с жалостью и хлопнул по плечу. — Ничего, это у тебя пройдет. Атмосферой проникся? Пошли наверх.

 

 

Аксель стоял у каменной стены, почти упираясь в нее спиной, не сводя взгляда с огромного волка, в свою очередь наблюдавшего за ним без агрессии, но с неприятным интересом.

Оба носферату вышли из узкой арки бесшумно, и волк, увидев их, мгновенно ощетинился и заворчал, подворачивая губу.

— Ну-ну, — примирительным тоном произнес Кёдолаи. — Будет. Кыш отсюда.

Волк медленно отступил, не сводя глаз с двух носферату, резко развернулся и тут же исчез в темных зарослях, заполнивших собой каменный коридор.

— Уф, — выдохнул Аксель. — Вы вовремя пришли.

— Я же сказал, зови, если что, — напомнил Кёдолаи.

— Я подумал, что это его спровоцирует, — ответил Аксель. — Как крипта?

— Никого живого.

— Надо же.

Бела сунул руку в карман брюк, нащупывая тяжелую цепь, и испустил тихий счастливый вздох.

— А чем-то мне здесь нравится, — задумчиво объявил Аксель, опираясь о стену спиной и оглядывая уходящие к горизонту горные вершины, почти сливавшиеся с темным небом.

— Хорошо? — со странно понимающей улыбкой спросил князь.

— Хорошо, — кивнул Аксель. — А это правда, что там дальше в горах живут люди? Отрезаны от мира, живут, как жили двести-триста лет назад? Вот бы…

— Не советую, — быстро ответил князь. — Вот этого — совершенно не советую.

— Да я и не собирался. Там волки водятся, — Аксель отлепился от стены и, присев на корточки у своего рюкзака, достал пару банок пива, бутылку воды и сверток с провиантом. — У кого-нибудь есть зажигалка? Можно было бы костер развести.

— С легкостью. Костер беру на себя, — Кёдолаи подмигнул Беле.

 

 

Еще даже не начало светать, когда они спустились на задворки виллы Кларен. После ночного пикника у костра в замке больше нечего было делать, а быстрые серые тени, всё чаще мелькавшие в кустах под полуобрушенными стенами, говорили о том, что потомки обитателей кёдольского цвингера тоже были подвержены приступам ностальгии. Решение возвращаться в город, не дожидаясь рассвета, приняли единогласно, и обратный путь занял гораздо меньше времени, чем предполагал Аксель, так как посередине уже опробованного им маршрута Кёдолаи заявил, что знает, как срезать. Кое-где пришлось карабкаться, цепляясь руками и ногами, и Аксель удивлялся про себя, как однорукому композитору удается так ловко преодолевать самые сложные места, однако, поддерживая друг друга, все трое выбрались на верхний синт Эштехедя благополучно, без единого приключения. Естественной границей сада виллы Кларен с севера была скальная стена, и трое исследователей просто спрыгнули с невидимого снизу карниза в запущенные кусты смородины. Выпутавшись из кустов, Аксель остановился завязать распустившийся шнурок, а Бела держал его рюкзак и фонарь, Кёдолаи же устремился к дому, с удивлением ощутив присутствие у виллы человеческой крови.

Ярнок стоял перед мраморным портиком входа и с выражением отчаяния на лице шарил лучом фонаря по темным окнам. Он тонко взвизгнул и пошатнулся, когда князь бесшумно показался из-за угла и ласково напомнил:

— Мне казалось, это частная территория, — он прикрыл глаза рукой от направленного прямо в лицо луча.

— Hála istennek![6] — воскликнул Ярнок, узнав его. — А артисты наши… с вами? — он окинул взглядом полуобнаженную фигуру князя и мотнул головой, отметая лишние мысли. — Мы вас уже совсем потеряли! Кто-то сказал…

Из-за угла дома вывернули, пересмеиваясь, Бела и Аксель, с ног до головы перемазанные смородиновым соком, и удивленно уставились на Ярнока.

— Hála istennek! — повторил тот по-венгерски и опять перешел на немецкий. — Кто-то сказал, Аксель знает, как попасть в замок, а в городе говорят, кто оставался там на ночь, живым не возвращался…

Кёдолаи стоял, словно в ступоре, и обалдело смотрел на Ярнока, так что ответил Аксель:

— Разве мы бы стали так рисковать? Мы, в конце концов, для того и остановились на вилле, чтобы почувствовать атмосферу…

— Почувствовали, еще как! — снова покатился со смеху Бела.

— Но вы не отвечали на звонки весь день… — пролепетал Ярнок и снова оглядел худой торс Кёдолаи и веселую физиономию Белы. — Ладно, прошу прощения…

Печально ссутулившись, он пошел к воротам виллы и, уже выходя, в последний раз оглянулся с болью и упреком в глазах.

— Ондраш, — шагнул ему вслед Бела, внезапно устыдившись, но остановился.

Ему было искренне жаль Ярнока, но что, черт возьми, он мог ему сказать?

— Не переживай, — тихо сказал Кёдолаи и положил большую руку ему на плечо. — Всё равно очень скоро вы потеряли бы друг друга.

— Я знаю, — вздохнул Бела.

— Но ты подумай, — удивленно щелкнул языком князь. — За все мои девятьсот с чем-то лет меня еще ни разу не приветствовали таким образом!

 

Часть четвертая

Глава 9

Двадцать пятое декабря Янина благополучно проспала после полной событий ночи. Только когда уже начало темнеть, она выбралась из спальни, и вечер прошел в продолжении праздника, играх в прятки с Арпадом и в карты с доктором, Пондораи Томашне и Фрэнки. Последний всё время проигрывал, так как был хронически невнимателен и плохо знал правила. Янина заподозрила, что кроме рисования Фрэнки ничего не знает и ничем не интересуется. Когда она попыталась объяснить ему какую-то тонкость игры, Пондораи Томашне посмотрела на нее таким убийственным взглядом, что Янина чуть не извинилась перед ней.

Альби не отходил от фортепьяно, но играл исключительно реквиемы и явно не расположен был ни праздновать, ни просто разговаривать. Дьюера Янина не видела весь вечер, князь тоже не почтил их компанию своим присутствием, а идти к нему в кабинет Янина не собиралась — она всё еще не могла простить ему вчерашнее побоище. А может быть, его и не было в кабинете, скорее всего, он забился в свой склеп зализывать раны или отправился куда-нибудь в поисках большого количества свежей крови. При этой мысли Янине вдруг от всего стало противно — и от крошек табака в бороде доктора, и от того, как ластилась Пондораи Томашне к Фрэнки, и от того, каким тусклым делался его взгляд — Янина вдруг поняла, что ласки мадьярки рисовальщику неприятны. Мрачная музыка тоже действовала на нервы, да и Альби постоянно сбивался.

Янина извинилась и встала из-за стола, сославшись на плохое самочувствие. На лице Пондораи Томашне явственно было написано злорадное: «Так тебе и надо!», в добродушных глазах доктора читалось: «А я предупреждал!» Янина стиснула зубы и удалилась к себе.

Внизу, в служебных помещениях замка горел яркий свет, оттуда доносились заводная танцевальная музыка и смех, пахло съестным и свечным воском — слуги отмечали Рождество как должно, весело и беззаботно, и Янина чуть не заплакала от обиды. Настроение ей не улучшил тот факт, что у дверей ее спальни застыл теперь уже знакомый сгусток белесой мглы. Янина сглотнула, вспомнив, что он скрывает внутри себя, но, упрямо вздернув подбородок, подошла к призраку и вежливо поклонилась. Светлая тень постояла на месте несколько мгновений, потом скользнула прочь, дохнув на Янину холодком.

Янина уже разделась и собиралась залезть в постель с книжкой, когда краем глаза заметила что-то блестящее на полу у балконной двери. Это была ветка дерева, целиком покрытая инеем, вымерзшая почти до прозрачности и превращенная морозом в причудливый зимний цветок. Янина бережно подняла ветку кончиками пальцев, боясь растопить это ледяное чудо теплом рук, и заметила на полу записку. Широким размашистым почерком там было написано неудобочитаемым, лет на сто устаревшим куррентом[7]: не бойтесь, не растает.

Мельчайшие грани ловили свет лампы и принимались играть всеми цветами спектра, бросая на стены радужные огоньки. Никто из них не дарил друг другу подарков — что они могли здесь дарить? — и получилось, что древнюю христианскую традицию сумел соблюсти только… вампир?

Положив ветку на туалетный столик так, чтобы ее хорошо было видно, Янина забралась в постель и открыла книгу.

 

 

Второй день обходясь без корсета, Янина осознала, что не видела собственную горничную с Рождества, и направлялась вниз, в служебные помещения, намереваясь разыскать предательницу и устроить ей разнос. Ее несколько смущало, правда, что самый очевидный в данном случае вопрос: «За что я тебе плачу?» будет несостоятелен. У беженцев нет социальной иерархии; когда рушится мир вокруг, классы и сословия теряют значение и всеобщее равенство наступает куда вернее, чем в ответ на призывы социалистов… Янина остановилась на половине пролета лестницы, чтобы со вкусом обдумать эту мысль, показавшуюся ей свежей и оригинальной. Стоило бы поделиться ею с журналистом. Они, собственно, не обсуждали его политические воззрения, но раз он так не уважает местную аристократию, питаясь ее хлебом, значит, наверняка социалист…

Как раз в этот момент, легок на помине, Дьюер вывернул из-за угла и, воровато оглянувшись, пересек лестничную площадку. Выглядел журналист неожиданно хорошо, он, очевидно, принял ванну, был прилично одет и выбрит, только, пожалуй, переборщил с кёльнской водой — Янина сморщила нос, когда сквозняк понесло в ее сторону. Шел он торопливо, озираясь, обхватив себя руками за плечи, как будто ему было холодно.

— Герр Дьюер! — Янина быстро поскакала по ступенькам, чтобы догнать его, прежде чем он ускользнет в другой коридор, сделав вид, что не слышал.

Журналист вздрогнул и остановился, повернувшись к ней вполоборота, словно очень спешил и не хотел задерживаться.

— Доброе утро, мисс Янина… — он явно намеревался продолжить путь, но Янина положила руку ему на локоть.

— Уилберт, вы сердитесь на меня? Я вовсе не хотела вас обидеть и не понимаю… Отчего вы стали так нелюдимы и не пишете больше?

— Мисс Янина, — ей показалось, что Дьюер едва удержался от того, чтобы стряхнуть ее руку. — Вам недостаточно внимания всех остальных мужчин в этом замке? Вы не хотите упустить ни одного из нас? Не волнуйтесь, я целиком и полностью ваш, вам незачем проверять на мне ваши чары.

— Вы сердитесь на меня, — кивнула Янина. — Но, в самом деле, у вас нет никаких прав или причин осуждать меня за то, что я провожу время с Альби и князем…

— Мертвечиной несет от вашего князя, — бросил Дьюер.

— Вы полагаете? — переспросила Янина с удивившей журналиста серьезностью. — Но, вероятно, у вас исключительно тонкое обоняние, или вам кажется, потому что я ничего такого…

— Еще бы, ваше обоняние явно притупилось, — коротко рассмеялся Дьюер. — И чем только этот покрытый плесенью провинциальный дворянчик вас так околдовал? После того, как вы отплясывали с ним позавчера…

— Околдовал? — нахмурилась Янина. — Почему вы так говорите? Мы только танцевали, так же, как до этого я танцевала с доктором…

— Да за кого вы меня держите? — обиделся Дьюер. — Как с доктором! Это было просто непристойно — то, что он с вами делал!

Янина отпустила его рукав, глубоко задумавшись.

— Прошу прощения, дорогая мо… Черт! — Дьюер тихо зарычал. — Как привязывается! Простите, мисс Янина. Поверьте, я всегда к вашим услугам, но именно сейчас… Есть некоторые сложности, которые вам совершенно неинтересны, и я буду вам благодарен, если вы позволите мне… — в его голосе Янина ясно уловила истеричные нотки.

— А вы не видели мою Хильду? — вдруг спросила она, чтобы его отвлечь. — Я ее потеряла.

Дьюер, оторопев от неожиданности, уставился на нее, впервые повернувшись к ней лицом.

Янина ахнула: коротко подстриженные рыжеватые волосы Дьюера не прятали изуродованное ухо, половину которого будто бы неровно оборвали, причем, если судить по виду зарубцевавшегося края, оборвали довольно давно, недели назад. Но Янину уже мало что могло удивить.

— Боже мой, так это вы! — воскликнула она с таким смятением в голосе, что Дьюер невольно отступил на шаг.

— Мисс Янина?

— Благодарю вас, мой хороший! — Янина, подпрыгнув, обхватила руками его шею и звонко поцеловала в губы.

Потом она осторожно коснулась его уха и отступила, глядя на него сияющими глазами. Дьюер прислонился к стене, словно теряя опору под ногами, и невольным, почему-то растрогавшим Янину чуть не до слез жестом притронулся рукой к уху там, где только что касалась его она.

— Так вы… не помните? — потрясенно прошептала Янина. — Вы даже… Но тогда… О, вы — мой рыцарь! — она погладила его по плечу, развернулась и убежала, чувствуя затылком его растерянный взгляд.

 

 

Янина не могла дождаться вечера, чтобы поговорить с Кёдолаи, не находила себе места, и, бродя в окрестностях князева кабинета, случайно наткнулась на Хильду. Горничная, к ее удивлению, спускалась из часовни, и вид у нее был до противного умиротворенный. Настроению Янины он не соответствовал катастрофически, и актриса устроила служанке прямо на лестнице шумный скандал по всем правилам театрального искусства с заламыванием рук и неоднократно повторенным: «И, спрашивается, за что я тебе плачу?!» Хильда терпеливо слушала, стараясь по мере сил подыгрывать хозяйке и выглядеть виноватой, после чего в состоянии своей уже обычной счастливой безмятежности выслушала список поручений и покорно отправилась их выполнять. Янина потерла глаза, глядя ей вслед: похоже, от ночных бдений у нее стало заметно ухудшаться зрение, или это был новый симптом болезни? В любом случае, настроение у нее от этого не улучшилось.

Янина уже собиралась засесть в кабинете прямо сейчас и дожидаться темноты — а заодно посмотреть, приходит ли князь туда по лестнице или влетает в окно, — но снизу раздался звонкий голосок:

— Фройляйн Янина! Я вас везде ищу!

Арпад поднимался к ней по лестнице.

— Пойдемте, мы там такое нашли!

Ухватив ее за край пышной юбки, он потянул Янину вниз.

Небольшая компания собралась в оружейной зале: фон Кларен и доктор, один с сигарой, другой с трубкой, посмеиваясь, наблюдали с лестницы, как Ярнок и Лайош выкатывают, лавируя между доспехами и чучелом боевого коня, непонятный предмет овальной формы, завернутый в продранную местами рогожу. Фрэнки сидел на нижней ступени лестницы и рисовал. Арпад от нетерпения подпрыгивал на месте.

— Оно лежало там, — показал он Янине темный угол за печью, куда прежде были втиснуты ободранные козлы и старинный неподъемный щит. — Запрятано за этим всем, а я нашел! Ну, не я сам, мне Имре подсказал.

— Да что же это? — не выдержала Янина.

Но Ярнок и Лайош, осмотревшись в поисках подходящего места, уже осторожно опустили таинственный предмет на пол как раз в центре залы — их груз был так велик, что его больше негде было расположить, кроме как поверх мозаичного круга. Фрэнки подошел помочь и ухватился за край. Янина едва не крикнула им не ставить эту штуку на мозаику, но промолчала.

Ярнок, вынув из-за пояса нож, рассек рогожу. Янина ахнула: это оказалась объемная карта части гор с замком, словно бы вырезанная из черного камня, выполненная со скрупулезной точностью, до самых мелких деталей. На крохотных башнях стояли даже металлические флюгера, повторявшие фигурки драконов в разнообразных позах, в окнах были тоненькие сетки решеток. Фрэнки всплеснул руками и поспешил к лестнице за брошенным на ступени альбомом.

— Какое чудо! Это из камня? Возможно ли такое? — Янина обернулась к фон Кларену.

Доктор спустился пониже, чтобы лучше видеть, впрочем, с лестницы обзор был замечательный, как если бы они смотрели на замок с высоты птичьего лёта — Янине это ощущение было уже знакомо.

— Невозможно, я полагаю. Макет слеплен из извести или песка с особым раствором, — ответил фон Кларен. — Потом покрашен в черный цвет.

— Тоже невидимки?

— Нет, это дядюшка Габор, — фон Кларен улыбнулся. — Это было на моей памяти. Они с Дюлой Сильвестером поспорили. Дюла Габор утверждал, что знает замок и его окрестности как никто другой и сможет воссоздать их в макете по памяти с точностью до мелких деталей. Не помню, на что они спорили, но в соответствии с условиями пари, дядюшка Габор не отрывался от работы несколько суток, не ел и не пил. Но он и не подозревал, что всё это время Дюла Сильвестер разбирал какую-то пристройку, так что макет устарел еще до того как был закончен.

— Но это же нечестно! — возмутилась Янина.

Граф посмотрел на нее долгим взглядом.

— Вы это дядюшке Сильвестеру скажите.

— Да, — кивнула Янина, подумав. — Я так и вижу: он сделает большие глаза и спросит с подкупающей искренностью: «А как бы еще я выиграл?»

— Дядюшка Габор и то признал, что ему следовало предвидеть подобный исход. Правда, они потом год не разговаривали и растащили свои саркофаги в крипте подальше один от другого.

— Простите, вы сказали, что ваш дядя несколько дней не ел и не пил? — заинтересованно обернулся к ним доктор.

Фон Кларен и Янина смущенно переглянулись: они не думали, что он их слышит. Видимо, про саркофаги доктор не расслышал за восторженным визгом Арпада внизу, или не обратил на эту фразу внимания.

— Он не занимался индийским учением о правильном дыхании?

— Увы, не знаю, — улыбнулся фон Кларен. — Вполне вероятно: мои родственники чем только не занимались… — он опустился ниже, поманив Янину за собой, и протянул руку к макету: — Здесь, кстати, отмечен Тодесвег. Это было дядюшкино любимое место прогулок.

— И где он? — Янина подошла к макету, и Ярнок медленно провел пальцем по устрашающе узким карнизам на скальных стенах, составлявших извилистую линию в обход ущелья — Янина поначалу приняла их за случайные заусеницы на макете, которые его создатель просто не заметил или поленился срезать шкуркой.

— Я бы туда не полезла! — с чувством сказала Янина стоявшему рядом Фрэнки.

Он ласково улыбнулся ей, придержал за локоть, когда Арпад толкнул ее, и Янина пошатнулась, стараясь не наступить на карту, и снова занялся рисунком.

 

 

За окном было совсем темно, и снова поднялась метель. Янина опустила раскрытую книгу на колени и вздохнула. Явится ли князь сюда этой ночью, или он еще не привел себя в порядок? Или вовсе отправился в новое странствие? Фон Кларен говорил, что предупреждать домочадцев в таких случаях ему никогда и в голову не приходило, а прощаться у носферату не принято. Как-то раз дядюшка Габор провел десять лет на Дальнем Востоке, а когда вернулся, бабушка спросила его, хороша ли погода и не стоит ли ей тоже пойти на прогулку? Вот только отсутствие Дюлы Сильвестера замечали все и воспринимали как краткие и благословенные мгновения покоя…

Взгляд Янины праздно бродил по потолку и верхним полкам книжных шкафов, скользнул по портрету, перебежал на каминную полку, на стул перед ней, и Янина едва не взвизгнула, обнаружив на стуле князя. Минуту назад его там не было. Янина уставилась на него: князь выглядел буквально как новый, от страшных ран не осталось и следа.

— Даже не припомню, когда такое было в последний раз: приходишь в свой собственный кабинет и обнаруживаешь там прекрасную даму, которая тебя ждет… Я даже сделаю вид, что вы ждете меня не для того, чтобы задать какой-нибудь бестактный вопрос, — Кёдолаи уселся поудобнее и улыбнулся.

Янина насупилась.

— Что вы там читаете? — вытянув длинную шею, он заглянул в книгу у нее на коленях, пробежал глазами несколько стихотворных строк — очевидно, Кёдолаи умел читать перевернутый текст, — нахмурился, взял книгу и посмотрел обложку. — И где вы только берете такую гадость?

— На вашей книжной полке! — с вызовом ответила Янина и пояснила: — Я хотела почитать что-нибудь о Трансильвании… А попалось не совсем о Трансильвании, но зато на немецком и в стихах.

— Эти вирши — чистого вида политическая пропаганда, — Кёдолаи пренебрежительно бросил книгу на стол, но тут же протянул руку и поправил ее, чтобы лежала аккуратно. — Искусственно раздутый миф.

— У мифов, как правило, бывают реальные основания, уж вам-то это прекрасно известно, — парировала Янина. — Этот Влад Дрэкуля не был вашим родичем? Ваше фамильное прозвище ему бы подошло.

— У него было другое, еще противнее, — фыркнул князь. — Конечно, он был нашим родственником, Кёдолаи в родстве со многими дворянскими семьями и в Венгрии, и в Трансильвании, и в Валахии.

— А я где-то слышала, что он?..

— Нет, — ответил Кёдолаи. — Мысль такая была, но нет, мы не решились. Признаться, он был очень уж крут и занимал высокое положение. А носферату держатся в тени, не привлекая к себе внимания.

— Ясно, — Янина посмотрела в темное окно.

— Спрашивайте уже. Вы же не кузена Влада обсуждать сюда пришли, — со вздохом произнес князь.

— Вы знали, что это был Уилберт, — Янина посмотрела ему в глаза.

— Это уже вопрос или вводное утверждение? — уточнил Кёдолаи.

— Вы знали, — вздохнула Янина. — И не сказали мне.

— А зачем мне было вам говорить? — оскалился князь. — Кроме того, разве вам не приятно было сделать самой такое захватывающее открытие?

— И вы оставили его раненого в лесу.

— Вот именно! А если бы вы знали, что это он, мне пришлось бы тащить на себе в замок еще и эту тушу, — пожал плечами Кёдолаи. — И как вы можете видеть, он прекрасно обошелся без нашей помощи и остался цел… почти.

— До чего вы все-таки омерзительны, ваша светлость! — произнесла Янина.

— Теперь вы захотите прослушать лекцию по ликантропии?..

Князь внезапно повернулся к выходу, то ли прислушиваясь, то ли вовсе принюхиваясь. Янина услышала медленные и неуверенные шаги на лестнице.

— Помяни черта… — проворчал князь.

Шаги за дверью замерли, человек постоял немного, а потом будто отступил назад, сомневаясь, стоит ли стучать.

— Входите уже! — крикнул Кёдолаи.

Дьюер, очевидно, собрав всю свою решимость, вошел в кабинет.

— Милорд, добрый вечер, ваш племянник сказал, что после темноты вы обычно бываете здесь… — при виде Янины, он запнулся, словно наткнувшись на стену. — Прошу прощения, мисс Линдентон, я хотел поговорить с его светлостью…

— В отношении ваших дел, у меня нет секретов от нашей дорогой Янины! — объявил князь, нахально глядя на журналиста.

Дьюер несколько секунд пытался осмыслить услышанное, потом вздохнул, неуверенно покосился на Янину и обратился к князю:

— Милорд, когда мы… при первой встрече вы выразили радость по поводу моего возвращения в землю предков…

— Я? — удивился князь.

— Я решил, что вы ошиблись или я не так понял, потому что не было никаких оснований… Но вы сказали, что даже завидуете.

— Я вам завидую?.. А! — лицо князя посветлело. — Вспомнил. Признаться, я думал о другом, но мои слова были истинной правдой. Дорогой мой, то, что предки ваши жили здесь, ясно читается в вашей памяти.

— Откуда я так хорошо знаю эти места, если никогда здесь не был? — тихо спросил журналист. — Почему я обошел все поселения в вашей Кёдоле, ни разу не сбившись с пути? Я знаю, как выйти отсюда в Эштехедь, минуя все опасности. Откуда?

— Я же говорю, — пожал плечами Кёдолаи. — У вам подобных редкий для разумных существ дар передавать инстинкты, обретенные прежними поколениями, знания предков, что называется, с молоком матери. В этом я вам тоже могу только позавидовать. Но я просто проявлял вежливость, не думая, что это имеет для вас такое большое значение. В конце концов, у нас у всех есть какие-то предки, что примечательного в том, что ваши когда-то жили здесь? Вы ведь не претендуете на принадлежность к аристократии?

— Боже упаси! — ответил Дьюер. — А… Вы знаете о них что-нибудь?

— Откуда же? — пожал плечами князь. — Хотя… если они жили именно здесь, можно попытаться вспомнить. Свидетельства обычно прячутся на самом видном месте, потому никто их и не замечает. Вот, например, я, — он улыбнулся. — Мои предки оставили мне в наследство помимо клочка земли в горной глуши да сомнительного происхождения титула, имя. Меня называли Дюлой Верешем задолго до того, как появилось название Кёдоль. Имя Дюла говорит о том, что мои предки занимали высокое положение в иерархии племенных вождей тех диких конных мадьяр, что пришли сюда в IX веке. А Вереш… хм… Так или иначе, это прозвище тоже перешло ко мне вместе с кровью моего отца и деда, вместе с их буйным нравом. Давайте посмотрим, дорогой мой. Напишите мне ваше имя, — он потянулся в ящик бюро за листом старой, пожелтевшей от времени бумаги и золотой чернильницей. — Я, правда, не думаю… Таких, как вы, тут в горах всегда водилось немало, но мы редко общались. Видите ли, дорогой мой, так уж исторически сложилось, что наш род и ваш род всегда держали себя, простите за невольный каламбур, как кошка с собакой. Не знаю в точности, в чем тут причина, подозреваю, что это обусловлено самой нашей натурой. В отличие от большинства крупных хищников, подобные вам испытывают стойкое отвращение к мертвой добыче, очевидно, это инстинктивное отвращение применимо и в данном случае…

Дьюер привалился к стене, чуть не плача.

— Князь, я не понимаю ни слова. Наш род, ваш род, вы говорите на каком-то чужом мне языке.

— Повторить по-английски? — с готовностью спросил Кёдолаи.

— Дюла, прекрати! — не выдержала Янина. — Не отыгрывайся на герре Дьюере, он ничем этого не заслужил!

— Вы, как всегда, правы, дорогая моя, — покорно склонил голову князь, обмакнул перо в чернильницу и протянул Дьюеру вместе с бумагой. — Как пишется ваше имя?

Журналист выпрямился, шагнул к столу и написал четким, твердым почерком: Dewer.

— Хм… Это действительно классический случай, который лично о ваших предках ничего не говорит… — заметил князь. — Что, как вы думаете, может означать эта фамилия?

— Какое-нибудь крестьянское имя, — пожал плечами Дьюер. — Dew — роса.

— Как романтично для крестьянина! — фыркнул князь. — А я вот вижу, что вы зря отнекиваетесь от присутствия дворянской крови. Можно легко себе представить что ваши, вероятно, саксонские предки, поселившись в Британии, приобрели приставку де во времена, например, Плантагенетов, или столетней войны, вероятно, сменив первоначальную фон. И тем самым мы получаем deWer, а дальше уже можно проследить очень распространенное в подобных случаях развитие событий. Я знал даже несколько немецких семей с таким именем, чьи предки действительно происходили отсюда. Здесь их имя звучало как Верфоркош — Волчья кровь. Имена могли видоизменяться, но, окончательно цивилизовавшись и приняв христианство, их владельцы отбрасывали конец именно затем, чтобы имя не выдавало их суть, когда то, что для вождя мелкого племени было предметом гордости и знаком превосходства, для члена христианского общества оказалось страшным грехом. А семейные склонности проявляются не у всякого, и с каждым поколением всё реже…

Дьюер молча смотрел, как князь обмакнул перо в золотую чернильницу и размашисто вывел на том же листе: deWerwolf.

Дьюер шумно выдохнул.

— Вы… — прошептал он. — Это же всё за уши притянуто. Вы же это только что выдумали…

— Это wer — старинное германское слово для обозначения человека, мужчины, родственное латинскому vir. Таким образом, волк из имени исчезает и остается человек. Чего глаза не видят, как говорится… — князь ухмыльнулся. — Я, пожалуй, ничего вам не смогу рассказать о тутошних фон Верах, — безмятежно продолжал он. — С семьей по имени Верфоркош, если это именно они — ваши предки, у нас были территориальные… недопонимания. В конечном итоге Вереши выжили Верфоркошей из их усадьбы, тогда-то они, наверно, и подались в дальние края. Это объяснило бы, почему вы так хорошо знаете здешние селения — некоторые из них, возможно, могли бы сейчас принадлежать вам. Надеюсь, вы не будете за давностью лет предъявлять претензии? Вы ведь не ради истории предков сюда пришли, не правда ли?

— Я хотел понять… — прошептал Дьюер, не отрывая глаз от листа пожелтевшей от времени бумаги, лежавшего на столе.

— Очевидно, вы уже получили ответ на свой вопрос, — произнес князь. — Так что я лучше дам вам совет. Не пытайтесь задушить это в себе — всё равно не сумеете. Не пытайтесь бороться, а лучше откройте себя удивительным возможностям, которыми одарила вас кровь предков, шагните навстречу неизвестному и научитесь контролировать зверя внутри и пользоваться преимуществами вашего рода. В самом деле, вы же храбрый человек! И вы любопытны — иначе вы не избрали бы себе такую профессию. Догадываюсь, что лунные ночи давно уже стали для вас пыткой, не говоря о полнолунии, а едва вы оказались здесь в горах, и кровь предков заговорила, вы начали полностью утрачивать власть над собственным телом и утром с ужасом обнаруживаете, что не знаете, где были и что делали ночью, когда ваше сознание спало. Так не сопротивляйтесь, и оно не будет засыпать — отдыхать надо днем, как это и свойственно детям Ночи. В своем нынешнем состоянии вы представляете немалую опасность не только для окружающих, но и для себя самого, ибо в деревнях, куда вас так влечет, знают, как обращаться с опасными зверушками, да и опыт у вас в качестве волка, прошу меня простить, как у несмышленого кутенка. Однако ничто не мешает вам самому шагнуть Ночи в объятья и научиться совмещать инстинкты и силу зверя и человеческий разум, и тогда вы сможете перекидываться по собственному желанию, а не когда вас призовет далекое светило, до которого вам нет никакого дела.

— Боже мой! — прошептал Дьюер.

— Заметьте, дорогая моя, — обратился князь к Янине, — только неверующий человек способен с такой частотой поминать всуе…

— Замолчите! — крикнула Янина, испуганно глядя на Дьюера.

Журналист, словно внезапно обнаружив ее присутствие, внимательно взглянул на нее, покачал головой, пробормотав нечто неразборчивое, развернулся и неверным шагом вышел из кабинета.

— Поосторожнее в лесах! — напутствовал его князь. — Блох не подцепите!

Янина встала с кресла, с омерзением глядя на Кёдолаи.

— Что за тварь ты, Дюла!

— Да, про блох было для первого раза, пожалуй, слишком…

— Он же ничего не знал! Нельзя было как-нибудь мягче?

— Если с ним цацкаться, это может стоить ему чего-то посущественнее уха, — отмахнулся князь.

— Мне не понравилось его выражение. Как бы руки на себя не наложил! — Янина поспешила за Дьюером.

— Не волнуйтесь, он не знает, как это сделать! — крикнул князь ей вслед.

 

 

Когда Янина ворвалась, взмокшая от бега и волнения, в комнату Дьюера, подтвердились ее худшие опасения: журналист подошел к столу и выдвинул ящик, в котором блеснула вороненая сталь американского револьвера.

— Какого черта? — оглянулся он, услышав ее. — Мисс Янина, как вы смеете?..

— Здесь принято обходиться без словесных приглашений, — ответила она, подбежала к столу, с ходу, едва не прищемив журналисту руку, вдвинула ящик и прижалась к нему, твердо решив стоять до последнего, если британец вздумает добраться до оружия силой. — Что это вам взбрело в голову?

— Мисс Линдентон, я прошу вас немедленно покинуть эту комнату!

Он отступил, сердито и растерянно глядя на нее, и Янина несколько расслабилась.

— И не подумаю! — пообещала она, отодвинулась от стола, не сводя с Дьюера глаз, на ощупь повернула ключик от ящика, выдернула его из замочной скважины и спрятала руки за спиной.

— Я могу просто сломать этот ящик, — сообразил Дьюер.

— Ломать чужое имущество? Так вы хотите отплатить за гостеприимство? — сощурилась Янина.

Почти испуганно глядя на нее, Дьюер вдруг резко отступил, словно боясь, что его собственное тело вот-вот выйдет из-под власти разума.

— Умоляю вас, мисс… Уйдите! Я обещаю вам — я не буду ломать этот чертов ящик! Забирайте ключ с собой, если хотите, только не стойте тут! Я.. Разве вы не понимаете, я должен быть один!

— Мне кажется, — тихо сказала Янина и шагнула к нему, — вы слишком долго были наедине с этой мукой.

Дьюер тяжело, шумно дышал, приоткрыв рот, словно ему не хватало воздуха.

— Вы же слышали, — хрипло произнес он. — Вы же слышали, Янина. Я опасен для окружающих.

— Сейчас вы опасны только для самого себя, — ответила Янина, глядя снизу вверх в его волчьи — раскосые, как у волка, только полные бесконечного страдания — глаза.

И Янина опустила взгляд, чувствуя, как широкая ладонь ложится ей на плечо, как ее лба касаются теплые губы.

— Что произошло в Сочельник? — выдохнули эти губы, скользя по ее виску и спускаясь ниже.

— Ты спас мне жизнь, — ответила Янина, ловя их ртом — мягкие и бесконечно ласковые, — и сама обхватила руками его шею.

Он вынужден низко наклоняться, — пришло ей в голову, и Янина привстала на цыпочки, — слишком он высокий для меня… А как же низко должен наклоняться Дюла, ведь он еще на полголовы выше, когда он… Но она так и не додумала эту мысль до конца, потому что ладонь Дьюера опустилась ей на спину, и Янина вспомнила, что на ней нет корсета.

Звякнул, выпав из ее руки на пол, ключик.

 

 

Миновал долгий и темный предрассветный час, за окнами начало светать. Янина, завернувшись в одеяло, переместилась к краю постели и опустила ноги на пол, высматривая свои башмаки. Опершись на локоть, Дьюер молча наблюдал за ней, потом мрачно ухмыльнулся.

— Я всё жду, когда ты скажешь: «Мы совершили ошибку».

— Не скажу, — Янина обернулась и посмотрела на него. — Я не жалею и никогда не пожалею об этом. Но… больше ничего не будет. Прости. Ты же понимаешь, в нашем положении… В нашем общем положении… — она вылезла из-под одеяла и принялась собирать разбросанные где попало вещи.

— Зима когда-нибудь закончится, железную дорогу восстановят, немцы тоже не вечно тут будут шататься, — напомнил Дьюер. — Ты могла бы уехать со мной.

Янина покачала головой.

— Я вряд ли уеду.

— Значит, все-таки красавчик-граф? Или сам князь, который пишет золотом?

Янина улыбнулась, хотя на глаза ей почему-то наворачивались слезы.

— Нет, вот этого точно не будет.

— Кто он такой?

— Просто существо незаурядное. Как и ты.

Она наклонилась и поцеловала его, Дьюер попытался прижать ее к себе, удержать, но Янина легко вывернулась из-под его руки и села на край кровати, чтобы зашнуровать ботинки.

— Кстати о князе, — сказала она. — Очень надеюсь, что ты последуешь его совету. Поверь, он знает, о чем говорит.

— Откуда же? Или он… тоже? — насторожился Дьюер.

— Он прожил очень много лет. Уже поэтому к его опыту стоит прислушаться.

Накинув любимую шаль, она выпрямилась и посмотрела на него, на его ладно скроенное тело, что оказалось таким удивительно нежным, на сильные руки… в желтые глаза, в которых, к счастью, больше не было недавней тоски. Она шагнула, и что-то подвернулось ей под каблук. Янина наклонилась и подняла маленький ключик.

— У тебя впереди долгая жизнь, — сказала она. — У меня — мгновения. И чтобы прибавить к ним хоть одно, тебе пришлось бы ломать собственную жизнь. Я не имею на это никаких прав. Ни перед тобой, ни перед… собой. Прости, Уилберт.

Он медленно кивнул. Янина показала ему ключик.

— У тебя есть что-нибудь важное в столе?

— Мои тексты, — улыбнулся он. — Дай ключ сюда, не бойся. Я справлюсь.

Янина бросила ключ, Дьюер легко, почти лениво поймал его.

— Знаешь что? Пожалуй, я буду подписывать статьи иначе. Де Вер — звучит… аристократично, правда? Может способствовать популярности!

 

 

За окнами потихоньку светлело, и замок уже начал просыпаться — внизу что-то шумело, топили печь, готовили еду. Янина, позевывая, вошла к себе и резко остановилась на пороге. Дюла Сильвестер сидел в кресле у ее столика, водя длинным ногтем по ледяной веточке в узкой вазе, и был как будто целиком и полностью поглощен этим занятием. Оконные шторы были наглухо задернуты, и в комнате царила темнота, словно ночь собралась сюда со всего замка и решила переждать дневные часы в багровых отсветах солнца сквозь плотную ткань.

— Что это было? — медленно, раздумчиво произнес князь. — Привитая с детства любовь к животным? Внезапно проснувшаяся необъяснимая страсть к ликантропам? Или вы так свой христианский долг выполняли?

— Можно и так сказать, — ответила Янина, прикидывая, что будет, если она бросится к окну и раздвинет шторы.

— Вы хотели отвлечь его от опасных мыслей, — князь продолжал рассматривать веточку. — Потоньше способа не нашли?

— Обычно это самый надежный аргумент, — ответила Янина.

— Не сомневаюсь, что у вас большой опыт в этом вопросе, — вздохнул князь и наконец перевел на нее взгляд своих пронзительных голубых глаз. — И я вижу, ваш скромный подвиг дался вам не слишком тяжело, не правда ли, дорогая моя?

— Какое право вы имеете так со мной говорить? — возмутилась Янина. — Я свободная женщина…

— В мое время это называли иначе, — холодно отметил князь.

— Да как вы смеете! — взвизгнула Янина. — Хорош блюститель нравственности! У вас вовсе нет никакого понятия о морали!

— У меня-то нет, — проворчал князь.

— О чем вы? — Янина глубоко вздохнула, успокаиваясь, и устало присела на край кровати. — Или вы еще не отказались от идеи женить на мне своего племянника?

— А чем плоха идея?

— Это немыслимо, — покачала головой Янина. — А что об этом думает Альби, вы не поинтересовались?

— Я знаю, что он думает. Вы ему нравитесь; чтобы это понять, не надо лезть ему в голову. Ему мешает тот груз, что остался от прежнего несчастного брака, но, дорогая моя, это легко поправимо. А ваши мыслишки на его счет мне тоже прекрасно известны, как и то, с каких углов вы его с самого начала рассматривали.

— Ах да, конечно, вам всё известно, — кивнула Янина. — Мои мысли могли измениться.

— Но не ликантроп же! — воскликнул князь. — Я же знаю, что это был всего лишь порыв!

— Не ликантроп, — согласилась Янина. — Я теперь уже сама ничего не понимаю. Да, признаю, с первой же встречи с Альби я думала о том, что могла бы стать его любовницей. По пути в Кёдоль я не сомневалась, что так и будет. Теперь не знаю. Но в любом случае, любовницей, не женой!

— Странное замечание из уст женщины, — пробормотал князь.

— Да как же мне — выйти замуж?!

— Я вам объясню. Делаете вид, что слушаете священника, соглашаетесь на всё, потом брачная ночь — тут не будет ничего для вас нового. Это несложно, я проходил через это несколько раз.

— Вы сами прекрасно знаете, что мой срок короток. А если говорить о вашем личном интересе — обеспечении наследника…

— Что вы знаете о моих интересах?! — Кёдолаи с силой стукнул открытой ладонью по столу, и массивная конструкция задрожала.

Янина ахнула от испуга.

— Альбрехт — мое дитя, пусть через множество поколений, кровь от крови моей. И все мои интересы состоят в том, чтобы мое дитя не подставляло лоб под пули всяких светских идиотов оттого лишь, что ему нечего терять и незачем жить! И я знаю, что вам его доверить можно, — добавил он спокойнее. — Тем более что вы отлично друг другу подходите — терять нечего вам обоим. И хватит уже носиться с вашей чахоткой, словно она добавляет вам значимости! Я уже говорил вам, здесь от таких глупостей не умирают. Горы, покой, здешний воздух. Вы далеко не так безнадежны, как вам хочется думать, еще до старости проживете. Так что вопрос о наследнике тоже не стоит сбрасывать со счетов.

— А слово мезальянс вас не пугает? Граф, принадлежащий к роду, которому тысяча лет, и актриса? От него отвернется весь свет, он будет как проклятый. Знаете… — Янина глубоко вздохнула и продолжала с надрывом: — Я никогда никому об этом… Мой отец был ученый, изобретатель, инженер и механик с золотыми руками, большой талант. Но вещи, которые он изучал и создавал, были не настолько практичны, чтобы на них зарабатывать, а вздорный характер рассорил его с ученым миром. Он спустил на свои капризы всё свое небольшое состояние, стал пить… В конце концов совсем опустившись, он жил тем, что изобретал и изготавливал реквизит для фокусника в одном столичном цирке. Мы сутки напролет проводили в цирке, и уже когда мне было восемь, я сама выступала на арене — верхом. Моя сестра двумя годами старше заходила в клетку со львами. А потом родителей не стало, и всё, что осталось нам в наследство, — это три огромных сундука с книгами да инструменты, но их забрал себе фокусник. Хозяин цирка милостиво позволил нам остаться и даже сохранить наше громоздкое достояние. Мы продолжали выступать, хотя дохода с нас было немного. Только через несколько лет, немного повзрослев, мы с сестрой поняли, почему он был так добр к нам — оплаты он ждал в кредит. В двенадцать лет я стала его любовницей. Сестренка сбежала из цирка и некоторое время спустя нашла приют в монастыре. А я… Я предпочла остаться. Я не получила никакого образования, кроме того, чему успел бессистемно обучить меня отец, и того, что я узнала из его книг, — я прочитала всю его библиотеку. Я жадно наблюдала за публикой, за людьми на улицах, за повадками знатных дам, старалась их копировать, чтобы когда-нибудь вырваться из этого ада. Хозяин, впрочем, был только рад и даже оплатил мне уроки хороших манер — я стала украшением его представлений. Кто-то из лести подбросил мне глупую мысль, что я артистична и могла бы блистать и на театральной сцене. Я любила театр, мне казалось, что это мир волшебный, в отличие от мира цирка… И я добилась своего — я выбралась на сцену, но обошлось это не даром. А когда стало ясно, что никакого сценического дара у меня нет, нашелся новый покровитель и провинциальный театр… И вы хотите для вашего племянника такой брак?

Откуда-то выпорхнул наевшийся и засыпающий на лету вампир, сделал над ними круг, опустился князю на руку и принялся сосредоточенно возить лепестком носа по его запястью.

— Кичи-кичи, — заворковал Кёдолаи и добавил с нежностью: — Вот гаденыш! Он ведь мечтает испить моей крови. Но чувствует, что это будет его гибель, — Кичи чихнул и запрыгал по рукаву сюртука князю на плечо. — Природа умна, — удовлетворенно признал князь и посмотрел на Янину. — Дорогая моя, я вам бесконечно сочувствую, но, право, слыхал я истории и драматичнее. И уверяю вас, Альбрехту глубоко безразлично, что скажут о нем в обществе, иначе он и сейчас сидел бы в столице, а не в нашей глуши. И прошлое ваше его не смутит — он взрослый человек и достаточно повидал свет. А что до происхождения — я сам достаточно глубоко изучал вопросы крови и выведения породы, чтобы знать, во что превращаются рано или поздно аристократические семьи. Кёдолаи не просуществовали бы тысячу лет, если бы неукоснительно соблюдали чистоту крови. И если на то пошло… Лети уже, лукавое созданье! — он подбросил вампира в воздух, и тот отправился под балдахин спать.

— Я родился в Царствии Небесном, — Кёдолаи ухмыльнулся, встретив ее выразительный взгляд. — Нет, конечно, я не про то государство, в которое мне хода нет и не будет, а про то, которое образовали крестоносцы в Палестине. Я родился в Иерусалиме, недавно освобожденном христианами, — что подразумевало уничтожение подчистую местного населения, не разбираясь, арабы то были или члены чудом сохранившейся еврейской общины, мужчины, женщины или дети... Моею матерью была бедная еврейка, о которой я не знаю ничего. Чем-то она настолько приглянулась моему отцу, что он оставил ее при себе в качестве наложницы и благополучно уморил через несколько месяцев после моего рождения. Подозреваю, что он даже вполне официально женился на ней или собирался жениться, разумеется вынудив перед тем принять христианство. Дело в том, что я был его единственным отпрыском мужского пола, наследником этого клочка горной земли, а отец был уже немолод. Я вырос в походе, я провел в походах, в состоянии непрестанной войны, более тридцати лет и только потом вернулся на родину, которой не знал, чтобы мне явилось это небесное виденье — суровый замок в солнечных лучах. Я вернулся в земли, которых не покидал, потому что оказался старшим в нашем роду. Старшим из… живых.

Кёдолаи, скривившись, посмотрел на шторы, принявшие сияюще рубиновый оттенок. Вставало солнце. Он отодвинулся вместе с креслом глубже в тень и фалангой согнутого пальца потер глаз.

— Как видите, ваши аргументы несостоятельны.

— Можно спросить?

— Я ждал этой фразы, — вздохнул Кёдолаи.

— А что княгиня Кёдолаи? Последняя из тех… нескольких? Она…

— Ей было двадцать лет. Она была, пожалуй, слишком молода для обращения — не по годам, а по натуре, милое, беспечное дитя. Красивая дурочка, не более того. Но глупышка безумно любила меня. Страшно было подумать, как она перенесла бы мою смерть, если… если бы эта смерть была окончательной. Но это прелестное дитя оставило меня, получив кол в сердце и еще один в голову, — Янина заметила, как судорога прошла по лицу князя. — Когда убивают носферату, их тела очень быстро видоизменяются, словно стремясь нагнать все годы… Я еле узнал ее. Но надо сказать, моя женушка, едва ли убившая хоть одного человека за обе свои жизни, со своей смертью унесла множество людских душ. Убивать носферату опасно, — он снова потер глаза.

— Простите, — тихо сказала Янина.

— Это было давно, — пожал плечами Кёдолаи. — И до того, и после, скажу без преувеличения, я любил тысячи женщин. К тому же, — князь подмигнул, — мне осталась от нее на память бессмертная теща, а это, дорогая моя, — испытание… — он помолчал и добавил: — Наверно, это семейная черта? Нам с Альбрехтом не повезло с женами.

— Думаете, со мной выйдет удачнее? — поморщилась Янина. — А вам не приходило в голову, что присутствие в доме покойной графини фон Кларен может мешать мне даже больше, нежели ему?

— Я же сказал вам, это поправимо, — напомнил князь. — Одно ваше слово, и я вышвырну эту сырость так далеко, что она никогда не найдет пути назад.

— А… — Янина оторопела, — а Альби что скажет?

— А зачем ему знать?

Янина покачала головой.

— Как вы только ухитряетесь каждый раз, как в вас промелькнет что-то… человеческое, так всё испортить?..

— Не понимаю вас, дорогая моя. Может быть, это вы всё время напрасно ищете во мне то, что просто хотели бы найти? — князь встал с кресла, снова потер глаза, посмотрел на пальцы и вдруг лизнул их. Глаза явно мучили его, и князь со вздохом поклонился ей.

— Не знаю, как вы, а я намерен отдыхать. Ночь была длинная, — он сделал шаг на середину комнаты и повернулся лицом к зашторенному окну, мучительно щурясь.

— А как хотелось бы раздернуть шторы… — прошептал князь, медленно, как-то по-стариковски тяжело повернулся и вышел из комнаты через дверь.

 

 

— Где вы были весь день, милая Янина? — слабо улыбнулся ей фон Кларен, отрываясь от записей, которые разбирал.

Янина подошла к его столу и присела на край кушетки, стоявшей тут же сбоку — очевидно, Альби случалось разбирать дела замка ночами. Или изучать историю великих кампаний, которым посвящалось большинство книг в этой комнате.

— Спала, — призналась Янина. — Я… прошлой ночью не выспалась.

— Опять вас дядюшка развлекал своими байками? — Альби провел рукой по лбу, словно пытаясь стереть усталость. — Наверно, вы правы. Может быть, мне последовать вашему примеру и тоже перейти на ночной образ жизни? Подальше от всех этих неприятностей…

— Альби, что-то случилось? — встревожилась Янина.

— Кое-что случилось, — подтвердил граф. — Янина, вы случайно не умеете готовить? — вдруг спросил он. — Или, скажем, корову доить? Или что-нибудь еще, по хозяйству?

— Бог миловал, — улыбнулась Янина.

— Дело в том, что из замка ушли слуги, — сообщил граф. — Сегодня днем — выбрали время, когда князь недосягаем и приструнить их не может. Выдали мне ультиматум, то есть какой там ультиматум? Поставили перед фактом. И ушли по домам.

— Но как? Почему?

— Ничего такого уж поразительного в этом нет, — ответил граф. — Они и раньше так делали, когда бывали чем-то недовольны. Бывало и хуже, не при мне, правда. Потом усовестятся и вернутся, но кто знает, когда? Они заявили мне, что в замке поселилось зло и они не хотят здесь больше оставаться.

— Зло? — улыбнулась Янина. — Они только сейчас это заметили?

— Видите ли… — граф посмотрел ей в глаза. — Некоторое напряжение сохранялось с тех пор, как я… после пожара в северной башне. Это они, впрочем, стерпели, но сегодня — сегодня двое из них пропали, Янина. Непонятно, как, куда. Из стен крепости никто не выходил, и однако… Их искали, повсюду, но безрезультатно, это и оказалось последней каплей. Невидимки считают, что их нет в живых, и не желают здесь далее оставаться. Их можно понять — трое за какие-то недели.

— А кто пропал? — спросила Янина.

— Дядя Чоба, смотритель цвингера, и один лакей, — ответил граф. — Черт, знать бы, чем волков кормить теперь…

Янина вдруг осознала, что ничего не ела со вчерашнего вечера, граф, впрочем, перехватил ее взгляд с пониманием.

— Вы, наверно, голодны? Я тоже. Думаю, мы сумеем отыскать что-нибудь на кухне. — Он встал из-за стола и подал ей руку. — Вот уж не думал, что еще когда-нибудь придется прокрадываться на собственную кухню в надежде стащить что-нибудь, как в детстве.

— А ведь это так увлекательно! — утешила его Янина.

— Если подумать, всё не так уж страшно, — объяснял ей граф по пути. — Когда поднимались сюда из города, вы ведь и на это не рассчитывали, а сейчас в нашем распоряжении скотина, припасы, дрова, уголь, газ, и большинство из нас привыкли обходиться без лакеев… — он смущенно хмыкнул. — Хотя от этого отвыкаешь легко. У нас есть Лайош, и Ильдико, и… — он улыбнулся, — и Ярнок, он, впрочем, демонстративно не вылезает из конюшни, считая ниже своего достоинства заниматься чем-либо помимо своих ненаглядных лошадей. Ничего, я на него доктора напущу…

— Моя Хильда росла на альме, она деревенская, умеет всё, что нужно, — вспомнила Янина.

— Вот и прекрасно. А кормить осиротевших волков любезно согласился герр Дьюер… Кстати, вы не заметили, как он переменился? Мне казалось, он совсем одичал, и вдруг он снова — цивилизованный человек, сидит и строчит свой бессмертный опус.

— Кажется, он обнаружил у себя предков с приставкой «де», — ответила Янина насмешливо-равнодушным тоном. — И ему показалось, что благородная фамилия звучит благозвучнее, так что его демократические взгляды больше не входят в противоречие с необходимостью жить в старинном замке.

— Ясно, — рассмеялся фон Кларен. — Узнаю тлетворное влияние дядюшки. Что ж, как-нибудь справимся. Плохо одно… — он снова помрачнел. — Люди-то все-таки пропали. Что же с ними случилось?

 

 

Когда Янина вошла в свою комнату, она обнаружила там Хильду, сконфуженную и печальную. Горничная заботливо перекладывала вещи хозяйки. Не самое подходящее время она выбрала, очевидно, совесть проснулась в ней внезапно, побуждая к немедленным действиям. Постель была разобрана, на столике рядом стояла кружка с теплым молоком, всё, как нравилось Янине. Впору прослезиться.

— Чему обязана столь неожиданным визитом? — язвительным тоном спросила Янина, моргнула и сощурилась: фигура горничной расплывалась перед глазами, и она снова сказала себе, что надо спать по ночам и чаще бывать на солнце, пока совсем не ослепла.

— Мадам! — всхлипнула Хильда. — Мне нет прощения!

— Высокий стиль можешь оставить, — примирительно кивнула Янина. — Но надеюсь, что впредь ты будешь внимательнее относиться к своим обязанностям. И, надеюсь, ты не забыла всё, что умела в юности, когда жила в Альпах?

— Мада-ам! — взвыла Хильда и вдруг бухнулась перед хозяйкой на колени, заливаясь слезами, чистыми, как горный ручей, и крупными, как горох. — Я знаю, это так низко, так подло с моей стороны, но ничего не могу поделать!

— Перестань же! — потребовала Янина. — Ты знаешь, что все невидимки?..

— Ушли, да, — подняла на нее распухшие глаза Хильда. — И я ухожу с ними.

— Погоди-ка. Встань, — Янина наклонилась, взяла ее за локоть, заставила подняться и обошла вокруг. Потом перевела взгляд на свой туалетный столик. Столик она видела ясно. — Что происходит, Хильда?! — поразилась она. — Это не у меня зрение ухудшается, это ты стала… полупрозрачной?

Хильда посмотрела на свою руку, кивнула и всхлипнула.

— Так ты… — до Янины только теперь дошел смысл слов горничной, и она медленно опустилась на край кровати. — И кто этот негодяй?

— К-конюх их милости, — всхлипнула Хильда.

— Но как же… Как ты с ним вообще связалась?! Их же не видно! И ты не говоришь по-венгерски!

— Теперь уже говорю. Немного, — похвасталась Хильда. — Это ж ведь… Когда любишь, то и разглядишь, и поймешь…

— Так вот где ты пропадала всё это время! — Янина потерла лоб.

— Простите меня грешную! — снова взвыла Хильда и опять упала на колени.

Она схватила Янинину руку и, кажется, намеревалась поцеловать, но Янина выдернула ее.

— Что еще за глупости?! Я тебе не патер, грехи отпускать! Ты лучше скажи, как ты дорогу туда отыщешь?

— Так ждет он меня, — объяснила Хильда и счастливо улыбнулась сквозь слезы. — Ждет за воротами. Все ушли, а он так и сказал — негоже уходить, оставляя за собой обиду. Даже если без позволения хозяйкина уйдешь, а проститься ты должна. Да я и сама так думала.

— Значит, уйдешь, даже если не отпущу? — тихо спросила Янина.

Хильда сразу перестала всхлипывать и глубоко задумалась.

— Не уйду! — простонала она наконец и посмотрела на Янину так жалостно, что та рассмеялась и обняла ее.

— Как же мне тебя удерживать, когда тебя без очков уже и не разглядишь? Иди, конечно, иди и будь счастлива.

— О мадам! — Хильда сжала хозяйку в медвежьих объятьях, так что Янина задохнулась, потом посмотрела на нее долгим, полным нежности взглядом, встала на ноги и взяла уже упакованный узелок.

— Так я пойду? Ждет он меня.

— Иди, иди, — Янина заглянула в саквояж на случай, если возникнут какие-то вопросы, и покачала головой. — А распятье-то, Хильда? Как же ты могла его забыть?

— Да я не забыла, мадам, — ответила Хильда. — Я подумала, вам тут нужнее будет…

— Нет уж, Хильда. Это всё твое достояние, потом детям в наследство передашь. А мне всё равно некому… — на этом Хильда снова разразилась потоком слез и бросилась на шею Янине, пошатнувшейся под ее весом.

— И вам всего хорошего, с их милостью, — сказала она на прощанье, крепко сжимая свое сокровище и не переставая благодарно кланяться.

— Ты… про которую милость? — заинтересовалась Янина.

— А то я не знаю, кто у вас постоянно на уме? — хитро сощурилась служанка. — Тот, высокий да улыбчивый.

— Вот еще! Иди, дурочка! — рассмеялась Янина, и Хильда исчезла в темном коридоре.

— Вот оно как… — растерянно пробормотала Янина. — Однако коров доить некому…

 

 

Вопрос с коровами, к счастью, как-то решился без участия Янины, а жизнь в замке внезапно обрела даже некий новый смысл, так как Лайош и Ильдико не успевали справляться со всем немалым хозяйством, и остальным пришлось осваивать непривычные доселе занятия. По словам фон Кларена, князь отказался вести переговоры с невидимками, полностью поддержав их позицию: «Сами уже три штуки потеряли, вот и разбирайтесь!»

Однако уже на следующий день на маленькое общество обрушился новый удар.

Трупы, вернее, то, что от них осталось, обнаружил Дьюер, исправно исполнявший обязанности смотрителя цвингера. На то, что звери были необычайно взбудоражены, он обратил внимание с самого утра, и причина их неожиданного воодушевления была раскрыта, когда журналист увидел, как волки играют с куском мяса, засунутым в зеленый рукав с остатками небольшого обшлага. Тела погибших (очевидно, они теряли свои особые свойства после смерти и становились видимы), оказались затиснуты в волчью будку, и перед обитателями замка встал непростой вопрос: как их оттуда извлечь?

Хищники позволяли хозяевам входить в клетку, но ни граф, ни Дьюер не решились бы посягнуть на сырое мясо, которое волки считали своей добычей. Пришлось ждать вечера и появления в замке князя.

Вся компания — с опаской, но и с любопытством — собралась у цвингера, подспудно ожидая зрелища в духе убиения первых христиан на аренах Рима, и в то же время невольно полагаясь на безмятежную уверенность Кёдолаи. Только Арпада матери удалось услать прочь со двора бессовестным обманом — с согласия и поддержки всех остальных. Зрелище, в любом случае, было не для детских глаз. Не для женских тоже, но дам сочли способными решать за себя.

Ожидаемая кровавая сцена не состоялась — князь как ни в чем не бывало прошел за решетку и пересек территорию цвингера. Батора, попытавшегося выступить в защиту своей частной территории, он отшвырнул на двадцать футов сильным пинком ноги, искореженному ветерану хватило выразительного взгляда. Через несколько минут один более-менее целый труп и разрозненные части другого с мокрым хлюпаньем упали на мостовую двора, заставив всё — в том числе и мужское — население замка побледнеть и отпрянуть.

Янина, решив, что самое интересное она уже видела, благоразумно отступила в сторону. Между спинами фон Кларена и Лайоша ей было видно только коренастую фигуру доктора, присевшего на корточки у неясной массы обнаженного мяса и лоскутьев одежды.

Князь подошел к ней, брезгливо вытирая руки носовым платком.

— Побаловались зверушки, — добродушно бросил он.

Янина отвернулась, искренне жалея, что пришла сюда. Если она и не видела то, что было у цвингера, в ноздри ей бил запах мяса, создавая в тесном пространстве двора впечатление, что она находится на бойне.

— Кто это был, тот второй слуга? — спросила она.

— А вы уверены, что их было только двое? — с мрачной усмешкой князь оглянулся на цвингер. — По этой груде не скажешь!

— Ваш цинизм совершенно не уместен, — сухо ответила Янина. — В конце концов, это были ваши люди. Можно и немного уважения проявить. Я полагаю, своих собственных слуг вы знали в лицо?

— Каким образом? — удивился князь. — Они же невидимы.

— Альби говорил мне, что вы-то их видите!

— У меня есть второе зрение, но оно сродни тому, что ведет вашего крылатого любимца — я вижу всех людей как ходячие кровеносные системы. Или вы думаете, что, целуя кого-то, я буду сначала тыкать клыками наугад в поисках артерии?

— Но кому и зачем это было нужно? — Янина дернула его за рукав. — Это сделал кто-то из невидимок?

— Что вы меня-то спрашиваете?

— Вы же читаете мысли!

— Мне об этом ничего неизвестно. Или вы предлагаете мне сейчас перецеловать всех присутствующих, дабы добиться истины? Я же лопну!

— Но ведь вы почувствовали бы, что один из них что-то скрывает? И почему в цвингер? Чтобы замести следы? Но ведь для этого надо было войти в клетку к волкам…

— Эти увальни так зажрались с попустительства покойника, что их хоть за хвосты дергай, — проворчал князь.

— Значит, все-таки какие-то счеты между слугами… — заключила Янина и глубоко вздохнула — она чувствовала знакомую тесноту и боль в груди, от которых уже успела отвыкнуть. — Или… — едва не вскрикнув от резко усилившейся боли, она посмотрела на стройную спину фон Кларена.

— Смотрите-ка! — послышался голос доктора, граф сделал шаг в сторону, и ей стал виден добрый эскулап, он держал что-то маленькое окровавленным пинцетом. — Я в этом совершенный профан, и все-таки… У кого-то из вас, господа, ведь был американский револьвер?

Янина испуганно посмотрела на Дьюера, стоявшего в стороне, обхватив себя за плечи, словно ему было холодно или просто не по себе. Возможно, запах крови дразнил в нем зверя. Однако доктору ответил Альби:

— У меня есть «драгунский» кольт. Но револьвер можно и украсть, герр доктор. Надеюсь, вы не хотите сказать…

— Я уже сказал, я специалист в совсем других областях, — медленно ответил тот, не сводя с графа испытующего взгляда. — Только… именно вы ранее проявили явную нетерпимость по отношению к невидимым слугам. И вы привычны иметь с ними дело, вы их почти что видите. Да и в клетку входили…

— Да как вы смеете?.. — ледяным тоном начал граф, и Янина задохнулась в испуге и шагнула к нему, словно собираясь защищать его перед доктором, перед всеми, но в этот миг в груди определенно что-то лопнуло, и актриса резко, мучительно закашлялась, вызвав эхо в глухой тишине двора.

Темные крыши на темном небе закачались у нее перед глазами, мир потерял четкость очертаний, Янина успела различить перед собой лицо фон Кларена, почувствовать чьи-то руки, не позволившие ей удариться спиной о мостовую. Доктор был рядом, он что-то быстро говорил, но Янину куда больше занимало то, что она никак не могла вдохнуть, как будто чья-то железная лапа стиснула остатки кровоточащих легких, и изо рта с каждым судорожным движением выходила густая влага. К голосу доктора присоединилась пронзительно-трескучая скороговорка — это могла быть только Пондораи Томашне. Янине хотелось сказать им, чтобы они замолчали, ей казалось, что только тогда она наконец сумеет вздохнуть. Кто-то разорвал одежду у нее на груди. Покрывшейся испуганными пупырышками от холода кожи коснулась широкая ледяная ладонь. И лапа у нее внутри медленно, словно бы нехотя отпустила, и все противные голоса исчезли, заглушенные мягким, тихим хрипловатым речитативом — кто-то спокойно, размеренно читал нараспев не то стихи, не то неведомую молитву. Янина вдохнула и умиротворенно улыбнулась, чувствуя, как по виску холодной дорожкой сбегает слеза. Уже сквозь надвигающуюся темноту она успела уловить еще одну фразу доктора, на этот раз четко и ясно:

— Черт возьми, ваша светлость, как вы это сделали?!

 

 

Арпад и Ярнок что-то горячо обсуждали на подоконнике в пустой восьмиугольной комнатке западной башни.

Кутаясь в шаль, Янина проходила мимо и, поймав приветливую улыбку мальчика, подошла к ним. За окном сыпал пушистый снег.

— Я спрашивал Ярнока бочи, не думает ли он, что невидимок убила темная сила, — сказал ей Арпад. — Ну, та, которая живет в горе.

— Какая еще темная сила? — слабо улыбнулась Янина.

— В горе, — повторил Арпад, вопросительно покосившись на Ярнока, но тот молча смотрел на Янину своими черными внимательными глазами. — Няня и мама всегда говорили мне не ходить в Кёдолу, потому что в рогатой горе живет дьявол. Потому у нее и рога выросли. А под замком — его голова, и он ест всех, кто суется сюда без спросу…

— Но невидимок-то он не съел, — напомнила Янина. — Это сделали другие…

— Мало ли что взбредет дьяволу! — нашелся Арпад. — Он злой, и ему не нравится сидеть в горе с замком на макушке…

Янина посмотрела на Ярнока.

— Есть такая легенда, — он явно хотел сплюнуть, но удержался. — Говорят, Кёдолаи ухитрились заточить дьявола в эту гору и заставить его дать им огромную силу и бессмертие. Оттого род их проклят, и они принуждены скрываться от солнца и пить ночами человеческую кровь. Зато им ведомы заклятья, которыми они могут вызвать темную силу и заставить служить себе. Черт и охраняет замок, и всякий, кто придет в Кёдолу без позволения Кёдолаи или попытается прикоснуться к заповедному, умрет проклятым.

Янине стало не по себе. Право, Ярноку бы на сцене выступать, мрачно подумала она, его вкрадчивый голос и модуляции профессионального рассказчика сделали бы из него идеального театрального злодея.

— Но невидимки веками служили в этом замке, никто их не трогал. Если уж вашей темной силе и убивать, то кого-нибудь из нас — это мы вторглись сюда…

— Кто может знать, куда сунули нос двое слуг? — парировал Ярнок. — Есть и такое предание, что последняя графиня фон Кларен, покойная супруга его сиятельства, как раз и выпытывала об этой темной силе и потому после смерти не может найти покоя.

Янина присела на подоконник рядом с Арпадом, ласково взъерошила его светлые волосы.

— Черт вряд ли стал бы стрелять из кольта, — предположила она.

— Кто может это знать? — возразил Ярнок. — А вы не замечаете воистину дьявольского промысла в том, что старика смотрителя сожрали его же псы?

Янину передернуло.

— Впрочем, если подумать, — Ярнок ухмыльнулся, блеснув металлическим зубом. — Такая насмешка вполне в духе ранних Кёдолаи. Они любили подобные шутки. Вы не находите? Вы ведь, кажется, так дружны с… их потомком?

— Не клевещите, — ответила Янина. — Вы просто хотите нас испугать. А мы не испугаемся, верно, Арпад?

— Я так и знала! — от резкого выкрика Янина вздрогнула и повернулась к входу: там стояла Пондораи Томашне.

Янине пришло в голову, что она предпочла бы явление дьявола.

— Я требую, чтобы вы немедленно отошли от моего сына!

Арпад удивленно посмотрел на Янину.

— Ах, ну да, — пробормотала Янина, чувствуя, как кровь приливает ей к лицу.

— Арпад, поди куда-нибудь поиграй! — распорядилась Пондораи Томашне по-венгерски (Янина достаточно знала язык, чтобы понять это).

— С кем?! — простонал мальчик, но в голосе матери прозвучала настолько повелительная интонация, что безопаснее было подчиниться.

Ярнок, которого Пондораи Томашне очевидно рассматривала как предмет обстановки, предпочел последовать примеру Арпада и с насмешливо-почтительным поклоном удалился.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — истерически звенящим голосом поинтересовалась Пондораи Томашне.

— Превосходно, — ответила Янина.

— Бесконечно рада за вас. Доктор нам объяснил… И как же у вас совести хватило всё это время… как вы могли… — Пондораи Томашне захлебывалась от гнева. — Как вы могли общаться с моим ребенком!

— От меня еще ни разу никто не заразился, — ответила Янина, стараясь говорить спокойно. — Но вы правы, конечно. Я буду впредь держаться от Арпада подальше.

— Хищница вы! — взвизгнула Пондораи, словно неожиданная уступчивость Янины еще больше разъярила ее. — Бесстыжая хищница! Шлюха! Только и знаете брать то, что вам понравится, ни с кем не считаетесь! Что мужчины из-за вас чуть не дерутся, вам мало, вы хотите непременно совратить их всех!

Янина моргнула.

— Вы верно не в себе, — холодно произнесла она. — Ему всего-то десять лет, и если вы думаете, что я…

— Кому десять лет?! — взвыла госпожа Пондораи, схватила Янину за руку и потянула за собой.

Янина едва успевала за более высокой Пондораи Томашне, спотыкалась на ступеньках, но наконец та втолкнула ее в комнату, схватила со стола и сунула ей в руки альбом.

— Я хотела прибраться у него! Сделать сюрприз! — сбивчиво жаловалась она. — Смотрите сами!

— Боже! — Янина удрученно перелистывала тонкие, почти прозрачные страницы: со многих на нее смотрело ее собственное лицо, все остальные рисунки казались мелкими и схематичными рядом с этими, терялись в бесконечном калейдоскопе Янин — улыбающихся, внимательно слушающих кого-то, танцующих в объятьях темной таинственной фигуры без лица в окружении буйного тотентанца… Несколько листов были выдраны — Фрэнки имел обыкновение вырывать неудачные на его вкус рисунки.

— Я не давала ни малейшего повода, — честно сказала Янина.

Пондораи Томашне, словно истощив все силы, опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях.

— Лучше бы вы умерли вчера. А еще лучше бы вас убила лавина, — глухо промычала она в чашу собственных рук.

— Простите, — прошептала Янина, аккуратно закрыла альбом и вышла из комнаты. Ей было трудно дышать.

 

 

Лучше бы она умерла вчера? Может быть, Пондораи Томашне была права. Она уже уверилась тогда, что умирает. Что он сделал с ней, чтобы вернуть утраченное дыхание? И зачем? Что у него вообще было на уме?

Здесь она была одна — на стене замка, куда примчалась бегом из комнаты Пондораи Томашне — или комнаты Фрэнки? Она не знала — в одной шали поверх шерстяного платья. Здесь с ней был только чистый горный воздух да редкие хлопья снега.

В какие игры играет этот древний князь — тюремщик дьявола? Что происходит в этом проклятом замке?

Янина подошла к краю стены и заглянула вниз, во двор замка. Там стояло темное, мрачное здание церкви, облезлое, давно требовавшее реставрации, оно уходило вниз блеклыми узкими витражами, вытянутыми линиями стен, злое, потерявшее всякую святость, вниз, глубже заснеженной брусчатки, в нутро горы, куда не проникал глаз. А брусчатка была совсем близко — собственно, всего в одном шаге. Дальше будет только тяжелее, дальше будут всё новые и новые приступы, всё более страшные, у Янины больше не было иллюзий. Голова закружилась, и она отступила от края стены.

— Янина? — на стену вышел фон Кларен и бегом бросился к ней. — Да что же вы делаете? — он сорвал с плеч пальто и торопливо завернул ее в него.

— Не надо, Альби, — слабо запротестовала актриса, но граф обхватил ее здоровой рукой и быстро увел со стены.

— Что вы делаете? — повторил он, резко остановившись в пустой зале и повернув ее лицом к себе.— Почему вы с таким упорством стремитесь покончить с собой?!

— Потому что мне страшно, — равнодушным тоном ответила Янина, помолчала немного, а потом вдруг уткнулась лицом ему в шею.

— Страшно? Но здесь тебе ничего не угрожает, — его рука ласково провела по ее волосам.

— Я боюсь не того, что сейчас, а того, что потом, — придушенно промычала Янина ему в воротник.

— Ты согласишься выйти за меня замуж? — спросил фон Кларен.

Янина подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Ты говорил с князем. Вернее, князь с тобой.

— Говорил. Но он тут ни при чем, это мое желание. В конце концов, если мы замурованы здесь навечно, у меня просто нет другого выхода — и надо действовать, пока тебя не увел кто-то другой, — он тихо рассмеялся. — А ты как думаешь? Мне кажется, сейчас ты уже достаточно знаешь меня.

— А ты знаешь меня? — нахмурилась Янина. — Дюла Сильвестер тебе что-нибудь рассказал?

— Я знаю достаточно.

— Мне кажется, у меня тоже нет другого выхода. Я просто не могу позволить себе отказать, — призналась Янина. — Но я боюсь, что мы делаем ошибку.

— Так ли это, мы узнаем позже, — дернул плечом фон Кларен. — Но у меня есть одно условие. Как только сумеем, мы уедем отсюда. Уедем навсегда.

— Но как же, Альби? Ведь именно здесь у меня есть надежда… Именно поэтому…

— …ты готова выйти за меня? Чтобы остаться здесь? — криво улыбнулся Альби.

— Я хотела сказать…

— Есть и другие места. Обещаю тебе, мы найдем самое лучшее для тебя — Альпы или морское побережье, место, где ты выздоровеешь.

— Но на это у нас нет денег!

— Деньги… Для тебя я достану деньги. Здесь еще найдутся ценные вещи. Заберу всё оставшееся золото. Выпрошу у теток их фамильные драгоценности. У меня добрые тетки, вот увидишь.

— Ты не сможешь с ними так поступить! — невольно улыбнулась Янина, хотя на глаза ей наворачивались слезы.

— С них не убудет. Новые украдут, — успокоил ее граф.

Янина высвободилась из его рук, напряженно думая.

— Мы не сможем, — вздохнула она. — И ты сам это знаешь. Как бы далеко мы ни бежали, мы не сможем убежать… от него.

— Ты предлагаешь мне его убить? — развел руками граф.

— Каким образом? — опять улыбнулась Янина.

— Если подумать, это осуществимо. Дуэль, пуля в сердце или в глаз. Ты ведь знаешь, я хороший стрелок.

— Искренне надеюсь, что ты шутишь, — Янина легко ударила его по груди. — Альби, ты сам не понимаешь, как ты на него похож! — она обхватила ладонями его лицо и поцеловала в губы.

— Но… — вдруг нахмурилась она. — Адалия?

— Я же сказал, мы уедем отсюда.

— Адалия… — Янина похолодела, словно ощутив прикосновение призрака. — Альби, у меня тоже есть условия!

— Говори.

— Нет, с этим я подожду до темноты. Мои условия мы будем обсуждать с Дюлой Сильвестером.

 

 

— Я вижу, ты все-таки вняла голосу рассудка, дорогая моя, — Дюла Сильвестер разлил рубиновое вино по бокалам и протянул один Янине. — Я рад. Всегда хотел иметь такую невестку!

— Не спешите, — Янина взяла бокал, но не поднесла к губам, а покачала в руке, любуясь багровыми переливами в свете лампы. — Мое решение зависит от вас, дорогой дядюшка.

— От меня?! — князь поставил бокал на бюро и откинулся в кресле. — Насколько вопреки традициям, однако! Я весь внимание, дорогая моя.

— Мы с Альби уедем отсюда. Навсегда.

— Да? — задрал брови князь.

— Но мы, в любом случае, будем вынуждены ждать здесь, пока не изменится ситуация. И хотя Альби не намерен сюда возвращаться, я знаю, что он не выдержит долго вдали от Кёдолы. Рано или поздно мы вернемся. Или вернется он один.

— Вот что мне в тебе нравится, — Кёдолаи поднял указательный палец, — ты трезво смотришь на вещи. Ведь это так по-людски — строить планы на много лет вперед, совершенно не принимая во внимание собственную душу…

— А значит, — повысила голос Янина, — вот мое первое условие: с этого момента вы ко мне не прикоснетесь. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Стараешься для них, стараешься, и где благодарность, я хочу вас спросить? — проворчал князь и обиженно поджал губы, отчего его улыбающийся рот принял странную форму.

— Вот и женились бы на мне сами! — парировала Янина.

— Дорогая моя, венчание в церкви для меня невозможно, а по документам я давным давно мертв. О видах на продолжение рода я и не говорю. Но я учту твое пожелание. Что еще? — он изобразил глубочайшее внимание и полную покорность судьбе.

— Вы не тронете Адалию!

— А это еще кто?! — поразился князь. — А! Ты про наше местное атмосферное явление… Да пожалуйста, не очень-то хотелось связываться. Еще насморк подцепишь. Ты удовлетворена, дорогая моя?

Янина прищурилась.

— Если бы я еще знала, можно ли вам доверять… Что ж, — она подняла бокал, и князь радостно подхватил свой. — Дядюшка.

— И когда же ждать сего счастливого события?

— Наверно, нескоро, — пожала плечами Янина. — Когда мы сможем отсюда выбраться…

Князь допил вино, окинул ее задумчивым взглядом и широко улыбнулся.

— Вам не помешает, если вы не будете видеть священника?

 

 

— Янина? О чем ты думаешь? — Альби привлек ее к себе, и та взглянула на него и улыбнулась, перестав поправлять на шее белый шелковый шарф.

За окнами старинной замковой кареты черного дерева (Янина подозревала, что это переделанный катафалк) была сплошная бескрайняя белизна.

На рассвете в замок прибыли из глубины Кёдолы словно бы сами по себе пара низкорослых крепких местных лошадок, очевидно, отдаленных родичей Каштанка, словно бы сами собой впряглись в эту карету, уже отполированную до лакового блеска, смазанную, поставленную по зимнему времени на полозья и полностью готовую к службе. Князь, очевидно, мог добиться от невидимок всего, чего только пожелал бы. И теперь Янина гадала, везет ли их в деревню, вбитую меж скал, подобно острию меча, невидимый кучер, или же лошадки идут сами, прекрасно зная путь к дому.

— Откуда в деревне священник? — спросила Янина. — Да еще невидимый?

— Отец Теодор здесь один на всю Кёдолу. Иногда он проводил службы и в замке. Сколько себя помню, это был один и тот же человек. Наверно, он здесь родился?

— Но не может же любой крестьянин взять и стать священником. Он должен был окончить семинарию, его должен был кто-то рукоположить…

— Наверно, его прислали сюда…

— А как он дорогу нашел?

Вместо ответа Альби сжал ее руку в светлой перчатке и поднес к губам.

— Все-то тебе надо знать.

— Конечно! — она опустила голову ему на плечо и закрыла глаза.

Мерное покачивание кареты убаюкивало, тем более что прошлая ночь была занята подготовкой к скромной свадьбе. К счастью, имея богатый цирковой и театральный опыт, Янина сумела самостоятельно соорудить себе новый наряд, воспользовавшись неиссякаемыми запасами Кёдолы.

Янина снова потянулась рукой к шарфу, словно желая убедиться в целости кожи на шее. Хотя убеждаться не имело никакого смысла, и она прекрасно знала это. Вчера вечером, когда она уже выходила из кабинета князя, его высокая темная фигура вдруг оказалась рядом с ней — к его молниеносным перемещениям привыкнуть было невозможно. Опершись рукой о притолоку двери, он наклонил голову, лицо оказалось в густой тени, но оттуда из темноты высвечивали глаза голубыми огоньками.

— Мне ведь будет позволено поцеловать невестку? — спросил он и тут же пояснил: — В щеку, как… невестку.

— Только если в щеку, — несмело ответила Янина.

Он наклонился — ему пришлось очень низко наклониться, и Янина не стала вставать на цыпочки. Холодные, как с мороза, губы коснулись ее щеки, уверенно скользнули ниже, нашли ее рот. Янина коснулась рукой шеи, и князь тут же отпустил ее.

— Ты ведь ничего не сделал больше, дядюшка? — спросила она.

— Я предоставлю тебе теряться в догадках, — оскалил князь белоснежные зубы. — Что подскажет тебе твоя собственная испорченность, дорогая невестушка?

Думая о князе, Янина наблюдала, как Альби рассеянно играет ее рукой.

— А ведь сегодня Святой Сильвестер, именины Дюлы, — вспомнила она. — Но он, наверно, не отмечает день Ангела?

— Учитывая общее количество его имен, он мог бы праздновать по полгода, — заметил граф.

— Завтра будет 1866 год, — сказала Янина.

— Подходящий момент, чтобы начинать что-то новое в жизни, — ответил фон Кларен. — И, кстати сказать, мы приехали.

Едва Янина вышла из кареты, опираясь на руку жениха, как вся ее сонливость мгновенно улетучилась. Деревня, еще не расставшаяся с рождественским нарядом, увешанная еловыми лапами, гирляндами цветных фонариков и расклеванных птицами сдобных булочек, припорошенная пушистым свежим снежком, искрящаяся льдистым налетом на ветвях, пышными морозными узорами на стеклах, казалась ненастоящей, как картинка в детской книжке. Особенно нарядной и безмятежной выглядела она по контрасту с суровой громадой замка в вышине, равномерно черной на фоне золотистого восхода. И по контрасту с гигантской черной каретой, казавшейся в этом игрушечном поселении грозным могучим зверем, прокравшимся сюда с диких гор в поисках добычи.

С любопытством оглядываясь, они пошли по центральной улице к празднично убранной церкви в конце ее. Янина не могла понять, нарушает ли отсутствие людей, отсутствие жизни вокруг очарование этого места, или наоборот усиливает ощущение волшебства. Но стоило им сделать несколько шагов, как улица наполнилась шумом. Из прозрачной пустоты вокруг доносились голоса — приветствовали, поздравляли, словно бы с искренней радостью и уважением. Наверно, местные жители были не злопамятны. А может быть, их не меньше владельцев замка тревожил формальный статус Кёдолы, и свадьба сеньора обещала спокойное будущее.

Фон Кларен и Янина не сочли нужным будить остальных обитателей замка и посвящать в свои матримониальные планы. Кроме Кёдолаи, о грядущей свадьбе знали только Лайош и Ильдико, помогавшая Янине с нарядом, да крылатый Кичи, который тоже со всем старанием участвовал в приготовлениях. Впрочем, нет. Знал кое-кто еще.

Под утро, вернувшись из купальни в свою спальню, Янина ощутила сырой холодок, словно шла сквозь утренний туман. Янина удивленно огляделась, ожидая увидеть где-нибудь в углу визитершу, общения с которой она предпочла бы избежать, но никого в комнате не было, только на постели, на огромной медвежьей шубе, теперь служившей лишним одеялом, лежал крохотный, хрупкий фарфоровый цветок.

Под утро Альби зашел за Яниной, чтобы узреть вполне традиционную картину: невеста сидела на полу у кровати и ревела в три ручья.

К счастью, умение обращаться с театральным гримом позволило ей ликвидировать все следы этого всплеска чувств. На своем верном полукринолине она ухитрилась соорудить пышную юбку, украсив ее лентами и искусственными цветами, а на плечи надела нарядную накидку серебристого меха, принадлежавшую когда-то одной из кузин Кёдолаи. Под шелковым шарфом скрывалось брильянтовое колье матери Альби, а фарфоровая роза теперь цвела на груди у Янины. Граф подумал и достал из сундука свой старый парадный мундир и саблю. Мундир и по-гусарски накинутый на плечо пельцрок[8] придавали ему исключительно бравый вид.

Жених и невеста рассчитывали на тихое, сугубо формальное венчание, однако их подданные явно собирались отметить это событие в масштабах всего селения. Оставалось только гадать, какую бурную деятельность развел здесь ночью Кёдолаи. Именно он настоял на том, чтобы его «дорогие дети» явились в церковь при полном параде, возможно имея в виду и перспективы политического характера: невидимки с таким умилением любовались красивой парой, что можно было не сомневаться в скорейшем примирении их с Кёдолем и незамедлительном возвращении.

Восхищенные шепотки вокруг окончательно успокоили Янину и вселили уверенность, как и твердая рука, на которую она опиралась, и сама она с искренним удовольствием поглядывала на точеный профиль графа, темные с проседью завитки волос, волевой подбородок, поблескивающий на горле у мехового воротника белый крест Марии-Терезии.

А у самого входа в церковь глазам Янины предстало размытое, расплывчатое видение, в котором она без труда узнала Хильду — зареванную и счастливую.

Вот видишь, ошиблась ты, мысленно сказала ей Янина, но Хильда, скорее всего, уже забыла в потоке слез о своих прощальных намеках.

Внутри церковь была залита золотистым светом, струившимся сквозь ажурные переплеты многоцветных витражей, и казалась такой же игрушечной, как и снаружи, и в то же время чувствовалась ее глубокая древность, старательно сбереженная умелым населением деревни. Грубоватые, без особой выдумки, росписи на стенах и трогательные небольшие скульптуры рыцарей, ангелов и монахов, глядевшие с маленьких полочек в неглубоких нишах, дышали первобытной, детской простотой и примитивной изобретательностью народа, едва обратившегося к христианству, чистотой линий и некой невинностью, неиспорченностью любомудрствованием и претенциозностью.

Та же простота и искренность отличали и мотив витража в бычьем глазе[9] над главным входом, изображавший летящего белоснежного голубя.

— Церковь Святого Духа, — шепнул Янине Альби. — Вернее, церковь Святого Духа на Острие Меча, по названию деревни.

Янина подошла к маленькому рыцарю, стоявшему в той же позе, что и каменные колоссы на стенах замка — обеими руками держа перед собой меч и словно бы опираясь на него. Деревянная фигурка смотрела на нее из своей ниши ярко-голубыми глазами, они сильно выделялись на потемневшем от времени лице. Рыцарь казался удивительно беззащитным и смертельно измученным бесконечной борьбой со временем. На левой руке его висел щит с гербом Кёдолаи, правая была отломана от плеча до кисти, лежавшей на рукояти меча, через левое плечо и латы на груди шла глубокая трещина. Похоже, свое сражение маленький рыцарь проигрывал.

— Дюла витез, — улыбнулся фон Кларен, с нежностью глядя на маленького воина.

— Его делали с Дюлы Сильвестера? — спросила Янина. — Глаза голубые.

— Не знаю. У многих Кёдолаи голубые глаза. В остальном фигура сделана столь неумело, что сходство не проглядывается. Может быть, это был кто-то еще из первых Кёдолаи. Возможно, что все скульптуры здесь — портреты их прародителей.

Янина оглянулась на стоявшего в соседней нише ангела. Его серые крылья — когда-то они наверняка были белыми — обветшали настолько, что к нему страшно было подойти.

— А ты уже бывал здесь? — спросила Янина.

— Конечно. Но самостоятельно я не нашел бы сюда дорогу. А! Вот и отец Теодор.

Янина не переставала удивляться, как Альби удается так легко распознавать невидимок — со стороны казалось, что он видит их. Впрочем, наверняка были какие-то особые приметы, которые различал привычный за многие годы глаз.

 

 

Свадьбу графа селение отмечало весь день и от души, насколько можно было судить по всеобщему шуму, удалым напевам цыганских скрипок, пению и смеху. Фон Кларен уважительным тоном разговаривал с кем-то — видимо старейшинами селения, а может быть, и других деревень. Янина подумала, что местные предводители могли воспользоваться оказией выказать преданность сеньору и заодно обратиться с какими-то прошениями.

Янине не с кем было разговаривать, да и не привыкла она еще к невидимым собеседникам. Только Хильда робко подошла поздравить и представить ей своего возлюбленного — теперь уже, кажется, мужа. Янина благосклонно улыбалась и желала им счастья, сильно подозревая, что смотрит мимо цели.

Потом фон Кларен извинился перед ней и удалился в самый большой и красивый дом в деревне — не то дом старейшины, не то местную ратушу, и Янина отправилась на прогулку по селению, стараясь не думать, сколько еще народу толпится на улице, оценивающе оглядывая ее. Она попыталась представить, что выступает на сцене, только в этот раз публика ей не видна, и сразу обрела уверенность в себе.

Побродив по деревне, Янина неожиданно вывернула на крохотную площадь и, оказавшись перед гостеприимно приоткрытыми дверями церкви, зашла туда снова.

Янина осматривала по очереди деревянные скульптурки, когда в золотистой пустоте рядом прозвучало мягкое:

— Дочь моя?

— Отец Теодор, — улыбнулась Янина. — Скажите, откуда вы здесь? Вы… выросли в этих краях?

— О нет, родом я из Италии. Меня направила сюда Римская католическая церковь, — ответил он. — Но с тех пор эти горы стали моей новой Родиной.

— И давно вы здесь?

— Я прибыл сюда в конце семнадцатого века, — ответил ей звучный красивый голос патера, и Янина невольно обернулась и уставилась в пустоту широко раскрытыми глазами.

— Но вы не… Я хочу сказать, не может быть…

— О нет, дочь моя. Конечно, нет. Я человек. Просто… Здесь место такое. Особенное. Здесь живут долго.

— И не умирают от чахотки, — пробормотала Янина.

— Вас что-то беспокоит, дочь моя? — спросил отец Теодор.

— Прошу вас, ответьте мне на один вопрос, — попросила Янина. — Это очень важно для меня. Что вы думаете о ваших соседях? В замке?

— Я понимаю, — всё так же мягко произнес он, и Янине показалось, что в его голосе отразилась улыбка. Грустная улыбка. — В этих горах Божией милостью живет множество опасных и в высшей степени необычных существ. Вы не видели, дочь моя: на заднем дворе дома старейшины сидит на цепи огромный черный пес? Ужасное создание, в нем течет кровь тех хохочущих чудовищ, что водятся в изобилии в окрестных лесах. Я сам боюсь его, но мне его и жаль: другие собаки от него шарахаются, он уже зарезал нескольких; он безобразен, Господь не наделил его ни приятным видом, ни добрым нравом. Матери не позволяют детям играть у того двора, и мужчины стараются проходить по улице быстрее, когда он рычит и рвется с цепи. Однако более всего он ненавидит чудовищ, с которыми связывает его родство, и стоит одной из этих тварей сунуть свой курносый нос в селение, как пес поднимает страшный шум, и тогда его спускают с цепи. И даже если явились несколько монстров, они уходят, потому что он здесь в своем праве и на своей земле и будет ее защищать до последнего вздоха. Вот так рассудил Господь, дочь моя. В другом месте такого страшного пса застрелили бы, но мы кормим его, потому что Божией милостью он защищает наш скот, а может быть, и наши жизни. Да и сами эти лесные чудовища — один из залогов мира и покоя в нашей деревне и того, что внешний мир не угрожает нам.

— Что же охраняет князь Кёдолаи? — улыбнулась Янина.

— То же, что и любой сторожевой пес, — ответил ей отец Теодор. — Он охраняет людей от зла.

— Добро от зла? — Янина снова обернулась и, снова поняв бессмысленность этого жеста, обратила взгляд на маленького рыцаря. — От зла, которое таится внутри рогатой горы?

— Зло живет не внутри горы, дочь моя, — вздохнул священник. — Увы, зло живет в людских душах. И их-то и надо беречь от его искусительного влияния.

 

 

Первая ночь Альби и Янины состоялась тут же в деревне — старейшина уступил им свой дом.

Было раннее утро, звезды постепенно исчезали на светлеющем небе. Янина смотрела в незашторенное окно. Дом был построен добротно и, видимо, недавно, плотные рамы почти не допускали сквозняка — приятное разнообразие после замка, где ветер глухо завывал в коридорах. Янина повернулась и посмотрела на Альби, лежавшего рядом на широкой кровати, застеленной грубоватой тканью местного производства.

Если Янина прежде и думала о замужестве, то едва ли она представляла свою первую брачную ночь таким образом. Но какое это имело значение? Золотые беседки, увитые плющом и диким виноградом, всё равно существовали только в том мире иллюзий, в котором Янине, увы, не нашлось места. И если на то пошло, деревянный дом в забытой всем миром горной деревне прекрасно справился с ролью такой беседки или романтичной лужайки у веселой реки, где плещутся беспечные наяды. В любви Альби был нетороплив и убийственно сдержан, но только до поры. Потом им было необычайно хорошо.

Янина осторожно провела кончиком пальца по тонкой линии шрама, рассекавшего проросшую за сутки щетину на подбородке фон Кларена, и тот приподнялся, не открывая глаз, и обнял ее, зарылся лицом в ее длинные волнистые волосы, щетина щекотно царапнула ей кожу на плече.

— Здесь хорошо, Альби. Давай останемся здесь насовсем, — вдруг предложила Янина глухим, еще не проснувшимся голосом.

— Думаешь? — промычал граф ей в шею.

— А что? Будем жить здесь, вдали от всего мира, долго-долго. Более подходящего для меня климата нам не найти. И князь нам мешать не будет — мне вчера сказали, что он редко заходит в деревни к невидимкам, обычно вызывает их в замок, когда ему что-то нужно. И драгоценности твоих тетушек останутся в неприкосновенности.

— Ммм, я выучу какое-нибудь ремесло или буду играть на скрипке. Охотой займусь. Ты будешь вышивать… — Альби приподнялся и весело посмотрел на нее. — Только мы скоро станем невидимы. Тебя это не пугает?

— Моя Хильда сказала, если любишь, то и разглядишь, и поймешь, — ответила Янина.

— Устами твоей бывшей горничной говорит народная мудрость. Но это не для нас. Не для тебя уж точно, — граф вылез из постели и начал одеваться.

Накинув мундир и надевая на шею орден, он подошел к окну и встал перед ним, задумчиво глядя на площадь. Янина тоже поднялась, встала у Альби за спиной, обхватила руками его подтянутый торс.

В церкви еще горел свет, хотя небо становилось нежнее с каждой минутой. Здесь принято было по ночам зажигать лампаду внутри церкви над входом, и бычий глаз с витражом сиял путеводной звездой, искрили золотые штрихи на оперении голубя.

— Что за фантазия у здешних жителей! — заметила Янина, опираясь подбородком на плечо фон Кларена. — Смотри, как играют светом перышки, голубь вот-вот взлетит!

— Голубь… — тихо повторил Альби, — взлетит… Янина! — он резко повернулся и схватил ее за плечи. — Я ведь говорил вчера с родителями того убитого слуги, он среди прочего присматривал за голубятней! Я и не подумал… а ведь всё дело в голубях! Одевайся, мы немедленно возвращаемся в Кёдоль! — он подхватил со стула и сунул ей в руки охапку белья. — Тот день, когда они пропали — это ведь был первый ясный день после Рождества, верно? Что, если кто-то — тот самый любитель иллюминации, что приставил невидимку разводить костер в северной башне, — решил воспользоваться моментом и послать весточку в город? Мы надеялись, что наши иностранные гости отступились от планов касательно замка и ушли, но, может быть, мы ошибались? А тот парень как раз зашел проведать своих подопечных и застукал предателя. Может быть, невидимка понял, что происходит, и оказался лояльнее, чем его собрат?

— Но ведь и раньше бывали ясные дни, — заметила Янина.

— Может быть, он и поддерживал переписку со своими друзьями, но раньше ему везло, и никто не видел ни его самого, ни голубя. Или что-то произошло, о чем он счел нужным сообщить.

— Я знаю! — выдохнула Янина, застыв на полпути влезания в корсет. — Я знаю, что произошло в ненастные дни после Рождества! Дети обнаружили карту Тодесвега! Боже! — она испуганно уставилась на Альби. — Я же позавчера листала альбом с рисунками Фрэнки! Тот лист был вырван! Я не помню, чтобы там была карта!

— Голубю лист бумаги для рисунков не унести, — возразил фон Кларен.

— Фрэнки рисует на тончайшей рисовой бумаге, чтобы в альбоме было больше листов. Значит… это он?

— Лист мог вырвать и кто-то другой, все видели, что он рисовал эту карту. Он мог даже сам не заметить, что карту вырвали — рисунки на рисовой бумаге часто перелистывать не будешь.

— Ты полагаешь, карта им очень поможет? — спросила Янина и стиснула зубы: Альби со всей силы затянул шнуры корсета. — Они ведь и раньше знали о Тодесвеге.

— Раньше у них были сведения от кого-то из городских жителей, которым вряд ли самим случалось проходить им от начала до конца. Потому мы и не беспокоились. А с подробной картой они вполне способны преодолеть его и в снегопад. Потому свидетеля и нужно было убрать любой ценой.

— Но почему дядя Чоба?

— Потому что цвингер. Да и для отвода глаз — из-за пропажи смотрителя волков мы и не думали о голубях. Предателю нужно было выиграть время, а это было единственное место, куда невидимки не сунулись бы с поисками, за исключением крипты, разумеется. Поэтому трупов и стало два. А так, еще и невидимок удалось убрать из замка — тело с огнестрельным ранением не вызвало бы у них такого ужаса, как таинственное исчезновение. Искали только в каморке смотрителя, клетка была заперта, и лезть в самое волчье логово никому и в голову не пришло…

— Но волки ведь могли вытащить трупы наружу сразу…

— Он постарался, чтобы этого не случилось. Чтобы вытащить их наружу из волчьей будки, нужно было растащить их на куски, а волки были слишком сыты для этого, наверно, он накормил их до отвала, чтобы и самому безопасно пройти в цвингер, а может быть, даже подсыпал им какое-нибудь снотворное. Ему нужно было только время, и всё сложилось как нельзя лучше: в целом он выиграл своим товарищам уже пять суток… Ты готова? Идем же!

— Пять дней — это ведь мало, да? Чтобы пройти Тодесвегом?

— Для компании солдат? Боюсь, что как раз достаточно.

Янина, едва не сверзилась с лестницы, стараясь успеть за графом, но иного выхода, кроме как успевать, у нее не было: он крепко держал ее за руку и не глядя тянул за собой.

По пути в конюшню она успела разглядеть за забором гигантского пса с очень знакомой сгорбленной — словно бы заискивающей — гиеньей повадкой, и догадалась, что это о нем рассказывал ей отец Теодор. Пес, впрочем, настолько не привык к зрелищу бегущих по улице видимых глазом людей, что только проводил их изумленным взглядом.

Альби торопливо оседлал двух лошадок, возможно тех самых, что вчера доставили их сюда.

— Мы же не знаем дороги! — вдруг пришло Янине в голову.

— Со вчерашнего утра не было снега, — ответил граф. — Нам укажут путь наши собственные следы. — Он подвел к ней лошадку. — Прости, дамских седел тут не держат.

— Ничего страшного.

Граф подставил Янине колено, и легко, словно в полете, наступив на него, бывшая циркачка вспорхнула в седло. Пышная юбка вздулась спереди и сзади золотистыми пузырями в розах и лентах.

— Я уже поняла, что в Карпатах нет места кринолинам!

 

 

Они мчались вперед навстречу встающему солнцу, бешеным галопом, едва успевая различать перед собой проложенный накануне путь. Альби низко пригнулся к шее лошади, словно жокей на скачках, не оглядываясь — то ли пребывал в полной уверенности, что его жена не отстанет, то ли, волнуясь за судьбу родового имения, просто забыл о ее существовании. Янина, во всяком случае, не намерена была отставать, и, по правде говоря, дикая скачка доставляла ей искреннее, ни с чем несравнимое удовольствие.

Временами, взлетая на очередной холм, они видели вдалеке по правую руку пропасть, и Альби всё время поворачивал голову в ту сторону, словно высматривая синие мундиры неприятеля, карабкающегося по неприступным утесам. Может быть, именно там и пролегал Тодесвег. Янина даже не пыталась разобраться в топографии Кёдолы. Она знала только, что на светлом, нетронутом с вчерашнего дня снеге лежит широкий след полозьев, прямо перед ней мчится ее волею Божией супруг и повелитель, а впереди возвышается черный силуэт Кёдоля, словно выписанный тушью на замшево розовом переливчатом куполе рассветного неба.

Лошади шатались и роняли пену, когда они вылетели к воротам. Кёдоль никто не осаждал, наоборот, мост был гостеприимно опущен, замок беспечно демонстрировал облезлые росписи дворовых стен и выщербленную мостовую.

Альби спрыгнул с лошади и помог спешиться Янине, едва не застрявшей в седле навечно в своем подвенечном наряде. Лошадей Альби прогнал прочь — сами найдут дорогу домой — и снова взял Янину за руку.

— Кто опустил мост? — подозрительно всматриваясь в пустой двор, спросил он.

— Может быть, нас ждут? — предположила Янина.

Невольно замедлив шаг, они вступили во двор.

Откуда-то донесся не то стон, не то рычание, Янина взглянула в ту сторону и ахнула. На заснеженной брусчатке лежало обнаженное тело крупного мужчины, истекающее кровью из бесчисленных ран. Лицо его было так изуродовано, что только по рыжеватому цвету волос Янина узнала тело, которое ласкала несколько ночей назад.

Янина упала на колени в снег рядом с Дьюером, фон Кларен не двинулся с места, завороженно глядя на бывшего соперника. Сзади и сбоку послышался легко узнаваемый звонкий щелчок. Альби обернулся и убедился, что щелчок этот издал затвор игольчатой винтовки — излюбленного оружия прусской армии. Альби расправил плечи и кивнул, словно в ответ на какие-то свои мысли, его губы изогнулись в холодной усмешке.

Силезский егерь подошел к Янине и, грубо подхватив ее под локоть, вздернул на ноги. Но ни фон Кларен, ни Янина не удостоили внимания окружавших их солдат: груда изувеченной плоти у их ног зашевелилась, Дьюер с трудом перевернулся на бок и приподнялся, опираясь на локоть. Скользнув мутным взглядом заплывших глаз по Янине, он посмотрел на графа, выплюнул сгусток крови и прохрипел:

— Добился своего, шлюхин сын? И девку заполучил… — он снова перевел взгляд на Янину и еще раз сплюнул: — Все вы, немцы, одним миром мазаны…

— Ты ошибаешься, — спокойно ответил фон Кларен, но взгляд его снова скользнул по изломанному телу — обычный человек в таком состоянии был бы уже мертв — и голос дрогнул.

— Можете быть довольны, ваше сиятельство, — Дьюер скривил разбитые губы, рыкнул: — Гости в замке! — и вытянулся на брусчатке бездыханным.

Глава 10

Пока Хайди поднималась на лифте на верхний этаж, в снятую Акселем на время проживания в Вене студию, хозяин, ответив на ее звонок из вестибюля, уже успел вернуться к своим делам и теперь лежал на ковре в излюбленной позе — на животе, скрестив в воздухе ноги, и читал покетбук, запивая текст для наилучшего усвоения виски из квадратного стакана.

Хайди опустилась на колени рядом с ним. Звонко чмокнув ее в губы, Аксель махнул рукой в направлении стены.

— Бар там. Чему обязан, дорогая? Только не говори, что притащила еще гигабайт материала, как видишь, я и с той партией не разобрался, и всё равно премьера уже на днях…

— У меня кое-что другое, — Хайди подошла к бару и налила себе виски.

— Это что, проспекты? — она принялась рыться в ярких бумагах, кучей лежавших на столе, пролистала красочный журнал-программку.

— А где фотография вашего красавца-автора, с которым ты меня, бессовестно заинтриговав, так и не познакомил?

— Должна быть где-то там, — Аксель взял свой стакан, покряхтывая, поднялся на ноги и тоже подошел к столу.

— В программках же печатают фотографию автора?

— В программках печатают фотографию автора, — кивнул Аксель. — Но, очевидно, именно в этой программке ее нет. И правильно, нечего отвлекать от меня внимание поклонниц!

Хайди рассмеялась.

— А «злодей»-то ваш где? На всех рекламных проспектах только ты и блистаешь!

— Ну, не только я… — Аксель подвигал фотографии, флайеры и проспекты, чтобы они расположились веером. — Слушай, вот это странно! Наверно, мне дали какую-то выборочную пачку…

— Еще бы, какой интерес тебе в фотографиях соперника! — ухмыльнулась Хайди и звякнула своим стаканом об Акселев. — За твой успех! Ты ведь раньше чаще играл отрицательных героев?

— У меня тут герой такой положительный, что слова ему поперек не скажи, — заверил ее Аксель. — Мягко говоря, неоднозначная личность. Что и соответствует твоим исследованиям. Нет, правда! Я могу поклясться, что вот тут нас снимали втроем! — он выудил из центра веера небольшую фотографию главного героя и героини.

Симпатичная брюнетка в пышном кринолине и с уложенными в стиле Елизаветы Австрийской косами стояла посередине снимка, справа от нее вытянулся Аксель в мундире австрийского драгуна, слева же оставалось странное пустое пространство, возможно предназначенное для подписи.

— Хм, — Аксель задумался. — Я вообще припоминаю только одну его рекламную фотографию, и то это был коллаж, сделанный из живописного портрета. Неважно! Увидишь вживую на премьере! — он бросил фотографию обратно на стол. — Так, с чем ты приехала?

— Очень любопытно, — Хайди достала из рюкзачка прозрачную папку, в которой был заключен ветхий номер старинной газеты.

— Это по-английски, — проявил наблюдательность Аксель, осторожно вынул газету из папки и развернул на столе поверх картинок.

— Это «Морнинг пост», — пояснила Хайди. — Июльский номер 1866 года.

— Ход войны, — сказал Аксель, проглядывая текст. — Ты сейчас меня будешь убеждать, что никаких военных действий в Карпатах не велось?

— Нет же! — Хайди перелистнула страницу. — Читай вот это!

Аксель пробежал глазами начало статьи.

— Интере-есно, — протянул он и посмотрел в конец, на фамилию автора. — Специальный корреспондент в Вене. Уилберт… Как это читается — де Уир?

Де Вер это читается. Фамилия немецкая. Все сроки авторских прав, я полагаю, вышли, но ваш автор мог бы сделать какую-никакую ссылочку на истинного-то сочинителя…

— Погоди, это же не роман в трех томах!

— По-моему, редакция газеты отнеслась к этому опусу именно как к готической повести, но все-таки дала добро на публикацию, из уважения к свихнувшемуся на службе корреспонденту. Тут еще и рисунки есть, очень талантливо сделанные. Честно говоря, не знаю, что и думать.

— Насколько я понимаю, ты решила, что Линдентон сдул эту историю? Может быть, оба просто переложили какое-то местное предание…

— Какое предание? Дело происходит непосредственно в 1860-е годы, кстати, здесь в статье события в замке имеют место быть зимой, а не летом, именно во время реального разрушения Эштехедя лавиной.

— Могу дать совершенно логичное объяснение, — предложил Аксель.

— Догадываюсь, — кивнула Хайди. — Но оно уж слишком невероятно.

Аксель посмотрел на нее, вздернув бровь, потом снова обратился к статье.

— А ведь у нас в сюжете присутствует журналист, — заметил он. — Оборотень.

— И что?

— Он тоже погибает в конце, как и вампир. Надо же было убрать всех соперников, чтобы героиня досталась мне.

— А я-то думала, она тебя любит! А получается, что ей досталось то, что осталось?

— Ну, знаешь ли! — обиделся Аксель.

— Ничего, в вашей пьесе многое не соответствует… — Хайди запнулась.

— Не соответствует… правде? — улыбнулся Аксель.

— Аутентичной статье! Кстати, в ней довольно много систематизированных сведений по вампиризму — тянет на научный трактат. Интересно, Брэм Стокер эту статью не читал?.. Вот только конец истории какой-то невнятный, хотя намеки на некую черную мессу есть, но или автору изменила фантазия, или… он там не присутствовал.

— Одно я точно могу сказать, — произнес Аксель. — Я был в замке. Никакой дьявол под горой не сидит. Никакой отрицательной энергии. Если что и было, то улетучилось.

— Может, нашлись другие… соискатели, когда хозяина не стало? Гитлер?

— В Венгрии?

— Почему нет? Сделайте эпилог с намеком.

— Еще чего не хватало! Добро должно побеждать, — Аксель свернул газету. — И знаешь… Давай лучше оставим это при себе?

— Вот всегда так! — рассмеялась Хайди и плеснула себе еще виски.

 

 

Был поздний вечер, генеральная репетиция завершилась, актеры, их родственники и друзья разошлись, театр опустел и готовился отойти ко сну, удивительно тихий, забыв, какие страсти, разыгранные и истинные, кипели в его просторных помещениях. Кёдолаи с удовольствием ловил в воздухе следы этих страстей, словно легкое послевкусие хорошего вина.

Было уже совсем темно. Носферату обошел здание театра, завернул на опустевшую стоянку, где ждал его мотоцикл. Стоянка располагалась на задворках Ронштеттера, перед флигелем, куда теперь переместился ремонт. Кёдолаи настороженно огляделся: в воздухе висело нечто угрожающее, легкий привкус опасности, и носферату растянул губы в насмешливой улыбке.

— Ну где же ты? Покажись, наконец, — пробормотал он, садясь на мотоцикл, и нажал педаль газа.

Мотоцикл взревел, однако не тронулся с места, а только закачался, рыча вхолостую. Кёдолаи оглянулся: мотоцикл держал за багажник высокий мужчина с гладкой пепельной шевелюрой и такого же цвета усами. Он стоял в непринужденной позе, слегка рисуясь, словно удерживать на месте мотоцикл с двухметровым наездником для него не составляло никакого труда.

— Дай угадаю: твой любимый фильм — «Терминатор»? — спросил Кёдолаи, и, словно в ответ на эту фразу, второй носферату выпустил мотоцикл, и тот, завалившись на бок, проехался по асфальту, выбивая искры, а князь слетел с него и кубарем покатился в сторону.

Не успел он прийти в себя и подняться, как пепельноволосый подхватил стального коня и страшным ударом обрушил на Кёдолаи, но князь уперся в мотоцикл рукой и коленом. Несколько минут оба натужно пыхтели, соревнуясь, кто передавит.

— Не соскучился, папуля? — прохрипел пепельноволосый.

— Искренне рад тебя видеть, дорогой мой, — ответил Кёдолаи, коротко взревев, отбросил мотоцикл вместе с носферату и поднялся на ноги, одергивая одежду.

Пепельноволосый тоже встал, отшвырнул раздолбанную машину и широко улыбнулся, демонстрируя вытянувшиеся клыки.

— Что за дурь на тебя нашла, папуля? Что за дичь с этой пьесой? Приступ старческого маразма?

— Есть претензии? — спросил Кёдолаи. — По сюжету? Или вообще? У тебя есть ко мне какие-то претензии?

— У меня? И какие же это у меня могут быть претензии, старый мошенник?

Пепельноволосый внезапно сгреб Кёдолаи за одежду и швырнул в стену театра. Зазвенело разбитое стекло — князь влетел в окно и провалился в густую темноту за колючим венцом торчащих осколков. С рычанием он выпрыгнул обратно, на ходу вытирая кровь с рассеченной щеки, и вцепился когтистой лапой противнику в горло.

— Не смей ломать мой театр! Недавно реставрировали! — прорычал он, однако так и не стиснул пальцы в смертельном захвате, и другой носферату обхватил его за плечи, толкнул уже в другую сторону, и оба, сцепившись, ввалились во флигель, проломив плечами двери.

С грохотом обрушились леса, покатились опрокинутые банки с краской, теряя крышки; ядовитый концентрированный дух заполнил собой помещение.

Кёдолаи первым выбрался из-под обломков досок, отыскал противника и вздернул на ноги.

Не смей ломать мой театр! До премьеры считанные дни!

Пепельноволосый вырвался, смазал князя когтистой лапой по лицу. Тот ударил в ответ — но по привычке ударил правой рукой. Щелкнули о грудь носферату полиуретановые пальцы, выбиваясь из суставов, пепельноволосый перехватил руку Кёдолаи, дернул. С хлестким щелчком лопнул кожаный ремень. Пепельноволосый воспользовался замешательством князя, чтобы рвануть когтями его горло. Кёдолаи дернулся, выпутываясь из ремней и, потеряв равновесие, упал на пол, на груду ломаных досок.

— Тонкая работа, — насмешливо заметил пепельноволосый, разглядывая руку, потом бросил ее на пол. — А ты за все эти годы так и не отвык драться правой рукой? Плохо приспосабливаешься, папуля.

Кёдолаи, тяжело дыша, смотрел на него снизу вверх.

Пепельноволосый огляделся с деланным беспокойством.

— Однако, что за разруха! Сколько дерева, красок, аэрозолей… Страшно подумать, если вдруг искра… Как у вас тут с пожарной безопасностью?

Приметив снятый со стены и поставленный в угол красный пожарный шкафчик, носферату сдернул с него дверцу и вынул топорик.

Кёдолаи вскочил, но за молниеносной скоростью противника ему было не успеть. С мягким хлюпом топор врезался ему в живот, и князь упал на колени, зажимая глубокую рану ладонью, потом повалился на бок. Джинсы внизу живота быстро набухали тягучей темной кровью.

— Однако теряешь сноровку, — фыркнул пепельноволосый, поигрывая топориком. — Я долго ждал этого момента. Знаешь, почему? Сейчас я в полной силе, не испуганный глупый новичок, а матерый вампир, а ты в твои годы… сколько тебе? Лет восемьсот? Тысяча? Силищи у тебя побольше моей, а вот реакция никуда не годится…

Он наклонился над князем.

— Я видел, как ты резал смертных — как скотину, но это были смертные. А когда тебе случалось в последний раз схватиться с себе подобным?

— Я сторонник разрешения конфликтов путем переговоров! — рыкнул Кёдолаи, извернулся и метким ударом высокого ковбойского каблука свернул противнику челюсть.

Пепельноволосый отскочил, шипя, как разъяренный кот. С хрустом вправил вывихнутую челюсть и снова ринулся на пытавшегося подняться Кёдолаи. Топор вошел в тело рядом с первой раной, глубоко, так что хрустнул перерубленный позвоночник. Рыча от злости и бессилия, Кёдолаи вцепился в рукоять топора, не давая выдернуть его из своего тела. Пепельноволосый нагнулся, дергая топор, крепко вбитый в паркет под спиной князя.

— А стервятников на меня натравливать, это как? — выдавил Кёдолаи. — Подлец ты, сынуля!

— Разве плохая игра? — давясь от смеха ответил пепельноволосый. — Ты про претензии спрашивал. Так вот, у меня к тебе одна претензия — что я убить тебя не могу, еврейский ублюдок!

— Ах, ну вот еще! — усмехнулся Кёдолаи. — Как же тот факт, что обратил тебя именно я, должен был ранить твое кристальной чистоты арийское сердце! Представляю, что ты мог наворотить в тридцатые… С твоими взглядами и изобретательностью! — князь плюнул в лицо своему палачу сгустком крови.

Вновь по-кошачьи зашипев, носферату выдернул топор и стал рубить без разбора, по плечам, по бедрам, по истерзанному торсу, стараясь только не попадать в грудь и голову.

— А может быть, и нет у меня претензий, — произнес он, отирая пот со лба и с удовлетворением оглядывая результат своих трудов. — Я и не хотел тебя убивать. Мне интереснее посмотреть, справишься ли ты сейчас? Может, чему и поучиться, а? — он низко наклонился над князем, едва не разрубленным на куски. — Увидимся на премьере, папуля. Я непременно отдам должное сему знаменательному событию. Может быть, посоветуешь, у кого бы попросить автограф? У твоего красавца — главного героя? Или наведаться к мальчишке, над которым ты взял шефство со столь трогательной заботой? Впрочем, что я? Конечно, героиня — я ведь знаю твои предпочтения! Ты уж, наверно, не раз причастился ее крови?

— Не зарвись, — тихо посоветовал Кёдолаи.

— До премьеры, папуля! — пепельноволосый выпрямился, отошел от поверженного князя, оглянулся у груды досок, залитых краской из раздавленной банки, зло усмехнулся и щелкнул длинными когтями, выбивая искру.

Сухие доски вспыхнули мгновенно. Издевательски поклонившись, носферату направился к выходу из помещения, споткнулся по пути об искусственную руку и сильным пинком отправил ее в огонь. Букет токсичных испарений дополнил запах горящего пластика и кожи, а пепельноволосого уже не было, как будто он испарился с дымом, стремящимся в окна.

 

 

Огонь разбегался по помещению стремительно, нужно было действовать быстро, но не так-то легко сконцентрировать ментальную энергию, когда мелкорубленая требуха упорно лезет наружу. Раз он не имел возможности сдвинуться с места, следовало прежде всего остановить пожар. Но и прохлаждаться тут сколько-нибудь долго не следовало. Кёдолаи не хотелось думать, что будет, если его обнаружат в таком виде. Оставалось только успевать везде.

Опершись на локоть обрубленной руки, князь приподнялся и, напряженно всматриваясь в самый центр огня, отдавал мысленный приказ, в то же время левой рукой нащупывая беспорядок в животе и запихивая то, что торчало, внутрь в надежде, что все органы как-нибудь сами разберутся, где им положено находиться. Поерзал, давая сцепиться разорванным позвонкам. Дело шло слишком медленно и требовало неподъемных усилий, к тому же очень мешали посторонние мысли — не может ли лопнуть от чрезмерного напряжения его сердце? Сознание уплывало, и князь уже готов был сдаться, но огонь наконец присмирел, словно яростный хищник, успокоенный умелой работой дрессировщика, и остановился, сыто покряхтывая и доедая то, что уже почти прогорело, но не распространяясь далее.

Кёдолаи опустил голову, коснувшись лбом паркета, и закрыл глаза, плача от неимоверной усталости и напряжения.

Отчетливый хруст угля под чьими-то шагами, заставил его снова вскинуться, и князь с удивлением отметил в себе давно забытое ощущение — страх.

 

 

Аксель задержался дольше других по той тривиальной причине, что опять заснул в собственной гримерной. Ничего удивительного — из-за перенапряжения перед генеральной репетицией он не спал целые сутки. Разбудил его отдаленный треск и грохот, доносившиеся не то с улицы, не то с другого конца здания. Некоторое время актер прислушивался, но больше шума не было, и, пожав плечами, он направился к выходу. Аксель сдал ключи ночной вахте, поболтал с симпатичным дежурным — тому тоже показалось, что где-то гремело, но он был убежден, что где-то далеко, может быть, на соседних улицах.

Выйдя из театра, Аксель подумал, что таинственный шум мог доноситься из-за здания, и, хотя он жил недалеко и домой добирался пешком, решил прогуляться до стоянки и проверить, всё ли в порядке.

Реставрируемый флигель встретил его сорванными с петель дверьми, выхлопом ядовитых испарений и удушающим жаром, и первой мыслью Акселя было идти назад к охране и поднимать тревогу, но изнутри донеслось шуршание и тихая брань, и артист с неудовольствием понял, что придется хотя бы попытаться сунуться в это пекло, потому что, если там находится кто-то живой, приезда пожарных он может и не дождаться.

Аксель расстегнул свою легкую рубашку с коротким рукавом, прижал нижний край ко рту и носу и решительно двинулся в остывающую печь.

Пачкая светлые брюки копотью, дыша через ткань, он пробирался по обломкам, но, увидев в багровых отсветах еще тлеющих углей израненное тело Линдентона в кровавых лохмотьях, резко остановился.

Автор пьесы с видимым усилием пытался приподняться.

— Я сейчас… — Аксель выпустил край рубашки и зашарил по карманам в поисках телефона, лихорадочно соображая: конечно, нужно вызывать скорую помощь, однако раненому уж наверно не стоит ни минуты лишней оставаться в этой ядовитой атмосфере, вот только самому его вытаскивать опасно, как бы не навредить еще больше …

— Я сейчас…

 

 

— Никаких звонков, никаких врачей! — прохрипел Кёдолаи и, подтянув ноги к животу, сумел привстать на колени. — Поверь, всё не так страшно, как выглядит. И вообще, катись отсюда, нечего дышать всякой дрянью…

На счастье князя, было темно, и Аксель не видел всех подробностей. Нерешительно сунув телефон обратно в карман, Аксель подошел к носферату, неловко присел рядом и дал ему обхватить себя здоровой рукой за плечи. Он невольно охнул, приняв на себя неожиданно тяжелый груз, и осторожно повел Кёдолаи к выходу, отбрасывая ногой с пути горелые обломки. Кёдолаи шел, зажимая культей живот, чтобы что-нибудь ненароком не вывалилось, старался не висеть всем весом на необычайно сильных — но все-таки всего лишь человеческих — плечах Акселя и думал о том, что ему прежде всего необходима кровь. Сильная, здоровая кровь. Чья-то жизнь. Он покосился на человека, тащившего его к выходу. Артерия была совсем рядом, темная, плотная струя жизни текла прямо здесь, под тонкой оболочкой кожи на короткой бычьей шее… Однако от одной близости этой артерии у Кёдолаи в его нынешнем состоянии кружилась голова и тошнота подкатывала к горлу. Словно святой воды хлебнул, растерянно подумал он.

Когда они наконец выбрались на парковку, Аксель тяжело закашлялся. Кёдолаи отпустил его, выпрямился, но тут же пошатнулся и вынужден был опереться плечом о стену.

— Я все-таки вызову врача, — объявил Аксель между глубокими вдохами.

— Даже и не думай.

— У тебя транспорт есть? Я-то без машины…

Кёдолаи посмотрел на укрытый темнотой от человеческих глаз разбитый мотоцикл и покачал головой.

— Тогда хоть такси…

— Не беспокойся. Сам разберусь. Это, собственно, не столько кровь, сколько краска! — умоляюще добавил князь.

— Как ты пойдешь-то в таком виде? Первый же полицейский…

— Вот это меня совершенно не волнует.

На ночные улицы… Найти кого-нибудь поздоровее… Полицейский — самое то, пусть ему попадется полицейский. Только сначала — избавиться от этого незваного благодетеля, черт возьми…

— Дай хоть провожу. Или давай ко мне, тут рядом.

Кёдолаи еще хватило бы сил на месте отправить его в нокаут, но отвечать на доброту такой откровенной грубостью было явно недостойно представителя мадьярской аристократии. Значит, надо было по-другому — но это требовало куда больших затрат энергии, которой и так катастрофически не хватало. Но что поделаешь? В конце концов, чем это могло ему грозить, потерей сознания в худшем случае?

— Л-ладно, — неуверенно, словно бы нехотя произнес Аксель, сдвинув густые черные брови. — Значит, ты уверен, что справишься?

— Абсолютно, дорогой мой.

— Ну, хорошо. Я пошел тогда, — он снова закашлялся.

— Ты сам-то не надышался там чем не следует? — забеспокоился Кёдолаи. — Тебе ж петь!

— Ничего, — беспечно махнул рукой Аксель. — Пока домой дойду, продышусь.

— Благодарю! — прохрипел ему уже вслед Кёдолаи.

Аксель обернулся, блеснул белозубой улыбкой, поднял руку в прощальном жесте.

— Было б за что! Сервус, Альбрехт!

— Сервус, Акс.

 

 

Парень был высокий, плечистый, явно любитель спорта. Килограммов девяносто тренированных мышц; работающих, как часы, органов; чистой, превосходного качества крови. Полное отсутствие воображения. Полное отсутствие интереса к чему-либо за пределами узкого мирка бабок, курв и однообразных боевиков по телеку. Зато мыслишки что надо: основной жизненный импульс — подсидеть кого-то там на службе… Противно связываться с такой дрянью, но сейчас не время эстетствовать. Сейчас главное не духовные качества, уровень интеллекта и объем красочных воспоминаний, а здоровье и физическая форма. В этом отношении прохожий идеален. Сто лет еще мог бы подсиживать… Но не придется.

Сгорбленная фигура в узком проулке напряглась, свет полнеющей луны блеснул на кончиках клыков. Хищник прянул вперед. Неприлично медленно. Омерзительно неуклюже. Слишком тяжело — но лишь для настороженного и быстрого мира хищников и их жертв. Человек XXI века — до обидного легкая добыча.

Хищник не знал, что за ним наблюдает другой охотник. На плоской крыше низкого гаража распластался крупный серый волк. Он следил умными, внимательными черными глазами за происходящим на улице, не издавая ни звука. Он прекрасно умел выжидать в засаде. Когда всё было кончено и носферату растворился в ясной ночи, волк легко спрыгнул с крыши, обнюхал оставленный на улице обескровленный труп без каких-либо телесных повреждений, деловито изучил проулок, где выжидал добычу стрыгой. Едва заглянув туда, волк отпрянул и зарычал, наморщив верхнюю губу, — запах не запах, скорее, аура, сохранившаяся в воздухе, вызывала у него отвращение. Но волк заставил себя войти в проулок и осмотреть его. На ветке куста висел заскорузлый от засохшей крови лоскут — очевидно, зацепился, когда стрыгой рванулся к добыче. Обнюхав его, вырколак заворчал довольным тоном и пошел по следу стрыгоя в обратном направлении, желая выяснить, откуда тот явился в столь жалком виде.

 

 

Хервиг Шюлер вздрогнул и отпрянул от компьютера, когда довольный собой Сильвиу вошел в помещение.

— А ты что здесь делаешь? — удивился румын. — Я же отпустил тебя!

— Да я… так, — смутился молодой агент.

— Вот, передашь завтра в лабораторию, — Сильвиу бросил на компьютерный стол полиэтиленовый пакетик, в котором лежал клочок ткани. — Чем больше мы будем знать, тем лучше.

Шюлер вопросительно посмотрел на пакетик, потом на него.

— Клиент наш! — потер руки Сильвиу. — На-аш, дружок. Я застукал его на месте преступления.

— Есть свидетельство? — просиял Шюлер.

— Всё здесь! — Сильвиу постучал себя по лбу и достал из кармана флягу. — Если высшее начальство захочет добиться подтверждения, может прочитать мою память.

— То есть… — Шюлер нахмурился, — то есть вы видели, как он убил человека?

— Именно! — Сильвиу отпил из фляги.

— Вы видели и не помешали ему?

— Если бы я помешал, он бы ушел и свидетельства бы не было! — хладнокровно заметил румын. — Мне необходимо было убийство, чтобы что-то предпринимать против него.

— Как-то это… — Шюлер покачал головой и перевел взгляд на пакетик. — Кровь? Его кровь?

— Да, наш приятель, похоже, попал в переделку. Там было настоящее побоище, во флигеле театра, — Сильвиу отхлебнул из фляжки. — Что ты там изучаешь-то? — он подошел ближе и посмотрел через плечо Шюлера на монитор.

Шюлер залился краской и сжался в компьютерном кресле, словно стараясь уменьшиться в размерах.

— Охотники на вампиров. Третий уровень: башня мертвецов. Триста очков, — медленно прочитал Сильвиу и посмотрел на помощника с непередаваемым выражением.

Шюлер постепенно приобретал оттенок свежего помидора.

— Еще наиграешься, — вздохнул Сильвиу и, прежде чем отойти, отечески взлохматил аккуратно причесанные волосы помощника.

 

 

Они явились в зрительный зал во время репетиции. Аксель со сцены заметил, как двое чужаков — маленький ершистый на вид мужчина с короткими полуседыми волосами, облаченный в мятую тужурку, и аккуратно одетый высокий парень — решительно подошли к сидящему в зале режиссеру. Режиссер вскочил с гневной тирадой, но, увидев предъявленные удостоверения, скис и с видом скорбной покорности судьбе дал актерам знак прервать работу. Очевидно, это были полицейские. Представители сей благородной профессии всё утро копошились во флигеле и на парковке, сорвали ремонтные работы, и приход их в театр никого не удивил, но, конечно, и не обрадовал.

Маленький полицейский вскарабкался на сцену, не заметив боковой лестницы; пользуясь акустикой театра, внушительно обрисовал ситуацию (сгоревшие леса во флигеле, разбитое окно) и попросил всех, кто что-нибудь слышал или видел, поделиться информацией.

— Да и так всё ясно, — донесся через сцену усиленный микрофоном голос Акселя. — Очередная поклонница Белы пыталась пролезть к нему в гримерную, но ошиблась окном и со злости спалила нам флигель!

Вокруг засмеялись.

Маленький полицейский смерил Акселя острым взглядом черных птичьих глазок.

— На стеклах была кровь, — мрачно произнес он — по-немецки он говорил бегло, но с заметным акцентом. — Это не повод для шуток.

Аксель пожал плечами.

Один самопальный детектив из третьего состава подбежал к полицейским и принялся делиться с ними своими предположениями.

Аксель с улыбкой повернулся к Беле и сразу понял, что тому действительно не до шуток. Странно испуганным взглядом он смотрел на полицейских, и ярко розовые губы его дрожали.

— Ты чего? — тихо спросил Аксель, накрыв рукой приклеенный к щеке микрофон.

— Я должен уйти. Нехорошо себя чувствую, — пробормотал Бела, торопливо сдирая с щеки фурнитуру, и добавил, посмотрев на Акселя:

— Это не полиция. Это… плохие люди.

— У тебя с ними какие-то проблемы? — нахмурился Аксель.

— Нет! — резко мотнул головой Бела. — Но… от них лучше держаться подальше, — и он быстро ушел со сцены, так быстро, словно просто растаял в воздухе.

Аксель задумчиво смотрел на место, где секунду назад стоял Бела, потом повернулся обратно к сцене и вздрогнул, обнаружив обоих полицейских прямо перед собой.

— Мне сказали, что вы уходили последним? — произнес коротышка, сверля его своими черными, как пули, глазами.

Остальные актеры обступили их, с интересом наблюдая.

— Да, я задремал в своей гримерной, меня разбудил какой-то шум, я обсудил его с вахтером, и мы пришли к выводу, что это далеко. Вот и все сведения, какими я располагаю, — лучезарно улыбнулся Аксель.

Коротышка был ему чем-то неуловимо неприятен, то ли неопрятным видом, то ли колючим взглядом, то ли едва заметным запахом псины, исходившим, вероятно, от его одежды. Нет ничего плохого в том, чтобы любить животных, но мыться и одежду стирать можно и чаще.

— Скажите, а ваш автор, Альбрехт Линдентон, — произнес полицейский, обращаясь ко всем. — Он ведь вчера тоже был в театре и поздно задержался? Сегодня его нет?

— Вчера была генеральная репетиция, — ответил Аксель. — Сегодня обычный рабочий день, Линдентон же здесь не работает и присутствовать не обязан.

— А кто-нибудь из труппы приезжает на работу на мотоцикле? — подал голос молодой детектив. — На стоянке был обнаружен вдребезги разбитый мотоцикл.

Вокруг побежали шепотки, кто-то пробормотал в лицевой микрофон:

— Так Линдентон…

— Этой стоянкой пользуется кто попало! — перекрыл их звучный баритон Акселя. — Нигде не написано, что она относится только к театру.

— Ясно, — коротышка кивнул и снова посмотрел на Акселя. — Скажите… рядом с вами стоял… молодой человек… — он поморщился при этих словах, и Аксель мгновенно ощутил глухую злость. — Он вроде… дружен с Линдентоном. Может быть, он как раз…

— Бела Фехер — звезда нашего шоу, талантливый молодой артист, — нехорошо прищурился Аксель. — А если вас интересует, не знает ли Линдентон чего о пожаре, то могу вас заверить — не знает. Он ждал меня в одном из баров поблизости. Пошел туда прямо из театра, еще выговор мне сделал, что пришлось ждать.

— Вот как? — маленький полицейский смерил его взглядом, словно только теперь обратив внимание на подкрашенные ресницы и браслет на руке. Вид у него стал до невозможности кислый. — Встретились в баре? И что?

— Поболтали, выпили. Слово за слово, — Аксель подмигнул ему и провел кончиком языка по узким губам. — Знаете, как оно бывает?

— Понятно, — протянул полицейский, сухо добавил: — Благодарю за информацию, — и, попросив, если кто-то вспомнит что-то важное, сообщить, оба удалились.

— Ты серьезно, Акс? — озабоченным тоном спросила героиня — у нее уже вошло в привычку шептаться с Линдентоном по поводу и без повода.

— Нет, конечно, — ухмыльнулся тот. — Но разве он не заслужил?

 

 

Решив, что незваные гости должны были уже уйти, Бела вышел из гримерной. Он бы вовсе немедленно ушел искать князя, но на улице ярко светило солнце, а значит, придется изнывать от мучительного беспокойства до темноты. Что делают эти люди в театре? Кто из них двоих им нужен?

Бела сделал пару шагов по коридору и вздрогнул, услышав за спиной:

— Смыться хочешь, красавчик?

Бела резко обернулся: на подоконнике в конце коридора сидел давешний низкорослый полицейский. Спрыгнув с подоконника, он быстрым шагом подошел к юному носферату, втолкнул его обратно в гримерную и затворил за собой дверь.

— Что вам нужно?! — взвизгнул Бела.

— У нас осеннее предложение, — весело ответил коротышка. — У тебя есть уникальная возможность. Ты можешь прямо сейчас подать жалобу на того негодяя, что сотворил это с тобой. Не упусти свой шанс, такую возможность вашему брату предоставляют редко!

— Благодарю, — холодно ответил Бела. – У меня жалоб нет.

— Возможно, ты не в курсе, — убедительно продолжал полицейский. — То, что с тобой сделали, — не только предумышленное убийство, тяжкое преступление по людским законам, это еще и нарушение заповедей вашего собственного сообщества. У тебя отняли твою молодость, лучшие годы жизни, превратили в ходячий труп, в изгоя, находящегося вне закона Божиего и человеческого. Так у тебя по-прежнему нет жалоб?

— Благодарю вас за разъяснение, — сказал Бела. Но мне всё это прекрасно известно, и я вполне доволен своим положением. Да, поначалу было нелегко, но знаете… — он улыбнулся, продемонстрировав клыки, — мир не без хороших… носферату.

— А, понял! — оскалился Сильвиу. — Тут у нас большая любовь. Так учти, мой мальчик, носферату это чувство не свойственно. Со временем убедишься.

— Я знаю, — кивнул Бела. — И очень прошу вас предоставить нам решать свои проблемы самим. Может быть, вы не знаете, что в нашем сообществе не принято обращаться за помощью ко всяким… — он снова показал клыки, — псам.

— Ишь ты, я вижу у щеночка режутся зубки? И ты, похоже, много знаешь для столь юного создания.

— У меня хороший наставник.

— Тогда ты, возможно, знаешь и что это за знак? — Сильвиу шагнул ближе и приподнял лацкан тужурки.

В свете ламп гримерного зеркала, в котором отражался только полицейский, блеснула на зеленом кружочке голова хищной птицы.

— Знаю, — Бела поджал верхнюю губу, словно отведав что-то мерзкое на вкус. — Это стервятник. Вы из особого отдела международной полиции, который охотится на… детей Ночи.

— Ишь ты, как поэтично! — присвистнул Сильвиу. — Уважаю твоего наставника. А почему стервятник, догадываешься?

— Вероятно, потому, — медленно ответил Бела, — что эти гнусные птицы живут за счет мертвых. Мародерствуют, короче говоря.

— Зачет! — Сильвиу хлопнул юного носферату по плечу. — Можешь передать своему учителю, что экзамен сдан на отлично. Да, мы охотимся за падалью и чуем ее издалека… И знаешь что? — он придвинулся еще ближе, и Бела демонстративно отвернулся, наморщив тонкий нос. — На мой вкус, здесь собралось многовато падали для одного города! Имей в виду, твоего ненаглядного композитора я вчера застукал в момент убийства, считай, приговор ему подписан.

— Вы лжете! — обернулся к нему Бела. — Это невозможно, херцегем[10] сам говорил мне, что не убивает людей! Вы блефуете, чтобы спровоцировать меня!

— Уж ты-то должен понимать, насколько мало следует верить словам стрыгоя, — усмехнулся полицейский. — И ты можешь не брать на себя труд бежать предупреждать «твоего герцога». Думаю, он прекрасно осведомлен, что мы у него на хвосте, если он не полный идиот…

Внезапно Бела вцепился румыну в горло одной рукой и без малейшего усилия поднял его в воздух.

— Что мешает мне убить тебя прямо сейчас? — прошипел он.

— То, что ты, как я надеюсь, тоже мальчик с мозгами, — просипел Сильвиу, и носферату выпустил его, отшвырнув к противоположной стене.

Полицейский с глухим стуком влетел в висевшие на вешалке костюмы и рухнул вместе с ними и с вешалкой на пол.

— Правильно, — похвалил он, выпутываясь из парчи и бархата, усыпанных крупными стразами. — У тебя нет никакого опыта, ты не знал бы, что делать с трупом, моим людям известно, что я здесь, а Линдентона ты всё равно не спасешь. А я, малыш, сюда пришел, собственно, чтобы дать тебе хороший совет. — Он снова подошел к Беле вплотную. — Мы, как видишь, действительно существуем, мы неплохо работаем и знаем о тебе. Так будь любезен, не вынуждай меня искать с тобой встречи, потому что в другой раз и разговор у нас пойдет по-другому, — он ткнул Белу двумя пальцами в область сердца и, кивнув на прощанье, ушел из гримерной.

 

 

Глаза у юноши были удивительные — большие, красивого разреза, необычного фиолетового цвета. Встречая очередного носферату, Сильвиу всегда изучал его глаза, гадая, добавятся ли они к длинной череде тех, что являлись ему в снах. Кто знает? По всему судя, у мальчика на совести еще не должно было быть ничего серьезного… Вот посмотреть бы в глаза тому, кто это с ним сделал! Мальчик определенно был совсем юн. Ему бы с девочками гулять… Впрочем… Женственная грация и некоторая манерность яснее ясного говорили, что с девочками этот юноша гулять и не собирался. Сильвиу мысленно плюнул. Он понимал, что это нормальное явление, однако в юности ему старательно внушали в воскресной школе, что это тягчайший грех, потом в полицейской школе убеждали, что это постыдная болезнь, а в родной деревне таких, бывало, травили собаками…

Сильвиу мотнул головой, возвращаясь мыслями к молодому стрыгою. Да, такие сюрпризы бывают. Охотясь на более крупную дичь, и не подозреваешь, что тот пригрел щенка — юного хищника, еще практически безобидного, но… Как хотелось бы знать, что за мысли, что за воспоминания прячутся в этой кукольной блондинистой головке? Но — увы — для этого нужно самому стать одним из них. Сильвиу ухмыльнулся. А как было бы удобно! Никакой слежки, никакого поиска свидетельств или тщательного выстраивания провоцирующей ситуации — один поцелуй, как они выражаются (краткая боль? оргазм?) — и весь материал у тебя в распоряжении! Эта мысль приходила ему в голову уже не впервые, и Сильвиу снова мрачно усмехнулся, представив себе, что сказало бы начальство, предложи он такой проект. Наверно, отправило бы на заслуженный отдых…

Подойдя к двери конторы, Сильвиу обернулся на окрик: к нему спешил Шюлер, зажав под мышкой пластиковую папку с бумагами.

— Вы задержались в театре? — спросил он.

— Было одно дельце. А ты?

— Я… кое с кем разговаривал, — Шюлер мгновенно залился краской.

— Ах да, — кивнул Сильвиу, вспомнив, что у помощника в театре есть подружка. Они вошли к себе.

— Я по пути заглянул в лабораторию, вот результаты анализа, — доложил Шюлер и протянул Сильвиу папку.

К ней был приклеен стикер с лаконичной надписью: тут какая-то ошибка.

— Меня заодно вежливо попросили, — добавил Шюлер, — впредь подавать образцы без примеси краски и грязи, как они выразились.

— Попробовали б сами… — проворчал Сильвиу, вскрывая папку. Шюлер сел за свой стол и по привычке сразу же включил компьютер.

Сильвиу примостился на край стола, достал из кармана свою неизменную фляжку, медленно сделал глоток и, близоруко щурясь, принялся проглядывать документ. Потом поставил флягу на стол рядом с собой и так же медленно, не отрывая взгляда от бумаги в руке, взлохматил свои короткие волосы.

— Во что это мы с тобой влезли, дружок? — тихо произнес он.

Шюлер вопросительно посмотрел на него.

— Херцегем. Мой герцог, — пробормотал румын и посмотрел на помощника. — Анализ крови говорит, что этому созданию более девятисот лет…

Шюлер смотрел на него застывшим взглядом. Иностранный специалист подошел к окну: небо над крышами города потихоньку заливала вечерняя синева.

— Сегодня полнолуние, — заметил Сильвиу раздумчиво.

— Да, — подтвердил Шюлер. — Вы полагаете…

— Я полагаю вот что. У тебя ведь подружка есть? — неожиданно произнес Сильвиу.

— Д-да, — удивленно подтвердил Шюлер.

— Вот и иди-ка ты сегодня с ней на свидание. Или выспись хоть раз как следует. Я тебя отпускаю. Нельзя ж работать днем и ночью, вся жизнь мимо пройдет и будешь, как я, — вздохнул он.

— Х-хорошо, — Шюлер медленно поднялся с кресла.

— И еще… — Сильвиу с внезапным подозрением покосился на компьютер, словно ожидая, что тот вот-вот сам заговорит или спрыгнет со стола. — Через этот твой интернет… или девушку твою… можно узнать, что там у них, собственно, за пьеса?

 

 

Луна висела в небе грозным багровым кругом. Ночь обещала быть интересной.

Серый волк осторожно патрулировал тихие улицы вблизи отеля, вслушиваясь, всматриваясь, внюхиваясь в ночь и не сомневаясь, что его звериная чуткость не позволит упустить добычу. Он знал, что не опоздал, — носферату в таком состоянии не решился бы вылезти из своего логова до полной темноты. Собственно, он мог бы и вовсе не вылезать, а пролежать в покое неделю-другую, пока раны затягиваются сами, но только не в полнолуние и не в красную луну. Уж слишком беспокоен этот субъект и слишком нагл, чтобы не выйти прогуляться в такую ночь.

Вырколак не ошибся — многолетний опыт не подвел. Начав третий круг, он увидел в очередном переулке близ отеля темную фигуру.

В полнолуние Сильвиу комфортнее и естественнее чувствовал себя в волчьей шкуре, но теперь следовало обратиться в человека. Держа наготове миниатюрный арбалет с заряженным болтом, он бесшумно двинулся за осужденным. Остывшая с вечера плитка мостовой холодила босые ступни. На Сильвиу был просторный холщовый костюм, вроде тех, что носят, занимаясь японской спортивной борьбой, он не мешал и не стеснял движений, что в волчьем облике, что в человеческом. Арбалет и прочная синтетическая сумка со всем необходимым висели на перевязи через плечо. Вид, конечно, и так и так идиотский, но в наше толерантное время в большом городе встречаются самые странные типы, а если кто увидит волка, одетого в короткое кимоно и брюки, с арбалетом на боку… подумает, что померещилось. Главное — результат.

Сильвиу осторожно шел за стрыгоем — тот явно не чувствовал опасности. Дело представлялось легким: стрыгой, несомненно, был нездоров, шел медленно, прихрамывая, слегка согнувшись, словно не мог выпрямиться до конца. Сильвиу прицелился в худую спину. Немного мешали длинные, ниже лопаток, темные волосы, но румын знал, куда стрелять. Лишь бы не оказалось, что у этого типа все органы расположены в зеркальном отражении, и сердце находится с другой стороны — был в практике Сильвиу такой случай. Но это уж очень большое невезение. Было тихо, ни ветерка в теплом сентябрьском воздухе, идеальные условия для стрельбы.

Задержав дыхание, Сильвиу плавно, легко нажал спусковой крючок, и тяжелый посеребренный болт сорвался в тишину пустой улицы.

Носферату обернулся. Почувствовал угрозу? Услышал свист болта? Сильвиу никогда еще за всю свою карьеру не видел такой быстроты. За доли секунды полета металлической стрелы стрыгой обернулся всем корпусом, ожег вырколака взглядом ярких голубых глаз на исполосованном шрамами лице, и болт с хрустом вошел ему в середину груди и, очевидно, застрял в основании двух нижних ребер.

Носферату посмотрел вниз на торчащий из груди болт, от которого шел мутный дымок — плоть вокруг тлела — потом взглянул на вырколака.

— И что это тут у нас? — послышался тихий, надсадно хриплый голос. — Как это похоже на защитников просвещенного человечества — нападать со спины!

Он крепко сжал болт рукой и с усилием вытянул его из груди, а потом медленно и спокойно пошел к Сильвиу.

Вырколак торопливо затискивал в арбалет новую стрелу, но, поняв, что выстрелить не успеет, повесил его на перевязь. На то, чтобы перекинуться в волка, ему нужно было как минимум секунд двадцать, но при достаточном опыте активной работы в волчьей шкуре можно было делать это и на ходу, а то и во время драки. Только за счет этого опыта волку и удалось увернуться от когтистой лапы, и могучий удар пришелся по касательной. С утробным рыком волк бросился на стрыгоя, но тот тоже ловко и куда более успешно увернулся, коротко хохотнул и предложил, блеснув светлыми глазами:

— Поиграем?

В следующую секунду стрыгой бросился бежать, и волк рванулся за ним. Носферату был фантастически быстр, но и тяжел, да и на четырех лапах бежать, несомненно, удобнее. Если бы только удалось задержать его на какие-то секунды… перекинуться в человека, схватить арбалет, прицелиться… слишком много надо этих секунд. Но волк знал: шанс у него есть.

Стрыгой был действительно страшно изранен и сравнительно слаб. Вероятно, следующей ночью этого шанса уже не было бы… А значит, отступать не следовало.

Вырколак догнал стрыгоя в кольце проспектов, окружающих центр города, там было большое движение. Налетев с разбегу, волк вцепился в правое предплечье стрыгоя, зубы скользнули по гладкой коже и зацепились за спрятанный под длинным рукавом рубашки ремень. В волчьем облике слишком сильны рефлексы. Следуя давно выработанному рефлексу хватать за правую руку, волк забыл о протезе, да и подвижность этой конечности сбивала с толку. Едва успев осознать свою ошибку, волк получил сильный удар в челюсть и кубарем полетел на проезжую часть, судорожно стиснув зубы и увлекая за собой и протез, и ремни, и приличный кусок рукава.

— Вы что, сговорились все?! — жалобно взвыл носферату.

Вырколак не понял, что он имел в виду, а размышлять об этом было некогда — несущийся автомобиль сбил его с ног, и на какую-то секунду он потерял сознание. Судьба протеза осталась неизвестной.

Стоявший на тротуаре стрыгой с печалью в лице осмотрел обрывки рукава, вздохнул и взглянул на вырколака, по-звериному нагнув голову и оскалившись.

— Ладно! — прорычал он. — Продолжаем игру!

Мгновенье — и с тротуара на проезжую часть ринулся стройный черный с серебром волк, снова сбил противника с ног и помчался вперед, ловко лавируя среди машин и выдерживая положенные в городской черте шестьдесят километров в час.

Вырколак поспешил следом, немного завидуя: у носферату иной метод превращений, в нем в большой мере присутствует иллюзия, поэтому они благополучно меняют облик вместе со всем, что на них надето, соблюдая лишь общую массу. Стрыгою явно доставляла удовольствие его «игра», однако оторваться он при всем желании не сумел бы: он по-прежнему был значительно тяжелее Сильвиу, а скакать ему приходилось при всей его поразительной маневренности на трех лапах.

Вырколак снова догнал противника на перекрестке, они сцепились и покатились по асфальту, царапая и кусая, но огромный джип тут же поддал их, словно большой мохнатый мяч, с отчаянным визгом тормозов и женским криком. На перекрестке образовался затор, к счастью, без жертв, и два волка, придя в себя, переглянулись и торопливо убрались с проспекта. Погоня возобновилась в лабиринте узких улочек мирно спящего городского центра.

Вырколак не просчитался: игра завершилась тем, чем и заканчивается бессмысленная бравада и поиск приключений. Черный волк вбежал в узкий глухой тупик, налетел на кирпичную стену, хотел запрыгнуть на нее, уже в полете приняв человеческий облик, но его тоже подвел рефлекс. Рефлексы — надежная штука, но именно тем они и опасны. Носферату пытался зацепиться за верх стены руками, но культя лишь чиркнула по кирпичу, сбив ему прыжок, он сорвался, заскользил вниз, царапая кирпич когтями, удержаться не успел и тяжело рухнул наземь.

Всё это дало Сильвиу заветные секунды, и, едва оглушенный падением носферату не без труда поднялся на ноги, агент уже стоял прямо перед ним, и заряженный в арбалет болт упирался ему под подбородок.

Сильвиу, изрядно помятый, в изорванной грязной одежде, шумно отдувался, истекая потом, стрыгой же вовсе перестал дышать, стараясь не спровоцировать выстрел.

Прошло несколько мгновений.

— Ты не играешь в шахматы? — вдруг спросил носферату. При движении челюсти серебряный наконечник прорвал кожу, по болту нехотя поползла темная струйка.

— Что? — обалдело переспросил Сильвиу, думая, что ослышался.

— В шахматах это называется патовой ситуацией, — весело пояснил носферату. — Если я убью тебя, ты успеешь нажать крючок, если твоя стрела пробьет мне череп, это не помешает мне свернуть тебе шею.

— Я готов отдать жизнь ради того, чтобы одним монстром в мире стало меньше! — буркнул вырколак.

— Право, пафос-то какой! — протянул стрыгой. — И главное — кто бы говорил! Отчего же не стреляешь? Жить таки охота?

— Заткнись! — Сильвиу толкнул арбалет вперед, однако что-то мешало выстрелить.

Мешали даже не ясные светлые глаза, в которых была дальняя даль и глубина времен, а скорее, улыбка, едва намеченная в уголках губ, — легкая улыбка, с которой это странное создание смотрело в лицо смерти.

— Однако это начинает выглядеть глупо, не правда ли? — заметил стрыгой. — Давай уже, дорогой мой, или кончай с этим, или убери свою стрелялку, и поговорим, как… люди. Твой наконечник скоро окажется у меня во рту, а я, знаешь ли, не ценитель подобных ощущений!

Вот ведь умные же люди составляли правила. Стрелять надо сразу и ни в коем случае не давать им заговорить.

Невольно смутившись, Сильвиу слегка подвинул арбалет, и стрыгоя на месте уже не было. Сильвиу не успел ничего понять, как его обхватила железная лапа, внизу пронеслись крыши домов и башенки, а потом его небрежно швырнули на крышу гигантского помпезного здания. Придя в себя и убедившись, что цел, Сильвиу настороженно огляделся. Носферату сидел на самом краю, привалившись к постаменту внушительной скульптурной группы, подогнув одну длинную ногу и свесив другую вниз.

— Что за вид, право! — с удовлетворением произнес он.

Сильвиу подумал, тоже сел на край крыши, по-турецки скрестив ноги, и огляделся. Вид был и вправду сказочный. Прямо над ними возвышалась темная колесница, черные силуэты коней с развевающимися гривами четко выделялись на фоне огненного лунного диска, впереди же расстилались сады, площади и дворцы в холодном сиянии ночной подсветки, придававшей им загадочный вид, словно они готовы были раствориться со светом дня в убегающем мраке и уйти в свое родное прошлое.

— Вот теперь, когда мы сидим и любуемся достижениями человеческой мысли… — произнес стрыгой. — Кстати, то на чем мы сидим, — это здание Парламента, воплощение цивилизованности, достижение коей стало возможным лишь тогда, когда наши лохматые предки признали, что конфликты следует решать словами, а отнюдь не зубами и когтями, — видимо, в подтверждение своих слов он стукнул скошенным каблуком ковбойского сапога по стене под собой. — Вот теперь я хотел бы таки спросить, что это было, дорогой мой? — он опустил глаза на круглую дыру с обугленными краями в собственной груди.

— Прошлой ночью ты убил человека. Возможно, до этого — еще нескольких, — сухо ответил Сильвиу. — Правила ты знаешь. Еще вопросы есть?

— Есть, — ответил стрыгой. — Правила предписывают подкрадываться со спины?

— Это мой личный прием, — ответил Сильвиу. — Учитывая неравенство сил, думаю, он вполне оправдан.

— Пожалуй, — подумав, согласился носферату. — Позволишь задать тебе личный вопрос?

Сильвиу промычал нечто невразумительное.

— Мне просто интересно, — пояснил стрыгой, решив принять это мычание за положительный ответ, и почесал шрам на щеке. — Чего ради, мой четвероногий друг, ты занимаешься этим неприглядным делом? Ладно — люди, дети дня, но ты? Мы ведь с тобой по одну сторону заката…

— Падали не люблю! — буркнул Сильвиу.

— Ах, вот как. И поэтому всю жизнь имеешь дело именно с тем, что тебе глубоко отвратительно? Я лучше не буду говорить, что я об этом думаю.

— Я живу и работаю ради того, чтобы падали в этом мире было меньше! — отрезал Сильвиу. — Это мир живых, а не мертвых!

— Уважаю целеустремленность, — кивнул носферату. — Искренне уважаю. Только что же ты тогда не выстрелил?

— Сам себе удивляюсь, — признался румын. — Пожалуй… Тут было несколько причин. И в первую очередь… — он посмотрел на стрыгоя — тот замер в ожидании ответа, как дитя у елки с рождественскими подарками. — Твой возраст.

Носферату моргнул.

— Возраст?

— Ну да. Меня в детстве воспитывали в почтении к старикам (стрыгоя передернуло), а тут… Я просто представил себе, в какую даль уходит твоя память. А во-вторых, ты ведь все-таки ранен и слаб. Как-то это было…

— Не понимаю, как ты до сих пор жив с такими рыцарскими порывами, — фыркнул стрыгой. — Они неуместны ни в это практичное время, ни при твоей профессии. Если на то пошло, не будь я ранен, тебе бы не удалось загнать меня в угол. Неубедительно как-то.

— Было еще кое-что, — медленно произнес Сильвиу. — Мне в какой-то момент пришло в голову… Ты ведь мог убить меня, при этом дернувшись вверх или в сторону, так чтобы болт пробил тебе горло, шею, но не вошел в мозг. Что тебе перебитая шея?

— Ха! — носферату снова хищно улыбнулся. — Мысль верная, дорогой мой, но на самом деле я бы всеми силами стремился избежать подобного исхода. Видишь ли, через три дня у меня премьера, мне как автору на поклон выходить, и болтающаяся на ниточке голова тут была бы совсем неуместна. У меня и так слишком мало времени, ты ведь понимаешь?

С рычанием Сильвиу схватился за арбалет, но стрыгой мгновенно выдернул оружие у него из рук.

— Э-э нет, дорогой мой, — протянул он, разглядывая арбалет. — Надо было сразу. Другого шанса у тебя уже не будет. — Он бросил арбалет вниз и лениво следил за ним взглядом, пока Сильвиу разражался пламенной речью на румынском языке.

— Я попросил бы не поминать всуе эту несчастную еврейку, — произнес носферату. — Да будет земля пухом тому, что от нее осталось. И сексуальные мои предпочтения тоже оставим в стороне, ладно? Тем более что они вполне традиционны.

Сильвиу с ненавистью смотрел на него.

— Ты не переживай, — успокоил его стрыгой. — Я не намерен больше никого убивать. Я даже скажу тебе — считай это актом доброй воли, — что та жизнь, которую я забрал прошлой ночью, была единственной. К остальным смертям я непричастен, да и вчерашняя произошла лишь в силу необходимости — сам видишь. Удовольствия — ноль. Так что ее тоже можешь записать на счет того, другого…

— Я так и думал, — кивнул агент. — Собственно, это тоже одна из причин. Я с самого начала подозревал, что всё это не твоя работа. И у меня была даже мысль…. Может быть, мы могли бы объединить усилия? Ты ведь, несомненно, заинтересован…

— Не очень, — отрезал стрыгой. — Не говоря уже о том, что мне претит сама мысль о сотрудничестве с… вашей компанией... Что я, собственно, с этого получу?

— Ну как что? — Сильвиу сделал вид, что задумался. — Ты уже с зимы живешь в этом городе, очевидно, тебе здесь нравится, однако в свете последних событий обстоятельства несколько изменились… Разве тебе не хотелось бы и впредь безмятежно пребывать здесь, с тем чтобы никто тебя не беспокоил? А мы бы закрыли глаза на то, что ты живешь в роскошном люксе за чужой счет, и играй себе в театр, сколько заблагорассудится, и обучай этого мальчугана, которому ты покровительствуешь, а то знаешь, паренек совсем неопытный, его легко подловить…

Договорить Сильвиу не успел. Стрыгой, только что сидевший в полутора метрах от него, внезапно оказался так близко, что его удлинившийся клык едва не рассек агенту ухо, когда носферату вкрадчиво прошептал:

— А тебе не кажется, псина паршивая, что ты не в том положении, чтобы меня шантажировать? — и в следующую секунду стрыгой с силой ударил Сильвиу в спину.

Мир исчез, крыша осталась где-то в другом измерении, в этом присутствовала только мостовая, так далеко внизу, что ее и не видно было в ночном мраке. Но едва Сильвиу успел осознать, что происходит, как когтистая лапа схватила его за ворот и, как щенка за шкирку, вытянула обратно на карниз.

— Прошу прощения, — вежливо сказал носферату. — Но я решил, что так будет доходчивей.

Сильвиу молча порылся в своей сумке и достал пачку сигарет и видавшую виды облезлую зажигалку. Руки тряслись так, что он только с третьей попытки сумел сунуть сигарету в пересохшие губы.

— Умные же люди составляли правила! — странным, не своим голосом произнес он. — Ясно же написано: ни в коем случае не вступать в разговор. И что на меня нашло? Старость, наверно…

Носферату только прищелкнул языком и улыбнулся. Несколько мгновений он наблюдал, как агент сражается дрожащими пальцами с непокорной зажигалкой, потом вдруг ударил ногтем о ноготь, и искра превратилась в его щепоти в крохотный огонек, который он дружески протянул вырколаку. Тот посмотрел на него с подозрением.

— Стихией всегда можно управлять, — пожал плечами носферату.

Сильвиу прикурил, подумал и протянул собеседнику пачку. Тот словно бы в изумлении приподнял прямые черные брови, но взял сигарету и коротко поблагодарил. Некоторое время они молча курили, но Сильвиу скоро понял, что сейчас ему нужно более действенное успокаивающее средство, и снова полез в сумку. Пока он рылся в поисках фляги, оттуда некстати высунулся край сложенного во много раз полиэтилена. Сильвиу покосился на стрыгоя — тот с любопытством заглядывал ему в сумку.

— Это предназначалось для меня? — спросил он. — Предусмотрительно. А размер подошел бы? Метр девяносто шесть, знаешь ли…

— Размер с запасом, — буркнул румын, снова ощетинившись.

Однако, добравшись до фляги, он подумал еще раз и предложил и ее стрыгою. Зажав сигарету между средним и безымянным пальцами, тот отсалютовал фляжкой:

— Каждому своя правда! — сделал глоток и произнес: — А, черт с тобой, я согласен.

— На что? — насторожился Сильвиу, ожидая какого угодно подвоха.

— Дай мне время до премьеры и в ночь представления получишь его.

— Получу его?

— Или то, что от него останется, после того как я с ним разделаюсь, — носферату поставил фляжку рядом с собой, аккуратно отер горлышко ладонью и вернул вырколаку. — И захвати свою… упаковку. Размер подойдет: он не коротышка, но пониже меня.

— По рукам! — обрадовался Сильвиу и повторил жест стрыгоя: — Каждому своя правда!

— По рукам, — согласился носферату и протянул вырколаку большую когтистую руку.

Тот помедлил, но потом решительно пожал ее.

Носферату снова привалился к постаменту и застыл без движения, опустив глаза, словно в глубокой задумчивости. Или он просто смертельно устал, пришло вдруг Сильвиу в голову, и держится только из чистого гонора?

— А можно я тоже задам личный вопрос? — спросил он.

— Попробуй, — пробормотал носферату и потом уже, словно даже это требовало усилия, поднял глаза. — Только умоляю, не на тему «встает — не встает». Вопросы такого рода я нахожу унизительными, и ладно бы женщины интересовались…

— Когда ты днем уползаешь в свою могилу… — начал Сильвиу.

— Если тебе интересно, я сплю в кровати, — перебил стрыгой. — Хотя ничего не имею и против фамильного саркофага, оформленного лучшими скульпторами Европы, обитого изнутри алым атласом… — он печально вздохнул. — А зарываться в землю нахожу элементарно негигиеничным. Но ты что-то другое хотел спросить?

— Днем, когда ты спишь, — Сильвиу решил быть проще и не нарываться, — что тебе снится?

— Солнце, — коротко ответил носферату.

Он не спеша встал на ноги, озирая ночной небосклон.

— Однако уже поздно. Или рано, как кому. А мне скоро надо уползать в свою — куда ты там сказал? Но и умотал же ты меня, признаться… — он жалобно улыбнулся. — Тебя куда доставить?

— На землю! — быстро попросил Сильвиу.

Мгновение спустя они уже стояли перед фасадом Парламента.

— Так до премьеры, — сказал носферату. — Договорились?

— Договорились, — кивнул вырколак и пошел в сторону своей конторы.

— Ты, кстати, не переживай! — крикнул стрыгой ему вслед. — Видеть во сне глаза своих жертв — нормальное явление для людей твоей профессии. Ты абсолютно не уникален.

— Ты… откуда?! — прокаркал мгновенно пересохшим горлом Сильвиу и прижал руку к шее, хотя прекрасно знал, что ничего там не нащупает. — Ты когда успел, ирод?!

— Что мне нравится в вас, смертных, — блеснул клыками носферату, — так это ваша неисправимая наивность!

Он развернулся и, хрипло хохоча, растворился в ночи, сопровождаемый потоком отборных румынских, а для большей доходчивости еще немецких и мадьярских ругательств.

 

 

Было еще темно. Кёдолаи шел медленно, старчески согнувшись, мысленно уговаривая собственное тело сделать каждый следующий шаг, хромая куда сильнее, чем в начале ночи. Нет, он не мог бы сказать, что ночь прошла неудачно — он отлично провел время, хоть поохотиться и не случилось. Но теперь он хотел только одного — рухнуть в постель или куда-нибудь в темное, прохладное место, где его не будут трогать. Как можно дольше. Он был настолько измучен, что ничего не заметил, пока нечто тяжелое не бросилось на него, едва не опрокинув наземь, всем весом повисло у него на шее и уткнулось зареванно-мокрым в ключицу.

— Фёмейльтушагу! — простонал Бела сквозь всхлипы. — Я тебя по всему городу ищу! Этот стервятник сказал… что ты убил кого-то…. Я думал, они тебя… А ты тут хромаешь…

— Что ты несешь? — проворчал Кёдолаи. — Что они — меня? Арестовали? Прикончили? Какие-то стервятники? Ты мне этим чести не делаешь, дорогой мой. Когти у них коротки со мной справиться, — он ухмыльнулся и неуверенно похлопал по светлым волосам. — Давай, прекрати уже этот водопад, ты пачкаешь мне рубашку! Твое счастье, что она всё равно безнадежно испорчена…

— Извини.

Бела резко отстранился и только теперь окинул князя взглядом от глубоких шрамов на лице до круглого обгорелого отверстия в середине груди и торчащей из разорванного рукава культи. Бела резко отступил, прижав обе руки ко рту.

— Давай не сейчас, а? — простонал Кёдолаи.

— Как ты мог? — медленно произнес Бела, глядя с откровенным упреком. — Как ты вообще допустил и… после всего, что между нами?..

— Что еще? — устало удивился Кёдолаи. — Можно подумать, я на это напрашивался… Два протеза за две ночи потерять, это ж суметь надо!

Кёдолаи сделал еще шаг, но пошатнулся, и юный носферату мгновенно оказался рядом, подставил плечо. Глядя снизу вверх, он осторожно коснулся тонкими пальцами щеки князя.

— Дюла, почему ты не пришел ко мне? Ведь моя кровь сильнее, чем у любого смертного, и я отдал бы тебе ее всю!

Кёдолаи насмешливо крякнул.

— Признаться, об этом я даже не подумал. Мне надо очень много, дорогой мой, тебе пришлось бы это восполнять, и вышло бы всё то же самое.

— Я бы жизнь за тебя отдал! — всхлипнул Бела.

— Еще один герой на мою голову! — вздохнул Кёдолаи. — И откуда вы беретесь?.. — он задумчиво посмотрел Беле в лицо в алых потеках слез. — Мне не нужна твоя жизнь, понимаешь? Мне нужно, чтобы ты был в силах играть в моей пьесе. Играть меня, если ты забыл. Так что оставим всяческие жертвы на потом.

Он попытался выпрямиться, но вынужден был снова навалиться на молодого актера, задев подбородком его влажную от слез щеку.

— Но надо как-то и домой дойти… — пробормотал Кёдолаи, тяжело вздохнул и потянул пальцами воротник Белы. Тот с готовностью рванул пуговицу, обнажая шею. Кёдолаи коснулся бледной кожи кончиками клыков, но не удержался и с насмешкой прошептал:

— Но если всё это каким-то образом подстроил мне ты, только чтобы добиться моего поцелуя — уважаю, заслужил!

 

 

Проникнув в контору, Форкош Сильвиу первым делом направился в гардероб и принял насколько это для него было возможно цивильный вид, потом присел на край стола, убедился, что фляжка пуста, достал сигарету и вдруг от души рассмеялся.

— Мда… — протянул он. — Вот за такие ночи я и люблю свою работу!

Он и сам не заметил, что по инерции произнес это по-немецки.

Компьютерный стул резко развернулся, и в нем обнаружился Шюлер.

— Что, интересная была ночь? — оскорбленным тоном поинтересовался он.

Сильвиу вздрогнул.

— Ты что, живешь здесь?

— Я решил быть на подхвате. Полнолуние. Уверен был, что у вас большие планы на эту ночь. Но чтобы участвовать в чем-то действительно важном, у меня, конечно, слишком мало практического опыта. А откуда, спрашивается, он у меня возьмется? — с горечью вопросил Шюлер.

— Дело не в опыте, — ответил Сильвиу, представив себе, что всё это позорище наблюдает молодой увлеченный сотрудник, и мысленно ужаснувшись. — Просто есть вещи, которые лучше удаются в одиночку.

— Что клиент? — коротко спросил Шюлер, оглядывая румына, словно проверяя, не торчит ли у него из-под мышки или из кармана герметично упакованный труп.

— Клиент в порядке, — пожал плечами Сильвиу. — «Жив-здоров» про него не скажешь, но мирно ушел дневать в свое логово.

— Я-то думал, вы собирались… — пробормотал Шюлер, — раз было свидетельство…

— По размышлении, — веско произнес Сильвиу, — я пришел к выводу, что он нам нужнее в своем немертвом состоянии. Зато он поможет нам поймать нашего настоящего клиента. Неплохой результат для ночной прогулки?

— Так вы вступили с ним в контакт?! — поразился Шюлер.

— Именно! — весело ответил Сильвиу.

— И вы полагаете, этому существу можно доверять? Ведь по правилам…

— Правила священны, — кивнул Сильвиу. — Только поработав с мое, ты сможешь позволять себе…. некоторую гибкость.

— И как это было? — жадно уставился на него Шюлер.

— Да нормально, — махнул рукой старший агент. — Посидели, перекурили. На крыше Парламента.

Где?

— А теперь тебе практическое задание, — увильнул от темы Сильвиу. — Ты ведь идешь на премьеру, раз у тебя связи в театре?

— Да. Если служба не потребует…

— Служба требует, чтобы мы оба присутствовали на премьере. Так что изволь раздобыть и для меня контрамарку.

— Jawohl! — обрадованно рявкнул Шюлер.

— А что ты делал-то всю ночь, будучи на подхвате? Опять в телевизоре своем нежить отстреливал?

— Я собирал материал по пьесе, как вы просили! — обиделся Шюлер. — Вот как раз сейчас… — он двинул мышью, монитор проснулся и показал электронную карту Центральной Европы. — В пьесе действие происходит в XIX веке в городке Абендберг, я-то думал, это придуманное место, и однако…

— Местечек с таким названием могут быть тысячи!

Шюлер мотнул головой.

— Тут всё с сюжетом совпадает. Смотрите. Он находится в долине в северо-западных отрогах Карпат, в Венгрии, у самой границы с Украиной и Румынией. Раньше там как раз проходила граница Венгрии и Трансильвании, даже непонятно, куда относилось это место — наверняка, какая-нибудь спорная территория. Хотя население там было преимущественно мадьярское. Вот… — Шюлер обернулся, посмотрел на румына и вздрогнул, увидев, как лицо того заливает восковая бледность.

— Дружок, а ты мне эту карту переключить не можешь? Чтобы по-венгерски?

— Вы имеете в виду?.. — Шюлер подвел к названию города курсор, и в открывшемся маленьком окошке высветилось: Abendberg ung. Estehegy.

— Погодите… — Шюлер нахмурился. — Эстехеги?.. Мне это что-то…

— Эштехедь, — тяжело произнес Сильвиу. — Тебе знакомо имя Кёдолаи?

— Кто? Который из них? — севшим голосом спросил Шюлер.

— Сам, — коротко ответил Сильвиу. — Несомненно.

— Какой он? — резко повернулся к нему Шюлер. — Он, правда, умеет повелевать стихиями, исцелять тяжелые раны и убивать одним мысленным приказом?

— Фигляр он, — сплюнул Сильвиу. — Шут гороховый. Но — вполне возможно, что и умеет. — Он с интересом посмотрел на помощника. — Да ты, дружок, никак фанат?

— Мы его в школе проходили! — покраснел Шюлер.

 

Часть пятая

Глава 11

Силезские егеря привели Альби и Янину в главную залу, где уже расположилось остальное население Кёдоля. У выхода стояли стражи, без особого внимания приглядывая за пленниками. На столе — за отсутствием более подходящего места — вытянулось тело Лайоша с перевязанной головой, доктор Шнайдер как раз проверял его пульс, после чего удовлетворенно кивнул, видимо убедившись, что лакей еще жив. Пондораи Томашне и Ильдико забрались в самый дальний угол к роялю, утащив с собой Арпада и не выпуская его из рук. Фрэнки сидел в стороне от всех и меланхолично бросал штрихи в альбоме. Ярнок устроился за столом и не сводил глаз с неподвижного лакея, нахохлившись и смутно напоминая замерзшего в зимнем лесу ворона.

Когда Альби и Янину втолкнули в залу, доктор оторвался от Лайоша, сделал шаг им навстречу и окинул графа презрительным взглядом.

— Его сиятельство изволили явиться, когда всё уже закончено? Хотелось бы знать, вы намеренно убрались из замка, чтобы шум сражения не раздражал ваш аристократический слух? Или поехали навстречу вашим друзьям с тем чтобы лично провести их остатком пути до замка? И любовницу с собой не забыли взять?

— Янина! — взвизгнул в своем углу Арпад, вырвался из рук матери и бросился к ней через зал.

— Арпад, немедленно вернись, не прикасайся к ней! — возопила мать.

— Арпад, не надо, — Янина осторожно отцепила руки мальчика от своего мятого кринолина.

Граф шагнул к столу, спокойно глядя на тело Лайоша.

— Во-первых, будьте любезны относиться с должным уважением к моей законной жене, — холодно произнес он, и Пондораи Томашне тихо ахнула.

Доктор, не моргнув глазом, коротко извинился и отвесил легкий поклон.

— Ваше сиятельство.

Янина кивнула.

— А во-вторых, что с моим лакеем? — спросил Альби.

— Повреждение черепа, — ответил доктор Шнайдер. — Шансы есть, но, конечно, в таких условиях…

Фон Кларен кивнул, отодвинул стул для Янины и сел рядом с ней за стол. Доктор последовал его примеру.

— А я думал, что голубей моих гоняете вы, — заметил фон Кларен.

— Каких голубей? — не понял доктор.

— А! Неважно. Я думал, это вы направляете пруссаков.

— Я?! — поразился доктор.

— По-моему, моя версия логичнее, — заметил граф. — Вы встретились нам, когда я выручил городского голубя с посланием. Я думал, это вы его перехватили, а потом изобразили, что спешите в башню, а не из нее. И вы их соотечественник…

— Я из Хайдельберга! — обиделся доктор. — Вы тоже говорите на их языке!

— Не говорите глупостей! — оборвал его фон Кларен. — И вам не показалось странным, что я стал бы захватывать собственный замок?

— Для прикрытия, если вы готовились совершить измену, — предположил доктор.

— А зачем мне это?

— Вы нуждаетесь в деньгах.

— Если даже так, я предпочел бы что-нибудь менее грубое, чем воевать с собственной прислугой, и в замок пруссаки вошли бы без сопротивления.

— Они и вошли без сопротивления, — подал голос Ярнок.

— Да, боюсь, что только наша зарубежная пресса… — вздохнул доктор.

Фон Кларен вопросительно посмотрел на Фрэнки.

— Да, он отстреливался из нескольких ружей, правда, без особого успеха. Стрелок из него никудышный, да и оружия боевого здесь нет. Но вот то, что сделал герр Дьюер… — глаза доктора широко раскрылись при этом воспоминании. — Не поверил бы, что такое возможно… Он, как это называется…

— Я знаю, вервольф, — перебил граф.

Доктор изумленно воззрился на него.

— Ну да, вервольф, венгры их называют верфоркоши, румыны — вырколаки, раньше здесь обитало несколько таких семей. Возможно, ученое название — ликантроп — вам известно лучше. Я давно уже догадался.

— Вы догадались? А я вот до сих пор не верю собственным глазам. Он убил несколько человек, но их было полторы сотни практически против него одного. Мы с Ярноком те еще вояки, — доктор с добродушным упреком посмотрел на кучера. — Вот только Лайош… Но те, кто оказали сопротивление, и получили свое, прямо пропорционально заслугам. Что с Дьюером делал их оберст[11], было еще страшнее, чем само превращение. Да… Нам ведь не приходится рассчитывать на чью-либо помощь? — вдруг спросил он. — Невидимки?..

— Невидимки будут тихо сидеть по своим горам, — покачал головой фон Кларен. — И что они могли бы сделать против компании отборных егерей? Они крестьяне, пастухи и мастера, не солдаты.

— Мне думается, что даже мы вшестером могли бы удерживать замок какое-то время, — заметил доктор. — Ведь кроме как через ворота, в него не попасть, а орудий у них не было. Но их просто впустили — мост был опущен.

— Лайош поднял его, когда мы уехали, — сказал фон Кларен.

— Лайош? — оба посмотрели на бездыханного слугу.

— Думаю, нам придется допустить, что в замке остался какой-то предатель-невидимка, — предложил доктор и улыбнулся. — Надеюсь, дамы вне подозрений?

— Застрелить двух человек и опустить мост могла и женщина, — заметил Альби, посмотрев в угол у рояля.

— А в цвингер трупы затащить? — встряла из женской солидарности Янина. — Я бы не справилась.

— А где, кстати, его светлость? — спросил доктор.

Альби и Янина переглянулись.

— Мне бы тоже хотелось это знать, — признался фон Кларен. — Потому что если нам и ждать помощи, то только от него.

— Что может?.. — начал доктор, но Альби приподнял руку, прерывая его.

— Многое, поверьте мне. Только боюсь, мы с графиней могли обидеть его, и не исключено, что сейчас он уже где-нибудь… в Африке, например. С него станется. И искренне говоря, — фон Кларен вздохнул, — я бы не удивился, если бы оказалось, что это он их впустил. Просто чтобы посмотреть, что им здесь надо.

— Я тоже очень бы хотела это знать, — проворчала Янина. — Что им здесь надо?

— Они уже несколько часов обыскивают замок, — ответил доктор. — Чушь какая-то. Ищут некое прибежище темных сил. Можно подумать, что кто-то всерьез воспринял эти байки…

— Это не байки! — хором возразили Янина и Ярнок.

— Здесь действительно спрятано что-то темное, — пояснила актриса. — Не бывает проклятий без причины.

— Милая моя, — ласково посмотрел на нее доктор. — Вам бы следовало читать иную литературу.

— Ни о какой заточенной в горе темной силе я не слышал, — сказал фон Кларен. — Но, зная семейство Кёдолаи, не удивлюсь ничему, — и добавил, оглянувшись на Янину: — В такое явление, как Дюла Сильвестер, тоже с чужих слов не поверишь…

— Моя семья, — произнес Ярнок, слегка нараспев, явно настроившись выступать, и все обратились к нему в невольном предвкушении, — живет в этих местах, может статься, подольше вашей, мейльтушагош груф. На их памяти строился Эштехедь, на их памяти возник этот замок. И они передавали из поколения в поколение предания Кёдолы, всю эту тысячу лет, заучивая их наизусть. Если ваши милости пожелают…

— Рассказывай, Ярнок, хоть время убьем, — разрешил фон Кларен.

— Мне вспоминается одна история… — Ярнок сделал вид, что задумался, а остальные, услышав размеренный, красивый голос опытного рассказчика, подтянулись к столу, стражи у дверей тоже прислушались, — которая, возможно, и вышла за пределы этой земли, ибо кто знает, как судьба распоряжается словами, брошенными в воздух? — даже речь кучера изменилась, обретя плавность и возвышенность.

— Мои предки помнили, как проходили через мадьярские земли первые крестоносцы, направляясь в Святую землю, и как, следуя за призывом ко всем защитникам христианства, князь Дюла Вереш витез оставил свою крепость в горах и ушел с верной дружиной в поход. Люди, провожавшие его в путь, не чаяли увидеть его снова, ибо был он в преклонных годах и более полувека не было о нем вестей на родине. Но нельзя сказать, что жители долины горевали о нем, ибо страшное свое прозвище он получил не понапрасну. Однако он вернулся, когда его давно уже перестали ждать и земли его пришли в запустение. Он вернулся, обретя на Востоке не только несметные сокровища, оплаченные многими жизнями. Дюла Вереш был жесток и кровожаден, но отнюдь не глуп, и в походах своих он не только разорял да грабил, но причастился и темных таинств, запретных знаний восточных мудрецов. Домой он вернулся могущественным колдуном, которому подвластны были стихии, и привез с собой на север некий тайный груз — подчиненную им великую силу. Он возвел волшебством и музыкой этот замок и, дав ему имя, стал первым Кёдолаи. А замок строился именно для того чтобы заключить под ним глубоко в толще горы ту силу, что одарила своего властелина бессмертием. Иблис это был или могущественный джинн, в Эштехеде не знали, ведомо нам только одно: чтобы овладеть этой запретной силой, Кёдолаи должен был отринуть веру в Бога. С тех пор потомки Дюлы Вереша стерегут чудовище и не позволяют ему вырваться в мир, но берегут для себя лазейку: где-то в замке есть тайная дверца, через которую любой из них, будь то смертный или немертвый, может призвать эту силу и получить власть над миром.

— Я знаю, что это за дверца, — объявила Янина.

Ярнок сердито посмотрел на нее и закончил:

— Может быть, это и бабьи сказки, но так всегда рассказывали в моей семье.

— Я тоже слышал эту легенду, — сказал доктор. — Одно время я собирал местный фольклор. Но мне и в голову не пришло бы воспринимать сказку всерьез…

— Даже после того, что вы видели этой ночью? — донеслось от дверей в залу.

Под картиной с изображением предательства Иуды стоял высокий стройный мужчина в форме с полковничьими знаками отличия. Лицо его было узким, над тонкой линией бледных, почти не выделявшихся цветом губ красовались аккуратные светлые усы, подбородок своей тяжестью словно бы вытягивал лицо вниз, пепельные волосы были коротко острижены, в светло-серых глазах плясали лукавые искорки. Он был бы вполне привлекателен, если бы не два глубоких шрама, сбегавших через основание носа со лба на щеку.

— Позвольте представиться: оберст Эберхард Ашенграу, к вашим услугам. О, мы, похоже, в одном звании? И вы решили поприветствовать нас при полном параде, герр полковник?

— Похоже, мы находимся в состоянии войны, хотя я не слышал объявления о начале военных действий, — сухо ответил фон Кларен, не сочтя нужным представляться; крест на его горле холодно блеснул.

— Позвольте осведомиться, с кем имею честь? — весело спросил Ашенграу. — Насколько я понимаю, это вы — владелец замка? Искренне говоря, нам очень не хватало вашего общества. Было странно прийти в дом, где нас столько ждали, и не застать хозяина. Впрочем, нам оказали достойный прием, не могу не признать.

— На какой прием вы могли рассчитывать, в мирное время вторгаясь в мой дом с оружием в руках? — фон Кларен резко встал.

— О, прошу меня извинить, если мы были вынуждены не совсем учтиво напроситься на ваше гостеприимство, господин… граф, не так ли? Нас оправдывает наша цель, острая необходимость и нехватка времени — мы задержались здесь почти на месяц против ожидаемого в силу исключительно неблагоприятных погодных условий, — Ашенграу широко улыбнулся. — А еще говорят, что в Абендберге идеальный климат! К счастью, нам была оказана небольшая помощь изнутри — нас слишком вымотали ваши невозможные карнизы и пропасти, чтобы еще вести осаду!

— Кто? — прошептал фон Кларен.

Проигнорировав его вопрос, Ашенграу повернулся к Янине.

— Прошу прощения, не имею чести, мадам? Мадемуазель?..

— Графиня фон Кларен, — Янина гордо выпрямилась.

— Вот как? — учтиво поклонился полковник. — Не знал, что господин граф женат, из чего следует, что сие радостное событие произошло совсем недавно. Мои поздравления!

Лицо полковника было розовым от внутреннего жара, взгляд серых глаз стремительно перебегал с одного лица на другое. Янина подумала, что словоохотливость его, возможно, объясняется нервозностью: либо он был вовсе не так уверен в успехе своего предприятия, как хотел показать, либо слишком долго шел к намеченной цели и теперь не верил, что она близка к осуществлению.

— Я слышал, вы сказали, что знаете место в замке, где можно обратиться к заключенной в камень силе? Как жаль, что вас не было здесь раньше: вы бы избавили нас от долгих поисков. Теперь мои люди уже нашли его сами, так что мы можем проверить, верны ли наши рассуждения. Вы позволите, ваше сиятельство? — он предложил Янине согнутую в локте руку, но новоиспеченная графиня демонстративно откинулась на спинку стула.

— Я, наверно, всё еще сплю, — пробормотал доктор.

— Трудно поверить, что вы прошли Тодесвегом ради старушечьих баек, — произнес фон Кларен.

— Странно слышать это после того, как вы тут битый час доказывали друг другу, что в этих байках кроется истина, — заметил Ашенграу. — Особенно от вас, господин граф, имеющий привычку натравливать на тех, кто стучится в ваши ворота, вервольфа. Что же до вас, доктор, — он шагнул к доктору Шнайдеру и низко нагнулся над ним, — прошу вас, взгляните на меня — вам, наверно, будет интересно. И скажите, каким оружием были нанесены эти раны?

Доктор Шнайдер поправил очки и близоруко прищурился.

— Боюсь ошибиться. Я бы сказал, это когти какого-то животного, очень острые и круто загнутые, вроде кошачьих, но почему тогда только два?

— Эту метку оставил мне вампир, — весело ответил пруссак. — Сам он, впрочем, больше никого не поцарапает. Мы с моими тогдашними коллегами по цеху об этом позаботились. Из этого вы можете заключить, что мне уже приходилось сталкиваться с явлениями, которые ученые мужи предпочитают относить к категории суеверий и бабушкиных сказок. И я привычен иметь дело с подобными тварями, а о проклятье рода Кёдолаи узнал отнюдь не от бабушек, а как раз от тех, кто хранит в памяти живые свидетельства многосотлетней давности, а не тысячу раз перевранные россказни. Поэтому мой план был удостоен внимания высших кругов немецкого командования, и мне дали добро на эту операцию и выдали егерскую компанию, чтобы можно было забраться глубоко в мадьярскую провинцию, не привлекая лишнего внимания. Германия намерена взять свое и не расположена упускать ни одну возможность обретения силы. А потому — прошу вас. Вы можете мне понадобиться. — Он снова поклонился сидящим за столом, отдал приказ своим людям: — Тащите в залу их всех! — и с улыбкой пояснил фон Кларену:

— По моим сведениям, чудовище, или что вы там держите, может пожелать жертвы.

 

 

Янина зевнула и поерзала на ступеньке, покрытой затоптанным солдатскими сапогами ковром. Подготовка помещения к обряду заняла несколько часов; понятно теперь было, почему егеря потратили столько времени на восхождение к замку, если они вынуждены были тащить с собой      всю эту псевдоцерковную утварь. Пленники в собственном замке предпочитали держаться своим тесным кружком в углу лестницы, не спускаясь в оружейную залу, где стояли длинные скамьи, но зато шла лихорадочная активность под истеричным руководством желчного мелкорослого «жреца», как определила его для себя Янина, чье облачение смутно походило на одежды католического епископа. Чудесный макет был небрежно отброшен в сторону и раскололся на части. Дело близилось к вечеру, и внизу зажгли многочисленные свечи, расположенные кругами, в центре которых находилась круглая мозаика. За отсутствием дневного света мозаика словно бы притягивала к себе темноту, такую густую, что свечи не могли развеять ее, и она висела там, в центре залы, слоями паутины, делая двойное изображение почти неразличимым.

Ашенграу крутился внизу, обходя плиту по широкой дуге и поглядывая на нее с опаской, и не скрывал нетерпения. Не только слишком долгая возня с меблировкой залы задерживала исполнение ритуала, были и другие отвлекающие обстоятельства. Полторы сотни человек не требовались для надзора за горсткой пленников в маленьком помещении, егеря разбрелись по замку, не зная, чем себя занять, старались тайком умыкнуть что-нибудь ценное и испортить всё, что не могли унести. Когда они обнаружили княжеский погреб, Ашенграу лишь с трудом удалось сохранить порядок. При всей дисциплинированности егерей, чувствовалось, что месяц стояния в разоренном городе и бесконечные попытки забраться в труднодоступное орлиное гнездо с непонятной целью почти истощили их терпение, и рано или поздно последует взрыв или же придется дать им волю, а тогда, вероятно, начнется резня, так как в знававшем лучшие времена замке ценностей на всех не хватит.

Пока же всё было не так уж страшно. Пленники заняли несколько ступеней лестницы сбоку, чтобы не мешать проходу. Фрэнки расположился на широкой балюстраде лестничной площадки, удобно прислонившись к колонне, и продолжал флегматично документировать происходящее. Им давали пить и, если за мужчинами еще следили, женщины и вовсе пользовались свободой передвижения. И то верно — куда им было деваться? Разве что в пропасть со стены, по примеру супруги того валашского князя, книгу о котором Янина все-таки дочитала, вместе с исторической справкой. Оставалось только держаться всем вместе и ждать.

Янина снова поерзала и после безуспешной попытки сдержаться, откашлялась. Крови не было, но в груди проснулось знакомое неудобство — сказывалось перенапряжение да и сидение на холодном камне. Граф молча заставил ее подняться и пересесть к нему на колени.

Доктор недовольно покачал головой, встал со ступени, кивнул Ярноку, дернул сидящего наверху Фрэнки за штанину и решительно направился вниз. Несколько егерей провожали их настороженными взглядами. Внизу доктор взялся за край длинной узкой скамьи, остальные двое последовали его примеру. Скамья как раз должна была поместиться на мраморную ступень. Ашенграу равнодушно наблюдал за ними. Дубовую скамью с четырьмя парами перекрещенных ножек подтащили к лестнице, и сразу стало ясно, что она как раз перегородит лестницу поперек, на манер шлагбаума. Все трое растерянно переглянулись, но полковник с усмешкой подошел к ним, выдернув по пути из стойки старинную алебарду, и с одного удара разрубил скамью пополам.

Фон Кларен тихо присвистнул.

— Зачем ему еще какая-то сила? — шепнул он Янине.

Ашенграу осмотрел зазубренную алебарду и отбросил ее в сторону.

Две полученные скамьи установили на двух ступенях и расположились по трое — Пондораи Томашне, Ильдико и Арпад на верхней, на нижней Янина втиснулась с измятым кринолином между Альби и доктором. Фрэнки забрался обратно к себе на балюстраду, а верный Ярнок встал поближе к доктору, прислонившись к перилам.

— Что ты крутишься? Тебе неудобно? — озабоченно спросил фон Кларен, и Янина устыдилась, поняв, что толкает его в левое плечо, и застыла.

Она не стала объяснять, что уже битый час пытается разглядеть сквозь темноту над плитой оба изображения на мозаике, но с этой точки виден был только герб.

— Ярнок, расскажи еще что-нибудь, — попросила она. — Ты, наверно, знаешь, почему меч сломанный?

Фон Кларен и доктор удивленно посмотрели на нее с двух сторон, не понимая, о чем она говорит, но Ярнок важно кивнул и ответил:

— Об этом — не здесь и не сейчас.

Внизу между тем воцарилась угрожающая тишина. Стало еще темнее, света свечей не хватало для всей залы, но лампы зажигать не стали, и выше уровня лестницы помещение заполнял глухой мрак, полный смутных косматых теней. Ашенграу поднялся на несколько ступеней к нижней скамье.

— Прошу простить мне, что заставил вас ждать! — весело извинился он, но Янина заметила, что руки у него дрожат. — Если верить нашему рассказчику, — он слегка поклонился Ярноку, — то получается, что для церемонии необходим представитель рода Кёдолаи, — Ашенграу посмотрел вверх, словно отыскивая такового среди присутствующих, потом задержал насмешливый взгляд на фон Кларене.

— Очевидно, это вы.

Альби криво улыбнулся, не двигаясь с места.

— И вы полагаете, что я?..

— Я полагаю, что у вас нет выбора, — полковник стремительно выхватил саблю, и ее острый кончик застыл у щеки Янины. Актриса задержала дыхание.

Фон Кларен, не сводя глаз с Ашенграу, медленно положил руку на верхнюю незаточенную часть клинка, отвел его от лица жены и так же медленно поднялся.

Он приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но его грубо прервали: наверху лестницы послышались быстрые, тяжелые шаги и шорох, и в следующее мгновение по лестнице скатилось, стуча саблей, тело в темно-зеленом мундире. Мертвец рухнул у ног жреца.

— Я даже не спрашиваю, — донесся сверху знакомый тихий хриплый голос, — что, черт возьми, творится в моем замке. По мизансцене можно догадаться. Мне интересно другое: если вы тут собираетесь черта вызывать, то чего ради было превращать мою оружейную в подобие церкви? Вы не опасаетесь, что черт, нарвавшись на ведра святой воды и запах ладана, пошлет вас… к черту?

Янина хихикнула. Кёдолаи, спустившись до середины лестницы, резко остановился, словно налетел на стену, и сморщил нос, вздернув верхнюю губу и скалясь. На нем была темно-синяя венгерка с обилием блистающего галуна, охотничьи сапоги облегали его стройные ноги до середины бедра, на груди, как обычно, мерцала золотая цепь.

— С тем, что выберется из нижнего мира, мы сумеем договориться, — пообещал Ашенграу. — А о безопасности тоже стоит подумать. В том числе и от вас. Вы ведь и есть герцог Кёдолаи, не так ли? Не ожидал, по правде говоря, что человек с такими корнями… — он сокрушенно покачал головой, вглядываясь в лицо князя.

Тот нахмурился.

— Но что ж… Наслышан и счастлив познакомиться, — Ашенграу поклонился, издевательски глубоко.

— Увы, не могу ответить взаимностью, — скривился Кёдолаи и посмотрел на фон Кларена. — Еще один эзредеш на мою голову! И вообще, что за моду взяли приходить без приглашения? Этих тоже ты привел, или как?

— Я? — Альби захлебнулся слюной от возмущения. — Я привел? Я как раз хотел спросить, где тебя носило, когда в твой замок вторгся неприятель?

— Где меня носило? — с обидой переспросил князь. — После ваших ультиматумов я решил не беспокоить молодоженов и отправился с инспекцией по дальним деревням. Там и остался дневать. На одни сутки вас оставить нельзя!

— А почему они вообще сюда дошли? — прошипел фон Кларен. — Где твои бури и снегопады?

— Грешен, признаю, забыл о них совсем, — вздохнул Кёдолаи. — С Рождества меня… занимало другое, — он покосился на Янину. — И я не думал, что они сюда доберутся, но раз добрались — значит, заслужили, пусть играются!

— Я так и знал! — прошипел фон Кларен.

— Вот что, — Кёдолаи взглядом обозревающего поле будущей битвы полководца окинул залу. — Янина, дорогая моя, иди сюда и встань у меня за спиной. Так всем будет спокойнее.

Янина с готовностью отодвинулась подальше от сабли обалдевшего от этой семейной сцены Ашенграу и быстро перебежала на середину лестницы.

— Вот так, — удовлетворенно кивнул Кёдолаи и пояснил стоящим внизу: — А то ведь, как начнется интересное, непременно полезет в самое пекло. Прошу прощения, что помешал, извольте продолжать.

— Какого дьявола! — зарычал фон Кларен. — Ты не намерен вышвырнуть их отсюда?

— Вышвырнуть? Их тут кишмя кишит. Сколько их, собственно?

— Полторы сотни.

— Полторы сотни человек с ведрами святой воды, — уточнил Кёдолаи. — И если я спущусь туда вниз, то, вероятно, потеряю сознание, и что тогда?

— Разбуди остальных.

— Чтобы получилось, что я прошу у них помощи? У собственной тещи? Нет уж, благодарю покорно. Давай лучше как-нибудь сами. Это было бы даже интересно! — вдруг загорелся он. — Ты возьмешь на себя тех внизу? Их полторы сотни, нас двое, зато мы оба Кёдолаи, и это, черт возьми, наша земля и наш долг. Собственно, нас было бы даже трое, если бы кое-кто понял, что настало время сменить лагерь. Франц, я к тебе обращаюсь! — громко объявил он.

— Я не имею обыкновения менять лагерь в шаге от цели, дорогой дядюшка, — глубоким звучным голосом, практически неотличимым от голоса фон Кларена, объявил Фрэнки, неторопливо упаковал альбом в ташку, отложил на балюстраду и легко спрыгнул на площадку лестницы. — Но благодарю, что не выдал меня остальным, — он обвел насмешливым взглядом удивленные лица. — Да, талантливому полуидиоту-рисовальщику успешно удавалось скрывать, что по-английски он говорит с акцентом, — улыбнулся он. — Но рисую я действительно неплохо, верно? Когда выйду в отставку из разведки…

— Я не понимаю, — фон Кларен взглянул на князя. — Он — тоже Кёдолаи? И ты знал об этом?

— Разумеется, я знал, свою кровь я всегда чую! — пожал плечами Кёдолаи. — Еще одна побочная линия, отколовшаяся от вашей.

— Увы, моим незаконнорожденным предкам не посчастливилось заслужить дворянство или доказать права на фамильную собственность, — издевательски поклонился Фрэнки фон Кларену. — Приятно, однако, что дорогой дядюшка выше подобных условностей.

— Я рассчитывал, что ты когда-нибудь вернешься в лоно семьи, — сказал князь. — Ты, кстати, не обзавелся собственным семейством? Жена, дети…

— Прости, дядюшка, мой род деятельности плохо сочетается с тихим семейным счастьем, — Фрэнки посмотрел вниз, на Ашенграу, и тот нетерпеливо махнул рукой.

— И я до последнего надеялся, — вздохнул князь, — что ты отказался от этого смехотворного прожекта. Какую бы игру ты ни вел, я верил, что это другая игра…

— Жаль тебя разочаровывать, — ответил Фрэнки. — Но людям несвойственно перескакивать с одного другое. Жизнь коротка, надо успеть закончить хотя бы что-то. Если можешь посоветовать что-нибудь полезное, буду признателен.

— Я тебе могу сказать лишь то, что сказал в прошлый раз, — ответил князь. — Наше дело — не стремиться подчинить себе силу, а не подпускать к ней тех, кто мог бы ею воспользоваться в опасных для человечества целях. Ты делаешь ошибку. Более того, ты нарушаешь долг, возложенный на тебя твоей кровью. Я всё сказал, дальше — решай сам. Мешать не буду.

Фрэнки кивнул и, тяжело вздохнув, стал спускаться по лестнице. Поравнявшись с фон Клареном, он остановился. Граф пристально смотрел на него, словно мучительно пытался разглядеть что-то новое для себя за довольно заурядным обликом. Почувствовать единство крови?

Фрэнки поморщился.

— Надеялся, что мне не придется это делать, — признался он. — Надеялся, что они сумеют заставить тебя.

— Истязая мою жену? — холодно спросил фон Кларен.

— Янине не причинили бы вреда, — заверил его Фрэнки. — Как и никому из вас.

— Вы же отстреливались, вы же защищали замок! — не выдержал доктор.

— И ни в кого при этом не попал, — повернулся к нему Фрэнки. — На самом деле, скажу не хвастая, стрелок я отменный.

— Но зачем же вы держались этого маскарада до сих пор?

Фрэнки ухмыльнулся.

— А вдруг бы пригодилось? Кроме того, ваше общество мне, признаться, симпатичнее, чем… — он с вздохом посмотрел вниз, на красного от раздражения, подающего отчаянные знаки жреца. — Но дело есть дело.

Все замолчали, и в тишине вдруг очень громко прозвучал пронзительный голос Пондораи Томашне:

— Кто-нибудь, дайте мне чем стреляют, я сама его убью!

— Франц! — позвал Ашенграу. — Как ты верно заметил, жизнь коротка, а нашего «чернокнижника» от нетерпения скоро хватит удар! Иди сюда, наконец!

— А вы там совершенно уверены, что знаете, как это делается? — поинтересовался с середины лестницы Кёдолаи. — Откуда, собственно?..

— У меня настоящие мастера своего дела, — кивнул Ашенграу на жреца и его помощников в черно-красных одеяниях и добавил с неприкрытым презрением: — И не таким, как ты, мне указывать. Неудивительно, что все эти годы ты сидел на источнике силы, не решаясь воспользоваться ею. Храбрость явно не относится к достоинствам вашей нации… Посмотрим, хватит ли у тебя храбрости остаться тут и посмотреть, как это делается.

Кёдолаи пожал плечами.

— Я полагаю, на откровенную глупость отвечать не стоит. Мне интересно другое: а если оттуда что-то вылезет, сожрет вас всех и вырвется в мир, неся катастрофы почище какого-то селя?

— Не может быть, — с большой убежденностью ответил Ашенграу. — Я к этому двадцать пять лет шел, с тех пор как впервые узнал о проклятье Кёдолаи.

— Что ж ты так трясешься тогда? — проворчал Кёдолаи и добавил: — Ладно, поверим на слово. Будет интересно посмотреть, тем более что меня так любезно пригласили на представление. Собственно, я ведь никогда и не видел, как это делается… Дорогая моя, я тебе где сказал, ты должна находиться?

— Прости! — Янина, спустившаяся на пару ступеней, чтобы лучше видеть, скользнула обратно ему за спину.

— Ты ничего не собираешься делать? — спросил фон Кларен. — Так и будешь стоять и смотреть?

— Нет, я собираюсь сидеть и смотреть, — князь под протестующий скрип сапог уселся на ступень и повертелся, пытаясь удобнее расположить длинные ноги. Янина тоже присела ступенькой выше и для удобства оперлась о его плечо. Помощники жреца ходили против солнца вокруг мозаики с заунывным пением.

— Ты когда-нибудь участвовал в черной мессе? — тихо спросила Янина.

— Разумеется.

— Зачем?

— Девушки красивые, — пожал плечами носферату.

Янина поменяла позу и снова оперлась о его плечо.

— Ты ведь говорил тогда про убитых слуг, что не чувствуешь мыслей о предательстве, — вспомнила Янина. — Мысли Фрэнки для тебя закрыты. Но неужели ты его не подозревал?

— Подозревал, конечно, — ответил Кёдолаи. — Но если моему племяннику вздумалось выдавать себя за кого-то другого, почему было не подыграть?

— Ты даже ухитрился поприветствовать его в замке на глазах у всех, а Уилфрид принял это на свой счет! — улыбнулась Янина.

— И, заметь, дорогая моя, я даже не солгал! — ухмыльнулся князь. — Но я всегда стараюсь блюсти интересы своих детей.

— Ты, наверно, был хорошим отцом.

— Наверняка лучше того, что был у меня, — помрачнел князь. — После истории с цвингером я пытался поговорить с Францем, но он так старательно разыгрывал дурачка, что я оставил его в покое и решил просто подождать, что будет дальше. А этих зеленомундирщиков я, положа руку на сердце, вообще не принял всерьез… Думал, они давно отступились…

— Неужели ты ни разу не наведался к ним? — удивилась Янина. — Столько свежей крови!

— Ты, возможно, не заметила, дорогая моя, но среди них нет ни одной женщины, а сами по себе как личности они мне глубоко неинтересны. Один раз я действительно, как ты выразилась, наведался к ним — после нашей ночной прогулки, но тогда они интересовали меня только с точки зрения скорейшей поправки здоровья. Те, кто мне подвернулся, всё равно не знали их целей, я убедился лишь в том, что они собираются проникнуть в замок, устроил им новую метель, а потом — просто забыл о них. — Он оглянулся на Янину и, скорбно поджав губы, признал: — Увы, женское общество на меня всегда действовало отвлекающе.

— Польщена, — ответила Янина. — Но сейчас, прошу тебя, не отвлекайся. Ты знал Франца и раньше?

— Несколько лет назад он уже приходил ко мне по этому же поводу. Мне казалось, я достаточно убедительно объяснил ему всю бессмысленность его затеи. Наверно, этот эзредеш, — он поморщился, — умеет убеждать лучше меня.

— Для тебя только полковничье, или любое воинское звание звучит как ругательство?

— Любое.

— Но почему? Ты же сам…

— Именно поэтому. Я не хотел, чтобы Альбрехт избрал для себя это ремесло. Переизбыток пролитой крови раздражает меня даже в нынешнем моем состоянии.

Фрэнки, вернее Франц, мысленно поправила себя Янина, внизу читал нараспев какой-то текст со старинного свитка, который держал перед ним жрец. Янина вспоминала события прошедшего месяца.

— Когда Альби спас почтового голубя от ворон, Франц наблюдал со стены, он был ближе к голубятне и мог попасть туда раньше нас и забрать послание. А во время «прогулки» по горам, когда на графа и Дьюера напало чудовище, Франц как будто бы заблудился — наверняка он в это время встречался где-то с Ашенграу или его курьером или как-то еще передал им очередное послание…

— Это уже слишком далекоидущие предположения, — проворчал князь.

— И понятно, почему невидимка на северной башне исполнял его приказы, разжигая огонь! Он считал его своим хозяином. Но другие потом поняли…

— Нет, — возразил Кёдолаи. — Для чужака ему удивительно хорошо удается различать их, но слуги с самого начала ему не доверяли. Они показали себя умнее, чем я. Тот слуга должен был получить приказ от кого-то другого…

— Но кто же?.. — начала Янина, но князь внезапно вскочил на ноги, едва не опрокинув ее.

— Но что это? — потрясенно вопросил он.

Покрытый мозаикой диск у них на глазах поднимался в воздух, приоткрывая черную дыру под собой.

— Не может быть!

Кёдолаи стиснул зубы, словно собираясь с духом для отчаянного шага, глубоко вдохнул и быстро сбежал по лестнице на нижние ступени. Янина поспешила за ним.

Фон Кларен коротко оглянулся на старшего родича и снова перевел взгляд на происходящее внизу. Князь стоял, напряженный как струна, из-под волос надо лбом выступила темная влага — псевдоцерковная обстановка явно тяжко давила на него.

Диск же медленно, плавно скользил вверх, изображение на нем меняло очертания, переходя из одной картины в другую, мутное облако темноты как будто стекло по краям и повисло со всех сторон, окружив диск затруднявшей видимость сферой. Краев люка внизу, как ни странно, темнота не касалась, будто притягиваемая только самим диском, но трепещущего света не хватало, чтобы заглянуть вглубь.

— Этого не может быть! — повторил Кёдолаи. — Можно подумать, что у них что-то… получается!

— Ты им не мешаешь, вот у них и получается! — огрызнулся фон Кларен. — Не понимаю, что тебя удивляет?

— Да там нет ничего! — ответил Кёдолаи и вдруг с испугом взглянул на графа: — А вдруг там действительно что-нибудь завелось?! Нашло себе идеальные условия…

Фон Кларен посмотрел на него долгим взглядом.

— Я понял, дядя, — устало произнес он. — Проклятье рода Кёдолаи не в том, что среди его представителей есть живые мертвецы, а в том, что среди его представителей есть ты!

Кёдолаи хотел что-то ответить, но его перебила Янина.

— Что это за звук? — нахмурившись, она чутко вслушивалась.

Непонятно было ни откуда идет звук, ни что он собой представляет, он казался тоньше писка летучей мыши и наплывал со всех сторон, вызывая головокружение. И в следующее мгновение она увидела, как всякий живой цвет отступает от лица князя, оставив латунную желтизну, и в глазах возникает отнюдь не напускной страх.

— А вот об этом я совсем не подумал… — пробормотал он. — Вот это нам совсем ни к чему!

Он спустился еще на одну ступень, протянул вперед руку, и диск с мозаикой внезапно остановился в воздухе, как будто князь с силой нажал на него. Франц сбился и замолчал, нервный жрец испустил тонкий вопль.

Диск мелко дрожал в воздухе, словно на него с двух сторон давили примерно равноценные силы, но постепенно сдавал позиции и резкими рывками опускался, повинуясь нажиму ладони Кёдолаи. Янина, закусив губу, следила за диском. В какой-то момент она скосила глаза на лицо князя и заметила уже целый темно-красный ручеек, сползавший по высокому лбу на бровь. Диск резко опустился сразу на ладонь. Жрец в отчаянии рухнул на колени, но в этот момент Ашенграу внезапно ринулся к лестнице, выхватывая саблю. Он двигался так быстро — почти нечеловечески быстро, — что никто не успел ничего понять, только блеснул наточенный клинок, князь пошатнулся, громко ахнув, — не от боли, а от неожиданности, в центр залы, прямо на мозаику, хлестнула длинная струя густой крови, и словно бы от этого последнего удара диск рухнул обратно в свое гнездо, расколовшись надвое. Жрец тонко завыл.

— Вот это поворот! — пробормотал князь, ошарашенно глядя на обрубленное запястье.

Кисть руки, поблескивая камнями в перстнях, упала у ног Франца, дернулась раз-другой и конвульсивно сжалась. Младший отпрыск древнего рода отпрянул, с ужасом глядя на длинные загнутые когти и оттопыренный короткий мизинец.

— Всё пропало! — причитал жрец, ползая у мозаики и ладонями стирая с нее кровь.

— Ничего не пропало! — рявкнул полковник и вздернул его на ноги за шиворот. — Начинайте сначала! Кровь, может статься, только на пользу пойдет!

— Но… — жрец испуганно кивнул в сторону носферату.

— Этого я займу, не бойтесь, — блеснув быстрой улыбкой, Ашенграу поднял с пола отрубленую руку и воздел высоко в воздух.

— Эй, Кёдолаи! — крикнул он. — Это, кажется, твое? — он легко вскочил на мраморные перила лестницы, с ловкостью акробата взбежал по ним на балюстраду лестничной площадки, наступив по пути на Францеву ташку, спрыгнул и убежал прочь.

Кёдолаи, казалось, не было дела до Ашенграу, он сосредоточенно прислушивался, опираясь о племянника, вовремя подхватившего его под локоть — иначе он, возможно, упал бы.

— Стихло? — спросил князь, глядя на Янину, и она нерешительно кивнула, чувствуя, что на глаза ей наворачиваются слезы.

Кёдолаи шумно выдохнул и выпрямился.

— Прошу прощения, дорогие мои, но я вынужден вас покинуть. Эта рука мне еще понадобится.

— Вы не понимаете, что говорите! — не выдержал доктор, торопливо развязывая галстук. — Надо немедленно жгут, иначе вы истечете кровью!

Янина оказалась быстрее — она сдернула с шеи свой белый шарф и протянула доктору.

— В самый раз, — одобрил он.

— Чем истеку? — фыркнул князь.

Рана выглядела так, словно с момента ее нанесения уже прошли часы, и крови не было.

— Ты жертвуешь мне шарф, моя дорогая? — улыбнулся он. — Пусть будет моим знаменем, как в славные рыцарские времена. Только лучше привяжите мне к телу этот обрубок, чтобы не мешал.

Пока доктор, решивший больше ничему не удивляться, обматывал узкий торс князя шарфом, Кёдолаи торопливо распоряжался:

— Доктор, Янина, Альбрехт, как только удастся, хватайте всех своих и бегите в часовню. И забаррикадируйте двери изнутри. Там вы будете в безопасности. Ну, где этот мерзавец?

Одним гигантским прыжком перемахнув обе половинки скамьи, Кёдолаи помчался вверх по лестнице.

— А если что-то вылезет?! — крикнул ему вслед фон Кларен.

— В часовню, я же сказал! Не вылезет! — на ходу бросил князь и отшвырнул, как щенка, заступившего ему дорогу солдата.

Янина подобрала юбки и поспешила за ним.

 

 

— А если пройдет слишком много времени, ее уже нельзя будет… приживить? — с интересом спросила Янина, догоняя князя.

— Можно, когда угодно можно, дело не в этом. Смертным нельзя прикасаться к умершей плоти носферату, это может иметь самые неприятные последствия… — князь замешкался на очередной лестничной площадке и решительно повернул в галерею над западным двором.

— Он где-то там.

— Ашенграу намекал на то, что в прошлом он был охотником, — на всякий случай предупредила Янина. — Я имею в виду, охотником на носферату.

— Уверяю тебя, дорогая моя, это ложь. Следы когтей носферату на физиономии еще не делают никого охотником. Настоящий охотник никогда не взял бы мою руку, да еще голой рукой. Ему-то смертный приговор обеспечен.

— Может быть, он рассчитывает, что вызванное им создание возместит…

— Тогда зря рассчитывает.

Кёдолаи остановился в открытой во двор арке галереи третьего этажа. Во дворе находился цвингер и там разразился истинный ад. Соскучившиеся без дела солдаты всячески измывались над заключенными в клетке зверьми, дразнили их, стреляли в воздух, бросали за решетку подожженный мусор. Волки рычали, кидались на решетку, бесились от невозможности добраться до обидчиков. Звери помоложе и попугливее пытались спрятаться в будке, но солома перед ней тлела, жар и дым отпугивали волков.

Кёдолаи яростно оскалился, обозрев эту сцену, но тут же перевел взгляд на внешнюю стену замка, к которой примыкал цвингер, как раз напротив галереи. Там стоял Ашенграу, держа в вытянутой руке руку носферату.

— Ты не очень-то спешишь! — крикнул он. — Думаешь, всегда успеешь пришить ее на место? — он коротко рассмеялся. — Волков ведь недавно до отвала накормили человечиной?

— Не вздумай! — рыкнул Кёдолаи, но Ашенграу, ойкнув с преувеличенным испугом, уронил руку в клетку.

— Надо же, какой я неуклюжий! — деланно ужаснулся он. — А интересный эксперимент, не правда ли? Волки, кажется, бросаются на хозяина, почуяв кровь?

Разъяренная стая рванулась к упавшей в центр цвингера добыче, толкаясь и рыча, руки было не видно под мохнатыми спинами.

Князь от души выругался. Янина робко коснулась его плеча.

— Они ведь поймут, что ее нельзя трогать? — тихо спросила она. — Как мой Кичи?

— Ты так думаешь? — с горечью оглянулся на нее князь. — После того, как их так разозлили, что они ничего не соображают? Но проверить стоит…

И прежде чем Янина успела понять, что происходит, князь оперся здоровой рукой о парапет галереи, перемахнул через него и мгновение спустя плавно приземлился во дворе тремя этажами ниже. Ашенграу у себя на стене заливался смехом.

— Не мешайте ему! — крикнул он своим людям. — Его светлости нужно кое-что забрать из цвингера!

Князь посмотрел наверх многообещающим взглядом, подошел к двери цвингера, взялся за решетку левой рукой, одним могучим рывком с мясом оторвал дверь и отшвырнул в сторону.

Обнаружив в клетке постороннее явление, волки с яростью бросились на носферату, и Янина наверху в испуге прижала руки ко рту. Но белогрудый Батор резко остановился перед Кёдолаи и низко нагнул голову, признавая его превосходство. Остальные волки следом за ним отходили подальше от носферату, недовольно порыкивая и морща черные губы. Однако у самой будки стоял темный калека-волк, и морда его была в крови, а на тлеющей соломе перед ним лежали жалкие останки, потерявшие всякое подобие кисти руки.

— Тварь! — рыкнул князь, и волк бросился на него, но Кёдолаи в воздухе поймал зверя за горло и, придушив, швырнул оземь.

Урод, молча пытался отползти в сторону, пока Кёдолаи пинками выгонял волков из цвингера, напутствуя их немедленно бежать отсюда и разрешая жрать всех, кто попадется на пути.

Силезские егеря предпочли ретироваться сразу после того, как князь сорвал дверь клетки. Всем ли удалось убраться в безопасное место от праведного гнева гигантских хищников, каждый из которых не уступал в весе взрослому мужчине, Янину не интересовало. Ашенграу на стене уже не было.

Князь высек когтями искру, поджег солому вместе с ошметком собственной руки и вышел из клетки.

— Ты где должна находиться?! — крикнул он Янине.

— У тебя за спиной! — ответила она.

— Может статься, ты и права, — сдался Кёдолаи и протянул здоровую руку. — Прыгай. Не бойся — поймаю.

Поразмыслив пару секунд, Янина поддернула юбку, перелезла через парапет, встала на карниз снаружи и шагнула вниз.

Князь поймал ее в полете, взмыв навстречу и крепко обхватив за талию, и в следующее мгновение поставил на брусчатку двора. Янина невольно опустила взгляд на свой белый шарф, охватывавший его тело поверх темной венгерки.

— Там в перстне рубин был с горошину! — пожаловался Кёдолаи. — Сожрал ведь и не подавился!

Янина, как всегда, не смогла сдержать улыбку.

— Думаю, пора, — решил князь. — А то совсем уже невежливо… — он взял ее за руку и широким шагом направился в главный двор.

Янина с замиранием сердца наблюдала, как князь подошел к темному порталу замковой церкви и легко ударил когтем по висевшей на дверях цепи. Цепь распалась, как бумажная, Кёдолаи повернул руку ладонью вверх и сделал движение, словно приподнимал что-то. Изнутри, сквозь отделанные металлическим кружевом створки донесся скрежет, стук, и двери медленно распахнулись наружу.

А потом они вышли оттуда — их было немного, меньше, чем думалось Янине, около дюжины. А может быть, не все были дома, или кто-то не пожелал покинуть склеп. Примерно поровну мужчин и женщин, примерно одного возраста — вернее, совершенно без возраста. Разве что молодым никто из них не был. Дамы в богато расшитых свободных платьях сразу же собрались вокруг князя, заговорили все разом по-венгерски, но он поднял руку, призывая к тишине.

— Дорогие мои, будьте любезны соблюдать вежливость и перейти на немецкий язык или хотя бы латынь: у нас гости. Позвольте представить вам новую графиню фон Кларен, жену нашего Альбрехта.

Янина сделала глубокий реверанс. Носферату внимательно, чтобы не сказать оценивающе рассматривали ее, перешептывались между собой.

— Миленькая…

— Тогда есть надежда…

— Главное, чтобы Альби был счастлив…

— А куда делась прежняя?

 — Ö fiatal. Kár hogy meghal hamarosan, — холодно заметила красивая дама с буйной гривой иссиня-черных кудрей, стоящему рядом крючконосому мужчине — он, казалось, был еще выше Дюлы Сильвестера ростом.

— Я же просил! Что ты там шепчешь? — с упреком бросил брюнетке Кёдолаи и пояснил для Янины: — Кузина Евфимия-Розмонда никогда не отличалась большим тактом.

Крючконосый подошел к Янине и низко склонился, целуя ей руку ледяными губами.

— П-позвольте, д-дорогая невестка, — сильно заикаясь и явно волнуясь, выдавил он. — К-кёдолаи Дюла Г-габор…

— Дядя Габор! — радостно воскликнула Янина, испугавшись, что перечисление имен может занять у него весь остаток ночи. — Я столько слышала о вас! И видела ваш чудесный макет!

Носферату опустил глаза и несмело улыбнулся, бледные щеки слегка побурели, отмечая слабое подобие румянца.

— Однако, дорогой кузен, — повернулась к князю Евфимия. — Я не просыпалась с такой тяжелой головой с тех пор как осушила заядлого морфиниста! Этому, я подозреваю, есть рациональное объяснение?

— Д-да, я не скажу, что ваш затянувшийся сон был совершенно естеств… — начал князь, но его перебила звучным голосом с оттенком металла дама с мертвым, неподвижным лицом античной статуи и словно бы выцветшими до пугающей белизны глазами. Говорила она на трудной для понимания латыни, но короткую фразу Янина разобрала:

— Мартиус, что у тебя с рукой?

— Не обращайте внимания, дорогая матушка…

— Готова поспорить, кузен Сильвестер наконец доигрался со своими собачками, — фыркнула Евфимия. — Или ты сумел вывести где-нибудь в подземелье Кёдоля дракона?

— Почти, — ответил князь и громко объявил:

— Дело, собственно, в том, дорогие мои, что я устроил вам небольшой сюрприз по случаю Нового года. В замке хозяйничают чужаки, вторгшиеся на территорию нашей родины с политически преступными намерениями. Учитывая, что война между Пруссией и империей представляется неизбежной, я допускаю, что Габсбургам могло бы быть выгодно представить этот инцидент как незаконное вторжение, но мне неведомо, готовы вы ли они к решительным действиям (полагаю, что нет), и если на то пошло… какое нам дело до Габсбургов? Кёдола всегда соблюдала нейтралитет. А потому я предпочел бы, чтобы ни один из чужаков не покинул эти горы ни живым, ни мертвым!

Носферату хищно заулыбались, одобрительно покивали и быстро разошлись — кто пешком во дворы, кто взлетел на галереи.

— П-прошу из-винить, а к-какой г-год? — поинтересовался Дюла Габор.

— 1866, — ответил князь и повернулся к Янине: — А вот теперь, невестушка, исчезни с моих глаз. В часовню!

— Ты же для того и представил меня им, чтобы они знали меня и не причинили вреда! — удивилась Янина.

— Поверь мне, этого тебе видеть не стоит. А то смотри, запру там, — он кивнул на дышащий холодом портал церкви, и Янина испуганно мотнула головой. — То-то, — князь ухмыльнулся, внезапно притиснул ее свободной рукой к себе, одарил смачным поцелуем в губы, и в следующее мгновение его уже не было рядом.

Янина подобрала юбку и побежала в замок.

 

 

За отсутствием слуг никто не озаботился зажечь лампы, и Янина медленно шла по пустым коридорам и лестницам, освещенным только лунным светом, льющимся в окна, вслушиваясь в отдаленные крики.

Когда впереди показался прыгающий свет, от которого темнота вокруг казалась только гуще, Янина испуганно замерла на месте. Впереди был металлический стук и тяжелое дыхание, а потом прямо перед ней возникло бледное лицо Ярнока, тащившего, прижимая к груди, три немецкие винтовки и лампу.

Увидев Янину, он вскрикнул от неожиданности и едва не уронил весь свой груз. Янина вовремя вцепилась в лампу, спасая ее от падения.

— Почему не сидишь в часовне? Где и от кого собираешься отстреливаться? Где мой муж? — на одном дыхании спросила она.

— Именно груф ур меня и отправил искать амуницию, — ответил Ярнок, перекладывая оружие поудобнее. — Мы загнали художника на северную башню, оттуда ему никуда не деться. Но перестрелка была знатная, мейльтушагош груфнё[12]. — Он покачал головой и сплюнул. — Да только в темноте толком не прицелишься. Вот груф ур и решил восполнить количеством нехватку качества…

— Альби тебя ждет? Так что ж мы тут стоим? — Янина поспешила к галерее, ведущей к северной башне, освещая путь им обоим.

Фон Кларен стоял сбоку от окна у входа в галерею и осторожно выглядывал наружу. Увидев Ярнока и Янину, он дал им знак держаться от окна подальше.

— Мне кажется, он поднялся на самый верх башни, — граф взял у Ярнока одну винтовку, уважительно осмотрел ее. — Игольчатые, у пруссаков вся армия ими вооружена. Не дай Бог нам с ними войны, по правде говоря, — он покачал головой и посмотрел на Ярнока. — А перезаряжать чем? Ты бы лучше патроны раздобыл.

— А откуда мне знать, как они выглядят? — возразил Ярнок.

Альби возвел очи горе и махнул рукой.

— Неважно, кажется, у него тоже кончились патроны. Так что попробуем проверенную австрийскую тактику — напролом. Янина, как дядюшка?

— Разбудил родственников.

— Это я заметил. А рука?

— Руку вернуть не получилось.

— Черт побери!

Все трое, настороженно вслушиваясь в тишину впереди, прошли галереей. Фон Кларен, оглянувшись на остальных, отворил дверь в башню. Наверху прошуршало, но стрелять на винтовой лестнице, что сверху, что снизу было бессмысленно.

— А это что? Посвети-ка, Янина, — граф провел пальцем по холодному камню — стены и ступени лестницы покрывала мокрая изморозь.

Влажность была такая, что вода, казалось, заменяла собой воздух, холод пробирал до костей. Ледяной налет на стенах сочился тонкими дорожками, напоминавшими слезы.

— Адалия? — удивленно произнес фон Кларен и бросил остальным: — На лестнице осторожно — не поскользнитесь.

— Альби! — позвала Янина. — А ты не думаешь, что она ему помогает?

— Кому? — обернулся фон Кларен.

— Дюла Сильвестер говорил мне, что Франц не мог отдать невидимке приказ о ночном огне. Но если это не был сам Дюла — то кто еще? А Франц раньше уже бывал здесь, и если я правильно поняла твоего дядюшку, то Адалия погибла именно потому, что пыталась что-то разузнать о проклятье. Не может быть так, что она делала это для Франца? Погибла из-за него… ради него?

— Что ты говоришь?! — рыкнул фон Кларен, больно стиснув ее плечо. — Адалия и этот… рисовальщик чертов? Это тебе Дюла Сильвестер сказал?

— Он не говорил, я сама…

— Что именно он тебе сказал?!

— Не помню!

— Слушай его больше, — фон Кларен выпустил ее. — Я же говорил тебе, нельзя верить ни одному его слову. Не хочешь же ты сказать, что Адалия погибла из-за тайны, которой на самом деле не существует! Ярнок, идем! Янина, стой здесь.

— Черта с два, — буркнула Янина, пропустила обоих вперед и стала осторожно подниматься следом.

 

 

В обзорной комнате было тихо. Они нерешительно встали в дверях, вглядываясь в темноту. Когда луна вышла из-за тучи, бросив мертвенный отблеск на покрывавшую стены наледь, на фоне посветлевшего окна стал виден черный силуэт. Он стоял там и ждал их или выглядывал в окно.

Направив на силуэт винтовку, фон Кларен медленно вошел в комнату, и тут же тело Франца обрушилось на него слева. Тот навалился на винтовку всем весом, пытаясь отобрать ее, и одновременно пнул графу под ноги свое собственное бесполезное оружие. Фон Кларен ждал нападения и едва не увернулся, но, споткнувшись о подвернувшийся под ногу приклад, упал на одно колено. Янина взвизгнула. Ярнок лихорадочно пытался прицелиться из одной винтовки, держа другую под мышкой, при свете затухавшей на глазах лампы в руке Янины. Актриса свободной рукой схватилась за дуло и направила его вверх: слишком велика была вероятность, что неумелый стрелок попадет в фон Кларена.

Франц, вцепляясь в винтовку одной рукой, ударил другой фон Кларена в плечо, граф яростно зарычал, но злость будто бы придала ему сил, и в следующее мгновение он вскочил на ноги и сильным рывком высвободил оружие, отшвырнув Франца в сторону. Тот ударился о стену и медленно сполз на пол.

Янина ждала выстрела, но его не было. Фон Кларен, не выпуская винтовку из рук, отошел к окну и сдернул с рамы висевший на ней черный сюртук Франца.

— Детский розыгрыш, — бросил он.

— Верно, дорогой кузен — ведь так у вас принято тут обращаться друг к другу? Старые приемы иногда бывают действенны, — хрипло рассмеялся Франц. — Но, увы, ты сильнее меня… Да и стреляешь, надо признать, лучше. Хотя… Сумел бы ты попасть невидимке между глаз, как думаешь?

На губах его вздулся красный пузырь, и Янина только теперь разглядела в темноте то, что сразу заметил Альби: на груди Франца расплывалось по белой сорочке темное пятно. Она глубоко вздохнула.

Франц посмотрел в ее сторону.

— Не успел поздравить вас, — ухмыльнулся он окровавленным ртом. — Быстро же вы окрутили кузена Альби! Смешно было наблюдать, как эти кобели увиваются вокруг вас, готовясь вцепиться друг другу в глотку, да еще выслушивать причитания британца… Он привык изливать мне душу, думал, говорит с немым или патологически замкнутым идиотом… Я-то рассчитывал, что, когда мы добьемся успеха, даме потребуется утешитель… Ведь у фройляйн Янины такой легкий характер, да еще стесненные обстоятельства… Я думал, шанс будет… — он прерывисто вздохнул и поморщился. — Я был в городе под прикрытием, на подхвате… Они должны были сами взять замок и обезвредить вампиров, а я помог бы с ритуалом, если бы возникла необходимость... Казалось, лавина и бури разрушат планы Ашенграу, а получилось так, что я попал в замок, а дядюшка не стал вмешиваться… Кто ж знал, что вы помчитесь под венец… Одно можно сказать, кузен Альби, — вкусы на женщин у нас явно совпадают…

 От этого почти бессвязного потока у Янины кружилась голова.

— Замолчите! — попросила она. — Вы убиваете себя!

— Нет уж, пусть говорит! — фон Кларен нагнулся над Францем. — Схожие вкусы? Так это правда? Ты знал мою… ты знал Адалию?

— Так добрый дядюшка ничего не сказал тебе? Как мило с его стороны… А чего ты хочешь, дорогой кузен? Пока супруг демонстрирует в Италии ударную тактику и выслуживает себе крест на шею, молодая жена скучает в глуши, в компании ограниченных бюргеров да старух с молодыми лицами и сплетнями времен короля Матяша… Это были жаркие дни — ночи нам не принадлежали, и дядюшка не ведал всей глубины нашей страсти, хотя что мог он, конечно, улавливал… И молчал.

— Ты убил ее, — тихо сказал Альби. — Ты использовал ее и тем убил. Что еще отвратительнее, ты использовал ее даже после смерти.

Франц страшно — булькающе — рассмеялся и выплюнул сгусток крови себе на грудь.

— Ты являешься сюда после годов небрежения, и что видит ожидающая тебя с робкой надеждой женушка? Молодую красивую женщину, которая защищает тебя от бешеной лошади, гуляет с тобой по стенам… во всё сует свой любопытный нос… А я напомнил Адалии о том счастье, что у нас когда-то было. Всё испортил нерадивый слуга, не доглядев за огнем. Жена у него беременная была, кажется, вот и бегал к ней, растяпа… После пожара я напрасно пытался убедить Адалию, что впредь сам буду разводить огонь и всё время следить за ним… Она даже не пускала меня в башню. Не знаю, что ее больше напугало, сам пожар или твоя бешеная реакция? — Он снова сплюнул.

— Ты использовал ее, — повторил фон Кларен, губы его побелели, руки сжались в кулаки.

— Не пытайся облегчить свою совесть, не выйдет, — каркнул Франц.

— А ты видел ее? — вдруг успокоившись, спросил фон Кларен. — Ты видел, что там, под этим туманом?

Он шагнул к Францу, но в этот момент с морозным хрустом распахнулось окно, впустив в заледеневшее помещение сухой звенящий воздух снаружи. Все четверо обернулись — она стояла там, серебристо мерцая в лунном свете, но сквозь мерцание проглядывала тьма. Янина почувствовала, что от нее веет не сырой пронизывающей тоской, как прежде, а ядреным запахом хвои, запахом горных лесов, ледников под бескрайним небом и орлиного лёта — духом свободы. Тот же запах, как казалось Янине, исходил от волос и кожи Кёдолаи.

Адалия скользнула мимо них, мимо Альби — проведя хрустко-морозным по его щеке — и склонилась над Францем. Его мертвенно-белое лицо заблестело в преломленном сквозь призрачную фигуру свете луны, будто бы тоже покрывшись инеем, и оттого еще темнее казались потеки крови у него на подбородке. Мутноватое облако окутало его, обняло туманными плетьми, приблизило темное лицо к его лицу, и Франц широко раскрыл глаза, очевидно, впервые разглядев ее. Он посмотрел испуганно-умоляющим взглядом в сторону фон Кларена, но в следующее мгновение его губы разжались, повинуясь чужому рту, черному и безгубому, но изголодавшемуся по ласке. С поцелуем призрак выдохнул ему в рот обжигающий холод, и лопнуло пробитое пулей легкое, не в силах принять загустевший от мороза воздух.

Фон Кларен отступил и молча прижал к себе Янину, заставил ее отвернуться и спрятать лицо у него на плече.

Облако взмыло над мертвым телом с серебристым триумфальным звоном и в следующий миг исчезло, будто его развеял вольный горный ветер.

 

 

Войти в часовню им троим не удалось — доктор, Пондораи Томашне и Ильдико со всей ответственностью отнеслись к совету князя, двери забаррикадировали, а к стуку и крикам оставались равнодушны — и того, и другого этой ночью было предостаточно.

Альби, Янина и Ярнок недолго думая спустились на этаж ниже и расположились в раскуроченном вандалами кабинете Дюлы Сильвестера. Янина в очередной раз подумала, что всё время забывает спросить, не мешает ли носферату часовня как раз над его любимым кабинетом, или планировка башни была продиктована именно стремлением ходить по краю? Впрочем, ведь и спали носферату под зданием церкви…

Из кабинета вынесли всё ценное и легкое — золотые бокалы и письменный прибор, памятный Янине гребень слоновой кости, даже у кочерги отломали узорчатую, покрытую эмалью ручку. Ящики бюро были выворочены на пол, обшивка кресла вспорота, загнут край ковра — то ли тайник под ним искали, то ли хотели свернуть и унести, но не успели.

Несмотря на беспорядок, устроились они вполне уютно. Ярнок затопил камин, добавив к остаткам дров разбитый ящик бюро, и все трое расположились поближе к теплу, медленно приходя в себя после смертоносного холода башни, — Янина на краешке испорченного кресла, фон Кларен на стуле, Ярнок на ковре на полу. Еще теплее стало, после того как граф вдруг хлопнул себя рукой по лбу, подмигнул остальным, подошел к книжному шкафу — книги грабители не тронули — и, выдвинув толстый том с металлическим орнаментом на корешке, нашарил за ним округлую бутыль и пустил по кругу. Терпкая настойка мгновенно разбежалась по жилам, прогревая тело до кончиков пальцев, и от пустого желудка радостно ударяя в голову с воздушным ощущением эйфории.

Ярнок тихо мычал себе под нос нечто заунывное, Янина заставила графа снять мундир и принялась растирать ладонями его плечо. Альби закрыл глаза и устало откинулся на спинку стула.

— Ярнок! — окликнула Янина. — Расскажи что-нибудь. Расскажи другую сказку о проклятье — настоящую.

— Я знаю еще одну сказку, настоящую или нет, сами судите, — ответил Ярнок. — Мне ведомо лишь то, что в наших краях ее почти не знают. Эту легенду принес из Палестины один мой предок, ходивший поклониться Храму Гроба Господня. Но он был там много позже, за это время историю могли сотню раз переврать. Легенда гласит, что тому самому Дюле Верешу, участнику первого крестового похода, каким-то образом попала в руки великая реликвия — осколок меча Святого Петра, того самого, которым Петр отрубил ухо рабу по имени Малх. Кровь его въелась в металл на веки вечные, и говорили, что эта реликвия способна дать своему владельцу великую силу, но, если меч снова прольет невинную кровь, дрогнет весь христианский мир. Дюлу Вереша предупреждали, чтобы он не смел коснуться священного меча и передал его в храм, однако керестеш витез не послушался, ибо истинной веры в нем не было. Он верил только в золото, а добывать его умел лишь силой, и в этом ему не было равных. Говорили, что рыцарь с далеких северных гор был огромен, как не всякий великан, отличался силой джинна, что земля дрожала, когда он мчался на своем боевом коне, приученном крушить копытами черепа врагов, и что ему случилось в одиночку уложить в битве сорок мусульманских воинов. Говорили, что однажды арабская стрела пронзила его грудь, задев сердце, и так он был силен, что поборол смерть, однако, если до того и оставались в его душе какие-то проблески жалости или любви хотя бы к родной земле или собственным детям, эта рана лишила его их. Говорили еще, что Дюла Вереш владел темным колдовством, которому обучили его карпатские ведьмы, а на Востоке он нашел книги и старинные свитки и сумел углубить свои знания.

Никто не помнит теперь, что произошло со священным мечом. Говорят, что Дюла Вереш отколол от него кончик и взял себе в надежде на новые победы. Говорят, и что ему сразу достался лишь осколок, который он впаял в собственный меч, осквернив железом, унесшим сотни жизней. Говорят, что пожилой священник, сопровождавший его отряд, пытался образумить Дюлу Вереша, и тот одним ударом снес ему голову, вновь обагрив меч невинной кровью.

Я мог бы поведать вам, как в землю у ног Дюлы Вереша ударила молния, и померк среди дня белый свет, и явился перед ним Ангел Небесный или раздался суровый Глас свыше. Но мне неведомо, как это было, ибо каждый рассказывал моему предку по-своему. Все повторяют лишь одно: безжалостный воин был проклят за свои преступления и во искупление пролитой крови он должен был впредь беречь этот осколок от других жестоких рук и человеческой алчности, ибо немало было вокруг других разбойников, лишь прикрывавшихся маской благочестия. Легенды молчат о том, какой срок ему был отпущен, да и был ли назван этот срок. Но непокорный нрав Вереша не был тайной, и оттого меч был защищен от новых посягательств с его собственной стороны: проклятый рыцарь превратился в создание, отринутое церковью именно за жажду человеческой крови, в создание, не способное прикоснуться к священной реликвии и воспользоваться ее великой силой. И не напрасно: такой, как он, никогда не позволил бы кому-то еще овладеть силой, которая была недоступна ему самому.

Годы спустя дружина Дюлы Вереша доставила реликвию в его крепость, и эта реликвия — грозная, но и светлая — всегда служила источником благополучия Кёдолы, а все страшные создания, что обитают в этих горах, и сами носферату существуют для того, чтобы защитить ее и не дать ей снова пролить невинную кровь, ибо третий раз будет смертелен для христианского мира. Но, как я уже сказал, всё это выбрал мой далекий предок из множества противоречащих одна другой историй, которые он слышал по деревням на пути — разумеется, легенда о Кёдоле вызывала особенный его интерес. И в нашей семье она веками передавалась как устное предание и могла сильно измениться…

— Ярнок, неужели это был Дюла Сильвестер? — улыбнулась Янина, возвращаясь в кресло.

— Охотно верю! — буркнул граф, застегивая мундир.

— И напрасно! — донеслось от входа в кабинет. — Я, несомненно, польщен, что мне отвели место в предании, и было бы ложью сказать, что меня тогда еще на свете не было, однако я был слишком юн, чтобы принимать в этих событиях какое-либо участие.

Князь стоял в дверях, опершись плечом о притолоку.

Янина подумала, что могла бы его и не узнать. Он заметно пополнел за эту ночь, что ему только шло, и выглядел моложе. Смуглая кожа приобрела естественный теплый оттенок, румянец согревал ее изнутри и не казался больше театральным гримом. Пополнела его крупная рука и приобретшие более мягкий цвет губы, волосы выглядели совсем темными, а глаза потускнели, будто подернулись пленкой, приглушившей их яркий свет. Собственно, сообразила Янина, сейчас князя отличала от обычного человека разве что форма ушей. Зато на белом шарфе, по-прежнему облегавшем его тело поверх венгерки, расплывалось темное пятно крови.

— Прости, дорогая моя, — перехватил Кёдолаи ее взгляд. — Я, кажется, испортил твой шарф.

Он медленно прошел между ними и присел на край стола.

Ярнок тяжело от усталости поднялся на ноги и поклонился, но князь махнул рукой.

— Вольно, Ярнок. Ты бесподобен, как и всегда, но в рассказе твоем перепутались целых три персонажа. Тот великий воин, первым заслуживший прозвище Вереш, был мой дед. Дед немало золота выдоил из проезжавших через перевал угрозами и налетами, пока король, устав от постоянных жалоб, не воспользовался призывом папы Урбана II и не вынудил Дюлу Вереша в качестве искупления своих преступлений отправляться освобождать Гроб Господень от неверных. Думаю, он прежде всего надеялся, что дед не вернется из этого похода. Правда то, что дед был колдуном — только местного, деревенского масштаба. Но рану зашептать умел — вот дружина и шла за ним в огонь и в воду, несмотря на крутой нрав. А про отсутствие любви к родной земле или кому-либо на свете, это про отца. Для него наше орлиное гнездо действительно не значило ничего. Как и все мы. Его волновала лишь собственная непогрешимая мужественность да положение в глазах дружины. Дружина боготворила его за силу и абсолютное бесстрашие… — князь сухо рассмеялся. — Единственное, чего ему не доставало в жизни, — десятка-другого сыновей как наивернейшего подтверждения мужественности. Он не вернулся сюда, умер на чужбине… С кем из них произошла эта история с мечом, я не знаю, мал был слишком. Не больше Ярнока знаю о том, что там, собственно, случилось. Не знаю, было ли проклятье наложено на них обоих, или один обратил другого? Я знаю одно: реликвия существует на самом деле, как на самом деле существует проклятье. И как бы там ни было, дед мой отнесся к возложенному на него долгу со всей ответственностью. Наверно, были у него на то причины.

— Меч Святого Петра находится в Познани, — заметил фон Кларен. — Я его там видел своими глазами.

— Я слышал об этом, — согласился князь. — Не знаю, по понятным причинам я к тому мечу не подходил и не изучал его. Но он ведь тоже появился века спустя после небезызвестных всему христианскому миру событий, не правда ли? Может быть, прежде он был чуть длиннее? А может быть, наш осколок и не имеет никакого отношения к мечу Святого Петра. Всякое я о нем слышал… Я даже не уверен, что он действительно обладает той силой, которую ему приписывают, но проверять… было бы слишком большим авантюризмом даже для меня!.. Вы оставили что-нибудь в моей последней бутылке?

— Как будто ты не отвоевал себе погреб! — фыркнул Альби и протянул ему бутыль.

— Погреб разворотили до неузнаваемости, — вздохнул Кёдолаи. — Сугубо человеческая манера — хватать больше чем можешь унести, а то, что никак не поднять, — сломать или попортить. Впрочем, наверно, когда-то то же самое говорили обо мне? Я отнюдь не намерен ни перед кем оправдываться, дорогие мои, — князь сделал большой глоток, — но, выросши в военном лагере, иной жизни я просто не знал. А что умел, я всегда делал в полную силу. Дед вернулся в свои возлюбленные горы, увезя с собой свое сокровище, прикосновение к которому означало бы для носферату немедленную и жестокую смерть — да, именно так, это факт проверенный. Я же еще долгие годы странствовал по свету. Однако будущая Кёдола была в ту пору слишком оживленным местом, чтобы хранить столь важную тайну. Дед долго сидел в крепости, не смея отлучиться с родной земли, и наконец послал за мной, прося о помощи. Да, то, что касается древних свитков и знаний восточных магов, — это обо мне. Я привез сюда не только золото и рубины, но и сундуки манускриптов. Я чувствовал, что мое образование оказалось удручающе однобоким и бедным во всех остальных отношениях помимо войны, и жаждал знаний сильнее, чем заблудившийся в пустыне путник жаждет воды… — сидя на бюро, князь протянул длинную руку и с ласкою провел пальцами по корешкам книг на полке шкафа. — Кое-что еще лежит здесь… Немногое… В XVII веке во время буммеля[13] по Праге я вывез библиотеку Фаустова дома, к которой никто не смел прикоснуться, да еще одну выиграл на спор у спившегося алхимика… До сих пор понять не могу, с какого перепою вы тогда сожгли мою лабораторию со всеми книгами?! — повернулся он к Ярноку, сверкнув глазами.

— Горожане за что-то сильно на вас обиделись, фёмейльтушагу херцег, — сказал кучер.

— В любом случае, — князь продолжил рассказ, — легенды сильно преувеличивают мои способности. Но кое-что я умел, это верно. И когда меня настигло послание деда, я впервые задумался о том, как живу и что намерен делать дальше. Я понял, что устал от кондотьерской доли, от вечной войны с любым, кого мне укажут готовые платить господа. Я напился крови досыта — фигурально выражаясь, ибо тогда я еще не пил ее… буквально. И я понял, что хочу… вернуться. Домой. Что, может быть, эти северные горы, о которых с такой любовью рассказывал дед, могут дать мне тот мир, которого жаждала моя душа. И я взял в охапку свою тогдашнюю жену, детей, дружину и всё добро и отправился на север, в земли мадьяр. О моем прибытии в Эштехедь говорили потом в течение столетья. Как вы понимаете, дорогие мои, дед вернулся из похода без особого шума, ночною порой, тайком: для него важнее всего было сохранить тайну. Я же вступил на территорию Кёдолы при свете дня, и рогатая гора встретила меня как хозяина. Встретила солнечным светом и прекрасными видениями. Мне было тридцать четыре года, моей женой была прекраснейшая из принцесс Востока, я был богат и впервые увидел принадлежавшие мне земли, и люди бросали цветы под копыта моего арабского жеребца, — князь опустил глаза, странно улыбаясь, потом глубоко вздохнул и продолжил: — Вскоре у нас с дедом состоялся серьезный разговор. Он не скрывал, что намерен в будущем перепоручить свой долг мне. К тому времени отца мы уже потеряли и знали, насколько условно бессмертие носферату. И я дал согласие. Потом я вызвал элементарные силы земли. И я сдвинул горы. Перевала не стало, и мой бедный Эштехедь, до того процветавший, постепенно превратился в глухую провинцию. Уже после возникли все эти мрачные легенды и сказки, эти страшные образы и злобные твари, которых мы всячески старались привлечь в здешние густые леса — чтобы только отпугнуть отсюда людей, ибо людские души легко поддаются искушению. И стараний, дорогие мои, пришлось приложить немало: реликвия, может быть, и опасна в дурных руках, но благая ее сила очевидна, она обеспечила здесь целительный климат, множество дичи, богатство природы… К счастью, мне не приходилось, подобно деду, сидеть здесь, словно на цепи: у нас стали появляться продолжатели, наша кровь, те, кто с открытыми глазами шли на проклятье и исполнение вечного долга ради вечной жизни. Их всегда было немного, но много и не нужно. Я только хотел иметь достаточно свободы. А начал я с того, что построил этот замок. Построил его на фундаменте солнечного видения и всех тех знаний, что обрел в странствиях. И всей моей любви… Да, мои дорогие, я был влюблен, может быть, в первый и в последний раз. В это видение, в собственную мечту и в эту землю. В обретенную так поздно родину. В свой дом. Это правда, как говорят легенды, что замок строился под музыку. Мою музыку исполняли во всё время строительства эштехедьские музыканты. Тогда и возникло название Кёдолавар, и именно я, оказывая услуги королям, добился законного определения границ нашего крохотного княжества и официального закрепления его за нами. Вот так. Начал эту историю мой дед, но именно я, Дюла Сильвестер Иоахим Марциуш Бела Вереш, стал первым Кёдолаи, — князь отсалютовал остальным бутылью.

— Но где же?.. — вырвалось у Янины.

— Дорогая моя, не для того я хранил эту тайну восемьсот лет.

— Но не там?..

— Разумеется, не там. Всё это служило лишь для отвода глаз и запугивания суеверного местного населения.

— Но что-то же там есть, под мозаикой?

— Ничего там нет. Яма пустая.

— А свет почему туда не падал? Ведь именно поэтому…

— Свет… — вздохнул Кёдолаи с улыбкой, исполненной нежности. — Свет не падал. Та милая девочка — моя последняя жена — любила играть с нашими детьми… потом внуками… рассказывала им сказки. Она не хотела приучать их к ночной поре и попросила меня придумать что-нибудь, чтобы она могла проводить с ними время днем. И я сделал так, чтобы мозаика в той зале — она тогда еще не служила оружейной — отвергала свет. Там стояло ее кресло. Потом… этот фокус стал больше не нужен, — тяжело произнес он. — Но кто-то услышал о нем, кто-то придумал свое объяснение, кто-то усмотрел в форме горы воплощение старательно внушаемых церковью страхов. Нам всё это было только на руку. И, положа руку на сердце, такие инциденты, как нынешней ночью, случались уже не раз. Мы всегда воспринимали их как редкое развлечение, розыгрыш. До сих пор обходилось без столь драматичных последствий, — он опустил глаза на пятно на шарфе.

Янина привстала, еще не зная, что хочет сделать — хотя бы руку на плечо ему положить, но села обратно, так как заговорил фон Кларен:

— Дюла Сильвестер, а у меча есть какая-нибудь более надежная защита, нежели суеверия и страшные сказки?

— Разумеется, дорогой мой эзредеш, разумеется, — ответил князь. — Ты, видно, совсем не доверяешь моим умственным способностям?

— Нет, я только хочу узнать, отчего умерла Адалия, — ответил фон Кларен и добавил, встретив задумчивый взгляд князя: — Можешь больше не оберегать мое самолюбие, про Франца я знаю.

— Да, — ответил князь. — Да, она погибла именно потому, что искала реликвию. И потому, что была на верном пути. И заметь — не просто погибла, а… вот так. Я никак не ожидал. Прости, дорогой мой.

Альби сдвинул брови, сосредоточенно глядя перед собой.

— Мне кажется, — тихо сказал он. — Мне кажется, больше мы ее не увидим.

— Это любопытно! — оживился князь. — Я ведь едва не упустил того мерзавца. Настиг его в лесах — совсем не в той стороне, где ожидал. Он бежал не назад к пропасти, а на север, вглубь горного массива. Мог спрятаться в лесу — поди найди его тогда, не смотреть же под каждой елью. Его остановила она. Она встала у него на пути и не давала двинуться с места, пока я не пришел. Может быть… — его глаза широко раскрылись. — Может быть, она тем самым искупила то, что натворила тогда? Я ничего подобного раньше не видел — я хочу сказать, возможности искупления, о которой столько говорилось в прежние времена. Может быть, и у нас, на самом деле, есть какой-то срок? Дед не сказал мне.

— Искупила вину, — фон Кларен думал о своем, — и отомстила. Наверно, теперь она может успокоиться.

— Мир ее душе, — тихо сказала Янина, дотрагиваясь до фарфоровой розы у себя на груди.

Дюла Сильвестер пустил по кругу остатки настойки и бодро спрыгнул со стола.

— Собственно, очистка Кёдоля от посторонних давно завершена, никто из них не выйдет живым из лесов. Дорогой племянник, будет ужасно нелюбезно с твоей стороны, если ты не повидаешься с родными до рассвета и не примешь их поздравления — твои тетушки смертельно обидятся. А эти там, — он посмотрел на потолок, — наверно, вовсе заснули?

 

 

На рассвете в замок вернулись слуги, и закипела работа по приведению его в порядок.

Фон Клареном завладели родственники — дамы выстроились в очередь, чтобы поцеловать его в щеку, мужчины хлопали по плечам и давали бессмысленные советы. Выспавшиеся носферату, только что досыта напившиеся крови, были необычайно энергичны и многословны, и смертельно усталому молодожену можно было только посочувствовать. Во взглядах, которые он бросал на Янину, ощущалась некоторая неловкость, и ей пришло в голову, что не все Кёдолаи так же далеки от условностей социальной иерархии, как старый князь. И Янина воспользовалась первой же возможностью вежливо улизнуть, с молчаливого разрешения Альби.

Она вышла в передний двор, но никого там не было, Уилберт исчез. Янине пришла в голову мысль, что вервольф умер ночью, и если перед смертью он принял облик волка, то его могли просто выкинуть куда-нибудь за стены.

Рассвет Янина встретила на северной башне, пытаясь высмотреть где-нибудь внизу, на лесной тропе под могучими елями громадного волка. Но лес застыл, словно мертвый, в розовом свете зари, как будто нигде — ни в этом бескрайнем хвойном царстве, ни за пределами его не осталось никого живого. И в самой башне никого не было, Янина чувствовала это. Воздух был сух, чист и даже не слишком холоден, в нем не ощущалось ни тоски, ни страха, и уже от этого возникала в душе странная светлая грусть.

Янина перешла к другому окну и выглянула в долину. И вдруг распахнула окно и высунулась далеко наружу, рискуя выпасть, чувствуя, как бешено заколотилось у нее сердце. Далеко-далеко внизу, где виднелся крутой горб крыши, поднимались облачка дыма — там стоял паровоз.

Янина протерла глаза: ей не померещилось, это был паровоз, на ее глазах он отошел от станции и заскользил через белые заснеженные поля к далекому горлу долины. Железную дорогу восстановили. В Эштехеде снова были люди. Это, правда, отнюдь не означало, что их положение изменится, ведь замок по-прежнему оставался отрезан от долины… И всё же новость была сенсационная, и Янина поспешила вниз.

 

 

Приближался полдень, когда Янина проснулась и поняла, что больше уснуть не сможет. Рядом с ней крепко спал Альби, теплый, мерно дыша, его рука лежала на ее груди, словно он и во сне готов был защищать ее от всего мира, его щека касалась ее плеча.

Отделавшись от родичей, отправившихся с рассветом в склеп, обсудив с остальными возвращение Эштехедя к жизни и перекусив тем, что удалось найти, они убедились, что комната Янины пребывает в относительном порядке, без лишних разговоров забрались в постель, едва успев раздеться, и сразу уснули под шуршание Кичи в балдахине кровати — он тоже как раз дождался покоя в замке и отправился спать. Жизнь как будто возвращалась на круги своя. Внешне, по крайней мере.

Янина думала о том, как она потом будет смотреть в глаза каждому из гостей замка после безумной ночи. Они соберутся сегодня за ужином и будут обсуждать это всё, как обсуждали бы какое-нибудь неприятное происшествие в городе? Как она будет смотреть на…

Янина слушала спокойное дыхание Альби, глядя на полосу дневного света, пробившуюся в щель меж неплотно задернутых штор и протянувшуюся по полу до постели. Что-то блеснуло на полу у самого выхода на балкон. Стараясь не беспокоить Альби, Янина приподнялась на локте и присмотрелась.

Это была ледяная ветка, вернее, осколки ветки — кто-то наступил на нее. Понял, что это не ювелирное изделие и ценности никакой не представляет, бросил на пол и раздавил зимний узор, мимолетное мгновение красоты, которое удалось сохранить, уговорить остаться в этом мире… Янина осторожно вывернулась из объятий графа, встала с постели и тихо оделась.

 

 

Двери церкви были просто прикрыты. Янина с натугой отодвинула тяжелую створку и проскользнула в образовавшуюся щель. Не зря Альби предупреждал ее: темный неф производил давящее впечатление, и особенно тяжело действовали черно-красные фрески на стенах. Что могли значить эти картины, полные страха и мук, для тех, кто созерцал их каждое утро и вечер, проходя мимо, как обычный человек пробегает ленивым взглядом по пейзажу на стене комнаты? Янина поежилась, вспомнила, что, помчавшись сюда, не надела ни полушубок, ни меховую накидку (впрочем, и то, и другое у нее, кажется, украли) и ускорила шаг. При свете лампы она не сразу нашла ведущий в крипту люк, и немалых усилий ей стоило поднять его крышку, но она справилась и, собравшись с духом, стала спускаться по узкой каменной лестнице. Янина помнила, что крипта — старейшая часть замка, очевидно, она существовала еще до того, как был построен Кёдоль. Архитектурное оформление ее явно было слишком сложным, а местами и вычурным для такой древности, однако в некоторых нишах под полукруглыми арками попадались росписи явно византийского духа. Янина подумала, что какой-нибудь историк архитектуры душу бы продал за возможность побывать здесь, вспомнила, что Альби упоминал о чем-то подобном, и чуть не рассмеялась в голос, представив себе, как капризный заказчик диктует скульптору прямо из саркофага, как следует оформлять боковой барельеф.

Еще от входа она услышала мерные, тяжелые шаги в центре склепа и, проскользнув между рядами пышно декорированных саркофагов, наконец увидела его. Князь ходил из стороны в сторону, баюкая раненую руку. На нем был темный сюртук, и белый шарф теперь не прижимал обрубок руки к телу, а висел у него на шее, как перевязь. Подойдя ближе, Янина разглядела на шарфе свежие пятна — рука по-прежнему кровоточила. Князь резко остановился и хмуро посмотрел на нее.

— Разве мой племянник не объяснял тебе, как опасно подходить к спящим носферату?

— Я подумала, что ты не спишь, — ответила Янина.

— Вот как? — князь присел на крышку собственного саркофага и, обхватив левой рукой правую, принялся раскачиваться вперед и назад.

Янина смотрела на него, сдвинув брови, потом нерешительно спросила:

— Ты ведь не чувствуешь боли?

— Чувствую! — взорвался Кёдолаи. — Сейчас чувствую, черт побери! Кисть руки ноет так, что хоть на стену лезь! Чему там ныть, если я ее сжег? — он коротко, зло рассмеялся. — Фантомная боль это называется, не правда ли? Очень уместно! Я, знаешь ли, отвык от подобных ощущений за восемьсот лет!

— Дюла… — Янина потопталась на месте, потом поставила на саркофаг лампу и уселась рядом с князем.

— А если… может быть… тебе крови? — несмело предложила она, но Кёдолаи зарычал:

— Издеваешься?! — он шевельнул обрубком на окровавленной перевязи. — Я уже пьян от крови, меня мутит от нее! — он отвернулся.

Янина протянула руку и робко коснулась его плеча, но князь грубо оттолкнул ее со змеиным шипением.

— Не тронь меня!

Янина отпрянула. Кёдолаи перестал раскачиваться и застыл, ссутулившись.

— Я видела в Эштехеде паровоз, — робко сказала Янина. — Связь с миром восстановлена. В городе, по крайней мере.

— Прекрасно! — бросил князь.— Ночью я распоряжусь, чтобы слуги разузнали, как и что, и сопроводили вас в город. У них есть свои тайные тропы.

— Как? — внезапно севшим голосом переспросила Янина.

— Разве не этого хотели вы с Альбрехтом, да и все остальные? Разве вам не наскучило сидеть тут, запертыми в горах? Мы все пережили интересный месяц, мы перечувствовали много нового, но теперь наша маленькая война окончена, всё, finis. Как бы ни бывало здесь скучно порой, главное достоинство гостей в том, что когда-нибудь они уезжают!

— Вот как? — переспросила Янина. — Тебе прекрасно?

— Однако я искренне благодарен тебе за эти ночи, за твои вопросы, за всё, дорогая моя, — мягче произнес князь. — На какое-то время ты меня развлекла.

— А ты меня удачно пристроил, — пробормотала Янина и спросила громче, чувствуя, что голос ее звенит:

— Так что же, сейчас мы разговариваем в последний раз?

— Получается так.

— Тогда… я всё хотела спросить… — Янина зажмурилась, чтобы не выступили слезы, но Кёдолаи не смотрел в ее сторону.

— Кто бы сомневался.

— Та княгиня… Ты очень любил ее?..

— Кого?

— Твою последнюю жену, кого же еще?

— Дорогая моя, я не вспомню, как ее звали. Только старой даме не говори, ладно? Девчонка была просто до смешного мне предана, вот и всё.

— Но ты ведь обратил ее и ты заколдовал для нее ту плиту… Или ради детей?

— Дорогая моя, — вздохнул Кёдолаи. — Ты опять пытаешься приписать мне какие-то человеческие свойства, а потом опять будешь разочарована. Что такого в том, чтобы отвечать добром за добро, когда ничто этому не мешает? Заботиться о своих близких? Даже ваша… нормоустанавливающая литература не находит в этом никакой заслуги. Ты же всё время стремишься найти во мне нечто, по твоим меркам хорошее. Зачем?

— Меня это развлекает, — ответила Янина. — А меч? Почему ты давным давно не махнул на него рукой, и будь что будет? Ты же пытаешься искупить чужое преступление. Сейчас ты мне опять приведешь пример из Священного Писания. Грехи отцов, да?

— После того, что с нами сделали, дед относился к этому долгу серьезно. Почему я буду относиться иначе? Себе дороже может выйти, знаешь ли, — он спрыгнул с саркофага и снова прошелся из стороны в сторону, зажимая больную руку.

— Не хочу показаться нелюбезным, дорогая моя, но я сейчас нерасположен вести светские беседы.

Янина опустила глаза. В склепе было тихо, только рядом потрескивал фитиль в лампе да шуршали мерные шаги носферату, и Янина поймала себя на том, что упорно вспоминает гигантскую шубу на кровати в спальне…

— Холодно тут, — пробормотала она.

Кёдолаи резко остановился.

— Ты сидишь в подземном склепе, куда тебя никто не звал, и жалуешься на холод?!

— Я не жалуюсь, — возразила Янина. — Мне здесь нравится.

Испустив полурык-полустон, князь сдернул через голову перевязь, бросил на саркофаг, снял сюртук и накинул на Янину. Она невольно улыбнулась, кутаясь в плотную ткань.

— Благодарю. Хотя теплее от этого не станет.

— Станет, когда нагреешь его теплом своего тела. Если раньше не околеешь, — раздраженно бросил князь, без всякого энтузиазма посмотрел на окровавленный шарф, расстегнул верхние пуговицы черной сорочки — галстука на нем не было — и натянул рукав на обрубленное запястье.

Еще несколько минут прошло в молчании. Руки Янины зябли, она сунула их в карманы сюртука и нащупала в одном из них носовой платок. Она вытянула его наружу и не без удивления узнала свою собственную монограмму. В углу были побледневшие бурые пятна.

— Я знала, что это ты воруешь мои платки, — заметила она. — Страшно подумать, что ты можешь с ними делать — вылизываешь?

— Что только за мерзкие мысли бродят в твоей голове! — возмутился князь. — Мне нравится твой запах. Да, запах твоей крови… Янина, ты когда-нибудь делаешь то, что тебе говорят?! — взвыл он, ударив кулаком по крышке саркофага.

Янина вздрогнула. Князь стоял рядом, его лицо было совсем близко, голубые глаза потемнели, подернулись багровым.

— Убери это! — рявкнул он, и Янина отодвинулась, торопливо запихивая платок обратно в карман. — И сама убирайся отсюда, черт возьми! Моя плоть может быть мертва, но, в конце концов, я мужчина, и сейчас в таком раздрае мне трудно держать себя в руках, ты можешь это понять?! — он протянул руку, словно собираясь дотронуться до нее — или сдернуть с саркофага и вытолкать прочь? — но отпрянул. — Пойми, меня не нужно отвлекать или занимать, с этой болью я справлюсь сам. Мне не нужна ни твоя жалость, ни твое сочувствие. Я не жду их и не прошу ни у кого!

— Может быть, они нужны мне? — тихо спросила Янина и спрыгнула с саркофага. — Не буду больше беспокоить вас, ваша светлость. Оставайтесь с вашим драгоценным одиночеством.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он устало. — Просто скажи, наконец, чего ты хочешь?

— Ты сам мне скажи, — Янина шагнула к нему. — Загляни в мои мысли.

— Не сейчас, это трудно. Скажи словами.

— Я не знаю! — крикнула Янина. — Я сама не могу понять, всё это время! Я знала, чего я хочу, когда приехала сюда. Мне казалось, я знала, еще сутки назад… — ее крик сорвался на шепот.

Ее глаза находились на уровне его груди. В расстегнутой сорочке видны были темные завитки, и Янина вдруг с удивлением подумала, что под сорочкой у него опять ничего нет, и, возможно, он вообще не знает, что такое белье. Когда он был человеком — это ведь было так давно… И он всегда носит темную одежду, чтобы в случае чего не были видны пятна пота… Она уже хотела задать вопрос, но спросила другое.

— А тепло ты тоже совсем не чувствуешь?

— Только внутри… — прошептал он.

А в следующее мгновенье князь вдруг сильно толкнул ее.

— Прочь отсюда! — прошипел Кёдолаи, его глаза полыхали красным, в приоткрытых губах вытягивались острые клыки. — Прочь, сейчас же!

Янина, подобрав юбку, быстрым шагом — бежать не позволяла темнота, а забрать лампу она не посмела — пошла к выходу. У самой лестницы она резко обернулась, услышав полный страдания крик и грохот за спиной. Лампа каталась по полу, но каким-то чудом еще светила, и Янина поняла, что Кёдолаи, ударив по саркофагу, смел с него крышку, та упала и раскололась надвое.

 

 

Наступила новая ночь, и мир потонул в мутно-белой метели. Янина одетой забралась под медвежью шубу, но озноб никак не проходил. Она лениво играла с розой и кинжалом, пытаясь придумать для этих предметов какой-то сакральный смысл.

Она приколола розу к груди, обнажила серебряный клинок и стала разглядывать, как играет на заточенном лезвии свет лампы. Вошел Альби, присел на край кровати, глядя тепло и тревожно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Плохо, — ответила Янина. Комната качалась перед глазами и то и дело наплывала темнота.

— Позвать доктора?

— Никакого доктора. Дайте умереть спокойно, — огрызнулась Янина.

Альби провел рукой по ее светлым волосам.

— Всё пройдет, Янишка. Это всё прошлая ночь. Мне следовало оставить тебя в деревне…

— Так бы я и осталась! — Янина поморщилась. — Что за омерзительный звон? Голова раскалывается.

— Звон? Наверно, ветер?

— Ветер не так, — Янина задумчиво повертела в руках кинжал, царапнула палец кончиком и с довольным видом стала рассматривать каплю крови.

— Что ты делаешь?! — Альби отнял у нее кинжал, убрал в ножны и сунул в карман.

— Альби, — Янина откинулась на подушки. — Я вдруг поняла, что ты ни разу не сказал мне…

— Милая, — он пододвинулся ближе и обнял ее, прижал к себе. — Я люблю тебя. Ты права, мы всё время говорили не о том.

— Держи меня так, — слабым голосом попросила она и закрыла глаза. — Я люблю тебя, Альби.

— А я думал, ты увлеклась дядюшкой Сильвестером, — улыбнулся граф.

— Его я не люблю, — прошептала Янина. — Его я ненавижу. Он чудовище, — она скорчила гримасу. — Нельзя как-нибудь убрать этот звон?

Фон Кларен прислушался — действительно, звон был, очень тихий, почти неразличимый, он, казалось, пронизывал собой всё, незаметно, исподволь вытесняя все прочие звуки.

— Песнь камня? — пробормотал фон Кларен. — Предания продолжают сбываться? Я не знаю, что это, Янишка.

— Надо спросить у… у него, — посоветовала Янина. — Он знает. Вчера в оружейной тоже… — она уткнулась головой графу в грудь и замерла.

— Песнь камня! — Кёдолаи быстро шагнул из темноты.

— Тебе никогда не говорили, что, прежде чем войти в чью-то спальню, полагается хотя бы постучать? — раздраженно поинтересовался граф.

— Не до этикета, — буркнул князь. — Вам надо убираться отсюда. Всем. Немедленно.

— С чего бы? — фон Кларен осторожно опустил Янину на подушки и встал.

— Кажется, я сделал большую глупость. Много лет назад, — тяжело роняя каждое слово, произнес князь. — Не говоря уже о том, что мы натворили прошлой ночью. Ты слышишь этот звук?

— Он звучал и прошлой ночью, — кивнул граф.

— Он звучал. Я думал, что мне удалось успокоить горы, но, очевидно, я ошибался, — вздохнул князь. — Ты спрашивал меня, есть ли у реликвии более надежная защита, нежели суеверия. Так вот, есть. Когда-то, несколько сотен лет назад, я намеревался попутешествовать. Собственно, это был первый раз, когда я решился покинуть Кёдолу надолго, и мне вздумалось надежно защитить осколок. Я призвал тогда силы всех четырех стихий и устроил так, чтобы они уничтожили любого, кто попытался бы открыть тайну — я действовал наверняка, понимаешь, дорогой мой? Но, как ты знаешь, память у меня всегда была ни к черту…

— Твоя лаборатория, — понимающе кивнул Альби.

— Да. Я изобрел гениальное многоступенчатое заклятье, год работы, оно занимало целую тетрадь! Не таскать же ее было с собой…

— А сделать копию ты не догадался.

— Догадался. Но отвлекся и забыл, — признался князь. — Наверно, мне подвернулась какая-нибудь красотка.

— И теперь ты не можешь эти стихии остановить?

— Именно так. Действенность моей защиты уже испытала на себе твоя покойная супруга. Я ничего не мог сделать.

Фон Кларен молчал, только мускулы играли на щеках.

— Полагаю, что какой-нибудь авангард того эзредеша сунулся сюда раньше остальных, — продолжил князь, — и именно поэтому сорвалась лавина. И прошлой ночью, с мозаикой… Мы зашли слишком далеко.

— Но ведь реликвия хранится в другом месте!

— В моем заклятье всё было завязано, — махнул рукой Кёдолаи. — Опасность для замка и обитателей Кёдолы — тоже достаточная причина. Говорю же, я действовал наверняка. Я предполагал, что могу не вернуться.

— Но почему сейчас?!

— Потому что я еще кое-что упустил из виду. Там слуги в панике — в нижних помещениях замка обнаружили труп того урода-волка. Он сдох, чего и следовало ожидать, но кто знает, где его носило до этого… Я думал, что он сгорел там, в цвингере, надо было проверить, но, знаешь ли, дорогой мой, когда у тебя на глазах пожирают твою собственную руку, это несколько сбивает с толку!

— И что теперь? — Альби снова присел на край кровати.

— Чума, смертельная опасность. Опасность для всех жителей этих гор. Мне следовало бы сжечь замок, чтобы предотвратить распространение заразы, но это тоже будет расценено как покушение на Кёдолу… Замкнутый круг. Я явно перестарался с тем заклинанием.

— И в первую очередь будет уничтожена сама реликвия! — мрачно рассмеялся Альби. — Самый верный способ предохранить ее от дурных рук. Очень в твоем духе!

— Не ерничай, с мечом ничего не случится, даже если вокруг произойдет извержение вулкана. Это-то я предусмотрел.

— А ты не мог также предусмотреть нашу семью?

— Мог. Нужен был еще год работы. Я отложил это на потом.

— Я даже не знаю, что на это сказать…

— Когда стихии проснулись, остановить их почти невозможно. Понадобятся силы всех нас, чтобы дело ограничилось только замком. Замком всё равно придется пожертвовать, иначе он превратится в гнездо заразы, рядом с которой черная смерть покажется поветрием легкой простуды. Все смертные должны немедленно убраться отсюда.

Фон Кларен подошел к балконной двери и раздвинул шторы. За окном творилось истинное безумие, снежные вихри закручивались перед глазами, скрыв из поля зрения даже статую сбоку балкона.

— Как мы можем уйти в такую погоду? — спросил фон Кларен. — Или ты сможешь что-то сделать в этом направлении?

— Именно в этом направлении я и намерен что-то делать, но поверь, буря — это меньшее, что нас ждет.

— И как ты предлагаешь нам уходить? Тодесвегом? Или в деревню?

— Вы вполне можете вернуться в Эштехедь. Это безопаснее. Вас проведут другим путем. Никто о нем не знает. Известные пути ведут верхом пропасти, вы же пройдете сквозь нее, это гораздо быстрее. От замка на дно пропасти ведет тоннель, а как подняться по другой ее стороне, вам покажут.

— Ты видишь, в каком состоянии моя жена? — мрачно спросил фон Кларен.

— Возьмете мою карету. Она рассчитана на то, чтобы в ней лежать.

— А карета пройдет этим тайным путем?

— Д-должна, — ответил князь, но не без запинки.

— Что значит, должна? Ты там вообще ходил?

— Не в карете! Возможно, лошадям будет не вытянуть ее с грузом по крутизне, тогда понесете их на руках.

— Кого их? — вздохнул фон Кларен. — Лошадей?

— Янину и раненого! Или своего лакея ты решил бросить здесь? Твое дело, конечно.

Янина тихо застонала, граф дернулся к ней, но сам пошатнулся и оперся о столбик кровати, прижимая руку к виску: звон становился положительно невыносим, он вкручивался в мозг подобно винту и не позволял сосредоточиться.

— Нужно спешить. Мы потеряли достаточно времени на разговоры, — Кёдолаи наклонился над Яниной. — Дорогая моя, как ты? — ему приходилось почти кричать, чтобы заглушить звон.

— Отвратительно, — с мрачным удовлетворением ответила Янина и свернулась в клубок. — Уйди от меня, вампир. То рычит и гробами кидается, то…

Альби посмотрел на князя.

— Мы немного повздорили, — пожал плечами тот.

Фон Кларен потянулся к Янине — взять на руки, но князь оттолкнул его.

— Стой ты со своим плечом, еще уронишь!

— Кто бы говорил! — огрызнулся граф, но Кёдолаи легко и с неожиданной сноровкой поднял Янину одной рукой вместе с медвежьей шубой и крепко прижал к себе.

Янина только слабо пошевелилась, пытаясь зажать уши, и снова замерла, приклонив голову к его плечу.

 

 

Огромная черная карета казалась незыблемой скалой в вертящемся мире. Ветер, попав с простора в узкие ущелья дворов, бесился, как яростный зверь, запертый в клетку, бился о стены и дико ревел. В черном небе то и дело взблескивали молнии, колючий снег, налетая резкими порывами, сек глаза и щеки. Лайоша, неспособного перемещаться самостоятельно, уложили в карету, Пондораи Томашне с мальчиком, которым тоже было предназначено ехать на переделанном катафалке, ожидали своей очереди, нахохлившись и прижавшись друг к другу, как пара замерзших воробьев. Фон Кларен обернулся к князю.

Кёдолаи замер у открытой дверцы кареты, повернувшись к вихрю спиной, чтобы защитить Янину. Он сунулся свободной рукой к ее лицу — стереть комок снега с бледной щеки — но вместо руки был только спрятанный в черном рукаве обрубок, и по лицу его на миг скользнула гримаса беспомощной злости. Кёдолаи прикоснулся холодными губами ко лбу Янины и бережно уложил ее в карету. Внезапно Янина открыла глаза, выпутала руку из шубы и крепко вцепилась в борт его сюртука.

— Дюла, что ты делаешь?! — в полный голос крикнула она.

— Тихо-тихо. Ты справишься. Ты у меня храбрая девочка. Ты справишься, — князь осторожно отцепил ее тонкие пальцы от своей одежды и выскочил из кареты, подождал, пока туда заберутся госпожа Пондораи и Арпад, и захлопнул дверцу, прежде чем в нее ударила горсть летучего снега.

Фон Кларен молча смотрел на князя, не находя слов для прощания, испытывая одновременно острое желание разрядить револьвер ему в сердце и странную жалость. Князь приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент с ослепительной вспышкой в северную башню ударила молния, скользнула белым огнем по черепичной крыше, и в башне снова вспыхнул огонь.

— Ну вот! — выдохнул князь. — Альбрехт, всё, уезжайте!

Свистнул сквозь вой ветра невидимый кнут, лошади нехотя потянули тяжелую карету в смутную белизну бури, и фон Кларен вскочил на свою нервную белую кобылу. Выезжая последним, он еще раз обернулся в воротах, но во дворе уже никого не было.

 

 

Опасения князя оправдались.

По подземному тоннелю под уклон они двигались довольно быстро, Янина пришла в себя и смотрела в окно, пытаясь разглядеть хоть какие-то приметы тайного пути, но в тоннеле царил мрак, а снаружи не было видно ничего, кроме летящего во всех направлениях снега. Кичи прятался под покрывало Лайоша и с ужасом выглядывал оттуда, чувствуя волнение людей.

Трудности начались, как и следовало ожидать, при подъеме на южный склон пропасти, лошади не могли вытянуть тяжелую карету, и ее пришлось освободить от груза. Янина безрадостно рассмеялась, вспомнив, как таким же образом они забирались месяц назад на верхний синт города и искренне полагали, что это была тяжелая поездка.

Слуги споро соорудили носилки из одеял и пары срубленных тонких деревьев, и Лайоша вместе с маленьким вампиром водрузили на них. Женщин посадили в седла. Убедившись, что облаченная в чье-то большое захваченное из замка пальто Янина оправилась достаточно, чтобы ее не нужно было поддерживать в седле, Альби уступил ей свою лошадь. Арпада взял к себе в седло Ярнок, ехавший на верном Каштанке. С опустевшей каретой деревенские лошадки вполне справлялись.

Вокруг бушевал снежный ад, Янина удивлялась, как слуги еще знают, куда идти, и подумывала, не ходят ли они уже не первый час кругами, заплутав в пурге.

Лошади беспокоились, норовистая кобыла графа нервно всхрапывала, и фон Кларен взял ее под уздцы.

— Да что с тобой?! — воскликнул он, но в следующую минуту всё стало понятно: в заснеженных кустах мелькнула быстрая тень, и откуда-то из сплошной метели послышался краткий многозначительный призыв волка.

К счастью, это были хотя бы не князевы монстры — скорее всего, после рождественского разгрома они ушли с территории Кёдолы, однако и встреча с вырвавшимися на свободу волками после всего, что было в замке, явно не сулила ничего хорошего. Янина сильно сомневалась, что белогрудый Батор и его мохнатые вассалы, голодные и раздраженные в обезумевшем лесу, признают в Альби своего хозяина и тем более — его гостей в остальных. Лошади были с Яниной солидарны.

Фон Кларен выдернул из кобуры револьвер, всё еще держа под уздцы кобылу. Белая лошадь отчаянно заржала, когда совсем рядом скользнула серая тень, и едва не встала на дыбы — Альби напрасно пытался удержать ее.

— Отпусти! — крикнула Янина, испугавшись за него. — Я справлюсь!

Кобыла рванулась в сторону, сбив фон Кларена с ног. К счастью для себя, он вовремя выпустил узду, и лошадь заплясала на месте, высматривая волков и пытаясь сбросить Янину. Актриса увидела хорошо знакомую светлую с серой полосой по хребту могучую фигуру — Батор и еще два молодых волка наступали на перепуганного Каштанка. Янина хотела направить свою лошадь на помощь, но в этот момент графская кобыла потеряла равновесие на краю склона и опрокинулась на бок. Янина выдернула ноги из стремян, а дальше весь мир смешался в сплошном снегу, летящем сверху и снизу, и со всех сторон мелькали лошадиные ноги, будто так и стремились размозжить ей голову или сломать руку.

Янина инстинктивно свернулась в клубок и наконец падение остановилось — вокруг было холодно, бело и мягко. Янина кое-как выбралась из сугроба и огляделась. Она оказалась на дне глубокой узкой лощины, здесь было тихо, только густо валил снег. Усмотрев в нескольких шагах нечто темное, конвульсивно дергающееся, Янина поспешила туда, проваливаясь по колено в сугробы, но, добравшись до лошади и увидев, во что превратилась ее голова, только вздохнула и отвернулась.

Не успела она подумать о том, чтобы хоть как-то сориентироваться на местности, как послышался громкий визг, и к ней в сугроб скатилось сверху еще что-то темное, оказавшееся при ближайшем рассмотрении Арпадом.

— Фройляйн Янина? — он беспомощно барахтался в снегу, и Янина помогла ему подняться.

— А ты здесь откуда взялся?

— Я увидел, что вы падаете, и взял и спрыгнул вам на помощь, а потом этот волк… — мальчик замолчал, пытаясь понять, что произошло. — Наверно, он столкнул меня с разбега.

— Мой рыцарь! — Янина обняла его, потом выпрямилась и огляделась. — Черт возьми! Если бы хоть что-то было видно! Арпад, ты хоть знаешь, с какой, собственно, стороны мы скатились?

— С этой! Или… с другой… — задумался мальчик.

— Ладно, ничего страшного, — Янина протянула ему руку. — Идем.

— Фройляйн Янина, — Арпад бултыхался рядом с ней в сугробах, через шаг проваливаясь по пояс. — Мы ведь не можем подняться наверх?

— Боюсь, что нет. Я даже не знаю, где здесь верх, — вздохнула Янина. — Хорошо бы нам найти какое-нибудь укрытие, пещеру, дупло, чтобы переждать. Должна же эта канитель когда-нибудь кончиться!

Янина посмотрела на Арпада. Ей показалось, или ее маленький защитник хромал? Впрочем, притом что они не столько шли, сколько выползали из очередной снежной ямы, трудно было сказать наверняка.

— Арпад, тебе не больно наступать на ногу?

— Ничего, я могу идти! — бодро ответил мальчик, но тут же нахмурился и спросил озабоченно: — А что, если снова лавина? Нас здесь тогда?..

— А ничего, — ответила Янина. — Под снегом тепло. И наверно, это не больно. Просто заснем, а проснувшись, ты встретишь своего отца… И я тоже… и маму… Видишь, всё не так плохо!

Арпад замолчал, видимо пытаясь оценить обрисованную Яниной радостную перспективу, когда впереди зашуршало, и оба резко остановились, увидев прямо перед собой светлого волка.

— Арпад, держись у меня за спиной, — низким, незнакомым голосом распорядилась Янина.

— Бегите, фройляйн Янина! — тонко крикнул мальчуган и, подхватив торчащий из снега сухой сук, бросился вперед.

— Ты что это придумал?! — Янина еле успела схватить его за пояс и повалила в снег, успев подумать: ну не глупо ли, тузить друг друга, борясь за право первым быть зарезанным волками?

Батор явно думал так же. Он стоял, склонив голову набок и выжидательно созерцал странных двуногих. Визг Арпада, однако, раздражал его, Батор зарычал и припал на передние лапы, готовясь к прыжку.

 

 

— Идемте же, эзредеш ур, сейчас ничего нельзя сделать! — уговаривал фон Кларена высокий капитан, и граф обернулся в удивлении — в Эштехеде никто так к нему не обращался. Потом он сообразил, что на нем по-прежнему надет пельцрок — разобраться, куда делись в разоренном замке, где всё было перевернуто вверх дном, его сюртуки и пальто, он не успел. И теперь уже не придется.

Они глазам своим не поверили, когда, заплутав в метели, отбиваясь от волчьей стаи, вдруг оказались в объятьях отряда венгерской пехоты, направленного в Эштехедь разыскивать переживших лавину и проверить слухи о каком-то немецком подразделении, якобы рыскающем в предгорьях Карпат с неясной целью.

Сами храбрые спасатели уже успели заблудиться в лесу, и их капитан клял себя за то, что полез в горы на ночь глядя — ему не терпелось разобраться в происходящем, однако он недооценил неприступность Кёдолы. Поэтому обе компании, столкнувшиеся на верхушке гребня, были несказанно рады встрече: одни избавились от спугнутых армией мохнатых попутчиков, другие обнаружили, что находятся недалеко от города и заблудились небезнадежно. Невидимые слуги тоже вздохнули с облегчением, указали графу верное направление в город, незаметно попрощались и отправились в обратный путь — они спешили в родную деревню, чтобы убедиться, что буря в горах ее не затронула.

Лайоша водворили обратно в карету, попытались усадить туда и Пондораи Томашне, действуя силой, так как дама явно была не в себе, но не справились — она визжала и дралась, как дикая кошка, и когда ее наконец отпустили, рухнула в снег на колени, заливаясь слезами. Упрямый австриец в драгунском мундире тоже не желал внять гласу разума.

Фон Кларен дернул плечом, пытаясь стряхнуть руку капитана.

— Там моя жена, черт возьми!

— Я понимаю вас, — сочувственно протянул капитан. — Но и вы поймите — сейчас искать ее бессмысленно! Мы не только сами живыми не выберемся, но и госпожу графиню с мальчиком не спасем. Идемте же, эзредеш ур. Утром, как только посветлеет, мы примемся за поиски…

Граф резко обернулся.

— Вы думаете, женщина и ребенок выживут в этом аду до утра?

Вдали за гребнем ударила молния, за яркой вспышкой, блеснувшей всеми цветами радуги, последовал страшный грохот, с ударом грома слился шум падающих камней.

— Знатно шарахнуло! — присвистнул капитан. — Это ведь как раз где-то там находится замок?

Воспользовавшись заминкой, Альби высвободился из его рук и быстро пошел наверх в бушующую бурю.

— Я не знаю, что с ними делать! — беспомощно обернулся капитан к остальным.

Доктор Шнайдер тяжело вздохнул и склонился над Пондораи Томашне, но та хрипло зарычала, и он отпрянул. Словно очнувшись, госпожа Пондораи резко вскочила, неуклюже переваливаясь в глубоком снегу, подошла к графу и снова упала на колени, обнимая его сапог.

— Прошу вас, мейльтушагош! Умоляю вас! Не уходите! Давайте их искать! Они где-то совсем рядом! Мейльтушагош! Вы же не бросите моего мальчика!

Альби, не двигаясь, молча смотрел на нее сверху вниз. Пондораи Томашне схватила его руку и принялась целовать ее, жалобно причитая.

Доктор Шнайдер подошел к графу и приобнял за плечи.

— Альбрехт, придите в себя хоть вы!

— Там Янина, — тихо напомнил ему фон Кларен.

Доктор смешался под его пронзительным взглядом.

— Да, но… вы же понимаете… — он посмотрел на рыдающую Пондораи Томашне у их ног.

Альби тяжело вздохнул, кивнул и опустился на корточки в снег, рядом с госпожой Пондораи, слегка тряхнул ее за плечи.

— Илона, посмотрите на меня. Мы непременно найдем их. Но сейчас мы пойдем с этими людьми, чтобы обсудить, как искать, хорошо? И мы найдем их. Я найду их. Обещаю.

Граф помог ей подняться и передал в руки двух солдат, те осторожно повели ее прочь. Сам он еще раз оглянулся на замок и позволил доктору и капитану так же отконвоировать себя следом за остальными, на всякий случай они придерживали его за плечи. Рядом шел бледный и молчаливый Ярнок, прихрамывая — волчьи клыки хватили его за бедро, к счастью, неглубоко.

Сзади снова блеснуло, снова был грохот, и сквозь него ясно прозвучал краткий и звонкий волчий вой. Внезапно граф опрокинул доктора в снег, вырвался из рук капитана и побежал обратно, вверх по склону.

Капитан рванулся было за ним, но Ярнок неожиданно и неумело ударил его и торопливо заковылял следом за фон Клареном. Пондораи Томашне завыла и забилась в руках солдат.

— Что за сборище сумасшедших! — простонал капитан, но доктор, как раз начавший подниматься, замер в нелепой позе, опираясь рукой о землю, и шикнул на него:

— Смотрите!

Граф и Ярнок тоже застыли несколько выше по склону. Над гребнем издалека поднималось зарево грандиозного пожара, и на его фоне был ясно виден черный силуэт странной формы. На миг метель притихла, словно тоже залюбовалась фантастической игрой света и тьмы в горах, непонятное нечто перевалило через гребень, и стала ясно видна тонкая фигурка в вольно накинутом на плечи большом пальто, широко и свободно шагавшая по снегу, за нею же — что было уже вовсе невероятно — следовал гигантский рыжеватой масти волк, неся на спине ребенка.

Придя в себя от изумления, фон Кларен бросился им навстречу. Женщина остановилась, обернулась к волку, нагнулась к его морде, то ли шепча что-то, то ли целуя зверя, а потом взяла мальчика на руки. Волк нагнул тяжелую голову, словно бы в поклоне, развернулся и быстрыми скачками умчался обратно в горы.

Граф подбежал к Янине и крепко прижал ее к себе. К ним уже спешила Пондораи Томашне. Доктор медленно качал головой, словно никак не мог поверить собственным глазам, и улыбался.

— Боже… Янишка… Я уже думал… — сбивчиво бормотал фон Кларен, целуя замерзшие щеки жены, но госпожа Пондораи оттолкнула его, и Янина передала ей Арпада, коротко пояснив:

— Он ногу подвернул, кажется.

Арпада пришлось опустить на землю, так как мать не могла удержать его на руках, но его тут же подхватил Ярнок, всё еще винивший себя за то, что не уберег ребенка при нападении волков. Пондораи Томашне бросилась обнимать и целовать Янину, невнятно благодаря.

Пугливо переглядываясь, вся компания пошла в сторону города, только Альби и Янина отстали от остальных. Альби не отрывал затуманенного от слез взгляда от Янины, она же, стоя прямо на диком ветру, не ежась и не жмурясь от бьющей в лицо пурги, смотрела вдаль, и зарево отражалось ярким сиянием в ее прозрачных серо-зеленых глазах.

— Янина? — граф вдруг схватил ее за руку и развернул лицом к себе.

В следующее мгновение он оттолкнул ее, шагнул в сторону замка, но безумный вой ветра заглушил отчаянный крик:

— Будь ты проклят, Дюла Сильвестер!

Глава12

Солнце садилось, окрашивая небо над аэропортом в лилово-розовый цвет. Женщина в элегантном костюме медленно спускалась по трапу. Из-под широких полей светлой шляпы выбивалась золотистая прядь, пол-лица скрывали, несмотря на закатный час, большие противосолнечные очки. Красиво очерченные розовые губы изгибались в задумчивой ироничной улыбке. На плече у дамы висела плоская сумка, в руке она держала компактный саквояжик. Один из ее спутников уже порывался поднести за нее багаж, но едва сумел оторвать саквояж от пола, дама мило поблагодарила и с легкостью взяла его сама.

Пропустив других пассажиров вперед, дама глубоко, с удовольствием вдохнула воздух старинного города, удовлетворенно оглядела с высоты трапа аэродром и свободной рукой сняла очки, провожая взглядом уходящее солнце. Она была, несомненно, красива — точной, правильной красотой, миниатюрное тело было ладно скроено, и двигалась она с инстинктивной грацией хищного животного. Ее кожа была совершенно гладкой, без единой морщины и слегка отливала странным перламутровым блеском, из густых светлых волос выглядывало изящно заостренное ухо, улыбка приоткрывала идеально ровные белые зубы. Цвета лица были свежи и ярки — цвет румянца, губ, темных бровей и ресниц. Однако стоило посмотреть в ее прозрачные серо-зеленые, словно бы горящие внутренним светом глаза, отметить жесткий рисунок красивых губ и скупую четкость неторопливых уверенных жестов, и никому не пришло бы в голову назвать ее молодой. Это слово было к ней просто неприменимо.

Прищурившись и сдвинув темные брови, словно прислушиваясь к чему-то внятному лишь ей, дама вдруг широко улыбнулась — в розовом свете вечерней зари блеснули маленькие острые клычки — и произнесла низким грудным голосом:

 

— Что ж… В этом городе становится интересно!

 

 

Он пришел с наступлением темноты, когда Яна Кларен, интендант музыкальных театров столицы, как раз закончила решение не терпящих отлагательства вопросов. Вернувшись после почти годичного отсутствия, она трудилась всю прошлую ночь и весь день — за наглухо закрытыми окнами и опущенными жалюзи, под вой запущенных на полную мощность кондиционеров. Работа на сегодня еще не была закончена — ей предстоял деловой ужин в элитном ресторане.

Янина как раз откинулась в кресле, выключила компьютер и провела рукой по лицу, перестраиваясь на иной лад, когда щелкнула дверная ручка, и он бесшумно возник в кабинете.

Янина с интересом смотрела на Кёдолаи. На нем была темная рубашка с длинным рукавом, джинсы и ковбойские сапоги, на левой руке — золотые часы на массивном браслете, в ухе серьга, черные с проседью волосы убраны в хвост. Пять вспухших шрамов багровели на смуглом лице.

— Ты отвратительно выглядишь, — не без удовлетворения произнесла Янина и стала раскладывать по ящикам просмотренные документы.

— А ты только похорошела, — ответил Кёдолаи и без приглашения уселся в кресло перед ее столом, закинул ногу на ногу. — Смерть явно пошла тебе на пользу, дорогая моя.

Янина смерила его тяжелым взглядом.

— Интересно, — задумчиво произнесла она, — если оторвать тебе вот прямо сейчас голову, то ведь обратно прирастет?

— Как приятно бывает встретиться с хорошими знакомыми через полторы сотни лет! — вздохнул Кёдолаи, изогнувшись в кресле, вытянул низ рубашки из брюк и принялся неторопливо расстегивать ее.

— Если ты хочешь произвести на меня впечатление видом своего атлетического торса, то не теряй времени зря, — ядовитым тоном посоветовала Янина. — Я знаю, что ты далеко не атлет.

— Я просто подумал, что, учитывая твои кровожадные побуждения на мой счет, это зрелище тебя, возможно, утешит… — кротко ответил Кёдолаи и распахнул рубашку.

Янина поморщилась и покачала головой.

— Черт возьми! Во что ты вляпался на этот раз?

— Встретился еще с одним старым хорошим знакомым!

— Тогда хорошо его понимаю, — кивнула Янина и окинула его живот брезгливым взглядом. — Что это было? Электропила?

— Всего лишь пожарный топорик. Небольшой — удобен в обращении.

— Почему ты не приведешь себя в порядок?

— Это, знаешь ли, не так просто! — возмутился Кёдолаи. — Или… не знаешь? — Его густые брови приподнялись. — Ты никогда не попадала в серьезный переплет? За всё это время? Невероятно… В моем возрасте, дорогая моя, регенерация столь тяжелых повреждений идет не так — раз и готово! — он щелкнул пальцами. — Я бы мог сделать это быстрее, но не обошлось бы без жертв, а это, я полагаю, не в наших интересах.

— Застегнись, а то меня сейчас стошнит, — попросила Янина. — Кстати, тебе не приходило в голову что-нибудь сделать с этой рукой? Уверена, сейчас производят вполне пристойные протезы.

— У меня была превосходная рука! — вздохнул Кёдолаи. — Но когда встречаешь старых друзей…

— Запасной надо иметь, — бросила Янина.

— Не издевайся! — взвыл Кёдолаи. — И говорят еще о высоком качестве жизни, мол, покой и порядок, полиция начеку! Вечером на улицу не выйдешь без того, чтобы тебя не изрубили, не застрелили…

— Покой и порядок здесь были, пока ты не появился! — парировала Янина. — И я с содроганием думаю о том, что будет дальше. Объясни наконец, что всё это значит? Почему эта пьеса?

— Между прочим, ты сама дала на нее добро, госпожа интендантин.

— Я теперь предприниматель, — улыбнулась Янина. — Я не могу позволить себе упустить перспективный сюжет. Но у меня глаза на лоб лезли, когда я читала материал, а когда увидела твое имя, меня разобрал такой смех, что на столе лопнул графин. Альбрехт Вереш Линдентон — что это такое, черт возьми?

— Я хотел подать тебе знак, что это действительно я. Мое настоящее имя, как говорится, слишком известно, — князь машинально поправил на ее столе органайзер, стоявший не совсем симметрично по отношению к мраморному письменному прибору. — А имя моего племянника захватила ты.

— Что значит, захватила?! — возмутилась Янина и сдвинула органайзер обратно, точно выверив расстояние от него до мраморной композиции и монитора. — Я была и остаюсь графиней фон Кларен. Смерть не лишает титула!

— Разумеется, ваше сиятельство, госпожа покойная графиня! — склонил голову Кёдолаи.

— Но зачем тебе это? Начитался Энн Райс[14]?

— Дорогая моя, я не намерен ни взлетать над сценой (тем более что этим в наше время никого не удивишь), ни кого-либо разоблачать. Да и правды-то в моей пьесе мало, думаю, ты это заметила? Но да, пожалуй, что-то общее есть… Может быть, это был такой изощренный способ привлечь твое внимание?

Привлечь мое внимание? — тихо переспросила Янина.

— Ты же сама отметила, что ты теперь предприниматель, я подумал, что наилучшим подарком будет заработать тебе деньги…

— Ты захотел привлечь мое внимание?! — переспросила Янина. — Соскучился за полторы сотни лет? Слушай, — она схватила телефон, — если бы я только знала, как связаться с этой особой полицией, как их там теперь называют…

— Не трудись, мы с ними уже пообщались, — проворчал Кёдолаи, снова приоткрывая незастегнутую до конца рубашку.

— Значит, даже они не могут тебя прикончить? — расстроилась Янина.

— Я не понимаю, что ты злишься?

— Что я злюсь? Ты действительно не понимаешь?

— Я же сделал то, что ты сама просила! Да ты сама мне чуть в горло не впилась!

— Я просила тебя не делать этого!

— Ты просила меня не делать этого, когда уже умирала у меня на рука… на руке! Пути назад не было! Я отнес твои причитания за счет мозговых конвульсий.

— А что было потом? Ты просто выставил меня из замка! Сразу, ничего не объяснив, ничему не научив!

— Как это ничему?! Я столько тебе рассказал, я ответил на все твои вопросы! Что еще тебе было нужно?

Ты мне был нужен! — Янина вскочила и наклонилась над ним, опираясь о стол. — А ты вышвырнул меня за ворота! В пургу! В лес! К волкам!

— Дорогая моя, ты бы видела, что тогда творилось в замке! Ничего не зная и не умея, ты легко могла погибнуть там, а в лесу у тебя были все шансы. Право, я даже рассчитывал, что в случае нужды ты поможешь остальным, я словно бы поручил их тебе — и разве я был неправ?

— А я ведь любила тебя тогда, — с горечью произнесла Янина.

— Дорогая моя, — с нажимом произнес Кёдолаи. — Я обеспечил тебе такое мягкое перерождение, какое редко кому достается, уж поверь мне. И я был с тобой до конца, я держал тебя в объятьях, я ласкал и утешал тебя, когда ты умирала. Я дал тебе имя…

— Ты дал мне имя! — взвизгнула Янина. — Но ты предусмотрительно скрыл от меня свое! Мерзавец! — мгновенно удлинившиеся когти на ее руках впились в столешницу. — Я ничего не знала о тебе. Когда я увидела, что осталось от Кёдоля, я же думала… — Янина захлебнулась и снова опустилась в кресло, не без удивления глядя на глубокие царапины на столе. — Я все эти годы не знала, жив ли ты.

— Мне казалось, так будет правильнее. Я не хотел, чтобы ты ринулась в замок в ту ночь.

— Где тебя носило все эти годы?

— Где меня только не носило… — Кёдолаи автоматически подвинул теперь уже мраморный прибор на ее столе, но, поймав взгляд Янины, торопливо вернул его на место. — Но, поверь, дорогая моя, я не упускал тебя из виду. Если бы тебе угрожала серьезная опасность, я немедленно пришел бы на помощь. Но ты оказалась неожиданно благоразумной девочкой. Куда более осторожной, чем при жизни.

— А просто так нельзя было дать о себе знать? — с горечью спросила Янина. — Ах да, я забыла: тебя когда-то так замучили толпы влюбленных вампирш… Понимаю. Но что изменилось именно сейчас?

— Однажды я научился включать компьютер, потом обнаружил, что могу создавать музыку и без руки. Стал восстанавливать некоторые свои старые мелодии, а когда дошел до того чардаша… Помнишь? Захотелось показать это всё тебе.

— Чардаш, — грустно улыбнулась Янина. — Именно из-за него я не стерла весь твой материал из моего компьютера и из моей жизни. А потом видео с Белой… Он танцевал так, словно был там, словно видел…

— Надеюсь, я не очень огорчу тебя… — робко вставил князь, — но он, пожалуй, и был, и видел.

— А! — Янина улыбнулась. — Мне следовало догадаться.

— Мне очень неловко, — признался князь. — Но, кажется, я увел у тебя твоего мальчика. Уверяю тебя, это не входило в мои намерения.

— Я не в обиде. Подобрала его буквально на улице, беспомощного, ничего не знающего, каким только чудом он уцелел? Какой-то негодяй обратил его и бросил — так, кажется, щенков учат плавать?

— Ладно-ладно, я уже всё понял! — пробурчал Кёдолаи. — И ты взяла его под крылышко?

 

— Я помогла ему. Но он и сам неплохо справляется. Жить и работать среди людей непросто.

— Ты тоже неплохо справляешься, — заметил Кёдолаи. — Как это — уехать почти на год, а дело идет?

— Да, — с гордостью кивнула Янина. — Я хорошо умею подбирать людей, — она подмигнула, — буквально вижу их насквозь! Я была на Дальнем Востоке, там проявляют большой интерес к европейскому театру. Посетила несколько стран, многое повидала. Рассчитывала вернуться весной, но меня внезапно вызвали в Канаду, — по ее лицу на миг пробежала тень. — Пришлось там задержаться.

— Ты как Бела, — скорбно признал Кёдолаи. — Честно зарабатываешь свой хлеб… Но, положа руку на сердце, ты разочаровала меня! Я-то надеялся, что ты сделаешь вклад в науку. Что-нибудь откроешь.

— Я думала об этой стезе, — призналась Янина. — Но, видимо, у меня совсем нет созидательного таланта. И я снова обратилась к театру и наконец, с опозданием на сто лет, нашла свое правильное место — не на сцене, а по ту ее сторону.

— Я ожидал другого, — повторил Кёдолаи и окинул взглядом ее стол, где царил почти нечеловеческий порядок. — Но что за тошнотворная сентиментальность! — он показал на злополучный чернильный прибор — на нем лежали маленькая фарфоровая розочка и нож для бумаг в виде миниатюрного кинжала.

— Атавизм человеческой личности, — ответила Янина. — И это еще не всё, — она кивнула в сторону стены, и Кёдолаи вскочил с кресла, чтобы поближе рассмотреть серию рисунков в скромных рамах.

— Не может быть! Как ты?..

— Я нашла ташку в руинах, завалилась куда-то и уцелела. У Франца была прочная ташка. Или, скорее, счастливая.

— Ты хозяйственная, — похвалил князь, возвращаясь в кресло. — И даже научилась держать вещи в порядке. Я же говорил, смерть тебе пошла только на пользу. Но меня больше интересует другой твой трофей. Что сталось с моим племянником, ваше сиятельство?

— Он умер в год, когда убили императрицу Елизавету, — медленно ответила Янина. — Я была с ним до конца.

— И ты допустила?..

— Он так хотел. Он прожил приличный срок, и, пожалуй, нам было хорошо вместе. Может быть, именно потому, что настоящей любви между нами не было, и мы оба просто искали защиты от одиночества. Я не всегда была с ним, я не могла лишать его того, что сама была дать не в состоянии. У него были женщины. Еще бы, твоя кровь… У него был сын. Он погиб в Первую мировую…

— Еще один! — простонал князь.

— Да, еще один солдат, видимо, это тоже у вас в крови. Но внуков у Альби не было, так что род Кёдолаи все-таки пресекся, хоть и не на нас. Линия Франца тоже заглохла — я проверяла.

— Вот так, — мрачно подытожил князь.

Некоторое время оба молчали.

— Перед самой смертью, — произнесла Янина, всё так же глядя в стол. — Он сыграл мне твой чардаш. Он часто играл мне, но эту мелодию — только один раз. Ему уже тяжело было играть, и всё же… Он знал, что значит для меня эта музыка и, наверно, простил меня… нас, — она исподлобья взглянула на Кёдолаи, но тот сосредоточенно изучал запонку на пустой манжете.

— А что тот ликантроп? — поинтересовался он. — Ты его больше не видела? Любопытно…

— Уилберт выручил меня в ту ночь, — ответила Янина. — Когда на нас с Арпадом напали волки, он прогнал их. Вся стая будто бы признала его силу, и Уилберт вывел нас из лощины, где мы потерялись. А потом… Потом он вернулся домой, издал свою статью, я еще передала ему иллюстрации…

— Прославился и разбогател? — скривился Кёдолаи. — За мой счет.

— Нет. Статья имела успех, но ожидаемой сенсации не было, потому что ее приняли за чистую беллетристику, неплохой готический рассказ, но не более того. Уилберт разочаровался в журналистике и много лет путешествовал по всему миру, изучая повадки хищных зверей. Выступал в серии телепередач Би-Би-Си. В конце концов обосновался при волчьем питомнике в Канаде.

— И вы всё это время поддерживали отношения? — поразился Кёдолаи. — Ведь ты должна вызывать у него…

— Некоторые способны справляться со своими ощущениями ради дружбы, — холодно ответила Янина.

— Постой-ка… Ты сказала, что была в Канаде. Так ты сейчас от него?

— Уилберт умер, — тяжело произнесла Янина.

— Ну… Он прожил много лет, — пожал плечами князь.

— Много, — сказала Янина.

— Но надо же — опубликовал статью! — ухмыльнулся Кёдолаи. — Значит, наша история уже описана, и кто-то может ее прочитать… Я и не думал…

— Конечно, прежде чем сочинять пьесу, тебе и в голову не пришло исследовать, что об этом уже написано!

Мне — что об этом написано? — сделал большие глаза князь.

— У Уилберта есть родственники. Еще чего доброго обнаружатся правообладатели и обвинят тебя в плагиате! — злорадно предупредила Янина.

— Мне не успеть за нынешним временем, — ошеломленно пробормотал князь.

— С другой стороны, твоя пьеса так далека от правды, что сходство можно и не усмотреть, — успокоила его Янина и добавила задумчиво: — Ты погибаешь в конце…

— Я решил, что надо добавить драматизма.

— Аксель всё равно затмит нашего протеже, гарантирую.

— Пусть, — пожал плечами Кёдолаи. — Мы дали парнишке старт, дальше пусть выкручивается сам.

— Тебе следовало пойти до конца, — блеснула острыми клычками Янина, — и играть самому. С твоим обаянием…

— А петь я чем буду?

— Да. Прости, я увлеклась. Действительно, голос у тебя не для пения, — Янина помолчала, поглядывая на него украдкой.

Кёдолаи снова был занят запонкой.

— Признай, ты ведь это с самого начала задумал? — спросила она. — Обратить меня? Ты намеренно меня обрабатывал, просвещал, развлекал, катал по воздуху… Ты всё рассчитал с самого начала?

— Дорогая моя, ты приписываешь мне коварство, на которое у меня бы просто не хватило терпения!

— Ведь врешь.

— Прочитай меня, — предложил Кёдолаи.

— Нет уж!

— Если хочешь знать правду…

— Нет! Не хочу. Не хочу знать. Не хочу в это погружаться! — она посмотрела на часы и встала из-за стола. — У меня еще рандеву.

— Не со мной? — удивился князь.

— А ты меня приглашал?! — Янина посмотрела на него, вздохнула и принялась расстегивать у себя на шее жемчужное ожерелье в несколько нитей. — Не будем терять времени.

— Я знал! — просиял князь, вскочил с кресла и в один миг перепрыгнул стол.

— Не обольщайся! — осадила его Янина. — Послезавтра премьера, мне надо, чтобы ты пристойно выглядел. И будь любезен, сосредоточься на лице.

Князь посмурнел, но, мысленно признав ее правоту, нагнулся и коснулся губами ее перламутровой кожи.

— И вот еще! — вспомнила Янина. — Ты не дашь мне контакт того твоего приятеля, который тебя так разделал? Поделился бы опытом — мне может пригодиться!

 

 

Упав на пол, лампа чудом не разбилась, и ее теплый свет еще сиял в середине склепа, вырисовывая в темноте борта саркофагов. Лицо Кёдолаи тонуло во мраке, из-за неверного слабого света внизу носферату казался еще крупнее, чем был.

Янина плотно запахнула на себе его большой сюртук, сунула руки в карманы и снова нащупала свой платок.

— Дюла Сильвестер! — позвала она твердо и жестко, не узнавая собственного голоса. — Ответь мне еще на один вопрос. Последний.

Он промолчал, стоя неподвижно, слившись с непроницаемой тьмой.

— Ты говорил мне уже не однажды, но я спрошу еще раз, и ты ответишь мне правду. Сколько мне осталось?

— Разве я не объяснял… — скучливо начал он, но Янина перебила:

— И скажи заодно, что значит «Э фьотоль. Кар ходь мегхоль хоморошон»[15]. На то, чтобы это понять, не нужно глубоких знаний венгерского.

— Кто это сказал? — резко спросил князь.

— Твоя кузина.

— И ты будешь слушать старую дуру?

— Дюла, я жду ответа.

Он молчал. Янине показалось, что он молчит очень долго, лампа светила всё слабее, темнота наплывала, и казалось, он решил вовсе не удостаивать ее ответа и уже куда-нибудь ушел, растворясь во мраке…

Тишина оглушала. Или это была не тишина, а грохот пульса в висках? От холода она не чувствовала ног, все ощущения растворились во тьме, и она уже не знала, стоит ли она у лестницы крипты или спит в своей постели под балдахином, и всё это ей снится, или, может быть, она уже умерла?

— Года полтора-два, на большее не рассчитывай, — тяжело произнес он.

— Благодарю, — ответила Янина всё тем же чужим, жестким голосом. — Тогда чего ты ждешь?

И, не думая о том, что может налететь в темноте на саркофаг, она быстро пошла вперед, на гаснущий свет, но далеко идти не пришлось: он уже был рядом, его нечеловечески сильная рука обхватила ее плечи, длинные пальцы с треском рвущейся ткани дернули ворот ее платья. Стало абсолютно темно, во мраке было только тяжелое дыхание у самого ее лица — дыхание, в котором не было тепла, и хриплый сорванный голос:

— Не забывай, дорогая моя, пути назад не будет. Века одиночества.

 

 

Янина тихо проскользнула в номер и с любопытством огляделась. Приятная прохлада встретила ее после теплого сентябрьского вечера снаружи. Сквозняк овевал ее голые плечи над лифом длинного фиолетового платья. По неискоренимой привычке Янина провела рукой по волосам, проверяя, в порядке ли ее высокая прическа, отчего-то чувствуя странное волнение. Перед премьерой она всегда волновалась — не столько из-за возможности финансовых потерь в случае неудачи, сколько из опасений, не совершила ли она ошибку. Но почему у нее трепещет внутри именно сейчас — можно подумать, что от обитающего здесь создания зависит сегодняшний успех? Уже ни от кого ничего не зависит, процесс запущен и ничего нельзя изменить. Или?..

Он лежал на широкой кровати, вытянувшись во всю свою почти двухметровую длину, обнаженный, доверив истерзанное тело искусственной прохладе. Янина не сомневалась, что он спит — сейчас он должен беречь каждую минуту сна.

Янина немного побаивалась возможной реакции на свой приход, но рассчитывала на общее правило — носферату обычно не ждут опасности со стороны тех, кто связан с ними кровью. Узы крови священны, это главное, и, может быть, на самом деле единственное правило. Она тихо присела на пустую тумбочку у кровати, не отрывая глаз от спящего.

Он лежал прямо, прижав локти к бокам — привык проводить дневное время в саркофаге. Янина, влекомая всегдашней своей любознательностью, при каждом удобном и неудобном случае проводила наблюдения за себе подобными и знала, что молодые вампиры, незнакомые с традицией саркофагов или простых гробов, зачастую напоминали во сне обычных людей — лежали раскинувшись или наоборот свернувшись в клубок, многие дышали во сне, хотя для регенерации и отдыха полезнее всего полный покой и неподвижность. Тело не сразу научалось понимать, что далеко не всякий воздух стоит вдыхать, и что при благоприятных условиях дышать можно со смаком, словно пробуя изысканное блюдо. Это понимание приходило обычно после первой серьезной травмы и нескольких недель, а то и месяцев вынужденной неподвижности.

Дюла Сильвестер и был совершенно неподвижен, любой медик, увидев его, тотчас же констатировал бы смерть. Глаза его были прикрыты, уголки губ, как всегда, приподняты, словно ему снилось что-то хорошее. Обрубленная рука вытянулась вдоль тела, кисть другой руки лежала на груди, поверх сердца — словно во сне он готов был защищать свое самое уязвимое место, и почему-то Янина почувствовала, что от этого зрелища ее собственное сердце споткнулось, дало сбой в мерном перекачивании крови. Или дело было в том, что только теперь, когда ее не злил и не отвлекал насмешливый взгляд его, она осознала, насколько он постарел за эти годы, и гадала теперь, были ли причиной его раны, или — беспощадный к любому существу ход времени. Лежа князь выглядел еще более худым, щеки глубоко запали под выпирающими скулами, как и закрытые глаза в широких глазницах, кости черепа и ребра были все на виду, проступая четким рельефом под кожей, за нижними ребрами был резкий перепад к провалившемуся животу — сплошной массе грубых рубцов. Кожа, словно бы слишком растянутая для костяного каркаса под ней, потеряла упругость и блеск, в шевелюре было заметно больше седины.

Она смотрела на его спокойное спящее лицо, на вишневые губы, и вдруг подумала, а может быть, это вовсе не форма рта, как ей казалось, а действительно улыбка? Может быть, именно то, что он всё происходящее воспринимает как шутку — иногда сомнительную, иногда жестокую, но шутку, повод для смеха — и позволило ему прожить так долго? Или, может быть, дело было в сознании ответственности, в возложенном им самим на себя священном долге?

Янина опустила глаза на элегантный клатч, лежавший у нее на коленях. Снова атавизм человеческой сути, да? — сказала она себе, — ты тут разнюнилась, а он завтра вдруг возьмет и умчится куда-нибудь в Австралию, в лучшем случае чмокнув тебя в лоб на прощание, как в прошлый раз…                  

— Как мило! — раздался рядом хриплый голос, и Янина от неожиданности едва не уронила клатч. Он уже сидел на постели, скрестив длинные ноги, и удивленно смотрел на нее. — И давно ты тут мной любуешься?

— Только что пришла, — солгала Янина. — Собиралась тебя будить — еще не хватало, чтобы ты опоздал.

— Ценю твою заботу, — он легко вскочил на ноги, подошел к гардеробной и достал вешалку с брюками.

Нижнего белья он определенно не носил, Янина едва не рассмеялась, вспомнив, как ее поразила эта мысль полторы сотни лет назад. Уловив ее выражение, князь вопросительно приподнял брови, но не дождавшись ответа, пожал плечами и ушел в ванную.

Когда он снова предстал перед ней, застегивая запонку на пустой манжете, она окинула его внимательным взглядом от спутанной полуседой гривы до лакированных туфель с узкими носами и неожиданно изрекла:

— Ты что-то скрываешь.

Кёдолаи поперхнулся.

— Я?!

— Ты что-то задумал на сегодняшний вечер, я это вижу!

— Клянусь тебе, дорогая моя, я ничего не задумывал! Но нельзя исключить, конечно… — он ухватил зубами край рукава, пытаясь застегнуть запонку на левой манжете левой же рукой.

— Что ты делаешь? Дай сюда, — Янина бросила клатч на кровать и взяла его за руку.

— Нельзя исключить, конечно, возможность какого-нибудь происшествия. Три носферату в одном театре, готическая история, которая имела место быть на самом деле. Мало ли кого всё это может привлечь? Я бы был начеку.

— Лучше скажи сразу.

— Дорогая моя, это просто случайные мысли. Я ничего не задумывал и ничего не знаю.

— Если у меня сорвется премьера, я не знаю что с тобой сделаю! Сядь, я тебя причешу, — она толкнула его на стул.

— Что-то мне это напоминает, — промурлыкал князь. — Хороший был декабрь, не правда ли?

— Ты лучше молчи, а то выдерну клок, — прошипела Янина.

— Ты необычайно любезна. Знаешь, мне здесь очень не хватает моих слуг.

— Не сомневаюсь.

Его длинные прямые волосы электрически потрескивали под зубьями расчески, рассыпая искры, от них пахло озоном, словно гроза запуталась в его гриве, когда он пролетал сквозь тучи.

 

 

Они заняли места в боковой ложе, когда там никого еще не было. Князь благодушно озирал с высоты постепенно заполнявшийся зал, Янина же хмурилась, словно пыталась понять что-то ускользавшее от ее разумения.

— Дюла Сильвестер, здесь есть еще один носферату? — спросила она.

— Вот именно что один! — с горечью ответил князь. — Я не то чтобы рассчитывал… Но кто-нибудь мог бы и прийти. Было бы интересно.

— Ты имеешь в виду Кёдолаи? Они… остались живы той ночью?

— Остались, что им сделается? Но разметало их по свету теперь, когда больше нет замка. Всё еще дуются на меня.

— Понятно, — кивнула Янина. — Еще с дюжину дорогих родичей, готовых при встрече разорвать тебя на куски. Меня волнуют не те, которых нет, а тот, который есть.

— Его-то я ждал, — Кёдолаи наклонился к ней и показал на пепельноволосую голову в середине партера.

Носферату почувствовал, что ему смотрят в затылок, обернулся и, увидев их, вскочил с места. Мужчина был высок и хорошо сложен; когда он встретился взглядом с князем, его лицо с правильными чертами и аккуратными усами озарила широкая улыбка, и он помахал рукой.

— Но это же… — поразилась Янина. — Это же тот самый негодяй, который обратил Белу!

— Ты находишь что-то странное в том, чтобы прийти посмотреть выступление, так сказать, крестника?

— Исходя из того, что я о нем слышала… — Янина обеспокоенно повернулась к Кёдолаи. — Ты не думаешь, что он намерен устроить какую-нибудь… гадость?

— Я положительно уверен, что он намеревается устроить какую-нибудь гадость, — спокойно ответил Кёдолаи.

— Но почему?

— Потому что это и его история. Вспомни, дорогая моя, этот оскал ты уже видела раньше.

— Не может быть… — прошептала Янина. — Мне бы в голову не пришло… У него больше нет шрамов!

— Разумеется, нет. Шрамы рассасываются при перерождении.

— Но я думала, ты убил его! Ты же сам говорил, что Адалия…

— Не помню, что я говорил, возможно, я сказал, что Адалия — это ведь та сырость? — помогла мне его догнать, не более того.

— Но почему? — простонала Янина.

— Видишь ли, дорогая моя, тебе не кажется, что в том, как он обошелся со мной, была какая-то изощренная, чтобы не сказать извращенная, жестокость? Уверен, именно он насоветовал Францу отдать трупы слуг на съедение волкам, тот бы сам не додумался. Именно за это охотники и выставили его из своих рядов — неоправданная жестокость им не нужна. Это показалось мне… интересным. И, прочитав его сознание, я понял, что смерть будет слишком слабой местью за мою бедную руку.

— И поэтому ты сделал его бессмертным?!

— Поэтому я сделал именно то, что когда-то сделали с нами. Я сделал так, чтобы он смог сам определить, за чем, собственно, охотился, и осознал, что ему никогда не овладеть этой силой.

— Ты нарушил правила!

— Ой, не в первый раз, и надеюсь, не в последний!

— А тебе не пришло в голову, что он из той же мести приведет к мечу кого-нибудь другого?

— Никогда. Это я ясно прочитал в его душе. Он с самого начала лишь прикрывался интересами Германского рейха, а силу хотел только для себя. Наоборот, он никогда бы не допустил, чтобы ею овладел кто-то другой. Я практически нанял его охранять реликвию. Согласись, красивое решение!

— Потрясающее, — буркнула Янина. — И попутно ты сделал бессмертным амбициозного психопата с садистскими наклонностями. Очень красивое решение!

— Несколько дней назад я тоже понял, что это была ошибка, — признал князь и почесал шрам на щеке.

— А теперь он сидит в моем театре и собирается испортить мою премьеру!

Нашу, дорогая моя, — поправил Кёдолаи. — Вопрос в том, как он собирается это сделать?

— Не думаю, что ему понравится то, какую роль определил ты его герою в пьесе, — заметила Янина. — Роль чисто вспомогательная, только для развития сюжета.

— Я ему целое соло написал!

— Он появляется только во втором акте.

— И сражается со мной… — Кёдолаи задумался. — Пожалуй, в этом есть доля истины. Он может взяться исправить это упущение.

— Каким образом?

— Вылезет на сцену и займет место своего героя.

— А петь он умеет? — испугалась Янина.

— Не знаю, всё может быть. Ты посиди тут, я сейчас вернусь, — он вскочил с места и поспешил прочь из ложи. — Да ты не волнуйся так, — бросил он уже в дверях. — У меня свои люди в зале. Думай лучше о том, чтобы твоя труппа не подвела.

 

 

Очарованная публика следила за каждым жестом Белы и его партнерши, невольно притоптывая в набирающем скорость и силу ритме чардаша. Звонко отстукивали металлические подковки на каблуках сапог, героиня в укороченной ради этого номера пышной юбочке легко взмывала в сильных руках молодого актера, светлые волосы Белы взлетали и снова падали на плечи, мокрая прядь прилипла ко лбу, приобретя розовый оттенок от проступившей крови, но никто этого не замечал.

— Давай после спектакля выйдем на сцену вместе и покажем им всем, как надо? — шепнул Янине князь, и она шикнула на него.

Дойдя до вовсе уж невозможной быстроты, так что за движениями актеров трудно было уследить глазом, чардаш резко оборвался бравурным завершением первого акта, и в зале зажгли свет.

— Нам стоит нанести визит за кулисы, — решил Кёдолаи, и Янина послушно последовала за ним.

Возле общей гримерной болтался высокий, аккуратно одетый молодой человек, работники театра то и дело натыкались на него в коридоре, оглядывались, но без особого удивления. Одни принимали его за журналиста, отправленного за материалом для рекламных анонсов по телевидению, тем более что у парня была при себе профессиональная фотокамера; другие вспоминали, что уже видели его раньше и что это вроде бы приятель одной из сотрудниц. Кёдолаи с одобрением отметил, что молодой человек, казалось бы, бестолково путающийся у людей на пути, не зная куда приткнуться в ожидании своей девушки, на самом деле собран, готов к решительным действиям и зорко следит за актерами, в первую очередь — за неприметным молодым артистом второго плана с ролью в пятнадцать минут во втором акте, и не подозревавшим, что удостоился столь пристального внимания и надежной охраны. Правда, стоило князю мысленно похвалить молодое поколение сотрудников особого отдела, как агент мгновенно вышел из роли. Увидев Кёдолаи в коридоре, он уставился на него, как влюбленная школьница на симпатичного, но строгого учителя, и князь, ускорив шаг, скользнул в гримерную Белы.

Бела, вытиравший влажной салфеткой следы пота со лба и волос, вздрогнул, когда дверь открылась, и в следующее мгновение бросился навстречу князю, заламывая руки.

— Он здесь, херцегем, он здесь! Дюла, фёмейльтушагу, тот носферату, который… — Бела резко остановился, увидев за спиной князя Янину, и удивленно вскрикнул: — Яна? Ой! Фрау интендантин…

— Будь проще, дорогой мой, а то мы до конца спектакля не разберемся, кто есть кто, — посоветовал Кёдолаи. — И незачем панику поднимать, нам прекрасно известно, что он здесь. Гораздо хуже другое.

— Что? — упавшим голосом спросил Бела и присел на крутящийся табурет перед гримерным столиком.

— Даже не знаю, как это… — Кёдолаи оглянулся на Янину и решительно продолжил: — Дело в том, что этот носферату не только обратил тебя против всяких правил, он еще был тем самым командиром, которого ты должен убить по сюжету. Видишь ли, я несколько погрешил против истины и сильно подозреваю, что он может ввалиться по ходу пьесы на сцену и попытаться восстановить историческую справедливость. В его понимании.

— И что ты хочешь от меня? — слабым голосом спросил Бела.

— Просто не трусь. Естественно, я не допущу, чтобы это произошло, но мало ли… Помни свою роль и будь готов импровизировать.

— Импровизировать на премьере? — ужаснулся Бела.

— Бери пример с князя, — вздохнула Янина. — Он постоянно импровизирует. Так, что потом плакать хочется!

— Меня играешь, в конце концов! — напомнил князь. — Вот и входи в роль!

Бела встал, сглотнул и кивнул.

— Я готов, херцегем.

— Бела, — Янина оттолкнула князя и подошла к юному носферату, глядя ему в глаза, — что бы ни случилось, сбереги мою пьесу!

Нашу, дорогая моя! — поправил Кёдолаи. — А то, когда дойдет до выручки, тоже будет «моя»?

 

 

Второй акт близился к середине, когда Кёдолаи толкнул увлеченную действием на сцене Янину под локоть и показал пустое место в середине партера.

— Где он? — прошипела она.

— Вот и я думаю, где он? — к удивлению сидящих в ложе, князь высунулся вперед и, опершись руками о барьер, сгорбившись, словно хищный зверь, исподлобья оглядывал зал. — Думаю, там, над сценой, — мотнул он головой в сторону колосников.

— На колосниках?

— Я не знаю вашей терминологии. Но сверху можно хорошо следить за всем, не бросаясь в глаза, чтобы включиться в действие в нужный момент. Идем.

Извиняясь перед другими зрителями, они выбрались из ложи и поспешили за кулисы.

Князь не ошибся. Ашенграу стоял на рабочей галерее, держась за поручень, и задумчиво смотрел вниз, игнорируя взгляды рабочих, отвечавших за машинерию.

— Всё нормально, ребята, — проходя мимо, махнул им рукой Кёдолаи, ожег взглядом голубых глаз, — это всё так и задумано! — и техники обратились к своим непосредственным обязанностям, не обращая внимания на происходящее у них на глазах.

— Добрый вечер, ваша светлость, — снова широко улыбнулся Ашенграу, оторвавшись от созерцания сцены.

— Я рад, что ты посетил мой спектакль, — вежливо сказал Кёдолаи.

— Хорошая музыка, ваша светлость, только сюжет мало соответствует исторической правде, — заметил Ашенграу. — Что ни в коей мере не умаляет удовольствие видеть вас и… госпожу… Надо же, знакомое лицо! — он потрясенно воззрился на Янину. — Да это же, если не ошибаюсь, госпожа графиня? Бесконечно счастлив, ваше сиятельство! — он снова перевел взгляд на князя. — Снимаю шляпу, Кёдолаи. Ты провернул это тогда же? Это ж какую силу надо иметь… Или все-таки позже? Буду ли я иметь счастье повидать и его сиятельство? Впрочем, о чем это я, граф, несомненно, был бы третьим лишним…

— Дюла, ты его вышвырнешь наконец, или я сама должна это сделать? — спросила Янина, впиваясь от злости длинными когтями в кожу клатча.

— Перестань оскорблять мою невестку и убирайся отсюда! — приказал князь. — Это служебное помещение, посторонним тут делать нечего!

— Это я посторонний? — деланно поразился Ашенграу. — Какой же я посторонний? Без меня не было бы вашей пьесы!

— Была бы, — возразил Кёдолаи. — Твой персонаж нужен был для того лишь, чтобы добавить каплю экшна в кульминацию — кажется, я правильно выразился? В общем, не будь тебя, нашлось бы что-нибудь другое.

— Категорически не согласен, уж не взыщи, — покачал головой Ашенграу. — А потому изволь-ка вернуться на свое законное место — в зрительный зал — и наслаждайся собственным творчеством. А мы с твоим героем как-нибудь разберемся. Посмотрим, насколько этот щенок способен справиться с твоей ролью.

— Как это на тебя похоже! — вздохнул Кёдолаи. — Мериться силой с неопытным мальчишкой, которому сам же исковеркал жизнь. Наверно, бессмысленно предлагать тебе отойти куда-нибудь подальше от толпы и выяснить отношения один на один?

— Один на один. Ты серьезно? Тебе в прошлый раз мало досталось? — искренне поразился Ашенграу. — Ведь даже тогда, в Кёдоле, ты не обошелся без помощи — натравил на меня свое привидение.

— Наличие помощи, — наставительно произнес Кёдолаи, — говорит о хорошем характере и умении заводить друзей!

Ашенграу внезапно осознал, что попал под месмеризующие воздействие электрического взгляда князя, и резко обернулся. С другой стороны галереи стояли невысокий пожилой мужчина в странной одежде (впрочем, в театре и не такое видали) и широкоплечий парень с фотокамерой с большим объективом.

Ослепительно блеснула вспышка, в воздухе свистнуло, но Ашенграу уже был готов и пригнулся.

— Янина, стань позади меня! — рявкнул Кёдолаи, еще не договорив, резко дернул рукой, посмотрел на посеребренную пулю у себя в пальцах и, поморщившись, отбросил ее на доски галереи.

Ашенграу неверяще уставился на него.

— Ты… ты — с ними? Ты заодно со стервятниками?

— Уже то, что тебя выставили из их рядов, говорит в их пользу! — пожал плечами Кёдолаи.

Ашенграу снова обернулся к полицейским и как раз успел увидеть, как по галерее мчится к нему серый волк. Ашенграу зарычал, показывая клыки, плечи его раздались вширь, мышцы на груди и спине вздулись, он увернулся от броска зверя и гигантским прыжком перескочил на другую галерею, выше. Волк последовал за ним.

— Вот это правильно! — похвалил князь. — Блохастый! Гони его на самый верх! — он обернулся к Янине. — Ты помнишь, где твое место?

— У тебя за спиной! — с готовностью ответила она.

— Так-то, — и отдав честь младшему агенту, Кёдолаи крепко прижал ее к себе, сильно оттолкнулся от досок галереи и взмыл вверх.

 

 

Пришлось подтолкнуть дерущихся носферату и оборотня, чтобы выгнать их из здания на крышу, но это не составило особого труда, зато вред театру они там причинили бы минимальный. Сцепившись в клубок, рыча и пытаясь разодрать тело противника когтями, они катались по горбу крыши над сценой, каждое мгновение рискуя сорваться вниз. Кёдолаи и Янина с интересом наблюдали за дракой. В какой-то момент противники отскочили один от другого; грохоча по настилу крыши, прокатился заряженный миниатюрный арбалет и ударился о носок лакированной туфли князя. Кёдолаи ойкнул и поднял оружие. Волк бросил в его сторону многозначительный взгляд и снова ринулся в бой.

— Так вот как это делается! — протянул Кёдолаи, разглядывая арбалет, потом прицелился, опирая его о культю.

Целился он долго, каждый раз ругаясь, когда упускал удачный момент. Янина, устав ждать, посмотрела на князя и увидела, что руки у него дрожат, всё сильнее с каждой секундой.

— Боюсь, у нас произошло некоторое недопонимание, — признал Кёдолаи и опустил оружие. — Я не могу, — он аккуратно положил арбалет на настил.

Ашенграу поднял волка в воздух и швырнул о настил крыши, с жалобным воем тот покатился по скату, но застрял на карнизе внизу и с трудом приподнялся, опираясь на передние лапы. После нескольких попыток встать разбитый зверь пополз вверх по скату, беспомощно волоча распластанные задние лапы, но ему не хватало сил одолеть подъем.

— Увы, — изрек князь. — Кажется, мы остались без поддержки.

— Еще немного, и я сама разряжу эту штуку тебе в лоб, — пообещала Янина.

Ашенграу повел на них налитыми кровью глазами, отер когтистой лапой разорванную щеку.

— Ты, кажется, предлагал решить дело один на один? — ехидным тоном спросил он.

— Что ты сможешь с одной рукой? — прошипела Янина.

— Твоя вера в меня необыкновенно воодушевляет, — с упреком ответил князь, расправляя костлявые плечи, но в этот момент откуда-то сбоку донесся звонкий оклик:

— Стойте!

По скату крыши поднимался Бела, взъерошенный, тяжело дыша, в нарядном сценическом костюме, с тускло блестевшей старинной цепью на груди.

— Надо же! — удивился князь и радостно объявил: — Ну вот, все в сборе — одна большая счастливая семья!

— Бела, какого дьявола? — зарычала Янина. — Ты должен быть на сцене!

— Там я уже умер… то есть… — залепетал юный артист. — В финале я не участвую, — он сделал шаг к Ашенграу, пригибаясь, словно зверь, готовящийся к прыжку.

— Что, звереныш никак выпускает коготки? — оскалился Ашенграу. — И на кого — на своего собственного создателя?

— Ты убил меня! — крикнул Бела. — Лишил человеческой жизни и бросил на улице!

— Беру пример с нашего патриарха, — Ашенграу весело взглянул на князя, тот неловко переступил с ноги на ногу и покосился на Янину.

Она ответила долгим взглядом.

— Ой, ну подайте уже на меня в суд за неисполнение отцовских обязанностей! — взвыл князь.

— Носферату решают конфликты иначе, — рассмеялся Ашенграу и бросился на Кёдолаи.

Князь ждал этого и встретил его могучим ударом, отшвырнув далеко в сторону. Не успел Ашенграу подняться, как на него налетел Бела и снова сбил с ног. На скате крыши опять закипел бой.

— Молодец мальчишка! — восхитился князь. — Давай его усыновим?

— Мне кажется, мы уже это сделали.

— Только всё это бессмысленно, — заметил князь, прочистил горло и неуверенно произнес: — А знаешь, дорогая моя… Ведь сделать это придется тебе.

— Что сделать?! — неверяще воззрилась на него Янина.

— Сама посуди: ни я, ни Бела его убить не можем, только ты здесь не связана с ним кровью напрямую.

— Но я… Я никогда не нарушала правила!

— Не переживай, рано или поздно это делают все.

— Я никогда никого не убивала!

— Врешь! — поразился князь. — За сто пятьдесят лет? Две мировые войны? Где ты была всё это время?

Не убивала.

— Ну… значит, у тебя сразу будет масса полезного опыта!

— Это какой-то кошмар! — прошептала Янина. — Дюла, ты когда-нибудь думаешь перед тем, как что-то делать?!

— Не волнуйся, это не так уж трудно. Где была та штука со стрелой?

Он огляделся, но арбалета уже не было там, где он его положил, и как раз в этот миг Ашенграу отшвырнул Белу в сторону. Арбалет был у него в руках.

— Не получится! — известил его Кёдолаи. — Я уже пробовал!

— А если не убивать? — ухмыльнулся Ашенграу и отступил так, чтобы видеть всех троих носферату. — Можно в горло попасть или нос снести, например, или губы. Серебром-то! Кому тут идти через несколько минут на поклон?

Он направил арбалет в сторону Кёдолаи (Янина быстро отступила от князя подальше), потом — в сторону Белы.

— Как тебе нравится ход его мыслей? — тихо сказал князь Янине. — Мне бы такое в голову не пришло! Согласись: если убить эту мразь, выиграет всё человечество!

— Как вы мне все надоели! — Янина нервно расстегнула клатч. — Выпендриваетесь друг перед другом… Мужчины-носферату еще хуже обычных мужчин!

— Сейчас самое время пудрить нос! — проворчал Кёдолаи, глядя, как она роется в сумке. — Кому-то из нас это может очень пригодиться!

— Я тоже так подумала, — невозмутимо согласилась Янина и передала телепатически: — Отвлеки его на себя!

— Чтобы он в меня выстрелил?! — обиделся князь.

— Можно и так. Я не против.

— Ашенграу! — крикнул Кёдолаи. — Мы посовещались и решили. В интересах пьесы лучше уродуй меня!

Ашенграу невольно повернулся в его сторону. Серебряный клинок со свистом рассек воздух, и носферату слишком поздно понял, что опять попал под власть магнетического взгляда Кёдолаи. Заточенный до остроты скальпеля нож Янины по завитушестую рукоять вошел ему в грудь, пронзив сердце. Ашенграу изумленно уставился на серебряный эфес с изящным вензелем с инициалами AvK, схватился за него, но выдернуть нож у него уже не хватило сил, и он с грохотом повалился на настил.

— Вот так! — Янина удовлетворенно захлопнула клатч. — Альби был бы рад.

Услышав рядом тихий полустон-полувздох, она резко обернулась и увидела, как князь, схватившись за сердце, тяжело рухнул на колени. Янина успела поймать его под мышку, не давая завалиться на бок, тут же подбежал Бела и подхватил с другой стороны.

— Дюла, что с тобой?

— Теперь понятно… — прохрипел князь через силу, — почему нельзя убивать тех, кто… твой… А ты ничего не почувствовал?! — вдруг с возмущением посмотрел он на Белу.

— Почувствовал, — спокойно ответил тот. — Но у нас связь другая. Видимо, тяжелее терять свое создание, чем создателя. Ну и… я моложе, — добавил он, подумав.

— А это уже бестактность, — проворчал Кёдолаи.

Прихрамывая, по скату крыши поднялся Сильвиу, встал на одно колено возле трупа.

— Ты сможешь встать? — спросила Янина.

— Да. Мне уже легче, — Кёдолаи не без усилий поднялся, опираясь на их плечи.

— А ты что стоишь?! — накинулась Янина на Белу, подергала его за разорванный костюм. — Живо переодеваться и на сцену!

— Да, конечно, фрау инт… Яна, — Бела кивнул и мгновенно растворился в ночной тьме.

— Мы тоже пойдем. Не спеши, — Янина обхватила Кёдолаи за талию.

— Я уже в порядке. А ты всегда носишь с собой серебряный нож? — спросил князь.

— Только когда меня окружают вампиры, — усмехнулась Янина. — Как-то так… спокойнее.

 

 

Премьера удалась, и победное настроение преобладало на празднике, устроенном по традиции в театре по окончании шоу.

Аксель дал знак бармену, чтобы тот сделал ему, Хайди и Беле еще по коктейлю.

— Я не понимаю, чего ради тебе вздумалось переодеваться перед поклонами? — спросил Аксель. — Ты же чуть не опоздал.

— У меня… произошла небольшая авария, — Бела сделал глоток и устремил меланхоличный взгляд на стоявших в нише у окна Янину и Кёдолаи.

Уже в который раз в ответ на очередную фразу князя она залилась смехом и хлопнула его по руке — наверно, шутка опять была слишком черной или непристойной. Они были бы красивой парой, если бы не чрезмерная разница в росте, из-за которой они выглядели почти комично. Кёдолаи поднял брови и тряхнул головой, отбрасывая за спину темные волосы. Янина поправила ему галстук.

Бела тихо вздохнул. Аксель проследил за его взглядом.

— Создается такое впечатление, что фрау интендантин и наш автор не первый день знакомы, — заметил он.

— Да, они уже встречались раньше, — уклончиво ответил Бела.

— И вот что интересно, — Аксель потер подбородок и посмотрел на Хайди. — Настоящий титул моего героя — граф фон Кларен, да? А фрау интендантин зовут Яна Кларен.

— У Альби фон Кларена был сын, но он не оставил потомков, — пожала плечами Хайди. — Может быть, совпадение.

— Может быть, совпадение, — согласился Аксель и сделал еще глоток.

Бела последовал его примеру и отвернулся от пары в нише.

 

 

— Я знаю этот прищур, ты что-то задумал, — подозрительно нахмурилась Янина.

— Это не опасно, — заверил ее Кёдолаи. — Я просто хочу тебе кое-что показать. Полетели?

— Дюла…

— Неужели и ты не умеешь летать?

— Не всем дано носиться с тучами.

— Чушь!

— Мне так говорили. Я изучала этот вопрос.

— Плохо изучала.

— Тем не менее, у меня не получается. Может, храбрости не хватает.

— У тебя-то?

— Да, я знаю, — вздохнула Янина. — Женщина, способная с двадцати шагов попасть серебряным клинком в сердце мужчины… А летать не получается. Ты же меня не научил.

— А не организовать ли мне курсы полетов для осиротевших носферату? — загорелся Кёдолаи. — Так летим?

Едва они вышли из полного гостей фойе на пустынную лестницу, дорогу им заступил Сильвиу, облаченный в смокинг, которому, судя по его виду, было не менее пятидесяти лет. В руках агент теребил красочный журнал-программку спектакля.

— Ваша милость… — он слегка поклонился. — Мадам. Должен поблагодарить… за сотрудничество.

— С удовольствием. Очень рад, — блеснул улыбкой князь. — Обращайтесь.

— И пьеса ваша… То, что я слышал. Хорошая музыка, — добавил Сильвиу, сердито глядя исподлобья, после чего неуверенно сунул князю измятую программку. — Не откажите… подписать.

— Я — подписать? — поразился Кёдолаи.

— Не мне! — вспыхнул маленький агент. — Помощник у меня… Он про вас в полицейской школе то ли курсовую работу писал, то ли что… Да и от пьесы вашей… В восторге, в общем. Я и подумал, будет ему подарок на прощание.

— Польщен! — князь растерянно оглянулся на Янину, и та, мужественно борясь с приступом смеха, достала из клатча маркер.

— Как его зовут? — выжидательно взглянул на Сильвиу князь.

— Хервиг Шюлер, — продиктовал тот.

— В вашем подразделении так плохо идут дела, что вы нанимаете детей?[16] — приподнял брови князь.

— Это такая фамилия! — зарычал Сильвиу.

Кёдолаи коротко рассмеялся, открыл программку, прижал ее культей к перилам лестницы и принялся неуклюже царапать в ней левой рукой.

— Сюрприз на прощание? Значит, вы нас покидаете? — вежливо спросила Янина.

— Да. Я свою миссию выполнил, с вашей помощью, мадам… графиня? Теперь возвращаюсь домой, — он посмотрел на князя — тот перешел уже на вторую страницу и прилежно трудился, прикусив от усердия губу.

— Может быть, пару имен можно опустить? — предложила Янина.

— Это было бы невежливо, — отрезал князь, сделал последний размашистый росчерк и протянул программку Сильвиу.

— Это на латыни? — посмотрел тот на автограф. — «Удачной охоты». Кёдолаи… Дюла Сильвестер Иоахим… Марциуш… Спасибо, — он кивнул.

— Автограф ценнее, когда его получают из первых рук, — наставительно заявил Кёдолаи. — Где сам ваш помощник?

— Да я его к тебе на милю не подпущу! — гавкнул агент, коротко поклонился: — Честь имею, — и стал спускаться по лестнице.

— Кстати! — крикнул ему вслед Кёдолаи. — Эта идея, с которой ты носишься уже не первый год. Если надумаешь, не стесняйся, я всегда к твоим услугам!

— Vade retro satanas[17]! — замахал рукой Сильвиу и ускорил шаг. Вслед ему летел веселый смех князя.

Через несколько минут они снова были на крыше. Кёдолаи предупредил, что при наличии серебра он ни за что не отвечает, и Янина оставила свой клатч вместе с тщательно отчищенным от крови Ашенграу ножом в кабинете директора. Оба подошли к самому краю крыши. Перед ними раскинулись подобно горным верхушкам крыши спящего города и пики церковных башен, вверху же сияла редкими крупными бриллиантами ясная сентябрьская ночь.

Кёдолаи обнял Янину, прижал к себе, но она высвободилась и строго посмотрела на него.

— Ты меня учить собирался или тискать?

— Прости, — вздохнул князь, крепко взял ее за руку и шагнул с крыши.

 

 

В деревне, мирно спавшей во впадине меж горных вершин, было темно, но не для глаз носферату. Янине казалось, что здесь совершенно ничего не изменилось за прошедшие годы. Всё так же возвышалась в конце главной улицы скромная и красивая маленькая церковь, изливая во тьму тонкий лучик света сквозь круглый витраж, всё так же гордо смотрел на главную площадь напыщенный дом старейшины. Не было рождественских украшений — их сменила живая, чуть тронутая осенней позолотой листва и поздние цветы.

Носферату сидели на каменном карнизе, откуда деревня была как на ладони. Янина жадно рассматривала каждый расписной дом на главной улице, гадая, живут ли там потомки тех людей, что с любопытством встречали ее как новую хозяйку полторы сотни лет назад.

Ее зоркий взгляд скользнул по фасаду церкви, легко проник за прозрачное тельце голубя на витраже и устремился внутрь, туда, где пульсировал сгусток концентрированной энергии, испуская невидимое глазом благое излучение. И храбрый маленький воин ответил на ее взгляд спокойными голубыми глазами, удерживая в ветхих деревянных ручках великую реликвию.

— Не боишься, что он рассыплется? — спросила Янина.

— Он много сотен лет простоял в таком виде, — махнул рукой Кёдолаи. — Простоит еще столько же.

— На самом видном месте, да? — улыбнулась Янина.

— Люди склонны не замечать то, что находится прямо перед глазами, — пожал плечами князь. — Не думаю, что кто-нибудь в деревне догадывается, где спрятан осколок, даже если верят в его существование. Может быть, патер…

— Патер знает, — ответила Янина. — По крайней мере, тогда знал. Это всё еще отец Теодор?

— Кажется, уже нет. Кажется, прислали другого. Вот они там, — он мотнул головой в юго-западном направлении, — его начальство — наверняка знают.

— Да. Красивое решение, — улыбнулась Янина и встала.

Она прошла по карнизу, ловко переступая на высоких каблуках, и спустилась на ровный луг. В лесу неподалеку ухала сова. Летучая мышь целеустремленно порхала в сторону деревни. Янина сняла туфли и бросила их у приметного камня, выдернула заколку из золотистых волос, тряхнула головой, рассыпая их по плечам, и пошла по жестковатой осенней траве. Пожухшие стебли покалывали босые ступни, ночная прохлада овевала голые плечи, атлас платья трепетал на ветерке. Князь кинул на тот же камень смокинг и галстук, догнал ее, широко шагая.

— Я вот думаю… — начал он, и Янина поморщилась: его сдавленный хриплый говор нарушал очарование ночи.

— Я вот думаю, уже осталось не так много, меньше сотни лет, и будет тысяча с тех пор как… всё началось. Тысяча лет — такой хороший, круглый срок. Может быть… что-то изменится?

— А на что ты, собственно, рассчитываешь? — спросила Янина. — На прощение?

— Да нет, но…

— На свободу? Забвение? Смерть?

— Не знаю, — слабо улыбнулся он. — На перемены.

— А ты вообще-то уверен, что твою службу сочтут удовлетворительной?

— Думаешь, нет? — забеспокоился Кёдолаи.

— Кто знает?

Янина проследила взглядом за полетом совы. Впереди скользнула светлая тень — волк. Удивительно крупный для этих мест. Очень светлый. Вероятно, потомок Батора? Он с удивлением смотрел на мужчину и женщину, неторопливо шагавших через луг, потом повернул в сторону и скрылся из виду.

— Чудесная ночь, — признала Янина. — Да. Я была бы тебе искренне благодарна и за полет, и за твою тайну… за доверие… если бы не чувствовала, что всё это — как всегда, не без задней мысли.

— О чем ты? — удивился князь.

— Я подозреваю, что ты хочешь сделать меня своей преемницей. Завербовать в охрану меча. Ты ведь мне для этого его показал. Почему, Дюла? Столько лет спустя — почему?

— Как тебе сказать, дорогая моя? — замялся он. — А тебе не показалось, что я в последнее время несколько потерял форму? Реакция не та, восстановление идет туго… Девятьсот лет, знаешь ли, это очень много, даже для носферату.

— Но почему я?

— Потому что я знаю, что могу тебе доверять.

— Почему не Бела? Он счел бы это за великую честь.

— Я знаю. Но он еще совсем дитя, в нем слишком много человеческого. Кто знает, каким он станет через сто лет?

— А я?

— Боюсь тебя огорчить, дорогая моя, но ты уже принципиально не изменишься.

— Вот негодяй! — фыркнула Янина. — И ведь я уже не могу просто отказаться и забыть!

Князь отыскал на холмике привядшую белую звездочку позднего эдельвейса, сорвал и, встав перед Яниной, осторожно прицепил ей в волосы. Золотистая прядь сама обхватила короткий стебелек, надежно оплела. Князь удивленно посмотрел на Янину.

— А я так не умею! — ревниво заметил он.

— А тебе так и не пойдет! — она отвернулась и пошла дальше, придерживая подол платья, чтобы не цеплялся за траву. Кёдолаи шел в шаге позади.

— Ты так и не простила меня?

— Простила? — Янина обернулась. — А зачем тебе мое прощение?

— Как-то неприятно, что при встрече ты прикидываешь, как оторвать мне голову.

— Какая разница? — пожала плечами Янина и пошла дальше. — Носферату всё равно неспособны на долговременную эмоциональную привязанность.

— Какой идиот тебе это сказал?!

Янина снова обернулась.

— Дюла, ты можешь хотя бы пару минут не строить из себя шута?

— Один раз я был убийственно серьезен целую ночь, потому что мне было дьявольски больно, а в результате ты опять недовольна…

— Ладно! — подняла ладонь Янина. — Если тебе так важно мое прощение, можешь его выслужить. Я добрая, я с тебя тысячу лет не потребую. Пусть будет пятьдесят. Пятьдесят лет ты будешь развлекать меня, учить, отвечать на вопросы, открывать тайны. Музыку мне будешь писать. А там посмотрим.

— Начиная с сейчас? — уточнил он.

— Как пожелаешь.

— Попробовать можно. Что я теряю?

В холодном лунном свете возвышались над ними изгрызенные временем и вольными горными ветрами стены старого замка в плетях засыхающей камнеломки, стайками спешили на охоту летучие мыши, а далеко внизу во впадине сиял маленький огонек, указующий путь во тьме. Миниатюрная женщина в длинном платье и высокий худой мужчина молча шли рядом через осенний луг и после недолгого колебания женщина вложила тонкие пальцы в его большую руку. Горы вздохнули, клоня зрелые травы, на луну набежала туча, и через мгновенье на лугу было пусто, только и мчались гонимые ветром и светом тени.

 

11.12.2012 – 25.04.2013

 

© Targhis

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



[1] Стетсон — ковбойская шляпа.

[2] Приключения Акселя и Хайди описаны в повести «Золотая пчела», СПб: Геликон-плюс, 2012.

[3] Нойшванштайн — замок на границе Баварии и Австрии, посторенный в конце XIX века королем Баварии Людвигом II в эклектическом стиле, популярный туристический аттракцион, апофеоз немецкого романтизма.

[4] Puszta (венг.) — обширный степной регион на территории Венгрии.

[5] «Обретение родины» — период истории Венгрии, в который венгерские племена заняли придунайские земли (вторая половина IX века).

[6] Слава Богу! (венг.)

[7] Kurrent (нем.) – письменный готический шрифт.

[8] Pelzrock (нем.) – меховой зимний мундир, при парадах носился расстегнутым, накинутым поверх обычного.

[9] Бычий глаз – овальной формы окно, часто над входом.

[10] Hercegem (венг.) – мой герцог.

[11] Oberst (нем.) – полковник.

[12] Méltóságos grófnő (венг.) – обращение к графине.

[13] Bummel (нем.) – городская прогулка, краткое развлекательное путешествие, часто – прогулка по городу в поисках приключений.

[14] Энн Райс — автор популярной серии романов о вампирах, в том числе романа «Вампир Лестат», в котором главный герой являет себя современному миру, выступив на рок-концерте.

[15] Она молода. Жаль, что скоро умрет. (венг.)

[16] Schüler (нем.) – школьник.

[17] Изыди, Сатана! (лат.)

Комментариев: 3 RSS

Мне очень понравилась эта работа. И сюжет есть, и интрига, и экшен, но диалоги всё же длинноваты) Удачи на конкурсе)

Отличное начало, завораживающие описания. Развитие сюжета разочаровало. Банально. Зачем был весь этот треш с гиенами, невидимыми людьми и библейским мечом - вообще не понятно. От чего всех, кто переписывает историю про Дракулу, так тянет на навязчивую дихотомию добра и зла? Однако дочитала до конца. Цинизм Сильвестера и художественный язык всё же спасают.

Огромное спасибо за роман! Его стоит читать по крайней мере для того, чтобы проникнуться вот этим умопомрачительным карпатским колоритом. Автор прекрасно разбирается в теме, и это увлекает читателя, кажется, словно читаешь научно-популярный труд, однако для удобства восприятия обернутый в сюжет (и здесь это не плохо, потому что сюжет интересен, персонажи сочные, и все работает на это погружение в колорит).

Героев много,и что безумно понравилось - каждый несет отпечаток своей культуры.

Сюжет - нестареющая классика, но разбавленная иронией.

Большое вам спасибо за проработку темы и интересный роман!

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз