Роман «Твоя капля крови». Часть 2. Ина Голдин, Гертруда Пента


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки: |
Глава 13
Слуги удивились, когда, возвратившись домой, Стефан опять велел им накрыть в «парадной» столовой и откупорить бутылку старого казинского меда.
Так вот и заделаюсь окончательно светским человеком...
Кажется, все они понемногу меняют привычки. Вот и начальник тайной службы вдруг решил поделиться с ним заботами — и воспылал любовью к серебряным украшениям... Да и «рогаток» при дворе не носили. Здесь считалось хорошим тоном полагаться не на Бога, а на цесаря. И на Стефанову ладанку косились, но что возьмешь с белогорца...
Я бы посоветовал, наверное, по этому вопросу обратиться к некому ордену... ордену Святого Анджея.
Цесарь отмел тогда мысль о вампирах, а тайник мог к ней и прислушаться... Кравец привык ничего не упускать, оттого и продержался столько лет при дворе. Возможно, он и эту нить смог вплести в свою паутину. И тогда он знает о цесарине и наследнике.
Было уже поздно, в столовой свечи разгоняли белесые сумерки, прозрачные отблески трепетали на графине с медом, на начищенных столовых приборах. Кто-то из слуг то и дело просовывал голову в двери столовой, проверяя, не пора ли уж подавать. Кравеца не было.
Стефан забеспокоился не сразу. У тайника наверняка хватало дел во дворце, а ужинают в Остланде поздно. Только увидев, что дело идет к полуночи, он спохватился наконец. Отправил слугу во дворец — напомнить радетелю за благо Державы, что его ждут.
Слуга вернулся ни с чем: кабинеты давно опустели, а Кравец, как ему объяснили, закончил свои дела и отбыл еще в начале вечера. Дома его тоже не оказалось. Семьи у Кравеца не было, а челядь не видела хозяина с утра.
На кухне подсыхал жареный цыпленок. Белта подождал еще немного и отправил прислугу спать. Сам он встал у открытого окна, отодвинув вечную портьеру, прислушался к затихшему городу. Только по тишине и догадаешься, что ночь, небо не темнее предгрозового. Но и не будь так светло, Стефан без труда различил бы каждую выбоину в камне, каждую медную монетку, улетевшую в канаву. В последнее время зрение у него становилось все острее.
Чтобы не явиться, у тайника должна быть причина. И Стефан, кажется, эту причину знал, и знал адрес, по которому следовало бы Кравеца искать. Карету с вечера распрягли, но можно бы взять коня и отправиться на Саравскую — поглядеть, не горят ли окна в доме с серыми ставнями.
А дальше что — дожидаться у двери? Или вломиться и потребовать у Донаты, чтоб вернула Кравеца целым и невредимым?
Роман в стихах. Только Бойко не хватает, запечатлеть.
Поехать все же — но Кравец солгал, «купола» с дома так и не сняли, магический покров по-прежнему покалывает затылок всякий раз, как выходишь из ворот. И если это ловушка, если тайник не знает ничего наверняка, но желает узнать — то Стефан может привести его прямо к цесарине...
 
Он решил не ездить — в конце концов, Кравец — капитан Особой охраны, и лучше него самого кто-то вряд ли сможет о нем позаботиться. Утром слуги поглядывали с сочувствием: решили, видно, что князь дожидался даму.
 
Нынешняя тайная служба и по сейчас называлась «особой цесарской охраной». Оттого и помещения ее, обставленные с нездешней скромностью и строгостью, почти примыкали к покоям Лотаря. Но говорили, что секретные кабинеты и темные подвалы «бывшей» службы настоящая пользует вовсю.
Стефан почувствовал неладное, увидев, как из дверей приемной выходит человек в мантии Ученого совета. Мэтр... Леопольд. Тот самый, кто рассказал цесарю о магии крови.
Воздух в приемной знакомо искрил: так же посверкивал в пасмурные дни купол над домом Стефана. Ходили слухи, что особо чувствительным персонам в кабинетах становилось плохо от избытка магии. Рассказывали и многое другое, хоть вряд ли что-то знали наверняка: мало кому из простых смертных удавалось пройти дальше кабинета Кравеца.
Но царившее здесь странное возбуждение не имело отношение к магии — а искрило не меньше. Прежде Стефана тотчас же проводили бы к Кравецу, но сейчас всем было не до него. Его усадили в кресло под огромным портретом Лотаря и послали за секретарем. Стефан прислушался: за закрытыми дверями голоса гудели и вдруг смолкали. Раз двери растворились, выпуская курьера; тот миновал приемную в два шага, Стефана даже не заметив.
Приемная была будто нарочно лишена всякого уюта, вошедшему сюда казалось, будто он попал на остландский флаг. Красным обтянуты стены — хорошо, что винным, а не бьющим по глазам алым, — черные львы выбиты на медальонах в простенках, львы из чугуна охраняют камин. И портрет Лотаря выбрали самый — безликий, если можно так сказать о портрете. Стефан всматривался в холодное, почти незнакомое лицо своего цесаря, пытаясь заглушить дурное предчувствие, которое — он знал уже — оправдалось.
Появился наконец взъерошенный старик-секретарь. Он долго и сокрушенно извинялся перед Стефаном: его милость сегодня никак не могут принять, если Его светлости будет угодно, возможно, они пожелают поговорить с помощником Его милости, господином Клеттом...
— С бароном что-то случилось? — спросил Белта напрямик. Старик покачал головой, нервно растирая белые, бумажно-гладкие руки:
— Ну что вы, Ваша светлость, его милость просто чрезвычайны заняты...
— Это не пустое любопытство, — пояснил Стефан. — Я беспокоюсь оттого, что вчера пригласил барона на ужин, но он так и не явился.
— На ужин? — глаза секретаря распахнулись. Слухов о том, что они собирались с Кравецем вместе ужинать, будет ходить не меньше, чем о его исчезновении.
— Я послал за ним слугу, но барона дома не оказалось.
— Какое странное недоразумение, — деревянным голосом сказал секретарь. — Я уверен, что как только его милость освободятся, они непременно все вам объяснят.
Теперь Стефан жалел, что не поехал на Саравскую. Ему уже казалось, будто в словах Кравеца вчера сквозила какая-то обреченность; будто сам он предчувствовал, что с тайником произойдет беда.
Из кабинета слышались возбужденные голоса, и, кажется — открывали ящики бюро. Но спрашивать об этом у секретаря бесполезно.
— Матерь добрая... Я искренне надеюсь, что с бароном все хорошо. У него должно быть много врагов...
Старик оглянулся на закрытую дверь.
 — У того, кто радеет о своем деле, врагов всегда хватает.
 
Весть о пропаже Кравеца дальше его Отдела не пошла, и во дворце было спокойно. Стефан работал молча, невольно прислушиваясь к тишине и ожидая — когда же грянет.
Мысленно он все перебирал последние сказанные тайником фразы.
Брось; сам ведь понимаешь, что не в сказанном дело — а в знаке на шее и серебряной цепочке.
Значит, узнал.
Только, в отличие от Стефана, тайник был негодной крови.
В том, что — был — Белта почти уже не сомневался.
Он ожидал, что Лотарь потребует его к себе, но вызова все не было. Давно наступил вечер. Стефан велел принести огня, но строчки все равно плясали перед глазами. Богатый просторный кабинет, обитый резными панелями, стал темным, гулким и угрожающим, тишина — откровенно зловещей.
 
Лотарь вызвал его только через несколько дней.
Теплый пасмурный день вливался в окна, распахнутые настежь. Ветер тянул с моря; Стефан едва удержался, чтоб не поморщиться от гниловатого рыбного запаха. В сероватом свете даже обильная позолота казалась тусклой, и таким же тусклым — лицо Лотаря.
Отчего-то Стефан ожидал, что цесарь в кабинете будет один, и удивился, увидев стоящего у камина невысокого человека с такой же бордовой перевязью на груди, как у Кравеца. Чернявый, с круглым лицом уроженца южных границ — но без той приятности и добродушия, что свойственны южанам. Юлиан Клетт, помощник начальника тайной службы. Стефан редко сталкивался с ним, помощник занимался в основном делами внутренними.
Вид у помощника, несмотря на брызжущее из глаз предвкушение, не слишком довольный. Но не встревоженный, скорее наоборот. Лотарь... еще не на пределе, но уже близок к тому. Еще бы — что ни день, то плохие вести...
— Вы желали говорить со мной, Ваше величество?
Лотарь играл с головой клоуна на серебристой пружине, видно, оброненной наследником. Прижимал ее ладонью, отпускал — голова бешено качалась из стороны в сторону — снова прижимал.
— Вернее будет сказать, что господин Клетт весьма хотел с вами побеседовать, — проговорил Лотарь. — А я решил присуствовать при этой беседе.
На Стефана Клетт глядел недобро и досадливо: очевидно, он предпочел бы разговаривать в другом месте...
— Что случилось с бароном Кравецем? — спросил Стефан.
Клетт надул щеки:
— Вот об этом я и желал бы вас спросить, если Его величество не станут возражать.
Его величество демонстрировали небрежное равнодушие. Как Стефан знал по опыту, за равнодушием копился клокочущий гнев.
— Мне доложили, — сказал Клетт, преисполнившись важности, — что Ваша светлость имели честь пригласить барона Кравеца на ужин незадолго до его... исчезновения.
— Верно. Барон попросил разговора о происходящем в Пинской планине. Я решил, что о таких тяжелых материях лучше рассуждать на сытый желудок. Однако я тщетно ждал барона, он так и не явился...
— Вот как, — теперь Клетт смотрел Стефану прямо в глаза, въедливо — взглядом дознавателя.
Говорят, магия позволяет им распознавать ложь, оттого Клетт и недоволен, что не смог увести Стефана к себе в бюро.
Или в подвалы...                       
— Вы не заметили ничего необычного, когда прощались с ним?
— Господин Клетт, — проговорил Стефан, — думаю, вам хорошо известно, что барон не всегда советовался со мной... даже в тех случаях, когда это было необходимо. Само то, что он обратился ко мне, может показаться необычным.
— Вот как. Это все?
— Нет. Барон Кравец был встревожен и удручен. Но это меня не удивило.
— Вот как, — в третий раз сказал Клетт. — Отчего же?
Стефан позволил себе разозлиться.
— Да потому что из-за небрежности его службы на западной окраине Державы положение обострилось до... до неприличия! И дело не только в кровопролитии, которое может случиться в любой момент, но в том, что все это может сказаться самым печальным образом на наших отношениях с ближайшим и важнейшим союзником. Не мне вам объяснять, как это сейчас уместно.
— Что ж, — помощник слегка стушевался. — ваши слова в некоторой мере справедливы... Так значит, барон к вам не явился.
— Именно. Хотя я пытался его разыскать. Вижу, я был прав, когда не счел это за намеренное оскорбление...
— Все зависит от того, кого он желал оскорбить, — тихо произнес Лотарь. Клетт замолчал, угодливо глядя на государя, но тот больше ничего не сказал, только звонко щелкнул по голове клоуна, и она снова закачалась. Наконец помощник заговорил снова:
— Барон ничего не передавал вам?
— Нет, — подчеркнуто-терпеливо ответил Стефан. — С ним произошло несчастье?
Клетт кивнул:
— Именно.
— Барон бежал из страны, — все тем же прохладно-отстраненным голосом сказал Лотарь.
— Ваше величество! — скандализованно начал Клетт , но цесарь оборвал его:
— Благодарю вас. Я полагаю, что сам могу судить, кто из моих приближенных достоин доверия.
— Бежал, государь? — Стефан ожидал худшего.
— Расскажите, Клетт, — Лотарь вернулся к игрушке.
Помощник неохотно объяснил:
— Мы получили молнию несколько часов назад. Оказалось, что пока мы всячески искали Кравеца, он добрался до порта Дун-Руа в Эйреанне и сел на корабль, идущий в Драгокраину. Разумеется, в тот момент никто не подумал его останавливать. Слишком поздно нашли письма...
Клетт осекся. Зря; сейчас он этим может сильно разозлить Лотаря.
— Продолжайте, — бросил тот.
— В бумагах Кравеца, — как же быстро из его речи исчезло «барон», — обнаружились письма от его... знакомых в Чезарии, которые не были доведены до сведения Его величества. Мы также смогли восстановить письмо самого Кравеца к его покровителю.
А вот это уже вовсе не похоже на правду. Чтоб тайник оставил компрометирующие его черновики...
— Он уничтожил черновик, — они и в самом деле читают мысли? — но забыл очистить пресс-папье. Вернее, очистил обычным образом... и, наверное, в спешке забыл, что содержимое все равно можно прочитать...
Затем ли приходил мэтр Леопольд — чтоб снять отпечаток с пресс-папье? Вряд ли, с этим работники Отдела сами справятся, зачем отрывать уважаемого человека...
— И что же было в этом письме?
— Ответ на предложение укрыться в Чезарии. И извинения за то, что данное ему задание было выполнено не лучшим образом.
Вот так так.
— Речь идет об... известном нам задании? — Стефан глядел на цесаря. Тот согласно кивнул.
Первым накатило облегчение. Белта стыдился его, а не чувствовать не мог. Значит, не станут хватать невиновных и выяснять, кто из них... больше вампир.
Если не считать одного.
Невиновного.
Восхищение тоже пришло против воли. Как умело справилась Доната — и свидетеля убрала, и отвела от себя удар... Как говорят — двух единорогов на одну девицу...
— Постойте, Ваше величество. Насколько я понимаю, барон Кравец не... не тот человек, который мог бы это сделать.
— Клетт, — бросил цесарь, — оставьте нас.
Тот вышел, обильно раскланявшись и заверив, что тайника непременно найдут. Круглая его физиономия излучала смесь боязни и радостного ожидания. Плохая замена Кравецу — у того по лицу ничего нельзя было прочитать.
Стефан остался с цесарем наедине. Молчал, готовясь к неизбежной вспышке. Бывшая раньше невесомой ладанка теперь давила ему на шею; Стефан в какой уже раз поднял руку к воротнику, опустил.
За окном голосили чайки, тоскливо, как перед бурей. Хотя настоящих бурь в Цесареграде давно уж не случалось, от столицы сильные ветра научились отгонять.
— Уважаемый член Совета, — сказал Лотарь, глядя вниз, на золотые кисти ковра — утверждает, что нашел в его кабинете следы магии крови. Эманации, как он их называет.
— Так значит, одна загадка решена, Ваше величество.
Вот только ответы у нас расходятся.
Стало мерзко. Кравец был шпиком и помехой, но последнее, в чем Стефану пришло бы в голову его обвинить — измена родине и цесарю. А они так споро готовы поверить в то, что невооруженным глазом видится как ловушка. Клетт — потому что скорее хочется отправить начальника туда, откуда не возвращаются — если не на тот свет, то хоть в цесарскую немилость. А Лотарь... просто потому, что его научили не верить людям.
Клоун, жалобно звякнув, полетел в угол.
— Что вы ему сказали, Белта?
Цесарь впервые за всю беседу поднял на него глаза.
— Отчего он вдруг решил бежать? Ведь ему ничто не угрожало. Никто не подозревал, чем он занимается..
Оттого, что до позавчерашнего вечера Кравец этим не занимался. А позавчера... очевидно, в доме на Саравской тайник и не был, ему назначили свидание в его же кабинете. А там — заставили написать эти письма и бежать в Чезарию.
От смерти «рогатка» его защитила, от Зова — нет. Когда Кравец опомнится, он наверняка пожалеет, что не вышло наоборот.
— Он ведь бежал, Белта, бежал в панике... Даже пресс-папье не успел отчистить — похоже это на Кравеца?
Цесарь задал вопрос с явной надеждой услышать опровержение. Вот только правда ему понравилась бы еще меньше.
— Его ищут, Ваше величество?
— Клетт изображает, что выбивается из сил. В Кирали отправили «молнию», чтоб искали и там, но я боюсь, что он сможет перебраться в Чезарию.
— Если это действительно Кравец, то я сомневаюсь, что его найдут. Чезарского золота ему хватит, чтоб затеряться навсегда.
— Если?
— Я так же, как и вы, государь, поражен новостью. Я и не слышал о способностях барона к магии. Без сомнения, письма представляют серьезную улику...
— Черновик не поддельный, — хмуро сказал Лотарь. — А письмом из Чезарии— вот, можете полюбоваться.
Стефан осторожно взял бумагу из рук цесаря, пробежал глазами. Он узнавал простые, чистые линии, простой — по чезарским меркам — язык. Ему тоже случалось получать письма от секретаря Капо.
«... дорогой друг, Капо весьма благодарен вам за тот труд, что вы взяли на себя, и ни в коем случае не винит вас в том, что сей труд оказался напрасным. К большому сожалению, вся наша затея теперь отменяется, друзья Капо подсказали ему другой способ достигнуть цели. Однако из этого никаким образом не следует, что договор наш расторгнут; напротив, дорогой друг, Капо изъявляет всяческие уверения в искренней к вам благодарности и уважении...»
Дорогая хлопковая бумага, по четырем углам листа оттиснута виноградная гроздь, пронзенная кинжалом — эмблема нынешней правящей фамилии. Подделать можно все, что угодно, но у Стефана было чувство, что послание подлинное — и он даже знает, кому оно адресовано.
— Это непохоже на контрабанду, — заметил он. — Могло быть передано через посла, но за послом все время следят. Скорее, это мог привезти курьер — из тех, что беспрепятственно ездят через Стену.
— И все же вас что-то смущает.
— Магия, Ваше величество. Уважаемый мэтр обнаружил ее в кабинете барона, но что доказывает, что магию применял он, а не против него? В противном случае он мог написать это письмо и бежать под внушением, не сознавая, что делает.
Цесарь оперся локтями о стол, уставился на Стефана. Теперь он явно ждал чего-то, и Стефан понимал, чего.
— Написать это письмо чезарцу тоже внушили?
— Письмо можно подбросить, государь. Однако я сознаю, что немногие из нас ведут переписку такого уровня. Если исключить вас и ее величество, остается только Тайный отдел, военный советник — и я.
— Белта, — утомленно сказал Лотарь, — вы прекрасно знаете, что и ваша, и Голубчикова почта просматривается. Вы полагаете, к вам попало бы подобное письмо? Оно оказалось бы или у меня в руках, или... в руках изменника. А вы как сговорились с Клеттом, честное слово.
— При всем уважении к господину Клетту, он не тот человек, с которым я стал бы сговариваться.
— Он тоже считает, что вы можете быть причастны к ... исчезновению Кравеца. Просил у меня разрешения обыскать ваш кабинет и проверить вас на магию.
— Это разумное решение, Ваше величество.
— Вы что же, полагаете, что я вас подозреваю?
И рад бы не полагать — но слишком хорошо различимы в утомленном голосе нотки сомнения.
— Я полагаю, что у вас есть к этому все основания, Ваше величество.
 
Стефан думал, что его отправят в Академию, но Клетт снова повел его в кабинеты Охраны. Белта понятия не имел, как проверяют на магию и сейчас, шагая по узкому коридору без окон, тоже обитому красным, спрашивал себя, не сморозил ли он глупость. Мэтр Леопольд наверняка не учует в нем колдовства — но вполне может рассмотреть, что течет у Стефана по венам.
В конце концов они оказались в маленькой приемной — без остландских цветов и безо львов.
— Я бы хотел покончить с этим как можно скорее, — отвечал Клетту знакомый шелестящий голос. — Поверьте, господин Клетт, я понимаю все про долг перед Отчизной, но у меня есть также долг перед Академией, а вы и так уже отняли у меня три дня...
При виде Стефана маг поднялся и даже снизошел до короткого поклона. Покосился на Клетта:
— Вы уверены, что не ошиблись?
— Князь сам пожелал, чтобы его проверили.
— Может быть, не стоит терять времени? — мэтр Леопольд поджал губы. — Я слышал эманации в бюро... вашего коллеги. Думаю, я почуял бы, если бы Его светлость имел к ним отношение...
— Это приказ цесаря, — Клетт снова раздул щеки.
— Что ж, если цесарю угодно зря тратить время своих слуг... Пойдемте, князь. А вы, господин Клетт, подождите в зале.
В комнате, куда его ввели, тоже не было окон, горело несколько свечей — их хватало, чтобы разогнать тьму вокруг стола с поставленным на него хрустальным шаром и кувшин с буроватой жидкостью. У стола стояло кресло; больше в комнате ничего не было.
— Садитесь, князь, — сказал мэтр.
Стефан сел — и оказалось, что он смотрит в два зеркала, поставленных под углом. Оба его отражения выглядели удивленными и слегка встревоженными.
Вспомнилось гадание на суженого, которым увлекалась Ядзя, вот так же ставя друг к другу зеркала и зажигая свечи. Марек однажды решил подшутить: прокрался в темную комнату, отразился, захохотал. Ядзя дулась несколько дней...
— Вы и в самом деле сами вызвались? — мэтр Леопольд, наливая зелье из кувшина в бокал.
— Хотелось бы отвести от себя необоснованные подозрения. Вы же понимаете: где белогорец, там чужак, где чужак, там шпионаж, порча и заговор...
Маг кивнул, протянул ему бокал:
— Это раствор беладонны. Не переживайте, доза не опасная. Но для процедуры необходима.
Стефан пожал плечами и выпил. Маг дунул на свечи.
— А теперь расслабьтесь и смотрите в зеркала... да, вот так, в угол. Только в зеркала...
За спиной Стефана затеплился, засветился все ярче стеклянный шар. Сильнее забилось сердце, захотелось пить. Он облизнул губы, надеясь, что не случится приступа.
Ядзя... маленькая Ядзя сидит перед зеркалами, ждет суженого.
Пани Агнешка плачет где-то в коридоре, сквозняки играют полами траурного платья. Беда будет, пани Агнешка?
Беда, беда. Вороны над распавшимися телами, запах душит, сжимает горло. Пламя над Дольной Брамой, пламя над Швянтом, ярко-алый рассвет режет глаза... Стефан, зажмурившись, дает шпор коню — надо успеть...
Не успеешь, говорит пани Агнешка.
Кто-то зовет с перекрестка дорог, громко и жалобно, но он не слушает, не время сейчас.
Гремят копыта по замерзшей дороге, по осклизлой грязи, мимо опустевшей усадьбы Стацинских, конь скачет прямо по мертвым телам, вбивая копыта в животы и полувтоптанные в землю головы.
Не успеешь.
Тянет горелым.
Мчится по темному, задымленному городу, мимо разграбленного Палаца Белта. Ни души на улицах, ни ветра, все мертво... На молчащей площади черной буквой против темного неба — виселица.
Студенты, сказала пани Гамулецка. Не надо останавливаться, не надо смотреть. Сердце колотится дико, сейчас разорвет грудь.
Скрипит веревка, тело пана воеводы медленно раскачивается, смотрит укоризненно. Не успел.
Нет. Не было такого. Я не видел. Нет.
Скрип. Ветер поворачивает второго повешенного к нему лицом.
Не надо.
Щегольский флорийский мундир измаран, эполеты сорваны, темная кудрявая голова свесилась на грудь.
Не надо. Возьмите меня. Не его. Не...
Веревка обвивается вокруг шеи, душит. На макушку Марека садится ворон.
Не...
Задыхается.
Не успел.
В лицо брызжет вода; нет никакого города, есть два зеркала, сдвинутых ребром. И недовольно качающий головой мэтр Леопольд.
— Ну, ну... Выпейте-ка...
Стефан жадно глотал воду, хотя куда как предпочел бы кровь. Неверяще глядел в зеркала — там снова было только его отражение.
— Какого... — сказал он. — Что это... Да какого ж ...
Сердце то и дело срывалось с ритма, подскакивало к горлу. Он потер глаза, как ребенок, чтоб стереть вставшие перед ними картины.
— Простите меня, князь. Но раз уж вы настояли... Теперь извольте сами убедиться — зеркало абсолютно чистое.
— Что это за методы? — выговорил Стефан.
Мэтр пожимает плечами:
— Не слишком гуманные, я согласен. Зато этот способ прост и дешев. У испытуемого, как вы видели, вызываются страшные картины, естественная же его защита ослаблена беладонной. Потому, если человек в принципе способен к колдовству, в ход идет защита магическая. Вы, — мэтр запнулся, — показывали тут довольно пугающие образы. С вашим напряжением души, будь вы магом... Иначе говоря, это зеркало здесь бы уже не стояло. Князь, вы такой же маг, как я вампир.
Стефан засмеялся бы, если б мог. Но мог он только кашлять и сдерживать тошноту. Мэтр налил ему еще воды.
— Кстати о вампирах. Предположим, здесь действительно был бы замешан «принц крови»? Вы смогли бы его вычислить?
Маг посмотрел на Стефана взглядом человека, которого непростительно долго отрывают от работы.
— Я уже говорил с Его величеством относительно... вампиров. Единственной компетентной организацией в этом вопросе является Орден Анджея. Однако же наш цесарь чрезвычайно предубежден против всякого рода орденов. Но вам, князь, я сказал бы... что не следует искать что-то там, где его нет; это будет всего лишь тратой времени. Положим, цесарь согласится пригласить анджеевца. А теперь подумайте, сколько времени займет это приглашение и попытки разыскать вампира при дворе... и сколько возможностей скрыться это даст тому, кто на самом деле применил колдовство?
Он размашисто подписал заключение и отдал Стефану.
— В любом случае, князь, я не принял бы за принца крови того, кто носит на шее изображение Матери.
 
— Ну и зачем вам это понадобилось? — сказал Лотарь. Он велел слуге налить Стефану рябиновки и задернуть шторы; видно, стыдился невысказанного подозрения. — Или вы решили так выгородить Кравеца? Вы же терпеть друг друга не могли...
Если б его...
Стефан вытер слезящиеся глаза, передернул плечами — опять представилась виселица в опустевшем городе.
— Я просто не хотел досужих слухов, ваше величество.
— Полагаю, — сказал Лотарь, — что будет только справедливо, если господин Клетт и маршал Редрик пройдут такую же проверку.
Молодцы Клетта сейчас перебирали бумаги у него в кабинете. Хорошо, что вешниц научил Стефана когда-то вытирать пресс-папье яблочным уксусом — после этого никакой магией не вычислить, что было написано...
— Что же до барона Кравеца, я не могу понять... Мы весьма мирно расстались. Единственное, что могло бы его... смутить — это мой вопрос о маге. Мне приходит в голову только одно объяснение, государь... Кравец каким-то образом узнал, о чем вы говорили с мэтром Леопольдом, и понял, что разгадка близка.
— Наверное, не стоило мне... — Лотарь по-старчески тяжело поднялся с кресла. — А, к бесам! Если он удрал к Чезарцу, мы попросим его выдачи.
— Разумеется, государь.
 
Какое-то время после исчезновения тайника отдел его походил на расшатавшийся забор. Через забор этот просачивались сведения, которые при прежнем тайнике Стефан не мечтал и получить. Клетт, хоть и давно состоял в тайной службе, впервые ее возглавил, и радость его от побега Кравеца подчиненных покоробила. Так или иначе, Клетту пока не доверяли.
Стефану наконец позволили узнать, что в Бялой Гуре не все так безоблачно, как докладывают Лотарю: расплодилась лесная и дорожная вольница, некогда богатые землевладельцы, разорившись, сами подались в разбойники. Власти принимали меры, но местный люд от этих мер лишь зверел и чаще уходил в леса. Агенты в Швянте сообщали, что небезызвестный смутьян Бойко готовит студенческую армию — возможно, хочет захватить Университет. Другие писали о неуловимых отрядах и о том, что по слухам, во главе их сражается сам покойный князь Станислас.
О многом он давно знал и сам, и новые известия радости не прибавляли.
Ничего особенного по меркам обычной захваченной страны, и лесные братства поменьше и послабее, чем были когда-то в Эйреанне... Просто продолжают, скирда к скирде, собирать солому. И упорно бьют камнем о камень, не оставляя надежды высечь искру.
И это — не считая Пинской планины.
Лотарь, бывший после бедства Кравеца в непреходящем едком раздражении, взвился, выслушав Стефана:
— Князь Белта, зачем я давал вам эту должность? Чтоб вы бегали ко мне с каждой жалобой? Ваше княжество, так извольте вы им и заняться, и увольте меня от всего этого!
Под «всем этим» Лотарь имел в виду военную затею. Его величество любил ввязываться в авантюры, но если что-то шло не по его, быстро терял к ним интерес и впадал в меланхолию.
Ваше княжество...
Вуйнович когда-то обвинял его в желании стать наместником. Сейчас бы Стефан, наверное, не стал с генералом спорить.
Он диктовал письма одно за другим, пока не заметил, что у секретаря распухла и покраснела рука. Отцу и Вуйновичу он написал сам.
«Что же до картины, присланной мне домом Черроне, — писал он Корде, — хоть мне и жаль огорчать тебя, но должен сказать, что в Остланде такая манера довольно быстро вышла из моды. Я понимаю, что вкусы здесь отличаются от тех, к которым ты привык в Шестиугольнике, но все же не до такой степени, чтоб вступать в прямое противоречие. Думаю, что и у вас такое искусство скоро сочтут непростительно наивным, и твой художник останется без работы. Я благодарен тебе за рекомендацию, но, положа руку на сердце, ты и сам признаешь, что это не шедевр ни в задумке, ни в исполнении...»
 
Через несколько дней созвали совет — спешно, почти с самого утра. Стефана едва растолкали слуги: он в последние дни валился перед рассветом и засыпал беспробудным сном, как бы ни сопротивлялся и сколько б ни пил цикория.
У Лотаря, когда он вошел в кабинет, лицо было упрямо-сосредоточенным: губы сомкнуты, брови чуть нахмурены. Лицо человека, принявшего решение. Стефану стало не по себе. Что можно надумать, когда за спиной стучат каменные копыта?
О Кравеце придворным было сказано, что он отправился в Чезарию с особой цесарской миссией. Устраивать публичное разоблачение не стали: это слишком взбудоражило бы двор. Но само его отсутствие привело советников в замешательство, и никто не осмеливался высказаться слишком определенно.
Стефану это было на руку.
— И что же вы думаете теперь о нашей затее, князь Белта?
— Я думаю, как и прежде, Ваше величество: не стоит сейчас вовсе ничего затевать. Ни одному из так называемых союзников мы сейчас не можем доверять, и в особенности — Драгокраине. Кроме того, вследствие... известных нам обстоятельств Шестиугольник может знать о нас больше, чем нам хотелось бы. Абсолютной неосторожностью было бы в таких обстоятельствах начинать кампанию.
— Что же заставляет вас думать, что государь Николае не достоин доверия?
Непривычно видеть Клетта на месте Кравеца. Бегающий, прикидывающий, оценивающий взгляд — вместо бесстрастно-зеркального.
— Я не могу счесть хорошим знаком то, что господарь Николае принимает у себя при дворе человека, предавшего нашего цесаря. И я имею основания предполагать, что послан этот человек королем Флории. Не знаю, как вам, господин Клетт, а мне не хотелось бы, чтобы Остланд оказался, простите за выражение, один в чистом поле.
— И откуда же, Ваша светлость, вы узнали о сношениях дражанского господаря? Не от барона ли Кравеца?
— Никак нет. Мне вовремя сообщил об этом наш посол в Кирали, человек достаточно разумный, чтобы понять, откуда исходит опасность.
После совета наступили дни безвременья: будто бы все было ясно, но ждали решающего слова цесаря. Бездействие давило. Самые нетерпеливые уже собирались в кружки и громко требовали войны. Восклицали, не боясь, а скорее желая быть услышанными: «Да при покойной цесарине мы б тех флорийцев уже общипали!» Названия, имена –, Чезария, Ледено, Тристан — все перемешались в бесконечных беседах, потеряли смысл. Казалось, им все равно уже, с кем воевать и за что. Стефан начинал понимать своего цесаря.
Все чего-то ждали; и Стефан ждал, и молился, чтоб ничего не изменилось. Пусть все остается как есть: дражанец вязнет в чеговинских полях, король Тристан стоит за Ледено и недоумевает, отчего враг не идет ему в руки, а белогорские легионы упомянутого короля атакуют в Люмьере веселые дома. Так, глядишь, и вся война потихоньку сойдет на нет.
Из Пинской планины не было вестей, и Стефан считал это добрым знаком. Он надеялся, что отряд Гайоса бравой своей выправкой наведет страху на «беженцев». А что отряд, с позволения сказать, чистая декорация... так другого там и не надо. Упаси Матерь...
С Донатой поговорить не удавалось: всякий раз, как Стефан ее видел, она была или с Лотарем, или — куда чаще — в окружении своих дам, и одаривала его благосклонным, но прохладным взглядом. Изредка даже улыбалась, но близко не подпускала. И записок от «сестры по крови» Стефан больше не получал.
А вокруг расцветало короткое, влажное северное лето с изумрудной травой, резко брызнувшими яркими цветами и одуряющей беззаботностью. Беззаботность врывалась в окна, теплым ветерком проносилась по коридору, и каждый чувствовал себя мальчишкой, норовящим сбежать от ментора. Те, кто не желал немедленного начала войны, с не меньшим жаром обсуждали переезд в Летний дворец, который в этом году запаздывал.
Дворец стоял в нескольких десятках верст от города. Сразу после восшествия на трон Лотарь подарил его сестре. Жест сочли учтивым: предместье Цесареграда — не монастырь, не Хутора и не приют Святого Лотаря. Сестра, хоть и не стала публично упрекать Лотаря в смерти матери, так никогда ему и не простила. Но Лотарь упорно ездил к ней каждое лето, таскал семью и свиту — то ли из желания помириться, то ли досадить. Стефану дворец всегда казался неудобным, построенным наспех; свите приходилось тесниться и вечно натыкаться друг на друга, как путникам на постоялом дворе. Но если они и впрямь соберутся ехать... это значит, что ничего серьезного этим летом не ожидается.
Так что он примкнул к «отъездной» партии, и слушал, как обсуждают неизменно грандиозные планы на остаток лета. Когда его не сторонились, он и сам вступал в такие разговоры.
— Не поедем мы никуда, голубчик, уж поверьте мне, — предрек маршал Редрик. Молодой — на год или два моложе Стефана — ухоженный красавец с манерами дамского угодника походил на маршала не больше чем Стефан на остландца. Особых военных услуг Стефан за ним не помнил, но знал одну главную: «маршал» не был из людей цесарины. За то и значился теперь при Лотаре военным советником. Но кому, а не Стефану судить о справедливости цесарского выбора.
— У нас война на носу, кто ж при этом отправится развлекаться?
В последнее время Редрик ходил унылым: реляции из Чеговины поступали неутешительные. Дражанцы вроде не отступали, но и не продвигались, а остландские отряды теряли «добровольцев». И не только в бою — об этом не говорили, но многие остландцы просто дезертировали и бежали — кто в Чезарию, кто во Флорию, кто еще подальше.
— Вы считаете войну неизбежной? Мне, напротив, кажется, что теперь без нее вполне можно обойтись.
— Голубчик, вы мирный человек, — с явным неодобрением сказал советник. — Но мы и так неоправданно тянем. Если дражанцы проиграют, враг окажется у наших ворот. Выступать надо сейчас, сейчас! Я не сомневаюсь, что цесарь скоро начнет собирать войска, поэтому вряд ли нас ожидает отдых. Хотя я бы, сказать по правде, с удовольствием поохотился. Вы ведь тоже любите это дело, голубчик?
 При молодости Редрика такое обращение звучало нелепо. Сам маршал об этом наверняка догадывался, но избавиться от привычки не мог, тем и заслужил свое прозвище.
Слово за слово, разговорились об охоте. Кажется, Голубчик с одинаковым удовольствием стрелял бы что перепелов, что чеговинцев.
— Да увольте, — говорил он, — какой же медведь в августе? Его зимой надо брать, когда облежится, тогда и веселье выйдет изрядное. Вы уж на меня не обижайтесь, но охота на овсах — это дело крестьянское...
— Разумеется, — сказал Стефан, — всей цесарской свитой в лабаз не засядешь. Но по мне, так и мужества здесь нужно больше, чем для зимней охоты, не у всех крестьян оно найдется, да и не у каждого благородного...
Маршал зарделся.
Охота «на овсах» была любимым развлечением пана Ольховского — и только на нее он с большим желанием брал Стефана, чем Марека. Чтоб сидеть в засаде, нужно терпение. Стефан помнил, как звенело в ушах от купола, что вешниц набрасывал на них, чтоб медведь не почуял их раньше времени; помнил заледеневшие руки и ноги и жутковатое чувство, с которым он прислушивался к лесу, ставшему чужеродным и непонятным...
— Ваша Светлость. Ваша Светлость!
Перед ним стоял секретарь. То, что он сам отправился искать Стефана, хотя мог послать к нему гарда, уже предвещало плохие новости.
— Покорно прошу меня извинить... Только что вам прибыла «молния» от господина Грауба.
Стефан извинился, развернул аккуратно сложенное послание. Почерк у мага, который принимал «молнию», был мелкий и неразборчивый, буквы наползали друг на друга.
«Светлый князь, с огорчением сообщаю вам, что здесь произошли серьезные беспорядки. Местный сброд учинил бунт, который удалось подавить введенным по Вашему совету войскам. К сожалению, зачинщикам удалось ускользнуть, но местных убито два десятка душ, к тому же много раненых. Ранен и граф Лагошский. Командующий отрядом капитан Хортиц ввел военное положение на всей Пинской планине. Льетенанту Остланда и генералу Кереру доложено. Обязуюсь выслать Вам подробный рапорт так быстро, как только смогу».
У себя в кабинете Стефан перечитал «молнию» еще раз. Что-то странное случилось со временем. Нужно было срочно что-то делать, шевелиться, что-то предпринимать — вот сейчас, пока написанное на аккуратном мелованном листке не стало реальностью. Но время застыло, каждое движение было замедленным, и от слова к слову в послании он продвигался с мучительным напряжением.
Полковник Хортиц. Командующий отрядом.
 
Ему не понравился ветер; в нем был запах пожара, удушливый и терпкий запах крови — но им Стефан обычно дышал с удовольствием. Что-то еще было, сладковатое и неприятное; Белта наверняка знал, что это, но не хотел вспоминать. И конь его заупрямился; встать не встал, но перешел на шаг и недовольно фыркал, мотая головой. Будто тоже пытался понять — чем так пахнет.
— Что такое, княжич?
Они этого еще не чуют; почувствуют где-то через полверсты.
— Лошадь устала, — сказал Стефан.
— Ничего, — подбодрил офицер. — Если доберемся до них вовремя, с Матушкиной помощью, в крепости сможете отдохнуть. А оттуда уж вернетесь к воеводе...
Второй всадник, ехавший с ним бок о бок, хмурился:
— Лошади дурное чуют. Сдается мне, пан капитан, мы опоздали...
— Типун тебе на язык... С чего бы мы опоздали? Шнеллер за нами на полсотни верст, «легавых» держит Войта и еще будет держать...
— А если не «легавые»?
— А кто, по-твоему?
Второй всадник замолчал, но смотрел мрачно прямо перед собой. Стефан подумал — уж не слышит ли и он запаха. Сам он придержал язык — не хотелось становиться вестником несчастья.
Но когда увидел на горизонте догорающую крепость, не удивился.
Крепость казалась совсем маленькой издалека — половина съедена черным дымом. Дольна Брама, небольшой, давно заброшенный бастион — за него никто не стал бы воевать, но туда отошел отряд повстанцев, когда державники выбили его из Крука. К Яворскому примчался из Брамы гонец с просьбой о помощи, а уж воевода отправил Стефана к капитану Бадричу.
А теперь крепость догорала, и не похоже было, чтоб там оставался кто-то живой.
— Матерь милосердная, — пробормотал капитан. — А эти никак ушли?
— Ушли, — сказал второй всадник.
Вокруг все было пусто; такой пустотой, которая не таит засаду, где сразу чувствуется — живых вокруг нет.
То, что они увидели, когда смогли наконец заехать в крепость, было не так страшно.
Потому что сначала они увидели деревню. Вернее, не деревню — несколько домишек и лавок, с воткнутой посредине церковью. Теперь они терялись в том же черном дыму.
Стефан спешился первым; он чувствовал себя отчего-то ответственным — может, из-за того, что первым почуял запах.
— Куда несет молодого, — сказал капитан, морща нос.
У церкви огонь отожрал крышу и выбил стекла, но тяжелая обгоревшая доска, которой заперли двери, была на месте. Стефан понял, откуда запах. Его не стошнило, наверное, потому, что он догадался куда раньше, только верить себе не хотел. Вместо тошноты пришла легкая и звонкая пустота. Пожженные дома щерились проемами окон. В одном из них уцелела дверь; когда Стефан подошел, она приоткрылась, закрипев. Чтоб не смотреть в страшное нутро дома, он уставился себе под ноги; он стоял на чем-то черном и жирном.
Сначала молчали.
— Их-то за что, — сказал кто-то.
— Что ж они в крепость не ушли...
— А ушли бы? Глянь, что там...
— Небось, те из крепости сюда отойти хотели...
— Хортиц, — сказал кто-то, присев у тела единственного убитого в остландской форме. Недалеко от трупа валялась шапка с медведем на кокарде. — Медведи! Это ж Хортиц, п-песья кровь. Опередил нас.
— А мух-то нет, — сказал тот, мрачный. — Покойники есть, а мух нет. Их же дым отпугивает, мух-то!
И засмеялся.
 
Кому в здравом уме могло прийти в голову отправить его в Пинску планину — вместо безобидного капитана Гайоса?
Он расправил «молнию» и положил в папку. Бездумно обвел взглядом поднос с пустым бокалом, тяжелую яшмовую чернильницу, стопку чистой бумаги, которую секретарь приготовил и аккуратно положил посреди стола. Стефан взял из стопки первый лист и аккуратно разорвал пополам. И еще надвое. И еще — чувствуя, как пальцы сводит от гнева. Взял другой лист, наслаждаясь тем, как рвется твердая гладкая бумага. И следующий. Клочки бумаги сыпались вниз, застилая ковер.
Секретарь, глядя на это, подобрался; лицо стало замнутым, сосредоточенным.
— Случилось что-то серьезное, Ваша светлость?
Еле вышло ответить — губы склеились от внезапной жажды. И в жар бросило, как не бывало уже давно.
— Сейчас рано об этом говорить.
«Мирных убито два десятка душ...»
Это не искра. Это факел, который с размаху швырнули в амбар.
Стефан сам и швырнул.
Кто теперь поверит, что он хотел как лучше? Что за бес дернул его говорить с Лотарем об армии? Или он действительно стал настолько остландцем, что поверил, будто державное войско будет защищать его княжество?
Державное войско с Хортицем во главе.
Секретарь вернулся в сопровождении слуги, который нес на подносе подогретое вино со специями. Стефан выпил вино залпом и сидел, сжав ладонями виски, пытаясь понять, что делать. Идти к Лотарю — напрасный риск; тот ясно сказал ему, что слышать не желает о Бялой Гуре. И не идти — риск не меньший. Клетт наверняка уже узнал об этой истории — а в его устах она превратится в рассказ об орде безжалостных варваров, вынудивших людей Хортица отстреливаться. И Совета, как назло, в ближайшее время не предвидится.
Что ж; придется советоваться самому.
Глаза снова застило красное марево; после он с трудом вспоминал, как сумел уговорить военного советника отправить «молнию» генералу Кереру; как сам строчил очередное письмо графу Лагошскому и вручал курьеру — хотя знал уже наверняка, что его увещеваниям тот не поверит. Ясно помнил лишь, как билась жилка на красивой шее маршала, и как напряглась вена на его руке, когда он протянул Стефану стакан воды.
 
Ночью снилось то, что Стефан полагал давно забытым. Он давно отделался от этих воспоминаний, решив, что не имеет на них права. Не имеет права на войну тот, кто знает лишь ее славное начало, кого судьба уберегла от поражений — и даже от наказания, будто он вовсе не участвовал в восстании.
А теперь вот привиделось — сперва в проклятых зеркалах, теперь во сне. Островки жухлой травы, вымазанные в крови, будто кто хватался за стебли в предсмертной агонии. Бесконечная гонка по пустоши, огни вдали — то ли скакать во весь опор, то ли прятаться... Запах крови и пороха, который Стефан сперва глотал полной грудью и, казалось, не надышится — а потом замутило. Тянуло уже не кровью, а гнилью — от раскисших и разложившихся тел, от которых то и дело шарахался его конь. Бой снился непонятно, Стефан очутился среди незнакомых мундиров и лихорадочно пытался понять, где свои, а где чужие, пока не началась свалка...
Когда слуги уже привычно поднесли утреннее «лекарство», он поднес кружку к губам — и отставил: слишком отдавало гнилью.
Может, вот, что ему нужно — хорошее восстание, чтоб после уже кровь в горло не полезла.
Недолго, верно, ждать...
 
После известий из Планины по миру будто прошла трещина. Дворец изменился, как прежде в лабазе знакомый подлесок менялся к ночи, кроны деревьев, зеленые и приветливые днем, становились клубами тьмы; и к каждому треску и шороху, на которые днем внимания не обратил бы — приходилось прислушиваться.
Настолько чужаком он не ощущал себя, пожалуй, с самых первых дней при остландском дворе.
 
Вестей от генерала Керера не было несколько дней. Секретарь разводил руками и грешил на Стену — скорее всего, послание просто не проходило. Здешние маги сделали из отправки «молнии» важный и таинственный процесс, но Стефан помнил, как это делал пан Ольховский. Без всякого страха перед Ученым советом — да и кого страшиться в чистом поле — он на глазах у всего штаба сжигал листок с посланием, сгонял пепел в два клубящихся шара и сталкивал их друг с другом — пока не просверкивала крошечная молния. Там, в ставке воеводы, она ударит в специальный щит и вычертит строчки. Куда быстрее и надежнее курьера — вот только Стена, гасящая магию, часто и собственную почту не пропускала.
 
Когда послание наконец пришло, легче Стефану не стало.
 
«Я выполнил данный мне Его величеством приказ : отправить вооруженный отряд в Пинску планину. Однако после разговора с Его светлостью льетенантом Швянта отправлять туда отряд Гайоса согласно рекомендации Его величества было признано нецелесообразным, во-первых, оттого, что отряд нужен здесь льетенанту, во-вторых, потому, что с обстановкой в Планине Гайос мог бы не справиться. Я отправил туда опытный отряд капитана Хортица. Относительно действий последнего мне известно, что он был вынужден применить силу против вооруженных бунтовщиков. Сейчас в Пинской планине военное положение. Я немедленно потребую у капитана Хортица подробного отчета, который и передам Вашей Светлости».
 
Еще несколько дней он мерял шагами кабинет, не желая идти к Лотарю, пока не получит полного доклада. В конце концов секретарь доложил:
— Курьер приехал, Ваша светлость.
— Ну наконец-то!
Стефан никогда бы не подумал, что будет с нетерпением глядеть в лицо собственной смерти, но в этот раз так и вышло.
Только вспомнил давешний сон с кровью и вороньем — не зря, выходит, снилось.
Стоящий в дверях курьер взмок, задыхался от быстрой езды, будто мчался с пожара, даже лицо и одежда будто в копоти. Потом уж Стефан разобрал, что не копоть это, а дорожная грязь.
— Я привез рапорт от господина Грауба — сказал молодой человек. Когда он с поклоном вручил Стефану пакет, из-под запыленного рукава на миг сверкнул серебряный браслет.
— Благодарю вас, пан Стацинский, — сказал Стефан. — Рад видеть вас в добром здравии.
Анджеевцу, похоже, было не до шуток. Он облизнул губы и хрипло проговорил:
— Господин Грауб велел также доложить вам лично. Так вышло, что мы оба стали свидетелями происходящего...
Стефан усадил Стацинского в кресло, велел, чтоб принесли ему подкрепиться и выпить.
— Вы это видели?
— Видел, — сказал тот. — Они стреляли в людей. Просто так. Уже после стали говорить, что было оружие, а никакого оружия не было...
Поднесенный секретарем кувшин прохладного вина он едва не выпростал, забыв о бокале; спохватился в последнюю минуту. Чуть опомнился и принялся излагать по порядку:
— Началось с это пустяка, на ярмарке — то ли кто-то из дражанцев что-то с прилавка стащил, то ли стал ухаживать за торговкой... Одним словом, началась перебранка, потом драка. Народ собрался, и пошло... те против этих, как бывает. Ярмарка, все навеселе, там, кажется, и было больше веселья, чем драки. Все было бы хорошо, если б не капитан Хортиц. Он решил навести порядок. Явился с солдатами, те принялись бить всех без разбору. Люди... люди сперва побежали, то есть, — он сглотнул, — дражанцы побежали, а наши... похватали камни и стали бросать в солдат. А капитан этот... мерзавец, с Вашего позволения, стал подгонять своих... одним словом, началась стрельба. Без разбору стреляли, конечно, все кинулись врассыпную, а там же конники. Кого-то задавили. Там... там было безумие.
Стацинский утер винные капли с подбородка, размазав грязь вокруг рта. Он растерял где-то всю свою наглость и выглядел перепуганным мальчишкой.
— Я составлял рапорт для господина Грауба, а окна в кабинете выходят на площадь. Было много шума... Я сперва просто вышел посмотреть, а потом... — он облизнул губы. — Мы уносили раненых с мостовой, иначе б затоптали... Те, кто был умнее, укрылись в приюте святой Магды. Вместе с беженцами. Их не трогали больше.
— Остальные побежали к графу?
Стацинский кивнул.
— Наверное, и к лучшему, что его ранили. Солдаты перестали стрелять, графа унесли... А потом уж вмешался господин Грауб, да от генерала пришел приказ. Для графа это обойдется без последствий.
— А для тех, кого он защищал?
Стацинский пожал плечами. Верно; не с него спрашивать. Только сейчас Стефан позволил себе рассмотреть его. Пыльный, усталый — но следов ранения не осталось, не мог бы человек с пошатнувшимся здоровьем так гнать коня с самой Планины. Живучий... Серебряных украшений стало на нем чуть меньше, они потемнели и в сочетании с дорожным костюмом смотрелись дико. А вот амулета не видно...
— Я не знал, что вы работали с господином Граубом, — сказал Стефан.
— Разве он не доложил вам, что взял помощника? — в голос юноши вернулся прежний апломб.
Докладывал, верно... Вот только фамилию не упомянул.
— Мне казалось, что господин Грауб избегает местных жителей.
— Он их... недолюбливает, — сказал Стацинский. — Я попал к нему по протекции графа.
— Как получилось, что вас отправили с рапортом?
Чистый взгляд безупречно-зеленых глаз:
— Я сам вызвался, Ваша светлость.
— Прекрасно, — сухо сказал Белта. — Мой секретарь позаботится о вас.
Он хотел бы отвести Стацинского к Лотарю, чтоб он повторил всю историю. Но лучше держать анджеевца от дворца подальше.
— Ваша Светлость, — сказал анджеевец торопливо. — Я бы хотел просить у вас аудиенции... по личному вопросу.
Естественно, хотел бы. Любому захочется поговорить с человеком, который оставил его умирать посреди дороги.
— Позже, — сказал Стефан.
 
На сей раз он не стал являться к Лотарю без доклада. В приемной было людно. Стефан слышал краем уха приглушенный гул разговоров, но под страхом смерти не смог бы сказать, о чем говорят. Гул доносился до его ушей, как щебет птиц в погожий день на кладбище — для того, кто возвращается с похорон.
Лотарю вид его сразу не понравился.
— Что такое, Белта?
Выслушав Стефана и прочитав обе «молнии», он нахмурился и послал за военным советником.
— Это серьезно, Стефан?
«Увидите», — едва не сказал он.
— В рапорте сказано о народном возмущении. Я боюсь, что это возмущение может... распространиться. Я не знаю, как это скажется на наших отношениях с Драгокраиной, «беженцев» пострадало не так много, — Стефан сглотнул.
Бей своих, чтоб чужие боялись — не всегда проигрышная тактика...
А что же Бяла Гура?
— В Бялой Гуре, возможно, будут бунты. Но не думаю, чтоб ваши войска были не в состоянии с ними справиться.
— Прекрасно, — вздохнул Лотарь. — Теперь мы все в ваших глазах — убийцы...
— Простите, Ваше величество. Я непростительно забылся.
Цесарь выглядел взъерошенным и напряженным, сидел в кресле чересчур прямо. Глаза из-под набрякших век смотрели зло, похоже, Его величество опять угощались рябиновкой.
— Что же за проклятая пора... Вы опасаетесь, что белогорцы подымутся?
— Я полагаю, что... настроения могут обостриться. О случившемся пойдут разговоры. Сегодня убитых двадцать, завтра их станет сорок, а послезавтра — тысяча. Хортицем у нас пугают детей. К тому же прискорбно — в такой момент показывать нашу слабость.. пусть и союзнику. Это будет тем более приятно господарю, что дражанцы всегда имели вид на Пинску Планину.
— Перестаньте, — с неожиданной злостью сказал цесарь. — Это старая история. Вы слишком много внимания уделяете прошлому; мне же нужен человек, который мыслит настоящим.
Доложили о маршале, и Голубчик вошел уверенным шагом: громкий, звонкий, разряженный. Под недобрым взлядом цесаря он смешался, но четко отрапортовать о Планине ему это не помешало.
— И что же вы предприняли? — сухо спросил Лотарь.
Сесть им цесарь не предложил, в том, как они вдвоем стояли перед ним, уже было что-то повинное.
— Я позволил себе, Ваше величество, — начал маршал, слегка красуясь, — послать в Бяла Гуру приказ сменить капитана Хортица постольку, поскольку принятые им меры оказались... непопулярными.
— Вы сделали это по просьбе князя Белта?
— Государь, — заговорил Стефан, глядя, как с глянцевых щек Голубчика сползает румянец, — меры надо было принимать срочно, а вы доверили мне заниматься вопросом Пинской планины — оттого я и позволил себе обратиться с такой просьбой к маршалу. Я целиком несу отвественность за это решение.
— Разумеется, — сказал Лотарь, — несете.
— Ваше величество, — влез Голубчик, — я не сомневаюсь в том, что у капитана Хортица была причина стрелять, однако же... — это прозвучало как оправдание. Лотарь метнул в маршала недовольный взгляд.
— Вам известна репутация капитана Хортица? — прямо спросил Стефан.
Тут надулся Голубчик:
— Известна. Хортиц давно зарекомендовал себя как опытный боец и настоящий слуга Отечества.
— Без сомнения, он очень полезен на вражеской территории, — с горечью сказал Стефан. — Но тут положение другое. Мне ли, белогорцу, напоминать вам, что Пинска планина — это теперь остландская земля?
— И любой бунтовщик — враг этой земли, — сказал маршал, правда, уже с меньшим апломбом.
— Достаточно, — оборвал Лотарь. — Вы оба доложите о произошедшем на совете. Князь Белта, а вам надлежит позаботиться о том, чтобы наш брат господарь Николае не принял произошедшее, как личное оскорбление.
— Постойте, Государь, — сказал Стефан. В другое время он подождал бы, пока цесарь выставит Голубчика — но не сейчас. — Кто бы ни изменил приказ, он выказал прямое неподчинение. И если оставить его безнаказанным, остальные справедливо решат, что, будучи далеко от столицы, могут поступать по-своему.
Лотарь сощурился.
— Давайте подождем с наказанием. Вы знаете, что я снисходительно отношусь к вашим соотечественникам, но не все они так же снисходительны к Остланду. Капитан Хортиц действительно нужный человек, если речь идет о бунте. И я не удивлюсь, если бунт имел место, и Хортицу пришлось защищаться.
— Против лавочников и их жен? — не выдержал Стефан.
— Не испытывайте мое терпение, Белта.
— Простите меня, государь, — Стефан понимал уже, что проиграл. Злость сменилась усталым, тяжело легшим на дно души отчаянием. Голубчик стоял мебелью, переводил взгляд с него на цесаря и обратно.
 — Я понимаю ваше беспокойство, — Лотарь откинулся на спинку кресла, сложил руки в замок. Забарабанил пальцами по костяшкам — обычно это означало нетерпение. –Однако, по чьему бы приказу ни действовал полковник Хортиц, я не думаю, что он принялся просто так стрелять в толпу. Как белогорец, вы можете быть пристрастны... но вы сами себе не кажетесь непоследовательным? Сперва вы утверждаете, что жители Планины — смутьяны, каких поискать, и со дня на день начнут бить дражанцев; теперь же пытаетесь представить их несчастными агнцами...
— Я пытаюсь лишь объяснить, Ваше величество, — тихо сказал Стефан, — что жесткость не всегда является лучшим выходом. По меньшей мере, не везде...
— Напомню вам, князь, что это была ваша идея — послать войска. Без вашего наущения мне бы это и в голову не пришло.
Возражать бесполезно; отрицать свою вину — глупо.
— Ваше величество, я осмелюсь просить одного. Поскольку я, как вы справедливо заметили, являюсь косвенным виновником происшествия, позвольте мне самому выяснить, как такое могло произойти. Разрешите мне создать комиссию по этому происшествию.
Лотарь нахмурился; на миг глаза его потемнели, став ярко-синими, а потом и вовсе глухо-зелеными, как малахит. Стефан поклялся бы, что сейчас на него глядит сама цесарина.
Он не выдержал этого взгляда, опустил голову. Лотарь молчал.
— Поднимите это вопрос на Совете, — сказал наконец цесарь. — Но я напишу своему кузену в Швянт. Как льетенант Бялой Гуры он подчас думает, будто лучше знает, что нужно княжеству. До той поры я был бы вам признателен, если бы вы ничего не предпринимали и ни с кем не связывались.
— Служу Вашему величеству.
— Нет, — резко сказал Лотарь. — Не мне вы служите, Белта. И уж тем более не вашему княжеству. Вы служите Остланду, князь. Лучше вам об этом не забывать.
 
Лотаря нельзя было винить в досаде и рассеянности, с которыми он принял известия. Стефан понял это — вернее, вспомнил — когда в небе увидел округлившееся прозрачное пятнышко луны. Приближалась годовщина смерти цесарины. Теперь досада и раздражение будут нарастать, а потом надо остерегаться резкой, беспощадной вспышки гнева — и долгой меланхолии.
Стефан хотел было задернуть занавесь, но забылся и долго стоял у окна.
Лотарь не желает слушать, но ведь произошедшее в голове не укладывается.
Положим, льетенант заартачился, не желая отдавать единственный отряд, который ему подчинялся; положим, Керер не захотел с льетенантом спорить. Отправить любой другой отряд было бы ошибкой, но послать Хортица — это простой ошибкой быть не может, это....
Будто кто-то нарочно желает поднять народ или добиться, чтоб на границе запылало... Дичь ведь полная, честное слово.
— Ваша светлость, — тихий, осторожный голос секретаря, — курьер, что приехал из Бялой Гуры, снова здесь и просит аудиенции...
Стацинский ждал в приемной, разглядывая картины на стенах. Он сменил пропыленное дорожное платье на простой костюм и эйреанку. Стефан усмехнулся: вот и до Бялы Гуры дошла здешняя мода... Шея у мальчишки была обмотана белым бязевым шарфом, а на запястьях болтались неизменные браслеты. — Так вы желаете поговорить?
Стацинский кивнул.
— Я бы очень просил вас выслушать меня, князь.
— Я собирался прогуляться, — сказал Стефан. — Уже вечер, а здешние стены... давят.
Он хотел увести анджеевца подальше от парка. Там целыми днями пропадал наследник, строя шалаши и прячась от фрейлин и мамок, которые выкликали его среди деревьев и бегали за ним по траве. Отец был забыт; впрочем, при том настроении, что сейчас у Лотаря, оно и к лучшему.
В карете оба молчали; Стефан велел остановить недалеко от берега — там, где местная знать собиралась на променад.
— Что, — сказал он Стацинскому, выбравшись на воздух, — вы даже не станете рубить мне голову? Или место слишком людное?
— Это важно, князь, — анджеевец заоглядывался. На него тоже оборачивались: шарф выделял его из обычной гудящей толпы, лучше прочего определяя в нем иностранца. — Можно ли тут побеседовать без чужих ушей? Я думал, может, в трактире у гостиницы, там полно народа...
— В вашей гостинице, пан Стацинский, останавливаются люди из-за Стены. А это значит, что и сама она, и трактир под надежным куполом. Как и мой дом, к сожалению.
— Цесарь следит и за друзьями? — хмыкнул мальчишка
— Цесарь следит за всеми. Добро пожаловать в Остланд, пан Стацинский. Пойдемте-ка мы с вами... к морю.
Ветра не было, море в сумерках походило на застывшую белесую грязь. Они намеренно не стали слишком отдаляться от гуляющих, коих на набережную высыпало много.
— В следующий раз, пан Стацинский, оставьте саблю в гостинице.
— Но как же...
— Или смените эйреанку на что-то более... приличное. Здешние студенты не носят оружия, вы рискуете не понравиться городской страже.
Удивительно: Стефан не чувствовал ни страха, ни неприязни, ни, наконец, уколов совести. Мальчишка своим появлением пробудил воспоминания о поездке домой, о «Совете за чаем», смородиновых пирогах, об отце и Мареке. Даже дуэль у старой цекрви представлялась теперь детской игрой. Вспоминалась не боль, не серебряное лезвие, а сочувственный взгляд Юлии, когда он вернулся.
Возможно, подумал Стефан с горечью, это просто оттого, что сейчас я не голоден.
— Что дома? — спросил он, когда они спустились к самой воде. Анджеевец, приставив руку ко лбу и приоткрыв рот, разглядывал море и город вдоль берега. Если и есть в толпе шпики, подумают, что провинциал восхищается столицей.
— Ваших я с тех пор не видел, — заговорил юноша. Стефан силился вспомнить его имя. Что-то хорошее: Дрогош, Милош... а! Феликс. Счастливчик.
— Я видел генерала Вуйновича, — сказал счастливчик. Ветер раздул его волосы, и Стефан увидел шрам над виском. Стало совестно. — Уж не знаю как, но он сумел собрать под началом всех лесных атаманов. Кстати, генерал велел мне извиниться перед вами.
— Это подождет, — сказал Стефан. — Еще?
— Я мало знаю, князь. После ранения я гостил у графа Лагошского. Он... он после Планины словно умом порешился, собирался уже созвать людей и двигаться на столицу. Его удерживали всем домом.
Стефан прикидывал: если, едва опомнившись, Стацинский отправился к графу, то, верно, Приют Анджея находится где-то в Пинской планине. Отчего нет — главная вампирья опасность идет как раз из Драгокраины. Должно быть, граф еще и помогает ордену...
— Остальные все... готовы. Только ждут слова из Флории и от князя... от вашего отца. Рассказывали, Стоцким ураган прямо к воротам ветку боярышника принес. Это князь Станислас вицы рассылает...
Вот бы князю Станисласу это восстание и возглавить.
— А вы хорошо выглядите, — заявил анджеевец. — Начали пить кровь?
Стефан едва не пустился в объяснения — мол, такое и обычные люди пьют для поддержания здоровья — но смолчал. К чему оправдываться перед мальчишкой? Вдобавок Стацинский скажет, что от бычьей крови не так далеко до человечьей... и будет прав.
— Вы хотели сообщить мне что-то важное?
— Верно, — анджеевец поддернул воротник, будто ему было зябко, и Стефан понял: вся эта дерзость и бравада — лишь прикрытие для страха, как и этот шарф, которым он замотал шею.
— Кто-то хочет вас убить, князь. То есть, я имею в виду — кто-то, кроме меня.
 
Глава 14
В «поминальные дни» приемы и веселье во дворце не прекращались — Лотарь никогда не давал на этот счет распоряжений, он вообще не упоминал о матери вслух, — но становились куда тише и камернее. Главным образом потому, что цесарь в них не участвовал. Он закрывался в своих покоях, и тревожить его осмеливались только по крайней надобности. Вечера проводились на «женской половине» дворца; их устраивала цесарина, всячески усмиряя веселье и отметая ненужную пышность. Будто мать, которая собирает расшалившихся детей в гостиной и придумывает спокойные игры, пока глава семейства мучается головной болью.
Под тихую музыку — Доната признавала только лютню и клавесин — играли в шарады. Чаще всего после легкого ужина цесарина отпускала мужчин курить. В «заморском» салоне, уставленном фигурками из диковинного дерева и камня, они дымили и сплетничали в свое удовольствие. Все в нем было привезено из Нелюдских земель: смотрели со стен каменные лики с тонкими и острыми чертами, цвели по углам деревья из желтой тягучей «гномьей слезы», даже вино разливали из хрупких глиняных кувшинов с бегущими по горлышку рунами. В задымленной комнате с темно-коричневыми стенами и неяркими зелеными лампами гости чувствовали себя особо привольно — возможно, оттого, что Лотарь на таких вечерах не появлялся. Как в той остландской пословице: кот за порог, мыши — на огонек... Каждый из присутствующих становился чуть разговорчивей, чуть откровенней, чем обычно.
Стефан полюбил бы эти вечера, если б не знал о снедающей цесаря тревоге — и не тревожился сам.
Раньше он знал, как успокоить цесаря, как развеять хандру, будто кто-то дал ему ключ от потайных мыслей Лотаря. Теперь же ключ застрял в проржавевшем замке, магия больше не работала. После недавной вспышки чувств, которой Стефан так глупо обрадовался, они снова отдалялись друг от друга. Стефан мог только предполагать, что чувствует его цесарь — и не был уверен, что угадывает правильно. Он не мог, как ни старался, подобрать слово или жест, способные разрушить вставшую между ними стену неловкости — да и не знал, хочет ли искать... Раньше он понимал Лотаря без труда, а теперь словно и не зашифрованное послание пытался разобрать, а вовсе — прочесть с белого листа.
 
И пришел он сюда единственно потому, что на таком приеме легче было увидеться с Донатой — и попросить, наконец, у нее объяснений. Только цесарине и сейчас было не до него. Она, как водилось, пригласила дражанского посла, и теперь они с Донатой вели тихую беседу на родном языке. Домн Долхай что-то торопливо рассказывал, цесарина кивала, улыбаясь своей обычной — замерзшей — улыбкой.
А ведь посол часто бывает у Донаты. Не так часто, чтоб Лотарь заподозрил у себя за спиной заговор — но и не так редко, чтоб начали судачить, будто цесарь не подпускает к жене соотечественников. Бывает — значит, и видит. Пусть для остальных белизна ее лица и плеч — необычная, недоступная простым смертным красота. Пусть для цесаря ее холод — просто холодность нелюбимой и не любящей супруги. Но посол-то, в юности разъезжавший по кладбищам нагишом в поисках вампира — неужто и он ничего не замечает?
А если заметил — то почему молчит?
Дражанец подошел, едва цесарина отпустила его от себя.
— Мой князь, позвольте мне лично выразить сожаление по поводу случившегося в Планине.
— Я благодарю вас. И также чрезвычайно сожалею о том, что в ходе бунта пострадали и дражанские подданные...
— Такие бедствия не знают подданства, — сказал посол, будто речь шла о пожаре или урагане. Он потянулся к вазочке с засахаренными фруктами виноватым движением, как человек, который осознает соблазн, но не может ему противиться. Жадность, с которой он глядел на оставшиеся в вазочке цукаты, показалась Стефану знакомой. — Я уверяю вас, господарь Драгокраины горюет равно о своих подданных и об остландских...
Вот только если б не дражанцы, в Пинской планине вообще бы не было солдат...
И однако же, если господарь не обидится и не начнет громко оплакивать бывших соотечественников — быстро забыв, что с родной земли они бежали — всем будет легче. Стефан понимал это, и кивал, и занимал посла беседой, пока фрукты не кончились. Наконец домн Долхай приметил у другого конца стола блюдо с марципаном и отошел.
А ведь пожелай дражанец спеться с королем Тристаном, это могло бы стать предлогом для ссоры. Не бог весть, каким предлогом — но уж какой есть. Выходит, посол все еще надеется на старшего брата. И тогда...
В первый раз Стефан ощутил, как ему не хватает Кравеца. Не с Клеттом же идти советоваться, прости Матерь.
Но он и без Кравеца знает, что сказать Лотарю. И скажет.. когда тот выйдет из заточения.
 
В шарады на сей раз играть не стали, но, повинуясь моде, неведомым образом проникнувшей в салоны с улиц, позвали гадалку. Таинственная фигура в темном платье и алом саравском платке сидела в кресле, специально для нее поставленном у камина. Белогорскую витражную заслонку отодвинули, и всякий раз, как новый придворный подходил к гадалке, она бросала в огонь щепотку порошка. Пламя вспыхивало с шумом, женщина, не отрываясь, смотрела на его пляску и вполголоса что-то говорила. Дамы возвращались от нее напуганные и покрасневшие, и после шептались по углам. Кавалеры ждали своей очереди у фуршетного стола. Клавесин тоскливо гудел все ту же знакомую песню:
 
Две могилы у ограды
Самой, чтоб не расставаться,
Разделенные забором,
Отгороженные души...
 
Стефан взял с подноса яблоко. Оно оказалось прошлого урожая: красное, дряблое и сладкое. Дома, у самого дальнего края парка, росла яблоня, посаженная еще князем Филиппом. Шершавая, с зеленоватым налетом на стволе, будто у медной статуи — она все еще приносила яблоки. Марек, едва научившись лазить по деревьям, забрался на самую вершину — а спуститься не смог, цеплялся за ветки и беспомощно глядел вниз на брата. Стефан вспомнил об этом взгляде и снова потянулся к подносу — уже не за яблоком, за рябиновкой. Глотнул, закашлялся, в очередной раз отогнал от себя увиденную в зеркале картину — пустой город, тело на виселице.
 
Даже пришедшее накануне письмо из дома не развеяло беспокойства. Стефан увидел его на подносе, едва очнувшись, торопливо разорвал конверт и читал, по нестершейся привычке поднеся к открытому окну.
Тон письма был сухим, как обычно — отцу не хотелось, чтоб о его чувствах читали цензоры. Но сейчас в каждой строчке Стефану чудилось странное напряжение — так бывает, когда собеседник пытается что-то скрыть, не отводя глаз, и не позволяя ни малейшему жесту себя выдать — но по его застывшей позе уже понимаешь, что он лжет.
«Что же до почтенной вдовы и остальных наших друзей, о которых ты спрашивал в прошлом письме, то они пребывают в добром здравии и по-прежнему ждут от тебя весточки. Мне не раз уже приходилось оправдывать перед ними своего сына, который оказался нерадивым корреспондентом...»
В конце отец писал: «Что бы ты ни делал, Стефан, главное — береги себя».
А может, и не напряжение, а просто страх. Отцу там, в Бялой Гуре, куда лучше видно, что затевается — и он боится, что друзья его, охваченные повстанческим жаром, о заложнике не вспомнят...
«Юлия говорит, что молится за тебя, и спрашивает, с тобой ли еще ее подарок».
Кажется, отец и в самом деле простил его. Их простил...
Вошел слуга и застыл на пороге:
— Что это вы, господин? Али новости плохие?
Только тут Стефан понял, что, сам не замечая, вытирает с глаз беспрестанно текущие слезы, а левая щека покраснела. Он отпрянул от окна и в сердцах велел задернуть, наконец, проклятые занавеси.
 
Непохожие кровати:
Первая, что в месте святом,
Черным светится гранитом,
За оградой — бледный холмик,
Тусклый вереск, да букетик
Незабудок — и до Бога
Близко, да непроходимо,
Как рукой подать — чрез пропасть.
 
Рябиновка горчила; на остальных Стефан глядел словно сквозь дым курительного салона. Вспоминал в который раз свой разговор с анджеевцем.
— В каком смысле — кроме вас? — спросил он тогда у Стацинского. — Вы хотите сказать, что за мной охотится еще один Орден? Сколько же их там?
Мальчишка покачал головой.
— Не Орден. Орден у нас один. А это... я не знаю.
Стацинский, как оказалось, успел купить бретцель в одном из разряженных ларьков, теснившихся у набережной. Теперь он вытащил лакомство из кармана эйреанки и принялся кормить чаек.
— Те люди, которые... С которыми я...
Прежде Стефан не поверил бы, что мальчишка может запинаться.
— С которыми вы так любезно встретили меня на дороге, — помог он. — Что с ними?
— Они... насколько я могу понять, они не из нашего Ордена. Меня ввели в заблуждение, князь.
— Их нашли?
Стефан смотрел на чаек, пикирующих за лакомством. Говорят, если долго глядеть на море, оно смоет память о плохом. Но воспоминания о раскромсанных телах на ночной дороге уходить не желали. Вестей об убитых анджеевцах так и не было, хоть Стефан и посылал специальный запрос. Он думал, дело это осело в долгом ящике деревенского следователя из местных, что злоупотребляет рябиновкой, знает истории о вурдалаках и после заката остается дома.
— Их нашли... те, кто должен был найти. Потому я и приехал.
Стацинский уронил кусок бретцеля. Неожиданно вместо чаек к его ногам слетел тощий воробей и вцепился в еду. Кусок был слишком большим для него, и воробей поднялся с усилием, тяжело паря на растопыренных крыльях.
Стацнский говорил угрюмо, как ребенок, вынужденный извиняться за проступок, в котором он не раскаивается.
— Когда я уехал от вас после дуэли, я был слишком слаб, чтоб добраться до Ордена, и послал письмо своему куратору. Он ответил, чтоб я оставался в том трактире и ждал братьев по Ордену.
— Вы их не знали?
Мальчишка помотал головой.
— Они сказали Слово, и их направил брат Георгий...
— Ваш куратор?
Стацинский кивнул.
— Наверное, я должен был сообразить, — сказал он кисло. — Зачем нам надо было нападать ночью, когда нечисть становится сильнее? Время Анджея — день, он действует при свете, если только можно избежать тьмы. Впрочем, ладно. Они сказали Слово... Я должен был рассказать им о проверке.
— Постойте. Что за проверка? И зачем им понадобились вы?
— Мы не имеем права убивать, если не уверены, что перед нами нечисть. Вот я и приехал — проверить. А потом показал вас братьям...
Анджеевец поморщился, тронул шрам у виска.
— После уже меня подобрали крестьяне. И нашли тела. Тогда приехал Старший брат, разбираться. Он мне и сказал...
Он швырнул оставшиеся крошки чайкам и долго, с остервенением отряхивал ладони.
— Он сказал мне, что брат Георгий больше не в Ордене, потому что он взял деньги за вашу голову.
-И что ж в этом дурного? — подивился Стефан. — За избавление от нечисти, если не ошибаюсь, всегда платили...
— Платили ведьмакам с большой дороги, — отчеканил мальчишка. — А детям Анджея Мать воздает после смерти. Орден Анджея никогда не брал за свои дела «пожертвований»! И я тоже, я не наемник! Я сражаюсь против нечисти, я не буду убивать за деньги, я не какой-нибудь! Мой отец...
— Тише, пан Стацинский. Я знаю, кем был ваш отец, вся Бяла Гура знает.
— Я не наемник, — уже тише повторил анджеевец. — А вы не понимаете. Брату Георгию заплатили заранее. Не за вампира, а за вас.
Они поднялись обратно на набережную по мокрым серым ступеням. Накатил гул голосов, такой же нестихающий и равномерный, как гул моря. Стефан и не прислушиваясь разбирал знакомые интонации, знакомые фразы.
— Если вы желаете моего мнения, так давно надо быо...
— Я, право, не понимаю, чего ждет Его величество...
— Мои двое уже дождаться не могут, граф Редрик обещал им место у себя...
-... как будто бы все уже решено. А меж тем, ничего не было сказано определенно.
— ...некоторые советники. Но я верю, как бы они ни старались, наш государь не захочет отсиживаться за Стеной.
— ...не трусы же, в самом деле.
— ...преподать Флорийцу урок...
— ... Шестиугольник давно...
— .. Чезария...
— ... за Ледено...
 
Стацинский молчал, Стефан пытался думать, но выходило плохо. Зачем кому-то нанимать за деньги анджеевцев, чтобы только убрать его с дороги? Зачем возиться и отыскивать невесть где орден Анджея, отчего не нанять простых разбойников, благо он сглупил тогда и ехал без стражи.
Кому вообще такое могло прийти в голову?
— Вас прислал Старший брат? — спросил он Стацинского.
Тот вздернул подбородок:
— Меня прислал господин Грауб.
— Понятно. Значит, вы сами решили меня проведать... и даже не взяли с собой медальон. Не боитесь?
Стацинский фыркнул:
— Кто бы пропустил меня с ним через Стену? Но уж коли вы спросили — нет, не боюсь. И не думайте, будто что-то изменилось, — анджеевец разгорячился, щеки запылали, в глаза вернулась прежняя ненависть. — Я все равно знаю, что вы есть. И сделаю то, что должен.
Что ж; пора было увидеть, как будут тебя воспринимать обычные люди, не «братья по крови» и не семья, называющая это «недугом».
— Правильно ли я понимаю, что вы решили не убивать меня, пока не убедитесь, что это убийство не выгодно никому, кроме Матери?
— Именно так, — солидно сказал мальчишка.
— Что ж. В этом, по меньшей мере, есть логика... в отличие от прежних ваших поступков.
Стацинский вертел на запястье серебряный браслет. Тот раздражающе блестел и слепил; пришлось смотреть в сторону..
 — Если они желали убить не вампира, а князя Белту, то значит, хотели вреда Бялой Гуре...
— Вы бы уж решили, пан Стацинский, кто вы прежде всего: белогорец или анджеевец...
— Разве нельзя быть и тем и другим? У вас получается быть и белогорцем, и другом остландского цесаря, а у меня — не должно?
Он замолк; им навстречу шагал Голубчик. Он держал под руку одну из фрейлин цесарины, чуть выставляя ее вперед, как трофей.
— Какая чудесная погода, — прощебетала фрейлина. Светленькая, вся в чем-то пастельном, воздушном, легком, как этот вечер. Стефан позволил себе позавидовать маршалу.
— Действительно, — сказал он сурово.
Князю Белта не до погоды; князь озабочен происходящим на родине и даже взял на прогулку курьера, желая, видимо, вытрясти из него мельчайшие детали...
Голубчик торопливо раскланялся.
— Пытаться убить меня почти у границы — это, без сомнения, было весьма полезно для Бялой Гуры...
Стацинский насупился.
— Вашими стараниями у меня было время подумать. Я долго пролежал с ранением. Вы же видите — теперь я здесь...
Здесь. Приехал за ним, не испугался. Если только сам приехал, а не подослали.
Хоть иди к тайнику да проси: приглядите, мол, за моим курьером.
Нет тайника; сгинул Кравец, вампиры попутали.
 
— Опять вы, голубчик, задумались, — маршал тронул его за рукав. Одет он был чуть ярче, чем принято на таких вечерах, и говорил чуть громче. — Ну сколько ж можно о том печалиться. Да в конце концов, неужто вашему батюшке не случалось разгонять крестьянских бунтов?
Хороший вопрос.
— Наверняка случалось, — кивнул Стефан, — впрочем, не батюшке, а деду.
Только это было на их земле и не грозило пожаром всему Пристенью...
Вести — то ли о Пинской планине, то ли о выговоре, который цесарь устроил своему любимчику — уже наверняка разошлись по двору. С ним разговаривали осторожно, едва не понижая голос, в словах проскальзывало то сочувствие, то злорадство. Их можно понять. «Ничего не предпринимайте и ни с кем не списывайтесь»... Это означало почти опалу.
Дома тоже все знали о Планине, и Стефана пугало, как быстро и жестко там отреагировали. Несколько дней назад пришла молния из Швянта: какой-то сумасшедший кинул бомбу в генерала Керера во время парадного выезда. Прикрывший Керера офицер был тяжело ранен, сумасшедшего же застрелили от лиха подальше. Кем он был — в «молнии» не говорилось, но Клетт наверняка уже знал. В кулуарах смаковали словечко «бомбист», повторяя его испуганно-восхищенным шепотом, и гадали, как белогорский варвар дорвался до пороха.
— Пойдемте лучше, — не унимался Голубчик, — попробуем узнать судьбу. Или вы боитесь таких гаданий?
Если б только можно было — не гадать. Если б хоть что-то знать наверняка...
Дамы успели получить свои предсказания, и кавалеры теперь по одному отходили от стола под шутки и подбадривания остальных.
— Что же вам напророчили, граф?
— Счастливую женитьбу, Господи убереги.
— А мне — дальнее путешествие.
— ... на Хутора.
— Типун вам на язык, советник, ну и шуточки у вас...
— Князь Белта, а вы не желаете узнать будущее?
— Полно вам, князь знает будущее лучше любого из нас. Нам такие высокие сферы недоступны...
— Чего не бывает, а вдруг она напророчит вам автономию?
— В самом деле, голубчик, — маршал, кажется, решил взять его под свое крыло, — Отчего бы и не развлечься...
Стефан поставил бокал на стол и подошел к камину. Гадалка кого-то ему напоминала, но он не мог понять, кого. Она молча бросила в огонь щепоть порошка и проговорила, пока осыпались искры:
— Третьего дня у вас случится свидание с дамой, которого вы с нетерпением ожидаете. Она встретит вас тогда же и там же, где в прошлый раз.
Вот теперь Стефан вспомнил, кто она: Анна, служанка из дома на Саравской.
— Ну и что же она вам пообещала?
— Свидание, — ответил Белта. — С дамой.
— Эх, я бы с вами поменялся, — вздохнул тот, кому напророчили женитьбу.
— Может быть, князь, в конце концов вы и забудете об автономии...
— Зная князя Белту — вряд ли...
Остаток вечера Стефан изо всех сил старался не глядеть на цесарину. Кажется, ему это удалось.
 
Стацинский спросил у него, нет ли в Остланде храма, где можно помолиться Матери.
Белогорцы, эйреанцы и прочие иноземцы ходили в древний храм Руты-Заступницы — с тех пор, как Лотарь повелел открыть его вновь. Но там слишком много знакомых; тех, кому станет интересно, отчего князь Белта, несколько лет не ступавший и на порог церкви, вдруг решил прийти. Станет интересно, с кем он.
Стефан вспомнил маленькую эйреанскую церковь на бедной улочке, рыжую женщину с лютней. Будто что-то толкнуло его; он сказал:
— Можете завтра сопровождать меня на службу.
До Саравской улицы там не близко, Стефан в тот раз плутал полночи...
В карете молчали — береженого Матерь бережет. Где-то в середине смутно знакомого квартала мануфактур Стефан понял, что понятия не имеет, как идти к церкви. И сама она в его воспоминаниях была нереальной, как образ из сна. Н
Наверное, они со Стацинским заплутали бы, но тут совсем близко зазвонили колокола. Тягучие, печальные, снова напомнив Стефану рыбацкую церковь: так звонят по тем, кто остался в море.
Людей на службу пришло мало; пока они не замолкли почтительно, ожидая первого слова святого отца, говорили на эйре. Ни одного знакомого лица. На них с анджеевцем поглядели со сдержанным удивлением, когда они заняли первую скамью — и только.
Было хорошо. Простенький алтарь с тремя свечами, бесхитростные витражи, белые мазки света на лакированных скамейках. Ощущение полного, бесконечного покоя; убежища, которое Мать готова дать даже такому, как он.
Пахло камнем, морем, ладаном и тишиной. В детстве Стефану всегда казалось, что у церковной тишины есть свой запах.
Господь, чьим бы он ни был — что Добрая Мать, что Разорванный бог в Остланде, что любой из Девяти ближе к Флории — не любит чужих ушей, он разговаривает со своей паствой один на один. Оттого на церковь невозможно воздействовать магией. И все-таки...
И все-таки, сказал он Стацинскому, надо быть осторожнее. Все время, пока они блуждали в поисках церкви, он чувствовал на себе чей-то взгляд. Кравец лгал насчет купола — но по меньшей мере, при нем слежка была незаметной.
Один из витражей изображал святого Анджея: человек в доспехах разил мечом огромного взъерошенного волка, заслоняя Мать. Та вскочила на камень и приподняла юбки, будто увидев мышь, и на лице застыло отвращение.
Стацинский не смотрел на витражи, он сложил руки и шептал молитву, не отводя взгляда от образа Матери.
Вышел хриплый багроволицый священник, начал проповедь, но у Стефана не выходило сосредоточиться.
Он не мог, как ни старался, вспомнить лицо Беаты. Вставала перед глазами фигура женщины на перепутье, закутанная в шаль, слышался голос, но лица он не видел. Его заслоняли черты Катажины, вспомнилось: они стояли вместе и глядели, как слуги зажигают лампадки перед ликом Матери — что тогда был за праздник? Или не праздник вовсе, а поминки по их с Мареком младшему брату, который не прожил и двух лет...
— Помни ее Слово, — Руки Катажины, в окутавших запястья белых кружевах, обнимали его за плечи. — Где бы ты ни был, Материнское слово защитит тебя — и от плохих мыслей, и от тоски, и от нечисти. Мать всегда убережет свое дитя.
Стефан кивал. Он ничего не знал еще о своем истинном происхождении, но тогда, не понимая всего своим детским сердцем, уже заподозрил, что Катажина не родная ему — оттого, как она смотрела — с печалью и какой-то неловкостью. Но и с любовью,хоть и чуть отстраненной — как у той, другой, на образе.
Любил ли ее отец? На памяти Стефана они никогда не ссорились, хоть и бывали меж ними периоды напряженного молчания — но и отец, и Катажина сами с трудом их выносили. Князь Белта относился к жене с неуклюжим почтением, она — с искренним уважением и жалостью. В детстве Стефану казалось, что семья его безупречно счастлива. Но глаза отца, когда он смотрел на Юлию за клавесином — сквозь Юлию, в свое прошлое, глаза, какими глядят на бесконечно любимое и потерянное... Он никогда не смотрел так на Катажину.
 
Служба окончилась, стихли последние отголоски старательного хора. Прихожане разошлись, щебеча возбужденно и с облегчением, будто закончили трудную работу. Ушел святой отец, мельком глянув на дальнюю скамью. Стацинский не двигался.
— Что вы знаете о Беате? — резко спросил Стефан. И тут же понял, что не смог назвать ее матерью.
Даже шепот здесь был гулким.
— Вы не читали метрическую книгу в вашем приходе? Я успел прочитать. За несколько месяцев в деревне погибло шестеро крестьян и... и дети. Все умерли одной и той же смерью. Когда вампир слишком долго ждал, он не разбирает, на кого охотится.
— И ваша сестра погибла тогда? — очень осторожно спросил Стефан.
— Анельке было шесть. В доме ее портрет, к нему всегда ставили цветы. Свежие. А на погост не ездили, как переехали. Мать боялась...
Свечи потрескивали, дробленый свет не прогонял полумрак, но делал гуще. Стацинский говорил бесстрастно, привычные нахальные нотки исчезли. И лицо его в полумраке стало сосредоточенным и взрослым. Лицо охотника.
— Она убежала вечером от няни, захотела набрать цветов. Сначала думали, что утонула, потом нашли... Забили тревогу, искали кровососа, мать говорила — ведьмака позвали. Но на княжеский дом кто бы подумал?
— А кто? — хрипло спросил Стефан. — Ведь кто-то подумал в конце концов?
Анджеевец его будто не слышал.
— А потом она вернулась домой. Брат Георгий говорил, они часто возвращаются. Мать ее впустила, конечно. Она хотела увести Стася, нянька не дала — няньки и не стало. Потом уж Анельку погребли, как нужно.
Это будет тело, лышенное разума, но с постоянной жаждой. Таких обычно и называют нечистью.
— Сколько это продолжалось? — спросил Белта. Он глядел прямо перед собой, на маленький алтарь, полурастворившийся в темноте.
Собственная жадность, с которой он задавал вопросы, была ему неприятна. Узнавать о матери от этого юнца — унизительно.
— Не так долго. В Ордене узнали о вампире и послали воина.
Сколько же отец скрывал от него; сколько понадобилось прекратить разговоров, задушить слухов, навести страха на крестьян, чтоб Стефан никогда ничего не услышал? Не возить княжича дорогой, что идет мимо бывшего особняка Стацинских; не показывать книги, где пишется о его расе, не говорить ни слова о его матери...
Стоило ли оно того?
Так отчаянно хотелось поговорить с отцом, что он стал вспоминать о древней магии, о порталах, позволяющих переноситься за миг в нужное место. Говорят, такие порталы, оставшиеся от прежних жителей этой земли, еще хоронятся где-то в подвалах дворца...
— Вы знаете, кто из ваших братьев убил ее?
Анджеевец помотал головой:
— Его имя нигде не записано. До приставов дело не дошло.
Как удобно...
Вот вам и первая причина. Если желаешь убить чисто, чтоб не осталось концов — обращайся к святому Анджею.
О его «недуге», кроме незадачливого анджеевца, знали только домашние — Марек, отец и Юлия. Возможно, пан Райнис. Тогда может знать и Ядзя — знать и разнести... Но тогда в имении на него и смотрели бы по-другому.
— А вы, пан Стацинский, всегда знали... о моем проклятии?
Он помотал головой.
— Я знал только о вашей матери, пока не закончил учение. Потом уж брат Георгий сказал мне, что у нее есть сын.
— Так это брат Георгий послал вас за мной, — кивнул Стефан.
— Нет. Я сам захотел, — хмуро сказал Стацинский. — У нас каждый сам выбирает себе чудовище.
 
Перед церковью Стефана ждал посыльный из дворца. Навязчивое и безвкусное, но ясное напоминание от Клетта: не думайте, будто вам здесь доверяют, князь Белта. Не думайте, что за вами не следят. Кравец обходился без подобных напоминаний. Как многие умные люди, он полагал Стефана не глупее себя.
— Ваша Светлость, вас просит к себе Его величество! — оттарабанил посланник. — Я не осмелился прервать вашу молитву...
— Слава Матери, — пробурчал Стефан, хотя на самом деле он был тронут. Здесь не привыкли уважать чужую веру... — Это очень срочно?
Тот вытаращил глаза:
 — Его величество требует!
Стефан высадил анджеевца около дворца; несмотря на вежливые протесты мальчишки, он не собирался оставлять его так близко к Саравской улице.
Перед тем, как явиться к цесарю, он послал за секретарем: с Лотаря станется тут же устроить Совет, и уж точно он потребует полного доклада.
— Случилось что-нибудь, о чем мне следует знать?
— Нет, но Его величество посылали за вами.
— Знаю.
Чуть помедлив, секретарь сказал:
— Ваша Светлость... Принесли записку от графа Назари. Насколько я понял, это важно.
Стефан развернул записку на ходу:
 «Мой дорогой князь, я надеюсь, что вы не откажете мне в чести посетить меня, когда у вас будет немного времени. Я хотел бы поговорить о деликатной теме, которая в последнее время меня беспокоит. Дело касается некоторых наших с вами общих знакомых. Надеюсь, что все это — беспочвенные стариковские подозрения, которые вы без труда сможете развеять, и однако мне бы чрезвычайно хотелось услышать ваше мнение. В последнее время я мало выезжаю, вы легко найдете меня дома...»
А у чеговинца еще что? Тоже удивлен внешней политикой господаря... или получил плохие вести из Чезарии? Стефан сунул письмо в карман. Он бы поехал к Ладисласу прямо сейчас, если б не цесарь, посол не из тех, кто просто так поднимает панику...
Лотаря он нашел в кабинете; вместе с Голубчиком и советником по финансам он рассматривал цветастую карту Пристенья и Шестиугольника. Слава Матери, нового тайника рядом не было. Цесарь выглядел осунувшимся, усталым и решительным, как человек после долгой болезни.
— Однако вас долго пришлось ждать, князь Белта, — заметил он. Не брюзгливо, скорее с радостью — будто только и ждал, когда Стефан появится и избавит его от докучливого общества.
— Возможно, предсказание сбылось, и у его светлости теперь есть более приятная компания, чем наша...
 — Предсказание? — удивился цесарь.
— На днях нам гадали, и князю Белта пообещали свидание с женщиной...
Лотарь поднял брови.
— Да неужто? Насколько я знаю, князь Белта всю жизнь любит только одну женщину...
Стефан заледенел. Что же, он будет при этих — о Юлии?
— Любовь князя Белты имеет границу с Драгокраиной и выход к морю, и, к великому его огорчению, является остландской территорией...
Матерь добрая, да он шутит. Цесарь «в настроении», как говорил он сам когда-то о матушке...
— Ваше величество, — сказал он, — к сожалению, приличия не позволяют мне рассказывать о моей нынешней даме сердца, но могу сказать: несмотря на ее многочисленные достоинства, у нее нет выхода к морю...
Смеялись долго, угодливо и — с облегчением: Лотарь очередной раз возвращался к жизни.
Доклад он выслушал спокойно, без того раздражения и желания поскорей закончить разговор, с которым вытерпел рассказ о Планине. А когда Стефан собрал бумаги, сказал:
— Я хотел бы сегодня съездить к матери в часовню, отвезти ей цветов. Вы поедете со мной?
Так вот откуда срочность. Лотарь не в первый раз просил его сопровождать — ему попросту страшно было ездить к матери. Решительно, не знаешь, чего ждать. То — почти откровенная опала, и вот теперь — это приглашение поехать в карете, этот откровенный взгляд — помогите мне, Стефан...
Должно быть, и неловкость между ними родилась из страха, пронизавшего последние месяцы, из вины, терзавшей Лотаря. Но теперь он — собран, почти спокоен, осталась последняя поездка — и можно будет поставить точку, забыв о матери до следующего года...
— Вы делаете мне необычайную честь вашим приглашением, государь.
 
Цесарина покоилась в часовне маленького дворца на краю Цесареграда, в котором жила совсем молодой, с еще живым мужем. Место это выбрал Лотарь: ему явно не хотелось слушать в своих коридорах еще одни призрачные шаги. В том дворце теперь никто не жил, но челядь берегла пустынные залы с мебелью в саванах, и зажигала свечи перед образом Разорванного бога, которого не слишком чтили в Остланде. У въезда во дворец стоял памятник — огромная женская фигура, отлитая из бронзы, с рукой, указывающий на запад — в сторону Бялой Гуры, а то и Шестиугольника.
Цесарь ездил туда обычно в сопровождении кого-то из придворных и нескольких стражей. Честь составлять ему компанию чаще других выпадала Стефану. Донату Лотарь никогда с собой не брал.
— Я обидел вас, — без обиняков сказал Лотарь, когда карета выехала из золоченых ворот.
-— Это я был непростительно дерзок, Ваше величество, — отвечал Стефан, потупившись.
В карете слишком сильно пахло сиренью — ее везли цесарине. Вдобавок сухими цветами набивали подушки, чтоб отогнать запах пота и дорожной грязи, недостойные доноситься до высочайших ноздрей.
Покойная цесарина, помнится, любила сирень. Интересно, тревожит ли и Лотаря этот запах?
— Мой родственник берет на себя решения, которые не ему надлежит принимать — проговорил цесарь, глядя в окно. По обочинам собиралась радостная толпа. Платки, чепчики, шляпы, пляшущие в воздухе, радостные возгласы. Стефану стало отчего-то не по себе, наверное, из-за навязчивого аромата.
— Вы ведь знаете, что порой со мной случается меланхоля, — сказал Лотарь. — Вот и не обижайтесь на меня, князь.
— Это была трагедия, государь, — казалось, он говорит это в сотый раз. — А вы из-за вашего положения не смогли даже пережить ее, как следует. Вам пришлось тут же подняться и править. Что же удивительного, если вы переживаете ее сейчас.
— Вы всегда умели найти нужные слова, чтоб утешить меня, Стефан, — вздохнул цесарь. А глаза пронзительные — изучают? Проверяют? — Что мне сделать теперь, чтоб утешить вас? Успокоит ли вас, если я вовсе отзову Хортица из Бялой Гуры? Пусть себе послужит... на Хуторах.
— Вы цесарь этой земли, Ваше величество, — проговорил Стефан. — Насколько я могу судить, один из лучших цесарей, что у нее когда-либо были. Только вам решать, что ей во благо. Мне единственно жаль...
— Ну что же вы замолчали?
Толпа продолжала вливаться в улицы. Стефану хотелось, чтоб Лотарь опустил занавеску.
Глупо. Здесь, среди его людей, которые за цесаря сердце вырвут и отдадут, и еще удивятся, что мало взяли — здесь какая может грозить опасность?
— За цесаря! — кричали. — За государя! На Чеговину! На Чеговину!
— Мне жаль, государь, что Бяла Гура слишком далека от вашего покровительства, а люди, правящие в ней, не осознают полностью своей ответственности...
— А вы так своего не оставите, да, Стефан? — в его улыбке была искренность, по которой Белта так соскучился. — Как будто я не знаю, к чему вы клоните...
Карета выехала на широкую улицу, и Лотарь отвернулся к окну, помахал толпе; потом сел поглубже и уже другим, серьезным тоном спросил:
— Как вы думаете, кто бы сейчас высказался за автономию, если бы мы поставили вопрос на Совете?
Он сказал «автономия» и сказал «мы», имея в виду их со Стефаном. Но надежда не вспыхнула в душе, как бывало раньше. Что он пытается сделать? Неужто утешить Стефана после Планины? Так трясут погремушкой перед носом у младенца, который плачет, а успокоится — и можно убрать игрушку подальше.
Или Лотарь понял наконец, что Бяла Гура на грани, и пытается, как говорят флорийцы, «спасти мебель»?
— Все зависит, Ваше величество, от того, начинаем мы войну или нет, — сказал Стефан. — Все понимают, что неблагоразумно давать автономию любой из... ваших территорий перед войной. Однако же поставить вопрос о ней, чтоб остудить самые горячие головы и склонить моих соотечественников к службе Вашему величеству — это, несомненно, имеет смысл, о чем я неоднократно вам говорил...
— Когда вы перестали мне верить, Стефан? — мягко спросил Лотарь.
Белта не нашел, что ответить.
— Что же до войны, — сказал Лотарь, глядя в окно, — то я так долго оставался в затворничестве и оттого, что думал... Нам не уйти от нее, Белта. Представьте, что будет, если Флориец сманит господаря на свою сторону? Мы останемся одни. Пусть под защитой Стены, но одни.
Стефан наклонился вперед, заговорил с жаром:
— Государь, разве вы не видите? Вся политика, все интриги Флорийца сейчас направлены на то, чтоб выманить Остланд из-за Стены. Иначе все его усилия теряют смысл. Флориец не беден, он может делать подарки бойарам, может завести потешный белогорский легион... но он не будет вкладывать большие средства, если не получит большой отдачи. Да и Драгокраине разрыв с Остландом ничего не даст. Княжество велико, лишь когда оно под боком у Державы. С кем они будут торговать, если мы от них отвернемся? Состязаться с чезарцами и чеговинцами? Глупо...
— А если, — очень тихо проговорил Лотарь, — Флориец поделится Чеговиной с господарем?
— Он... может это сделать, Ваше величество. Но и это будет иметь смысл, только — и единственно — если удастся втянуть Остланд в войну. Иначе против Тристана ополчатся свои же, за нарушение договора. Он сам оттолкнет от себя союзников.
Матерь добрая, и откуда эта темная радость при одной лишь мысли, что Остланду не по силам завоевать всех, что Шестиугольник ему не по зубам?
— На Чеговину-у-у-у! На Флорию! Госуда-а-арь!
— Что же нам — просто сидеть сложа руки, пока Флориец пытается перекроить Пристенье?
— Именно, Ваше величество, — твердо сказал Стефан. — Последнее, что стоит делать Остланду — это играть по правилам, навязанным Тристаном. Выйти из-за Стены вы всегда успеете...
— Скажите это им, — рот Лотаря сжался, изломился. — Скажите это тем, кто кричит сейчас на улицах.
 
Наверное, Стефан что-то увидел. Потом, когда он пытался объяснить происходящее хотя бы себе, он думал, что заметил то ли движение, то ли странное выражение лица, может быть, человека с сомкнутыми губами посреди посреди сотни раскрытых ртов. Должно было быть что-то... В следующий момент Стефан уже дергал дверцу кореты — не со своей стороны, с Лотаревой — и выталкивал своего цесаря наружу, прежде, чем тот успел удивиться, прежде, чем начал сопротивляться. Толчок был настолько неожиданным, что Лотарь кулем свалился на землю. Стефан рванул дверцу со своей стороны, попытался выпрыгнуть, зацепился плащом и повис на дверце. Его протащило несколько шагов, а потом плащ порвался.
На миг наступила тишина, и в этой тишине Стефан пытался понять, что он только что сделал. Резко и необъяснимо — и благословенно — смолкла орущая толпа.
 грохнуло.
Карета подскочила на месте, брыкнув колесом, и скрылась в столбе огня. Короткое, безнадежное ржание; чей-то крик. Воздух задрожал; Стефан лежал неподвижно, ошеломленно глядя на огонь; потом вскочил на ноги и кинулся к цесарю. Он не думал в этот момент ни о войне, ни об автономии — все мысли разом выбил из головы страх за Лотаря.
Толпа, опомнившись, завизжала. Лотарь с ошарашенным видом пытался встать на четвереньки; к нему уже спешили стражи. Стефан подбежал и рванул друга на себя — снова на землю и в сторону. Вовремя: грохнуло снова, их окатило пылью и щебнем, мир застило дымом.
Когда дым рассеялся, стало видно булыжники мостовой — Стефан тупо подумал, что никогда не видел их так четко и близко. По булыжникам текло красное. Он облизнулся, поднял глаза — ручеек бежал из лежащего совсем рядом ошметка руки в красном мундире.
— Ваше величество? — Лотарь лежал рядом, полуприкрытый его плащом, дышал тяжело. — Мой цесарь, вы не...
Кто-то грубо поднял Стефана с земли, оттолкнул в сторону. Он сделал несколько ошалелых шагов назад, прикрыв рукой нос: страшно несло серой.
Цесарю помогали встать, отряхивали, отводили подальше от кровавой каши на мостовой — бомба попала под ноги самому проворному из стражей. Наверное, самому молодому...
Столько крови, и все впустую...
— Убивают!
— Заговор!
— Убийцы-ы-ы!
— Ловите его, вон же он, ловите!
— Их было двое, я видел! Туда они, туда вот...
Лотарь оттолкнул охранников и пошел к Стефану.
— Это она, — губы у него дрожали. — Видите, Стефан? Это она... Хочет меня достать. Даже оттуда, даже из могилы...
Матерь милосердная. Не хватало только, чтоб Лотарь после этого повредился умом...
— Нет, Ваше величество, — собственного голоса он не слышит, язык во рту ворочается медленно. — Это просто сумасшедший бомбист.
Стражи мигом разогнали толпу, стали вокруг них квадратом. Лотарь сглотнул, кажется, приходя в себя.
— Зачем вам понадобилось это представление, Белта? — он стоял с трудом, слегка покачивался.
— Простите, государь? — Стефан слизнул пыль с губ, закашлялся.
— Цесарская особа неприкосновенна, — голос его звучал как-то механически. — Вам ни к чему было выталкивать меня из кареты. Если бы я остался там, бомба не взорвалась бы.
Верно; на нем ни царапины, даже плащ не помялся — а Стефан, как оказалось, раскровянил себе обе ладони, падая на мостовую.
Он оглянулся на карету, на оставшееся от стража месиво, которое торопливо накрывали полотном, и подумал, что не слишком доверяет магии.
— Однако вам понадобилось во что бы то ни стало вывалять нас в грязи, — цесарь нервно рассмеялся; у него стучали зубы.
Наверное, это и в самом деле глупо, но сейчас Стефану было все равно. Его трясло от облегчения, как в тот день, когда все-таки удалось снять Марека с яблони.
— Вот они! Мы их поймали! Поймали, Ваше величество!
Толпа заволновалась, всколыхнулась; выплюнула двух стражей, схвативших бомбиста. Заговорщику заломили руки за спину. Он не вырывался, стоял спокойно и прямо, подняв голову; но по какому-то судорожному напряжению шеи, по тому, как он сосредоточенно вглядывался в догорающую карету, было ясно: он изо всех сил пытается не обернуться.
Бомбист перевел взгляд с кареты на Лотаря, плотно окруженного солдатами, с него на Стефана — и вздрогнул. Стиснутые губы раскрылись, выражение лица стало глуповатым. Он тут же опустил глаза и стал смотреть в землю, будто Стефан был тем сообщником, кого он боялся выдать. Белта отстраненно подумал, что мог и не узнать Янека Ковальского — если б не залатанные локти старого сюртука.
Значит, вот о чем хотел говорить Ладислас...
 А я ведь хотел снова пригласить их на ужин. Только не успел...
Он еще не успел испытать гнев — тот придет позже, как бывает со страхом — но теперь с удивлением понял, что молится о том же, что и незадачливый убийца: чтобы не нашли второго.
 
Глава 15
Часы тикали раздражающе громко. Стефан давно привык к их пощелкивающему ходу, но теперь каждая секунда отдавалась в висках — словно капля, падающая на пол тюремной камеры.
Часы Стефану подарили, когда Лотарь назначил его на должность советника. Огромные, упирающиеся в пол четырьмя позолоченными лапами. На крышке — две бронзовые фигуры: прекрасная девушка в воздушном одеянии подает руку другой — простоволосой, в бесхитростном платье. Бедняжка поскользнулась, упала и ухватилась за протянутую руку, чтоб подняться с колен. Держава и Белогория. «Сестры», выгравировано вокруг циферблата.
Письмо в руке слегка дрожало.
«Мне жаль, что ты далеко. Здесь, в Читте, сейчас какой-то необычный подъем, что ни день — то открытие. О большинстве из них писать я не смею, так как не хочу найти у своих ворот обезглавленную сельдь. За что мне нравятся чезарцы, так это за то, как педантично они относятся к традициям. То рассказывали, что в Луриччи изобрели повозку, способную двигаться без лошади, одной силой магии. То утверждают, что в Ученом совете маги научились летать, и теперь летать будут все, а потому цены на экипажи упадут... Другие говорят, что видели големов, созданных нарочно для войны с Остландом; одним словом, ты представляешь, что здесь творится… »
Стефан машинально слизнул кровь со ссадины на ладони и потянулся за третьим бокалом подогретого вина. Взгляд секретаря стал слегка удивленным.
В другое время послание от Корды Стефан не стал бы разворачивать в кабинете, унес бы с собой, растягивая удовольствие. Читал бы дома, в одиночестве, по строчке; пытался бы представить чуть кособокие постройки, похожие на замки из тяжелого, мокрого песка, которым дети тщательно выравнивают стены, фонтаны, брызжущие бриллиантами, лавки, брызжущие товарами. Но сейчас письмом он пытался отвлечься, и не выходило: произошедшее возвращалось отзвуками и отблесками, проступало сквозь строчки, возникало само собой под сомкнутыми веками.
— Князь, вы готовы ехать дальше?
Улица вокруг была странно пустой и тихой: гарды разогнали толпу. Остатки кареты потушили, теперь от почерневшего остова тошнотворно несло горелым. Почерневшие кружева занавесок колыхались в окнах. Тело кучера быстро унесли, оттащили лошадиную тушу; по знаку Лотаря увели бомбистов. Второй «студент» — Лобода его звали, верно, Мирко Лобода, убежать не успел. Выскочил в переулок, видно, проглотил яд, но тот оказался негодным. Когда гарды подтащили его к цесарю, еле отбив у толпы, бомбист повис у них на руках, по подбородку стекали буро-рыжие капли рвоты.
Лотарь все это время стоял на мостовой; кто-то хотел набросить ему на плечи теплый плащ, но цесарь только покачал головой. Вокруг него виновато и втройне бестолково суетились, пытались уговорить сесть в карету, но он отсылал и слуг, и гардов усталым движением руки. Таким же движением он велел забирать бомбистов; их, связанных, увезла охрана.
— Готовы? — сказал он теперь.
Стефан кивнул.
— Так едем!
Будто гул поднялся: наперебой заговорили слуги и гарды, упрашивая Лотаря поездку не продолжать, вернуться от лиха подальше. Стефан молчал, видя, как его цесарь сжимает кулаки. Ему непременно надо доехать до матери, доказать ей, что в этот раз она проиграла.
Шум; по онемевшей площади разлетаются приказы; кого-то спешно послали за цветами.
Стефан забрался вслед за Лотарем в другую карету, тут же окруженную частоколом гардов. Тут подушки не пахли лавандой, и можно было вдохнуть полной грудью.
И помыслить ведь не мог. Промелькнула мысль тогда — ненадежный элемент, не иначе, приехали остландских собратьев к бунту подстрекать. Так ведь студенты — вечные бузотеры, что здешние, что наши, что хоть флорийские...
А дальше и не думал. Вовсе из головы выбросил, не до того было.
 
Белта заставил себя вчитаться.
«... Здесь все охвачены жаждой деятельности, которую трудно представить у нас с тобой на родине. И все больше говорят о том, что магия должна служить не малому кругу избранных, а обычным людям. Кроме того, возобновлен их вечный спор с Флорией: кто сильнее в колдовстве, и, если желаешь моего мнения, то выигрывает в нем Чезария...»
Корда — настоящий друг. Ответил на вопрос, который Стефан и задать не успел. Все это перевозбуждение в Чезарии — затянувшееся предчувствие войны. И ясно, зачем Капо было склонять Лотаря к союзу. Выманить за Ледено — а потом ударить по преступившему границу соседу новым оружием. И волки сыты, и овцы целы, и договор не нарушен. Да и Флории показано, кто на Шестиугольнике «носит штаны». Нынешний капо явно знал, что делает.
Судя по тому, что письмо дошло до адресата — Тристан этого плана не одобрил.
Стефан опустил бумагу и велел слуге открыть окна. Кажется, от него до сих пор пахнет крепостью...
— Мне бы хотелось, чтоб вы присутствовали на этом допросе. Я боюсь, что Клетт проявит чрезмерное рвение, чтоб подтвердить свою историю.
Лотарь говорил абсолютно нормально. Когда они вернулись из поездки, он уже не выглядел человеком, на которого напали посреди площади — и который до сих пор боится покойной матери.
Правда, в его здравомыслии сейчас можно усомниться.
— Ваше величество, насколько это будет... уместно? Может быть, назначить кого-нибудь другого?
Пол-двора будут рады присмотреть за Клеттом.
— Вы говорите по-белогорски, — тон стал железным, тем, что не допускает отказа. — Может быть, вы поймете то, чего не поймет мой капитан.
— Как вам угодно, мой цесарь, — сдался Стефан. — К тому же я чувствую за них некоторую ответственность...
— Ответственность? Разве вы позвали их в Остланд? Или, может быть, вы вручили им бомбу? Я чего-то не знаю, Стефан?
— Одного вы определенно не знаете, — проговорил он медленно. — Я не так давно пригласил их к себе ужинать.
— Зачем? — в голосе Лотаря — неподдельная, почти детская обида. Стефан на миг прикрыл глаза:
— Я не мог знать, Ваше величество. Этих юнцов мне представил граф Назари, они показались мне во весьма плачевном состоянии, и я решил хоть раз накормить их приличным ужином. Они мои соотечественники...
— Я и не заметил, как вы сделались хранителем всея Бялой Гуры.
— Государь, я бы рад сейчас вовсе забыть, что я белогорец, — совершенно искренне сказал Стефан.
— И о чем же вы говорили?
— Ни о чем особенно, Ваше величество. Я, кажется, рассказывал им о своей молодости...
— О вашей повстанческой молодости, — поправил цесарь.
Стефан опустил голову. Все равно; пусть узнает так, а не от Клетта.           
Лотарь молчал.
— Что ж, постарайтесь, чтобы я получил от них правду, а не наскоро выбитое признание.
 
Когда говорили c боязливо-почтительным придыханием о «подвалах Тайной службы», воображению преставлялись мифические подземелья под дворцом. Хоть и не ясно было, отчего бы тайникам держать преступников в такой близости от цесаря.
На деле бомбистов допрашивали в крепости, построенной на выдававшемся глубоко в море отрезке земли, вдалеке от высочайшего соседства. Здесь при цесарине держали повстанцев, и здесь холодный желтоватый камень стен источал вместе с неизбывной влагой въевшийся страх.
Комната для допросов была достаточно светлой — хоть свет и перечеркивался решетками — и на первый взгляд не страшной. Скорее всего, ничего по-настоящему пугающего здесь и не происходило, для этого были казематы.
Совершенно обыденная комната, едва не до скуки обыденный допрос. Даже синяки на лицах мальчишек выглядели буднично. Словно не цесаря они пытались убить, а квартирную хозяйку обокрали. И Клетт сперва задавал вопросы нарочито скучающим тоном. Прохаживался: четыре шага сюда, четыре шага туда.
— Кто подал вам идею этого покушения?
— Никто. Мы сами все решили. После Планины, — ответил Ковальский. В голосе его звучала такая гордость, что Стефан понял: не врет. Не выгораживает. Действительно рад, что и придумали все, и сделали — сами.
— Нам показалось, когда мы услышали про Планину, что это судьба. Ну, что мы не просто так здесь. Раз уж Мать захотела, чтоб мы приехали в Остланд... Мы решили, что должны что-то сделать.
На столе перед писарем лежали несколько закопченных черепков: все, что осталось от бомб.
Просто до наглости: они несколько раз брали в трактире еду на вынос — в глиняных горшках. В горшки эти засыпали дымный порох и запечатали, продев в дно в том же порохе вывалянные нити. Оставалось только дождаться момента — и поджечь.
— Вот как. Откуда же вы взяли средства на поездку в Остланд?
— Так это тетя, — сказал Мирко. — Она нам устроила протекцию в университет. Но она понятия не имела, что мы... что мы устроим.
— Значит, тетя, — кивнул Клетт. — Интересно, где живет эта... тетя. В Чеговине? В Чезарии? Во Флории?
— В имении Вода Жрудлана подле Старопсов, — сказал Мирко, глядя на Клетта большими чистыми глазами. — Только она старенькая и правда ничего не знает.
— Положим, — сказал Клетт. — Но как же вы собирались уехать обратно?
— Да не собирались мы, — Мирко казался пристыженным. — Просто яд не подействовал...
Стефан в первый раз посочувствовал новому тайнику.
— Вы знали, что князь Белта тоже будет в карете?
— Мы не... — начал Мирко, но Ковальский перебил его:
— Убивать князя в наши планы не входило. Но его гибель нас не огорчила бы. Приспешник тирана заслуживает смерти не меньше, чем сам тиран. Тем более, если он предатель своей земли...
Клетт меленько посмеялся:
— Поглядите, князь, кажется, ваши усилия по спасению родины не слишком ценят... на родине.
— Благодарю вас, господин Клетт, я успел заметить.
— И что же, — Клетт наконец развернулся к бомбистам лицом, — у вас в Белогории теперь это считается в порядке вещей — взрывать безоружных людей? Вы так теперь боретесь за свободу?
Янек вскинул голову:
— А как вы хотите, чтоб мы боролись? Вы принесли нам страх и смерть, мы несем вам их обратно. От народной мести никому не укрыться, ни вашему цесарю, ни... начальнику тайной службы. Вот когда вы все разучитесь спать от страха, то задумаетесь. А спокойно спать вы, захватчики, не будете. Пока Бяла Гура не свободна, покоя в ней не будет!
Стефан как наяву слышал интонации Бойко, видел, как подрагивают над верхней губой жидкие рыжие усики.
«Пером можно бороться не хуже шпаги!»
А уж как ловко бороться чужими руками. Руками собственных студентов, на полжизни тебя младше...
Приеду домой — вызову. Пусть проклинают убийцу великого поэта.
Клетт внезапно перестал прохаживаться, кивнул застывшим у двери гардам. Обыденности как не бывало. И лица, и взгляды у гардов были одинаковые — каменные.
Мальчишки переглянулись, уже заранее стискивая зубы.
— Господин Клетт, — начал Стефан вполголоса, — я не сомневаюсь, что эта ... версия событий кажется вам недостаточно интересной. Но надеюсь, вам не нужно напоминать, что Его величество запретил применять некоторые меры к людям благородного сословия?
— Никакие меры не могут быть излишними, когда речь идет о жизни государя, — прошипел Клетт.
— И поэтому нужно преступать законы, государем установленные?
— Я не уверен, что Его величество станет так уж печься о здоровье этих двух бомбистов. Однако мне интересно, почему вы так о них печетесь?
— Да вы поглядите на них, Клетт. Под пытками они и минуты не продержатся, скажут первое, что в голову придет. Отчего вам не испытать их магией?
Тайник поджал губы.
— Я полагал, что вам дорого их здоровье.
— Вы преувеличиваете мою любовь к соотечественникам. Не забывайте, я тоже был в той карете...
Магических допросов часто страшились больше, чем обычных пыток. В пыточной человек мог запираться; если же он сопротивлялся магии, та безжалостно ломала сознание, добираясь до истины. С такого допроса человек часто возвращался умалишенным. Единственным способом уберечься было говорить правду.
Но эта искренность в их глазах, почти желание, чтоб похвалили — ведь как они ловко все устроили...
— Вы ведь хотите от них правды, господин Клетт?
— Разумеется.
Кто-то, не так давно, уже смотрел на него с такой ненавистью... Ах да, Стацинский.
Допросная была чистой и безжизненной, как пятно на стене от снятой картины. Пол, уложенный по-западному, черными и белыми плитками, почти зеркальный — боязно наступить. На широком дубовом столе — ни пылинки, и сверкает незамутненное стекло магического шара.
Первым допрашивали Ковальского. Его провели внутрь квадрата, очерченного на клетчатом полу, усадили в кресло и долго возились, пристегивая ремнями. Мальчишка вдруг забился, будто и впрямь на пыточное кресло его усаживали, но после нескольких тычков от гардов обмяк, запрокинув голову, только кадык беспомощно дергался.
— Не советую вам сопротивляться, — у мага был слабый голос, тонкий, как у женщины, и до предела утомленный. Голос хорошо вязался с белым одутловатым лицом и спадающим складкой на воротник вторым подбородком. Стефан надеялся на мэтра Леопольда — но у того, видно, нашлись дела в Академии.
— Отвечайте быстро, четко и не пытайтесь лгать. Иначе мне придется выдавливать из вас правду. Это больно и некрасиво, и на виселицу отправитесь дурачком.
Пелена на окне сморщилась и загустела, день пропал. Зато от шара на столе пошел свет, становясь все сильнее, слепя бомбисту глаза.
Те же вопросы, что уже задавались наверху. Те же ответы. Голос мага, тонкий и будто бы слабый, с каждым вопросом становился пронзительнее, ввинчивался в уши.
Маг спросил то, что и Стефану бы хотелось узнать:
— Почему вы выбрали бомбу?
— Говорят, его пуля не берет, — сказал Ковальский. В начале разговора он щурился от яркого света, а теперь смотрел на мага прямо и завороженно.
— Кто говорит?
— Ну... все же знают. Мы подумали, что бомба может развеять магию.
Говорил он чуть настороженно, но спокойно, губ не кривил и не бледнел. И только один раз попытался защититься — когда спросили имя солдата, у которого выиграли порох. Ковальский вцепился в подлокотники, пригнул голову, попытался сказать «не знаю», и в наступившем молчании все больше подавался вперед, глядя расширенными зрачками. Из носа потекла кровь, замарав рубашку. Вдруг он обмяк, откинулся на спинку кресла, а имя будто само соскользнуло с губ.
Дальше он отвечал надтреснутым и невыразительным голосом, шмыгал носом и все время крутил головой, словно пытаясь стряхнуть тяжесть.
— Откуда вы узнали, когда Его величество собирается ехать? Кто ваши сообщники?
— Нет сообщников, — упрямо отвечал Янек. — Нам цветочницы сказали. Они знают, у них гарды перед этим забирают цветы...
Следующего вопроса Стефан отчего-то не ожидал:
— До покушения вы были знакомы с князем Белта?
Отупело отвечавший Янек встрепенулся, и хоть пытался на Стефана не смотреть, не смог.
— Да. Мы один раз обедали в доме князя.
— Он пытался склонить вас к покушению?
— Нет, — с удивлением.
— На этом обеде присутствовал кто-то еще?
— Нет.
— Вы знали, что князь будет в карете с цесарем?
— Нет.
— Вы желали его смерти?
Юноша снова замолкает, сжимает губы.
— Нет, — наконец. — Не желали.
 
Стефан бросил исписанные листы в камин. Заплясали округлые буквы, бумага покрылась черной каймой, свернулась, запылала. Бесполезный жест — послание уже прошло через все возможные руки — и все же так было спокойнее. Короткие отцовские письма он выучивал наизусть перед тем, как сжечь. Стан писал долго и обстоятельно, все запомнить было невозможно, но голос друга, ровный и рассудительный, будто звучал тут же, рядом — как если б сам Корда был здесь и пытался отвлечь разговором.
«Видел я, между прочим, художника, о котором ты писал. Я пытался намекнуть ему, по твоему совету, что сюжеты его плохи, а манера скоро выйдет из моды. Но ты наверняка сам знаешь, как упрямо это племя: он и слушать меня не захотел. Из Чезарии он все же уехал, думаю, картинам с виноградом и живописными руинами пришел конец, теперь он обретается то ли во Флории, то ли в Чеговине... Кроме того, я узнал, что друг твоего отца соскучился по дому и скоро собирается в Швянт...»
«Другом отца» Стан называл Самборского, с которым семья Белта всегда была на ножах. После восстания он укрылся в Люмьере, а теперь — поди-ка. Собирается домой.
Тебе этого не остановить.
— Да вы тут жжете бумаги, Белта?
Обернулся, застыл:
— Ваше величество...
Лотарь редко посещал его кабинет; еще реже — в таком виде.
Секретарь глубоко поклонился, дождался, пока его отпустят, и исчез. Цесарь прошел вглубь кабинета неровным шагом, с маху опустился в кресло у камина, едва не промахнувшись. Уставился в каминный зев.
— Жжете, — повторил. — А помните, Стефан...
— О некоторых вещах лучше не помнить, государь.
Он не видел Лотаря таким пьяным с праздника, но на сей раз не собирался его останавливать и поить цикорием.
Самому бы теперь напиться и забыть обо всем.
 Забыть, как Лотарь, доехав все же до могилы цесарины, стоял и глядел на нее — бледный, со сжатыми губами — стоял и просто смотрел на роскошный барельеф, будто вел с матерью молчаливый разговор. И как окаменели от запоздалого страха гарды за его спиной — хоть ставь в ниши вместо мраморных скульптур. И плотное молчание, мигом окружившее Стефана.
— Да перестаньте вы мять эти клятые бумаги, Белта! Сядьте наконец...
И, неожиданно мягко:
— Ну, взгляните на меня. Чего вы стыдитесь, князь?
Стефану и в самом деле было неловко; так, поостыв, стыдишься любого сильного порыва. Он и не ожидал, что так испугается. Почти убедил себя, что дружба их с цесарем держится на одной привычке, и настоящего от нее осталась только горечь. Возможно, с таким убеждением легче предавать.
— Нет, Ваше величество, — он посмотрел Лотарю в глаза. Там была пьяная расслабленная пустота. Он не боится — уже не боится. Хоть и он видел, как горела карета...
— Вы и в самом деле забыли о цесарской защите?
— Я полагал, вы сняли панцирь, когда Зов перестал вас беспокоить.
— Это другое. По дворцу я еще могу ходить без защиты — в лучшие дни. А вот разъезжать по улицам...
— Насколько я помню, вас и это не страшило...
— По молодости. Пока, — цесарь запнулся, — пока мне не объяснили, что негоже цесарю Державы так легкомысленно подвергать себя опасности.
Он явно говорил о Кравеце. С тех пор, как тайник пропал, имя его при дворе не упоминалось. А ведь соверши Стефан какую-нибудь глупость, и его имя станет такой же запинкой, внезапной пустотой во фразе.
В первые месяцы царствования Лотарю и правда ничего не стоило вскочить на коня и проехаться по городу без всякой охраны. Да и после он выезжал в обычной карете. И Белте казалось всегда, что защита эта — метафора, выдумка магов, чтоб никому в голову не пришло напасть.
Никому и не приходило.   
— Признаться честно, Ваше величество, я просто не успел подумать.
— Не успели... Что ж, теперь мне будет, что ответить всем, кто считает, будто вы сблизились со мной лишь ради выгоды вашего отечества, — Лотарь говорил медленно, спотыкаясь на окончаниях слов. — Сегодня вы не помышляли о выгоде — вы просто не успели.
Стефан вздохнул:
— Все, что я сделал сегодня, государь — это выставил нас обоих на посмешище.
— Что вы увидели?
— Я... — он весь вечер пытался нащупать то, что встало теперь перед глазами — словно и память его подчинялась приказу цесаря. Двое в темных плащах, склонились друг к другу, пытаясь закурить... но кто же вздумает зажигать самокрутки в бурлящей толпе, когда мимо едет государь?
— Вас могли убить, Белта. Положим, меня защищает магия, но на вас защиты нет, разорвись бомба чуть ближе...
Он запнулся, поднес ко рту платок и стал с остервенением тереть губы.
— Вам нехорошо, государь?
Стефан был благодарен тем двум идиотам. Взрыв пошатнул их устоявшиеся, закостеневшие уже отношения — государя и слуги-любимчика, привыкшего, что его выделяют, и пользующегося этим. Он всегда так следил за собой, чтоб не сболтнуть лишнего, не выдать себя неподобающим жестом или выражением лица... А стоило один раз не подумать — и пожалуйте, уже вернул цесарское расположение.
Расположение. Милость. Как же ему все это надоело..
А сам ты сколько уж не говорил с ним, как с другом? Сколько и не считал его другом, а только цесарем?
— Поглядите, — растерянно сказал Лотарь, — у вас кровь на руках.
— Благодарение Матери, только моя.
Стефан не стал перебинтовывать ладони — к вечеру уже затянется. Вдобавок — это неплохое напоминание о собственной глупости.
— Ссадины глубокие, — Лотарь удержал его руку, вглядываясь в нее, словно судьбу пытался прочитать. — Что же, во дворце до сих пор нет ни одной живой души, желающей позаботиться о ваших ранах?
Он пьяно потряс головой:
— Давно следовало вас женить. Ваш цесарь плохо о вас заботится, Белта.
Стефан засмеялся:
— Весь двор думает совершенно противоположное, уверяю вас.
— Кто из них, — затвердевшим тоном произнес Лотарь, — прикрыл бы меня от бомбы?
— Каждый, Ваше величество. Если б вам угрожала действительная опасность — любой с радостью отдал бы жизнь за своего цесаря.
— Что мы знаем о той опасности, — Лотарь отпустил его руку и откинулся на спинку кресла. Движение это было беспредельно усталым.
— Каждый отдал бы жизнь за цесаря, вы правы. Но кто бы сделал это, не подумав?
В полутьме, с блестящими от сливовицы глазами, сидя вот так запросто в кресле — он был будто воспоминание из прошлого.
— Надеюсь, вы позаботились о теплой одежде? На Ссыльных хуторах бывает холодно...
 — Пара фуфаек должна найтись, Ваше Высочество...
— Вы одарили меня своей дружбой, еще когда не были цесарем, — и не слишком надеялись им стать. — С тех пор ничего не изменилось.
— Лжете, — Лотарь покачивал опустевшим штофом. Стефан сделал знак слуге, тот наполнил рюмку и отошел к дальней стене. — Все изменилось. И не так, как мы с вами оба желали.
Стефан хотел сказать, что человек полагает, а судьба располагает — но его цесарь и так наслушался за день банальностей.
— Когда-то в детстве я наткнулся на одну книгу, — проговорил Лотарь, глядя в камин. Губы шевелились, но лицо оставалось бесстрастным, без всякой мимики. Библиотека, где коротал часы юный Лотарь, находилась в Левом крыле; он не любил об этом вспоминать. — Это была сказка о колдовском зеркале. Полезная вещь, хоть и недобрая. В нем отражались все пороки и злые мысли — и свои, и тех, кто рядом...
— Тайной службе оно пришлось бы по вкусу.
— Не сомневаюсь. Так или иначе, в сказке оно разбилось, и один осколок угодил герою в глаз. И он приобрел способность видеть насквозь всех, кто его окружал — всю ложь и мерзость, что таились у них в думах... Он без всякого труда прочитывал самые изощренные интриги, но не был способен различать добрые чувства... И сам на такие чувства уже был не способен. Порой я думаю, став цесарем, каждый из нас получает такой осколок... вместе с короной и скипетром.
В середине лета цесареградские ночи тревожаще светлые, но теперь небо сгустилось и потемнело, предвещая грозу. Лицо Лотаря скрылось в тени, и даже голос его будто шел издалека.
— Если бы вы, Стефан, стали избранным князем там, у себя, да хоть бы даже льетенантом... Наверное, и вам бы такой достался. Хотя кто знает. Пока вы не правитель, Белта — радуйтесь.
Он слишком устал и слишком искренен сейчас, чтоб расставлять силки. И слишком хорошо знает Стефана, чтобы бросать такие слова на ветер.
Впрочем — он пьян.
Зато у тебя ясная голова; ты и сейчас не можешь остановиться, подсчитываешь, чем это обернется для Бялой Гуры.
— Вы спросили меня — чего я стыжусь...
Лотарь поднял руку:
— Не надо, Белта, я же сказал. Не хочу сейчас политики... ничего этого не хочу. Коли уж вы спасли нам жизнь, мы желаем сегодня гулять...
 Цесарь попытался встать, пошатнулся; Стефан подхватил его за локоть. Он засмеялся, сел обратно в кресло и поднялся уже сам.
— Князь, вы составите мне компанию на сегодняшний вечер? Я вряд ли смогу заснуть, а вы, насколько я знаю, вообще не любитель спать по ночам... Вы ведь еще не имели счастья слышать, как поет госпожа Милена?
Этого счастья Стефану и верно еще не представилось, но о самой госпоже Милене он был наслышан — от секретаря, что всегда приносил ему полезные сплетни. С тех пор, как прежняя Лотарева пассия со слезами удалилась к себе в имение, весь двор ставил на певицу.
За окнами глухо застучал дождь, небо чуть посветлело. Стефан и не ходил бы никуда; сидел бы с Лотарем, как в старые времена, говорил, не в силах наговориться. Но его цесарю хочется чего-то бездумного и кружевного, ласковых рук, теплого взгляда, успокаивающей мягкости ждущего тела. Полного забытья. Как тут Лотаря не понять.
— У моей Милены есть столь же милые подруги, и они с удовольствием позаботятся о ваших ссадинах. Дайте им наконец надежду — или ваше сердце до сих пор занято?
— Вы же знаете, государь, — мерзко это, прикрываться Юлией, когда дело в твоей дурной крови.
— Что же мне удивляться вашей преданности, — неожиданно трезво сказал Лотарь, — если вы верны женщине, которую видите... хорошо, если раз в семь лет.
 Пользы-то от той верности...
 
От этой ночи воспоминания у Стефана остались смутные: кажется, он за все время в Остланде столько не пил. Четко ему помнилась лишь госпожа Милена: она кинулась Лотарю на шею со всхлипом, и выглядело это искренне. Потом она долго играла на лютне, тонкий голос ее звучал будто в дымке, как дальний звон колокола туманным утром. Ее подруга все же перебинтовала Стефану и без того зажившие ладони; она была красивой, с фарфоровым личиком и вся хрупкая, будто из фарфора. Только волосы льняные, как у Ядзиной куклы, и руки мягкие. Кажется, она хотела уединиться, и Стефан хотел того же, только под окнами уже поджидал рассвет. А при дворе лучше иметь репутацию нелюдима, чем нерадивого любовника, заснувшего в самый волнующий момент...
И уж точно это лучше репутации чудовища.
С постели он поднялся только после полудня, доехал до дворца, но над бумагами стал опять клевать носом.
Дрема могла одолеть в любой момент, в кабинете ли, во время ли разговора. Уже не в первый раз секретарь осторожно будил его, заснувшего в кресле; после неловко расталкивал кучер, приговаривая: «Что-то укачало вас совсем, хозяин...» Это пугало; собственное тело его не слушалось, и уж если он без собственного ведома может соскользнуть в сон — значит, и другое может...
— Ваша светлость! Ваша светлость, вас требуют Его величество... созывают Совет.
И на Совет Белта явился, еще не выморгав сон из глаз.
Цесарь выглядел не лучше, рот капризно и зло изогнут, как у ребенка, оторванного от любимой игрушки. Хмуря брови и давя зевки, он слушал генерала Ковача. Тот командовал в Чеговине «добровольцами», но был ранен и вернулся в столицу. Стоя посреди зала с перебинтованной головой, опираясь на трость, он вещал:
— Уже невозможно тянуть! Флориец, ничего не стесняясь, помогает Чеговине! Армия нашего брата отступает под таким давлением, и только Остланд сейчас может выступить спасителем Драгокраины!
Он бы и кулаком по столу бил, пожалуй, если б не высочайшее присутствие — и если б не нужно было держаться за трость.
— Ваше величество, прошу вас, дайте ваше благословение, и мы будем бить врага до самой Месты!
Генерал был по происхождению саравом, и в его желании бить чеговинцев никто бы не усомнился. «Доброволец» боевым духом заразил Голубчика: тот говорил рассудительно, но щеки раскраснелись пуще прежнего, а в голосе прорывалось возбуждение.
— Как вы можете видеть, положение серьезное. И помимо опасности, нависшей над нашим братом, есть и угроза для Остланда! Драгокраина, если ей придется бросить все силы на оборону, может оказаться не в состоянии выполнить обязанности по Морскому договору.
Такой был уговор между двумя державами — Драгокраина берет пошлину с чезарских и флорийских кораблей, идущих в Нелюдские земли, нарушая вечное правило противостояния Остланда и Шестиугольника — у чужих не брать. Но при этом моряки Драгокраины помогают охранять северный берег Державы. Флот у Остланда, хоть тот и правит морями, давно уж ослаб — как слабнет рука старого вояки, давно позабывшая о сабле. Говорят, что и не надо другой защиты, кроме Стены — но всем известно, что на море она слабее.
— Значит, Остланд собирается плясать под дражанскую дудку оттого, что боится, как бы не обнажилась одна из его границ? Я боюсь, некоторые расценят это как трусость...
— А сидеть за Стеной, никак не отвечая на выпады противника, очевидно, трусостью не является, — огрызнулся маршал. — Вы, голубчик, предлагаете нам белогорский способ ведения войны?
— Ну что вы, — сказали с другого конца стола, — белогорский способ — это бросить бомбу во Флорийца, когда он выедет на прогулку.
— Что ж, — сказал Лотарь, — если бы Тайная служба вовремя этим озаботилась, возможно, мы сейчас собирались бы воевать. .
Стефан опешил. Давно уже цесарь не вступался за него так открыто.
Не только маршал Редрик разволновался. Всех присутствующих пронизала общая нить встревоженности и напряжения. Настроения, что раньше бродили в коридорах, теперь проникли и в сам зал совета. Стефан и сам был взвинчен:
— Вы полагаете, что судьба моего бедного княжества застит мне глаза. Но у вас ведь глаза открыты! Так отчего же вы не видите, что ваш союзник сейчас в ситуации, которая самое меньшее вызывает опасения! В стране голод, беженцы, недовольство — и господарь упорно пытается скрывать эти бедствия от Его величества, и отчего-то зоркая Тайная служба этого не замечает!
— Я понимаю, чего вы опасаетесь, — живо откликнулся Голубчик. — Но ведь, отправив армию в Драгокраину, мы лучше всего сможем предостеречь господаря от неразумных действий, и охранить его, если вдруг случится бунт.
Голубчик, возможно, лакированный юнец — но уж точно не дурак.
— Так почему же тех, кто уже присутствует там, недостаточно? — спросил у него Стефан через стол. Маршалу на щеки снова бросилась краска:
— Да потому, представьте себе, что они бьют чеговинцев!
Стефан вздохнул, ощутив непомерную усталость. Стоит ли спорить; если верить Корде, завтра легионы Марека войдут в Чеговину, и спорить станет не о чем. И вполне возможно, что некому, если вспомнят, зачем на самом деле молодого Белту прислали ко двору.
— Поймите, господа, сейчас король Тристан бьется головой о Стену, в конце концов его попытки насмешат Шестиугольник. Но стоит Остланду выйти ему навстречу — и Флориец станет полководцем, способным одержать победу.
Но его уже не слушали.
Двор не знал, как теперь к нему относиться. Самые недалекие придворные лучезарно ему улыбались, другие же осыпали двусмысленными комплиментами. Забавнее всего было с третьими, которые понимали, что лучезарно улыбаться не стоит, но и ничего остроумного им в голову не приходило; они терялись и разговаривали с деревянным радушием.
 
Будто вдогонку Совету — и в издевку — пришло еще одно письмо от посла в Кирали — пакетом, со специальным курьером. Только по откровенно нервному тону Стефан догадался, что были и другие пакеты из Драгокраины — да только он их не видел.
Видел ли Клетт — это вопрос.
 «Здешний народ, к сожалению, не может оценить всего замысла господаря. Люди не понимают, что война с Чеговиной — не только ответ на оскорбление, но и тот крайний и вынужденный жест, который обязан сделать правитель, чтоб накормить своих алчущих подданных... Подданные же вечно недовольны и настаивают на заключении мира с Флорийцем. Удручает, что некоторые бойаре в Совете по своей наивности поддерживают эти мнения. Ранее я не высказывался за открытые действия, но последние события все более склоняют меня к мысли, что помощь нашей Державы здесь необходима».
А Голубчик оказался прав. Цесарю впору не в Чеговину вести войска, а в Кирали, к господарскому дворцу... Если там уже на улицах кричат о мире с Флорией...
Такой союз что по восточным, что по западным меркам ерунда: ту цену, что нужна господарю, Тристан не заплатит — другие не дадут. Да и дражанцу, если поглядеть здраво, от того союза мало проку.
Но если громко о нем кричать — кто-то может услышать и купиться.
На здешнем посту Стефан привык ко многому. Но даже Кравец о таком не стал бы молчать.
Собственно, и не стал...
Потому Клетт теперь ищет любую возможность свалить вину на чужие плечи; и требует так яростно, чтоб ввели войска — авось да господарь испугается интервенции.
Да вот только одно дело — восстанавливать чуть пошатнувшийся порядок в стране брата и соседа, и совсем другое — нападать на союзника короля Флории.
 
Над площадью нависло иссиня-серое вечернее небо. Здешние поэты изошли на эпитеты, именуя его когда жемчужным, когда пепельным, когда стальным. Но сколько ни пиши стихов, промозглая серость вечно нависает над головами.
Будто сражаясь с ней, придворные разрядились в яркие платья, а в самом ярком — алом с золотом — был маленький мальчик, посаженный на возвышение посреди площади. Кресло стояло на постаменте, укутанном в вишневый бархат. Над светловолосой головой цесаревича полоскались флаги.
 
Наследник сидел на возвышении посреди площади. Кресла для Лотаря и Донаты были поставлены чуть в стороне, сегодня — день цесаревича. Гарды застыли за его спиной, и так же застыла в своем кресле Доната. Праздник начался после заката солнца, и цесарина убрала вуаль с белого напряженного лица. Она вглядывалась в площадь, будто чайка в воду — сейчас слетит и схватит жертву.
Обещанного свидания не состоялось. На одном из вечеров, когда Стефан склонился поцеловать ей руку, Доната одними губами шепнула: «Не сейчас».
Перед самым праздником между ними случилась громкая ссора; придворные до сих пор ходили по стеночке и говорили приглушенными голосами. В первый раз со своего замужества цесарина посмела открыто противоречить супругу. Ей после случившегося сына даже из детской выпускать не хотелось.
Но Лотарь знает, что делает; именно для того, чтоб в сына не кидали бомб, он и вытаскивает его всем на обозрение.
Днем было солнце, чернь танцевала на улицах, радовались оборванные дети, набивая живот леденцами и пряниками в честь светлого праздника. В день рождения наследника цесарь не жалел ничего и никому, и хотел, чтоб все это видели.
Стали возносить почести и произносить речи. Лоти терпел, постукивал башмачком по креслу. Наследника в Остланде любили, одновременно почтительной и покровительственной любовью слуги к барчуку. Потому любили, что цесарь не боялся показывать сына народу; позволял людям видеть его радость, разрешал простым детям играть с наследником в саду. Лоти ждал этих игр уж точно не меньше, чем сами счастливцы.
Стефан вспомнил, как тайком ходил выуживать Марека из кучи крестьянских ребятишек, пока не увидел пан Райнис и не доложил отцу. Увещевания не помогали: измазанный Марек с налипшими вокруг рта крошками простого хлеба смотрел на него счастливыми глазами то со дна оврага, то с берега озера, где его друзья расставляли сети. Не было в округе ни одной избы, где бы его не усыновили.
Брат вечно с кем-нибудь носится. То с деревенщиной, то с флорийцами...
 
Люди подходили, кланялись и укладывали подарки на укрытый расшитой скатертью стол. В руки цесаревича эти подарки попадут нескоро, сперва их проверят маги, а потом учителя убедятся, что игрушки не смутят юную душу. Но Лоти уже глядел на заставленный подарками стол с нетерпением. Неизвестно, что ему нравилось больше — дорогими подношениями от придворных, или деревянные петушки и шкатулки из ракушек, что цесаревич получал «от народа».
Подарки от придворных и купцов понять легко, но Стефан не первый раз уже дивился желанию бедняков смастерить из скудных материалов игрушку, какой никогда не достанется их собственным детям — корпеть ночами, подравнивая ноги деревянному коню или подклеивая щепки на крышу соломенного замка — только, чтоб увидеть улыбку цесаревича.
После церемонии Лотарь, вопреки всякому этикету, подхватил уставшего цесаревича на руки. В сердце Стефана привычно, как растревоженная старая рана, заныла зависть.
«Среди людей принято считать нас воплощением зла, и будет объяснимо, хотя и прискорбно, если Вы захотите избавиться от ребенка...»
Не дай Мать ему когда-нибудь узнать...
Лоти был свободен. Теперь он будет допоздна носиться по саду с ребятней, хватать сладости с расставленных в аллеях столов, пить слабое вино из фонтанов. Дожидаться фейерверков.
Придворные хотели, чтобы казнь бомбистов стала частью праздника, но Лотарь отказался.
— Это праздник жизни, а не смерти. Его высочеству на рождение следует дарить игрушки, а не мертвецов на веревке.
 
Однако большей отсрочки им не будет, и не будет помилования.
Стефан все же осмелился просить за них, хоть по глазам Лотаря, позеленевшим, как море перед штормом, сразу понял — бесполезно.
— Ваше величество, я прошу вас, выслушайте меня. Если вы сейчас помилуете этих преступников, Бяла Гура будет вами восхищаться. При всей нашей любви к воле никто не станет оправдывать цареубийц. И если вы проявите милосердие, то покажете лишь, как глупо и ничтожно было их преступление. Уже завтра их никто не вспомнит. Но если казнить их сейчас — завтра же из них сделают мучеников. О них начнут слагать песни... к сожалению, у нас много дурных поэтов. И я боюсь, что песнями не обойдется.
— Вы уже не первый раз пугаете меня бунтом, Белта. Но не Остланду бояться волнений в провинции. Остланд хорошо умеет с ними справляться. Если ваши соотечественники не понимают хорошего отношения, пусть будет бунт. Вы знаете, чем он кончится; полагаю, они знают тоже. Возможно, он чему-то научит Белогорию, хотя, судя по прошлому опыту — вряд ли. Но мой долг, как цесаря, дать моему народу то, что он хочет. Если хотят крови — пусть будет кровь.
Говорил он намеренно резко, и после теплых слов, что Стефан слышал тем вечером, было еще горше.
А чему ты удивляешься? Назвался его другом, а сам прошел просить за его убийц. Пусть и несостоявшихся...
— Вы ведь знаете, что я привязан к вам, Стефан, — сказал Лотарь. — Вспомните, сколько я сделал из привязанности к вам. Сколько я отменил матушкиных строгостей. Открыл университет, разрешил собрания, бунтовщиков отпускал одного за другим... знаете, почему?
Он засмеялся.
— Потому, что мне хотелось, чтоб вы глядели на меня теми же глазами, что раньше. Как на освободителя. По чьей милости, вы думаете, я затянул с войной так, что дражанцы теперь злы на союзника и брата, а весь Шестиугольник смеется? Спросите во дворце, да хотя бы и в народе, и вам скажут, что Белогория живет куда привольнее, чем Остланд, и только потому, что цесарю нашептывают под руку. Что же вы думаете, цесарь Остланда и впрямь должен помиловать бомбистов, потому что его белогорский друг очень попросил?
Стефан не сразу смог ответить. Тишина расходилась волнами, как вода вокруг брошенного камня.
— Если я когда-либо злоупотребил вашей дружбой, государь, то чрезвычайно об этом сожалею. Но то, что вы сказали... было бы для меня слишком лестно. О более слабом правителе можно сказать, что ему кто-то нашептывает, но вас я знаю! У вас слишком сильная натура, чтоб вы позволили кому-то так на себя влиять. Я не знаю, что остландский народ скажет о Бялой гуре, но именно вас этот народ зовет освободителем.
— Освободил, — желчно сказал цесарь. — На свою голову.
Он не отпускал Стефана, хоть и показывал, что разговор окончен.
— Ваше величество, разрешите...
— Вы устали, Белта. Я мог бы дать вам отпуск — на три недели, на месяц. Поезжайте в деревню, наберитесь сил... Я знаю, вы не слишком любите остландскую природу, но поверьте, и у нас есть прекрасные уголки. Домой я вас не отпущу. В Белогории вам лучше сейчас не показываться.
А ведь и верно...
 
Святого отца из эйреанского храма звали Эрнаном. Редкое имя; у эйре — тех, что дружили когда-то с древними — от прежних хозяев чаще остаются родовые имена, а зовут их все больше Грицько да Тарас. Впрочем, те, кто выбрал Мать в супруги, порой берут прозвища. Но о святом Эрнане Стефан не слышал.
Возможно, один из тех, кто помогал святому Анджею бить чудовищ...
Святой отец стоял посреди тюремного двора, укутанный, будто зимой, в серую мантию, спокойный и безнадежный, как смерть. Мантия его едва не сливалась с камнями вокруг.
Их провели через висельный дворик; там возвышался эшафот с пустыми — по счастью — петлями. Отец Эрнан поглядел вверх; ветер беззаботно трепал веревки.
— Нет, — сказал Стефан. — Не здесь.
Казнь для них будет публичной. Суда не было — что тут судить, в самом деле. Но исполнение приговора позволят увидеть всем.
Как же испугалась несчастных юнцов с самодельной бомбой великая Держава. Понадобилась публичная казнь, чтобы прогнать тревогу.
Стефан разозлился на себя, поняв, что испытывает гордость. Горькую гордость побежденного.
— Я и сам собирался прийти, но не знал, пустят ли меня... Потому я очень вам благодарен, Ваша Светлость.
«Блаходарен». «Г» сквозило. Отец Эрнан, как и сам Стефан, до сих пор не избавился от выговора родной земли.
— Тут мало кто уважает Мать, а я хотел бы, чтоб эти... бомбисты отправились к Ней в сад с чистой душой...
Если смогут отмыть ее от пороха.
Сейчас уже не испытывали такого страха перед черным порохом, что раньше. Пару веков назад никто западнее Эйреанны к нему бы и не прикоснулся, а на Шестиугольнике запрет на огрестрелы так по сей день и не сняли. Порох был той же натуры, что и черные стрелы, которыми только и удалось согнать Древних с принадлежащей им земли. И людей, и Древних «черная смерть» поражала одинаково: счастливец, которому удавалось выжить, до конца жизни был погружен в хандру, от которой не было спасения. Говорили, что он замешан на людской ненависти.
Потом порох стал пожиже; умирали уже не все, да и делать его научились даже завалящие магики — но век назад в Бялой Гуре к нему все еще не притрагивались, чтоб не заразиться, не получить проклятие. А цесарь не боялся замарать руки, вот и кинулись они тогда... с саблями на огнестрелы.
Яворский пороха уже не гнушался, да было поздно.
— Вы их жалеете, Ваша светлость, — это не было вопросом.
Гарды открыли двери; отец Эрнан семенил за Стефаном, еле поспевая — он плохо видел ступеньки в темноте. Пришлось замедлить шаг.
— Как я могу их жалеть? Они чуть не убили моего... цесаря. Но у меня долг перед Матерью.
Бомбистов держали в выстывшей камере без окон. Лобода сидел, забравшись с ногами на лежанку и кутаясь в грязное одеяло; Ковальский писал что-то при полусгоревшей свече, напряженно сомкнув губы: то ли письмо на волю, то ли манифест. Увидев вошедших, он нахмурился и перевернул листок, но прятать не стал.
Стефан стоял в дверях вместе с гардом, пока бомбисты препоручали отцу Эрнану последние долги. Натянув рукава рубашки на замерзшие пальцы, Ковальский говорил тихо и торопливо, но лицо оставалось таким же напряженным. В главном своем преступлении он явно наверняка не раскаивался...
Когда святой отец ушел, горестно вздохнув и осенив мальчишек знаком, Стефан ступил в камеру.
— Будьте добры, — сказал он по-белогорски. — объясните мне, к чему вы все это затевали?
— Мы уже сказали.
— Красивая была тирада. Я узнал высокий стиль пана Бойко. Но объясните мне, прошу вас, прямые последствия вашего жеста. Предположим, вы убили бы цесаря. Место у трона получила бы его жена — или сестра... Вы еще слишком молоды, чтоб помнить правление последней женщины в Остланде, но, уверяю вас, оно бы вам не понравилось...
— Трон не передается за один день, — заговорил Янек. — Пока бы дрались за регенство, сестра успела б рассориться с женой, и все бы затянулось. А страну без головы бить легче, и Флориец сразу начал бы кампанию. Если сейчас кто и может спасти наше несчастное княжество, то это король Тристан!
— Матерь добрая белогорская, — только и сказал Стефан.
Хуже всего — устами этого младенца глаголет пусть не истина, но уж точно — половина Бялой Гуры.
— Ну и чего вы добились? — он поддел пальцем шнурок от ладанки, тот стал совсем тяжелым и жег шею.— Вы бы не убили Его величество. Ваша попытка была с самого начала лишена смысла.
— Вовсе нет, — спокойно сказал Мирко. Он сейчас похож был на юного послушника: так смотрят, когда совсем уже отрешились от мира. — До нас никто не думал, что можно атаковать цесаря при свете дня, на глазах у его охраны. Вот и вы не подумали. Может быть, мы его не убили, но теперь народ знает, что это — можно. Другие и того не сделали.
Возможно, они совершили большее; возможно, именно это покушение и станет точкой невозврата, вернее, уже стало. Кто-то толкнул камешек, и он катится по cклону, собирая лавину — просто тем, кто живет под горой, этого еще не видно...
Ведь все на виду, прячутся — как дети, прикрыв глаза ладонями. Приходи и бери. С другой стороны, может, в том и спасение, что так открыты. Не будут же в самом деле люди в тавернах среди бела дня готовить серьезное восстание. Покричат после пары кружек пива, стишки подекламируют — так самых ярых можно утихомирить, а остальные сами успокоятся. В высшем же свете романтический патриотизм стал модой. В салоне у пани Яворской любого можно арестовывать за крамольные речи, но ведь не посадишь все блестящее общество, потом, пожалуй, и сходить вечером будет некуда.
Но теперь все изменится.
Матерь милосердная; кому я выговариваю? Мальчишкам, которым жить осталось несколько дней? Он вздохнул, еще ослабил платок на шее и вспомнил примету: если шею жмет, это к виселице. Этим двоим, а не ему, хвататься бы за воротник...
 
Ради белогорцев на площади возвели эшафот. Виселицы стояли в городе и прежде — но после смерти матери цесарь повелел их убрать.
Народ, похоже, не слишком огорчился их возвращению: вокруг эшафота с самого утра возвели маленький рынок, продавали чай, пиво и бретцели. Бретцели навели на мысль о Стацинском. Сразу после нападения Стефан послал ему записку, велев не покидать гостиницу, и с тех пор анджеевца не видел.
Мальчишек привезли в черной карете; в Остланде их называли «смертными». Вытолкнутые наружу бомбисты выглядели обескураживающе юными и тщедушными; толпа даже выдохнула от разочарования. Невозможно поверить, что эти двое могли представлять какую-то опасность для цесаря. «Дети же, чисто дети», — сказал рядом женский голос.
Стефан заставил себя вспомнить оторванную руку гарда, ринувшегося прикрыть государя, хрипящую лошадь и обгорелые кружева на окне кареты.
Не помогло.
Бомбистов сняли с телеги, Ковальского толкнули в спину, чтоб сам поднимался на эшафот.
Они поднялись. Сами.
Мирко споткнулся, взбираясь на помост; товарищ сказал негромко, так что в толпе никто, кроме Стефана, не услышал: «Говорят, это плохая примета». Мирко засмеялся; так, смеющемуся, палач и надел ему на шею петлю. Янек, напротив, глядел на толпу угрюмо и грозно, стиснув зубы. Как и полагается герою, умирающему за родину. Стоя на помосте, они возвышались теперь над городом. Ветер трепал им волосы, пузырил рубашки.
О преступлении их рассказывали долго и утомительно; и толпа начала зевать, и сами приговоренные уже переминались на ногах — будто торопились на встречу со Всадником.
Они просто еще не поняли. Для них продолжалась игра; все это, и крепость и телега, и виселица — было ее частью. Все, что их заботило сейчас — умереть красиво, не подвести, не испортить игру.
Стефан взмолился матери, чтоб они так и не успели понять.
Рокот барабанов разбудил толпу; вокруг оживились, затаили дыхание.
— Да здравствует свободная Бя...
Фразу задушили, набросив юноше на голову мешок. Ковальский закашлялся от пыли, хотел крикнуть что-то еще, но ткань приглушила голос.
С резким стуком открылись люки. Стефан стоял достаточно близко: он слышал хруст, с которым переломилась шея Мирко; видел, как неестественно запрокинулось мигом посеревшее лицо. Видел, как дергается, сучит ногами Ковальский, нащупывая ускользнувшую опору; слышал резкий и безнадежный запах от не выдержавшего в последнюю секунду тела.
Право, красивее некуда.
Но ведь люди этого не запомнят; они запомнят двух юнцов в белом, которые кричали о свободе.
Запомнят и будут мстить.
Опешившая толпа наконец пришла в себя и взорвалась улюлюканьем.
«Если ваши соотечественники так хотят крови, пусть будет кровь...»
Стефан облизнул губы.
Будет кровь...
— Да вы побледнели, князь, — сказал стоящий рядом доброхот. — Кажется, развлечение пришлось вам не по нраву?
Пить. Взять его... свернуть голову, чтоб шея хрустнула, как у того несчастного Мирко. Вгрызться в горло и пить...
Тяжелым, сиплым голосом Стефан сказал:
— Я полагал, в наше просвещенное время казнь уже ни для кого не может быть развлечением. Очевидно, я ошибался...
Скрипит веревка, тело воеводы медленно раскачивается, пустые глазницы смотрят укоризненно..
Той виселицы он не видел. Слишком поздно вернулся. Зато теперь — смотри не хочу...
Как же так вышло? — с упреком спросил воевода. — Как через семь лет ты оказался среди тех, кто вешает?
 
Цесарь, как нарочно, сказал, что хочет говорить с ним о делах; пришлось ехать во дворец, выслушивать довольно туманные слова о комиссии в Планину. Лучше туманные, чем вовсе никаких; если б еще так не болела голова и не так трудно было сосредоточиться.
Наконец цесарь сжалился, отпустил его. Стефан пошел в кабинет, стараясь идти прямо.
На память пришли винные фонтаны в парке. Как хлестало из звериных зевов, из приоткрытых ртов красавиц и рогов изобилия подслащенное вино, как пенилось — красное и розовое, будто кровь, смешанная со слюной...
Дышать стало трудно. Как повешенному.
Отчаявшись добраться до кабинета, он скользнул в один из боковых коридоров. Лишь бы его таким не увидели.
Лишь бы он — такой — никого не увидел.
— Стефан.
Голос раздался над самым ухом. Сил хватило повернуть голову: никого. Да и некому здесь быть, в ответвлении сложного дворцового лабиринта, где разве что парочки могут скрываться от общего внимания...
— Стефан!
В голосе нетерпение. И тревога. Он поднялся, в поглотившем его глухом тумане уже не в состоянии соображать.
— Сюда, Стефан. Сюда, скорее...
Кажется, он натыкался на стены; кажется, стены сужались вокруг него, и коридор темнел. Голос шел из-за неприметной двери, из гостиной, где Белта никогда не был.
— Иди сюда, — мать зовет его из-за поворота садового лабиринта. Кусты посажены плотно, за темно-зеленой порослью ее не видно. Как же они снова оказались в саду Палаца Белта? — Ну же, иди...
Мать — совсем молодая, веселая, черные косы перевиты лентами — стоит у фонтана на открывшейся площадке. Изо рта огромной каменной рыбы бьет темное, сладкое, густо пенится...
 
Бьет радужная, искрящаяся вода. Переливается. День весь пронизан теплом и светом. Через мелкую водяную пыль Стефан смотрит на Юлию. Она задумчиво плетет венок, сидя на мраморном бортике. Пальцы теребят цветы, а взгляд остановился; она где-то далеко, может — в оставленной отцовской деревне. Стефан разглядывает Юлию без стеснения. Хотя бы это ему сегодня позволено. Отец и Марек уехали с паном Ольховским, в доме, кроме них с Юлией — только слуги. Она проворно сплетает один стебель с другим, даже не глядя; Стефан смотрит, как завороженный, на ее проворные пальцы, и в нем поднимается безнадежное телесное томление, с которым он скоро свыкнется, как с саднящей раной. Глядя на ее пальцы, он не чувствует, как давит на макушку солнце, не чувствует, как пересохло горло. Только Юлия замечает что с ним что-то не так, подняв голову от цветов:
— Стефан, у вас совсем больной вид.
Он думает о другой жизни; той, где она не была бы повенчана с его отцом, и он мог бы признаться, чем именно болен. От тоски по той жизни глухо болит в висках.
Он извиняется, бормочет, что солнце напекло голову, и поскорей уходит в дом. Она еще не видела его приступов — и не надо. Говорил ведь отец, носи с собой эликсир, а он... И слуги, как нарочно, все исчезли... Лестница колышется; ступени через красный туман еле видны. Он начинает подниматься, но почему-то вдруг оказывается сидящим на лестнице.
— Стефан? Матерь добрая, что с вами?
Он и Юлию через этот туман почти не видит, только приближающийся неясный силуэт. Пытается сказать ей, чтоб она уходила, но не получается разомкнуть слепленные жаждой губы. Юлия пропадает, и с ней исчезает все, закрываясь красной завесью.
Потом чья-то рука приподнимает ему голову.
— Ну, ну, тише... Сейчас все пройдет, пейте...
В голосе, пытающемся его ободрить, он слышит нотки страха; но выбраться из пелены, чтоб оттолкнуть ее руку, он не в силах.
И не в силах — не пить.
Стефан слизывает с губ сладкие капли, в глазах понемногу проясняется.
— Зачем вы, Юлия... Матерь добрая, зачем только...
 
— Так значит, Юлыя, — произнесла Доната. Расплывающееся перед глазами алое пятно оказалось рубином на ее шее. Стефан заморгал; торопливо отвел взгляд, чтоб не таращиться на отороченный жемчугом лиф цесарины.
Она сидела на краю кушетки, держа в белых пальцах бокал с остатками крови.
— А мы-то тут гадаем все, кто так безнадежно занял ваше сердце... Сколко моих дам о вас вздыхалы, знаете лы, а вы бы хоть посмотрелы в их сторону...
Она говорила слишком быстро; слишком нервно.
Оказалось, что он полулежит на неудобной кушетке, опустив голову на твердый край.
— Что...
— Вам было нехорошо, — просто сказала Доната. — Я принесла вам попить.
Что ж, можешь гордиться; сама цесарина Остланда поит тебя своей кровью. Если своей, разумеется.
Его окатил горячий стыд; он неловко поднялся; попытался расправить костюм.
— Я нижайше благодарю вас, ваше величество, за заботу обо мне, которой я, без всякого сомнения, недостоин...
— Долг цесарины — заботиться о своих подданных. Князь Белта... такого не должно случаться. Не в вашем возрасте. Вам повезло, что мы оказались здесь.
— Несказанно повезло, Ваше величество.
— Вы, очевидно, перенервничалы. Мы вас понимаем. Вы ведь просилы у моего супруга помилования для них..
— Это была глупая идея, Ваше величество.
Цесарина небрежно повела кистью:
— Сядьте, князь. Вы еле держитесь на ногах.
«Сядьте, Белта!» Удивительно, так редко сходясь с цесарем на бесконечных дворцовых просторах, переняла у него жесты и привычки...
Муж и жена — одна сатана, говорила пани Яворская.
— Разве же вы так плохо знаете нашего супруга? Он делает уступки толко тогда, когда ему это удобно. Сколко мы просилы, чтоб он пошел навстречу нашему брату господарю? Но Лотарь пожелал сделать это только сейчас...
— О каких уступках вы говорите, ваше величество? — голос неприятно звенел в ушах.
— Мы полагали, что вам это известно. Наш супруг обещал аудиенцию домну Долхаю — сегодня или завтра...
Лгать, что ему это известно, не имело смысла, но под жадным взглядом Донаты он попытался хотя бы не выказать разочарования.
— Возможно, его величество прав, принимая посла в одиночестве. Та политика, на которой я настаиваю, домну Долхаю давно поперек горла.
Доната кивнула, будто именно такого ответа и ожидала.
— Что ж, думаю, вам нужно еще отдохнуть. Иногда, когда нам хочется побыть в одиночестве, мы приходим сюда. Здесь почти никого не бывает. Правда, иногда нам мешают голоса из кабинета супруга... тут на удивление хорошо все слышно. Но сейчас, я думаю, там никого нет, и вы сможете насладиться спокойствием.
Она поднялась, темные длинные рукава соскользнули на запястья, скрывая свежий порез. Улыбнулась:
— И кстати о ... Юлыи... Все эти... неприятности ведь не позволылы вам сходить на обещанное свидание?
— Как, однако, быстро расходятся слухи...
— Вы семь лет при нашем дворе и до сих пор удивлаэтесь?
— В любом случае свою судьбу я упустил. Девицы ветрены, она, видно, уж обо мне забыла.
— Вы плохо знаете женщин, князь Белта, — в голосе ее, в улыбке, в нарочито пустой болтовне — напряжение. Страх. За кого она боится? — Я бы на вашем месте навестила ее еще раз. Не откладывая.
 
Он не собирался ждать и подслушивать; есть же, в конце концов, пределы. Князь Бялой Гуры не станет шпионить под дверями, вынюхивая тайну, в которую цесарь не пожелал его посвятить.
Отдохнуть — и уйти. И сегодня же подавать в отставку. Хватит, доигрался...
Стефан долго тер губы, смотрел на скудную обстановку маленькой гостиной: кушетка, карточный столик с двумя креслами, неминуемый инкрустированный комод и козетка в углу. На козетке лежал забытый роман, на столике — стопка карт.
Но если здесь действительно хорошо слышно, отчего за комнаткой нет надзора?
Оттого, что нормальный человек ничего не разберет. Да только Доната — не человек.
Как и ты.
За окнами стало серо и тихо; глубокие тени наползли на кушетку и столик. Вряд ли его сегодня кто-то хватился, подумают — не выдержал зрелища, уехал домой.
Он бездумно тасовал карты, а за стеной было тихо, из всех звуков — только запоздавшие чайки над морем, скоро и они смолкли. Поднялся ветер: там, на площади, он раскачивает мертвецов. Хоть теперь им будет покой, толпа разошлась.
Стефан уже собрался уходить, когда в самом деле донеслись из-за стены неясные голоса.
— ...выразить вам благодарность от своего лица и от лица господаря за то, что вы согласились меня принять.
— Возможно, нам и не следовало этого делать, — тягучий, царственный голос Лотаря. — Возможно, мы поступили слишком милостиво, выслушивая послов от неверного брата. Нам стало известно, господин посол, что ваш господарь ведет переговоры с королем Флории.
Молчание. Дражанец опешил — или делает вид.
— Вы чрезвычайно хорошо осведомлены, Ваше величество, — это домн Долхай, голос будто намазан маслом.Но позвольте мне заверить вас, что такое... печальное недоразумение... — Поверьте, такое поведение нашего господаря не менее тревожно и для его подданных. Все сношения с Флорийцем ведут к гибели, что ваш покорный слуга неустанно доказывает и господарю, и совету. Но наш господарь в растерянности. Он так долго ждал поддержки от Державы... Разумеется, главная цель Вашего величества — сохранить мир и спокойствие подданных, и, пока Остланд за Стеной, им нечего бояться. Но что делать остальным? Не получая достаточной поддержки, наш господарь вряд ли может пренебрегать предложениями мира...
Если Долхай смеет так дерзко разговаривать с государем Остланда — значит, господарь ему это позволил. Значит, Драгокраина может позволить себе выбирать покровителей.
— Ваш господарь сам развязал эту войну, — голос Лотаря раскатывается так, что, возможно, слышно не только Стефану в гостиной. Дражанец благоразумно молчит.
— Чрезвычайно жаль, — успокоившись, проговорил Лотарь, — что именно теперь, когда мы хотели просить у нашего брата помощи, он так неосмотрительно отворачивается от нас.
— Вы же знаете, Ваше величество, что в любых обстоятельствах мой господарь будет счастлив оказать вам услугу, — очень осторожный голос дражанца.
Стефан догадался, что сейчас будет сказано, за миг до того, как услышал. И еще миг надеялся, что догадка неверна.
— Мы хотели просить вашего господаря, чтоб он помог нам сохранить порядок в Пинской планине. Вам известно о том, что там недавно произошло. К сожалению, вмешательство наших войск привело к плачевным результатам... Там опасаются новой волны недовольства. Мы могли бы установить там больший гарнизон и нещадно карать смутьянов, но, я думаю, вы достаточно времени провели рядом с нами, чтобы знать, что такие действия нам противны...
Дражанец ответил что-то неясное, кажется — о том, что весь мир знает, как добр и справедлив остландский цесарь.
— В этих волнениях частично виноваты и ваши подданные, хотя мы и далеки от того, чтоб винить господаря. Но уж поскольку мы помогаем, как можем, нашему брату Николае в чеговинской земле, мы позволили себе надеяться, что и он захочет облегчить эту ношу...
На сей раз у Долхая, кажется, и впрямь не хватило слов.
— Мой господарь, — опомнился, — будет, разумеется, счастлив помочь Остланду. Ведь, как вы и сказали, государь, он знает эту землю, как свою. И ведь история уже знает такие примеры, когда в момент бунта родственники помогали друг другу...
«Родственников» посол не назвал: к чему поминать Флорийца, когда он и так у ворот. Но говорил он явно о «протекторате Мариг»: король Сальватьерры когда-то отдал под «опеку» Флории одну из пограничных провинций — и, судя по летописям, чрезвычайно был рад от нее отделаться.
Сперва дражанцам позволят разместить в Планине гарнизон под предлогом беспорядков. Потом беспорядки забудутся, а гарнизон останется и будет расти. И для удобства территорию передадут под протекторат «младшему брату»...
Стефан машинально тасовал карты словно бы чужими руками.
Что ж, логично. Нет ничего лучше древней спорной территории, чтоб утихомирить соседа, начавшего поглядывать на сторону. Лотарь просчитал верно. Как бы ни была бедна Пинска планина, рядом с ней все богатства Чеговины меркнут.
Ничто не сравнится с территорией, «принадлежащей по праву».
Разумный жест... был бы разумным, не будь это уступкой великой Державы не самому сильному соседу. Но ведь и сосед — не кто-нибудь, родная кровь.
Наша кровь, сказала бы Доната.
Это проще, чем вводить в Драгокраину войска, рискуя поссориться со сватьями и — если сватья успели договориться с Флорийцем — нарваться на чужую армию.
Можно спорить, хоть с пеной у рта доказывать, что Шестиугольник не позволит Тристану торговать с Чеговиной; что у господаря куда больше причин отказать Флорийцу, чем поворачиваться спиной к братской державе, что все это — такая же провокация, как посулы чезарца.
Но если бы цесарь хотел слушать своего советника, он, пожалуй, не принимал бы послов втайне от него.
— Что ты собираешься делать?
— Я? Ползать на коленях перед Лотарем, пытаясь остановить войну.
Что ж — он и правда сделал все, чтоб ее оттянуть.
Доволен теперь?
 
Глава 16. Дружба
Странно, вроде бы ничего не изменилось у чеговинца: те же клубы обволакивающего дыма, порой подозрительно зеленого — кажется, тут курят коччу, запрещенную что в Остланде, что в Шестиугольнике. Те же танцы под бурлящую, чересчур театральную чеговинскую музыку: движения размерены, но в заученности танца то и дело проявляется сумасшедшая нотка. Те же юнцы с невымытой краской под ногтями, рассуждающие об искусстве излишне громко, чтоб заглушить собственную неловкость перед окружающим богатством. Стефан теперь, глядя на них, видел виселицу — но это не значит, что сами они стали другими. Тот же стук игральных костей: играли в неизбежного 'Рошиора'. Но все это — торопливо, будто в последний раз, на прощание, когда карета уже ждет перед домом, а на стенах зияет пустота от снятых картин.
 Кажется, о картинах Ладислас и хотел поговорить.
 — Вы чрезвычайно бледны сегодня, князь, — заметил чеговинец. — У меня на родине сказали бы — как юта...
 — Юта?
 — Это слово пришло к нам от любящих соседей. Оно означает "летучая мышь", но дражанцы чаще называют так вампиров...
 — Вы теряете хватку, граф Назари. Могли бы подобрать менее тривиальное сравнение. Весь Цесареград уверен, что я пью кровь у Его величества...
 — В последнее время у меня и в самом деле плохо с остроумием...
 В дальней комнате, куда привел его Ладислас, по-прежнему горел камин, как и несколько месяцев назад, в зябкую весну.
 — Я подумал, что не могу уехать, не показав князю мое последнее приобретение. Вы говорите, что у этого художника нет вкуса, но мне кажется, что за последнее время он весьма развлся...
 — Я был бы неверноятно глуп, если б собрался оспаривать ваше мнение о картинах.
 — Разумеется, сюжет — полное подражание классикам, неприкрытый Деллапьяце... но кто из великих мастеров не начинал с подражания? Вы вглядитесь в фигуры...
 Стефан вгляделся. Пейзаж на картине был не чезарский — чеговинский. Торчащие из-за темного леса белые башни Инимы трудно с чем-то спутать. На переднем плане, на холме в алых маках, стоял конный отряд при полном обмундировании и с оружием. Капитан отряда глядел вниз, на залив, где теснились корабли.
 Стефан долго рассматривал полотно. Художник в самом деле постарался: латы на воинах были прописаны до мельчайшей детали, и от разбросанных по ним солнечных бликов слепило глаза. Сюжет был явно взят из времен Капо Дольче и перенесен на чеговинскую землю. Яркие штандарты отряда — списаны, верней всего, с какого-нибудь чезарского дома. Но если приглядеться, среди парящих над лесом птиц можно различить сокола...
 — Не сочтите меня профаном, — сказал наконец Стефан, — но по мне, картина годится только на то, чтоб ее бросить в камин.
 Чеговинец кивнул. Уж для того ли он развел огонь?
 — Я всегда считал, — добавил Белта, — что подражание не доводит до добра.
 — Жаль, что мне не удалось вас переубедить. Думаю, вы просто не любитель батального искусства...
 — Вы не могли бы выразиться точнее...
 — К сожалению, больше мне нечего вам показать... или рассказать.
 Стефан просил чеговинца разузнать хоть что-нибудь о Кравеце. Клетт сказал, что бывший тайник бежал на корабле в Чезарию... но Клетт мог и солгать для собственного удобства. Стефану казалось вероятным, что Кравец засел в Драгокраине. Там ему, по крайней мере, есть, у кого просить защиты...
 Уже совершенно другим тоном Ладислас сказал:
 — Мне чрезвычайно жаль, князь. Ваше право — не счесть совпадением то, что вы встретили их именно у меня на вечере. Однако уверяю вас, я ничего не знал об их прожектах. У меня были некоторые подозрения, но до такого я бы не додумался. Печально, что из-за этой несчастливой встречи вы оказались вовлечены в трагедию..
 Что ж; возможно, это и совпадение, возможно — нет. У Чеговины нет прямого резона компрометировать цесарского советника — но есть интерес внести разлад в остландский кабинет — и настроить князя Белту против цесаря.
 Но даже если бы Ладислас сам вложил самодельные бомбы в руки тех юнцов — теперь это не имеет значения. Кто бы ни бросил камень в горах, под лавиной окажутся все.
 — Я благодарен вам за сочувствие, граф. Но ведь я и сам не понял, какое зло они задумали. Хотя, пожалуй, мне следует отныне быть более разборчивым в знакомствах...
 — О, думаю, теперь это не составит труда. Мое общество становится все более и более... изысканным.
 Верно; приглашенных стало, кажется, втрое меньше — хотя и сейчас салон был наполнен обычным гулом и щебетом, звучали они куда тише.
 Но те, кого искал Стефан, были здесь.
 Белта уехал из дворца, не дождавшись окончания аудиенции. Главное он услышал. И если это правда, а не очередная игра Лотаря, то о назревающих переменах немедленно сообщат за Стену. Поскачут гонцы в Кирали и в Чеговину — и в Пинску Планину . Разумеется, с особым указанием: все донесения доставлять лично цесарю в руки. И попробовать эти бумаги перехватить — самый верный путь на Хутора.
 Но ему будет достаточно увидеть, отправятся ли посланники — и кто отправится.
 
 Стефан устроился в излюбленном кресле за колонной и в первый раз задумался — уж не сам ли он звел эту моду среди подчиненных: ездить к Ладисласу. Те, кто имел отношение к иностранным делам, всегда чувствовали себя чуть привольней; им всегда было открыто чуть больше дверей, позволено немного больше, чем остальным. Недостаток Стефана — его происхождение — затмевал все остальные, и, кого бы он ни навещал, это не вызвало бы больше слухов и недовольства, чем само его присутствие в Совете. Но принимал Ладислас у себя на балах и людей Стефана — и тайников Кравеца, из тех, кого чаще других отправляли за Стену.
 А теперь — и людей Клетта.
 Стефан сидел прямо — он не мог заставить себя расслабить спину — и наблюдал за игрой, которую вели за соседним столиком. Вечер неторопливо уходил в ночь; резкая, пиликающая музыка казалась навязчивой, болезненной. Стефан потер виски, глотнул безвкусного вина. У цесарского порученца, которого обычно посылали в Кирали, весь вечер не шла карта. Он начинал уже ругаться в усы, не стесняясь присутствующих дам, и явно обрадовался, когда вбежавший в зал гвардеец подошел к нему и торопливо заговорил. Неудачливый игрок раскланялся и торопливо вышел.
 Ну что ж; вот тебе и ответ.
 
 Дом с серыми ставнями казался давно знакомым. Стефан приготовился снова выстучать на дверях 'красотку', но ему открыли, едва он поднялся по ступеням.
 Доната, как и в прошлый раз, ждала его наверху лестницы.
 — Князь Белта, — он подивился искреннему облегчению в ее голосе.
 — Вы желали меня видеть, Ваше величество?
 Он склонился к протянутой руке, ощутив губами уже знакомый холод.
 На сей раз цесарина была в обычном остландском платье. Длинная белая юбка с треном, верхнее платье с шитыми золотом драконами.
 Клавесин, на котором она играла в прошлый раз, был задвинут в угол, позабыт. В остальном в гостиной все оставалось по-прежнему, медвежьи морды все также таращились со стен. Изменилась сама цесарина. Она держалась с прежней надменностью но, казалось, не могла усидеть на месте. Опустилась в кресло, снова встала, закружилась без цели по комнате. В каждом ее движении ощущалась нервозность, неприятно звенела в голосе.
 — Я хотела просить вас о помощи.
 Вошла служанка — не Анна, другая, помоложе. Очень аккуратная, с тщательно зачесанными под платок волосами.
 И с перебинтованным левым запястьем.
 — Дитя, принеси нам выпить, — велела Доната. Девушка сделала не слишком умелый реверанс и пропала.
 — Разделите со мной питье, князь. Вы ведь не будете столь невежливы, чтобы не принять угощение от своей цесарины?
 Он почти ощутил в ее голосе тянущую силу зова. Вряд ли у него сейчас хватит сил сопротивляться.
 Цесарина улыбнулась покровительственно — как улыбалась, должно быть, сиротам в приюте, названном ее именем.
 Девушка появилась снова. На подносе в ее руках стоял единственный бокал. Стефан сам удивился, что узнал ее: девушка выглядела сытой, ухоженной, ничего общего с нищенкой, раскладывающей скудный улов на решетке.
 Разве что слегка бледновата.
 Стефан удержал ее:
 — Где ребенок?
 — Позвольте?
 Кажется, она не слишком хорошо говорила по-остландски.
 — Где твой... — она слишком молода, чтоб тот мальчишка был ей сыном, — твой брат?
 Лицо ее просияло:
 — Брат во дворце, господин.
 — Верно, — кивнула Доната, — я устроила мальчика при кухне.
 Девушка посмотрела на хозяйку с обожанием. Кажется, позволь ей — придет тереться об руку, выгибая спину. Если вдруг тебя забирают с улиц, из промерзшей грязи и пропахшей рыбой нищеты — в особняк, где тепло, дрова в камине не переводятся и не нужно больше волноваться за брата — покажутся ли несколько капель крови непомерной ценой?
 — Вы же знаете это дурное суеверие — если я отопью из вашего бокала, то буду знать ваши мысли..
 Стефан кивнул, не сводя глаз с алой, чуть пенящейся жидкости, согревшей бокал в его руках.
 — Это суеверие пришло из Драгокраины. Если мы с вами, князь, выпьем одной крови, не сможем лгать друг другу. А я не хочу лгать вам сегодня.
 — Вы чем-то встревожены, Ваше величество?
 — Да, если вам угодно... встревожена. Более того — я боюсь. Вы ведь знаете, что это такое — бояться за свою семью.
 — У меня нет детей, Ваше величество.
 — У вас есть брат.
 — Мой брат погиб в крепости семь лет назад.
 — Вот, — сказала она, — теперь вы понимаете, отчего я хочу выпить с вами? Я буду искренней с вами сегодня, князь, оттого, что у меня, кажется, не осталось выбора. Но и вашей лжи я не хочу, мы толко потеряем время. Пейте первым. И скорей, иначе кровь опять свернется...
 Он сделал всего несколько глотков. Вокруг все прояснилось, сделалось будто отмытым до блеска, до хруста — словно он вышел в сад утром после зимнего праздника, и все сияет, все ярко: прихваченные инеем ивы, синее ледяное небо и алое зимнее солнце. И в сердце замирал восторг, и расплескивался от звука далеких колоколов.
 С тем же восторгом Стефан рассматривал сейчас рубиновый огонек на ее груди, фигуру Донаты, так четко обрисовавшуюся в темноте; и сама темнота, хоть не рассеялась, больше не мешала взгляду. Стефан наконец ощутил себя живым, радостно живым, поднявшимся на ноги после тяжелой болезни. Он был весь наполнен искрящейся, светящейся силой — и в толк не мог взять, почему минуту назад отказывался пить. Доната дотронулась до его руки своей — в кружевной черной перчатке, и ощущение было настолько пронизывающим, будто не руки эти кружева коснулись, а самого сердца. Он сидел и вбирал в себя прояснившуюся комнату вокруг, светящуюся белым косынку на голове служанки.
 И белую повязку на ее запястье.
 Через овладевшую им эйфорию стало пробиваться ощущение неправильности, еще слабое, скорее — намек на ощущение. Как в юности, когда им с Кордой случалось перепить, и веселый хмельной задор уже портило предвосхищение завтрашнего утра.
 — Вот так, — сказала Доната, забирая у него бокал, касаясь его края беспощадно алыми губами, атласными, без единой трещинки. Слизнула пятнышко крови, оставшееся в уголке губ.
 — Вот теперь вы узнаете, если я буду с вами неискренна. Можете задать мне вопрос, на который желаете правдивого ответа.
 Стефан немного пришел в себя.
 — Меня всегда удивляло, как же господарь Костервальдау просмотрел в собственном доме вампира.
 — О, это просто, — рассмеялась она. — Они никогда не смотрели...
 
 С самого детства Доната не боялась крови. Как-то одна из материных служанок порезала руку: все разохались, кто-то побежал за корпией, а Донатка замерла и глядела, завороженная, на ручейки крови — алые, как праздничные ленты. Так и стояла, пока не подбежала кормилица и не подхватила на руки:
 — Донатка, дитя, не надо смотреть. Нехорошо. Скажут — юта...
 Юта. Страшное крылатое чудовище, которое по ночам охотится на людей. Да разве она похожа? Глупости говорит нянька...
 — Хорошо еще, — шепчет, — что никто не заметил.
 Но Донату вообще редко замечали. Маленькая, бледная, хилая, всего богатства — от матери доставшиеся огромные глаза. Сестры были здоровые, румяные, боевые, вокруг них всегда было шумно, бойарские дочери воевали за то, кому позволят в церковь сопровождать или ленту в волосы вплести. Воевали нешуточно, за недетскими фальшивыми улыбками прятались зависть и злость. Но сестрам и горя было мало, каждая при своем маленьком дворе заводила свои порядки. У Донаты своего двора не было: мала, а сестры редко звали в игру. Не со злости, из страха: упадет, простынет, заболеет. Не жилица, ползло шепотком по замку, больная совсем, белая, как юта.
 Опять юта.
 Мать держала Донату при себе, та привыкла играть в залитой чадящим светом приемной, привыкла к шороху и хрусту бойаркиных юбок, к негромким разговорам, вьющимся, как шелковая нить. За вышивание ее усадили рано. Песен и стихов она наслушалась в светлице, а потом они сами липли к языку, слова выстраивались послушно, не теряясь. Она выучилась подражать материнской прямой спине и манерам — одновременно ласковым и властным. Господарыня Эржбета была горянкой, из клана Шандора. Земли Шандора долго были для других недоступны, и только с замужеством Донатиной прабабки стали Драгокраиной. Но про мать до сих пор говорили — мол, шандорхази, и сам господарь ей не указ...
 Господарь был сухим и каким-то серым. Донатке нравилась только мантия из горностая, которую он подчас набрасывал на плечи. Господарю полагалось говорить 'батюшка' и целовать руку. Его также полагалось любить, и Доната старалась. Но отец, если и звал ее к себе иногда, то лишь для того, чтоб махнуть рукой и отослать после нескольких минут пустого разговора.
 Когда Донате исполнилось восемь, она заболела.
 Весенний день выдался непривычно жарким, и ее отпустили гулять в летнее радостное тепло. Доната помнила, как проносилсь в детском восторге под зазеленевшими арками, как скользили по лицу полосы света и тени, а потом вдруг сделалось жарко, страшно захотелось пить и сдавило горло. Она не могла позвать няньку, но та прибежала сама. Доната видела ее мутно, как в тумане, но вкус крови на губах запомнила. Потом она лежала у себя в детской, и край накрахмаленной подушки неприятно тер щеку.
 — ... увозить надо, домна. Слуги видели, бойарки видели — слухи пойдут.
 — Да как же ее увозить, — голоса знакомые : няня спорит с матерью. И в первый раз у матери был такой растроенный голос. — Ведь только сговорить собрались
 — Сговорить, сговорить — ох, домна! Если б он ее сразу в Эйреанну увез. А пока она вырастет... То ж только первый приступ, а сколько их еще будет?
 — Не знаю, — слова стали глухими, будто мать прижала руку ко рту. — Как ее теперь увезти?
 — Болеет девочка, — сказала няня, уже спокойнее. — Отчего ее в горы не послать к вашей сестрице? А князь эйреанский... надо будет, так дождется. Тоже князь... два паны, на двоих одни штаны. Не дому Шандора...
 — Молчи, — оборвала ее мать привычно, властно, так что Доната почти успокоилась. — Не здесь — про дом Шандора. Ступай за лекарем. Пусть скажет, что Доната больна, что у нее... чахотка.
 Так, с выдуманной чахоткой, она и оказалась у старшей сестры матери.
 Пролетевшие там восемь лет были похожи друг на друга. Доната забыла понемногу и отца, и мать, и няньку — те стали не более, чем образами, приходившими к ней перед сном, когда вместе с прошедшим днем угасало возбуждение и возвращались воспоминания. Днем же она жила с остальными: бегала по горам, купалась в озере, пила дымящуюся баранью кровь на осеннем празднике. Забыла о титуле, волочившемся за ней, как крынка, привязанная к кошкиному хвосту.
 Теткин замок был испещрен следами выветрившегося богатства. Сестру дражанской господарыни нельзя было назвать бедствующей, но в разговорах здесь порой слышалась тоска о том, что было — да развеялось со временем по лесам и горам.
 А еще тетка давала балы. В старом замке гремела и звенела музыка, воздух вокруг опаливали свечи, но Донатку — до поры до времени — на такие балы не пускали. Странные это были ночи, по календарю выходило — то в ночь Всадника собирала гостей тетка, то еще на Дедов праздник, когда полагается запереться в доме и молиться Разорванному.
 А здесь — танцевали.
 Донатка была мала, но в спальне удержать ее не могли. Она выбиралась из своих покоев, пряталась в старинной, выстывшей галерее. Глядела, как собираются гости, как слуги разносят алый напиток в бокалах толстого стекла. Вино с брусникой — и ей давали, только днем... Тетка в танце молодела, сбрасывала серьезность, как уж сбрасывает кожу.
 Потом Донате исполнилось четырнадцать, и ее пустили на бал. В тот же вечер, когда она, хохоча, пряталась за колоннами от старшего кузена и объедалась сладостями, к тетке приехал гость. То, что человек этот — затянутый в черный костюм, как в мундир — был персоной важной, Доната поняла уже по тому, как тетка спешила к нему, как хлопотала — и по тому, что гостям его представлять не пришлось.
 Скоро гость оказался рядом с ней:
 — Не откажите старику, херцегно, согласитесь потанцевать.
 В его устах 'херцегно' отчего-то царапнуло. Гость не выглядел стариком, кожа его была до неестественности гладкой, как у ее кукол. Старыми были только глаза, смотрящие с фарфорового лица без румянца. И движения, иногда — чересчур стесненные. Но об этом стеснении Доната позабыла, когда начался танец. Он не выглядел стариком, и все же Доната ощутила себя маленькой девочкой, с которой танцует отец, поставив ее маленькие ножки себе на ноги.
 Донате казалось, будто она уже видела этого человека и непременно вспомнит — где. Но в дом он до этого не приходил, да и воспоминание, казалось, шло из самого давнего, не осознанного еще детства. В шутку Доната спросила себя, уж не хмель ли ударил в голову, уж не влюбилась ли она. Но чувство не походило на то, что она начинала испытывать к кузену — горячее, неловкое. Скорее — на странное родство, будто, ни разу не встретившись с Донатой, гость знал все важное о ней.
 Танцы все продолжались, ей подливали вина, алого, густого, и не думали отсылать спать. А сама она, оглушенная внезапным чувством близости, не отставала от гостя.
 Пока не заметила, проплывая у зеркала, что отражается в нем она одна.
 Все дети в Драгокраине знают, кого не видно в зеркалах.
 Все же Доната росла не балованной барышней, а херцегно из дома Шандора. Она не закричала, ноги не подкосились, после танца она улыбнулась в ответ на старомодный, слишком галантный поклон. И сказалась больной.
 Заснуть не вышло; Доната всю ночь куталась в одеяла и всматривалась в зеркало, поблескивающие в темноте: все казалось, будто отражение у нее мутное.
 
 А наутро тетка позвала ее к себе.
 — Ты — Шандорхази, — сказала тетка. — Не тебе бояться. Крови же ты не боишься?
 — Не боюсь, — она вспомнила прижатое к губам нянькино запястье, слоноватый, долгожданный вкус. Облизнула губы.
 — Мать должна была рассказать тебе. Раз уж она побоялась, то это сделаю я.
 Тетка рассказала ей историю — красивее и страшнее всех сказок, что Доната слышала. О битве, в которой погиб Михал, тогдашний господарь Драгокраины, о том, как детям его и союзникам, кто остался жив, приходилось прятаться по лесам и склепам, чтоб избежать гибели. И сын Михала, кому должно было бы править, прятался; принцу, в чьих венах текла благородная кровь, приходилось ютиться по заброшенным замкам и шахтам, чтоб Орден святого Анджея с ним не расправился.
 — Кто же ему помог? — спросила Доната, уже предвкушая ответ.
 — Мы, — сказала тетка. — Мы, дом Шандора. Мой отец знал его, и отец моего отца. А сегодня и ты его узнала. Люди древней крови не стареют. У нас он нашел укрытие, и у нас познакомился с твоей матерью. Я помню, как они танцевали в этой зале. А потом ее выдали замуж за господаря...
 Она не сказала 'твоего батюшку', и, еще не понимая, Доната стала вслушиваться внимательнее.
 Тетка рассказывала о ее матери, сговоренной с самим господарем, и о принце древней крови, который раз увидел ее на ночном балу — и больше глаз не мог отвести. Забыв об осторожности, о том, что нельзя появляться на виду, он навещал ее в Кирали, отводя глаза слугам и гардам.
 Потом уже, когда Доната выросла, она спрашивала себя, сколько в той истории было любви, а сколько рассчета, желания обеспечить себе наследника 'нашей крови' и королевского происхождения. А тогда она жадно слушала историю...
 
 — О чем вы хотели говорить, Ваше величество?
 Она облизнула губы:
 — Вы наверняка представляете себе, что творится сейчас в Драгокраине.
 — Это верно. До меня доходит так мало сведений, что остается только представлять...
 Цесарина молчала, явно ожидала, что он продолжит.
 Советники, так неожиданно введенные в Совет бойар. Ненужная война и беженцы. И цесарина, которой вдруг захотелось заручиться дружбой дома Белта — желание, которое можно бы легко понять, не запоздай оно лет на сто.
 — В княжестве все сильнее поднимается недовольство против вашего августейшего брата. И я полагаю, люди нашей крови захотят воспользоваться этим недовольством.
 — Мой брат не может болше править. Страна выскалзывает у него из рук, и будет только правильно, если корону примет тот, у кого хватит не только силы, но и сердца...
 — Вы понимаете, — проговорил Стефан медленно, с трудом, будто идя сквозь волны, — что мой долг, как советника Цесаря и как его друга — немедленно сообщить о готовящемся перевороте.
 — Понимаю, — легко согласилась Доната. — Но разве это единственный ваш долг? Или о других вы и правда уже позабылы?
 Стефан промолчал.
 — Чувство долга позволит вам смотреть, как вашу родину топят в крови?
 — Ваше Величество, неужто и вы прислушиваетесь к пустым слухам о восстании?
 — Так это слухи. И Флориец, собирающий белогорские легионы — тоже, разумеется, слухи.
 — Этих легионов вам не стоит бояться, — сказал он с досадой.
 — Верно, думаю, не стоит. Ведь единственный путь, которым они могут попасть в Бялу Гуру — по морю. И я сомневаюсь, что доблестный флот моего супруга позволит им хотя бы пристать к берегу...
 — Вот видите. Вы и сами понимаете, что опасаться здесь нечего.
 — Конечно, — она улыбнулась уголками губ. — Совсем другое дело было бы, если б белогорские полки могли пройти через Чеговину, а затем — Драгокраину. Вот тогда, пожалуй, можно было бы испугаться. Насколько я знаю, ваше княжество никогда не было силно на море, но вот на земле, и вдобавок — на своей...
 Стефан медленно опустил бокал на стол.
 — Я бы тем более испугалась, что хорошо знаю наши лэса. Там полку солдат и в самом деле нетрудно затеряться. Насколько я знаю, ваш батюшка нашел там убежище после одного из бунтов. Ведь так он познакомился с вашей матерью?
 — Совершенно верно, — и это Доната узнала от 'дяди'? — Вы во всем правы, Ваше величество. В этом случае и я опасался бы белогорских войск. Но ведь господарь никогда не предаст своего августейшего друга. А кабы предал — не представляю себе, какую цену он запросил бы у повстанцев...
 — Цену, князь? Когда вы успели превратиться в саравского торговца? Я говорю о дружбе...
 — К сожалению, в наше время дружбой называют самые разные вещи...
 — Я называю дружбой руку, которую протягивают, чтоб помочь подняться, — совсем некстати Стефану пришли на ум часы в кабинете. — Я называю дружбой общее стремлэние к свободе. И я называю дружбой поддержку, которую освободившиеся страны могут оказать друг другу.
 — Все ли дражанцы думают о свержении господаря как об освобождении?
 — Если и не все, то болшинство из них. Мой единокровный брат вовлэк княжество в ненужную войну и забыл накормить солдат...
 — Ваш брат, — повторил Стефан. — Вы готовы погубить его? Отринуть брата только потому, что он не вашей крови? Если мирный переворот не удастся... А ведь господарь Николае не остландец, его наверняка учили, как распознать Зов и не поддасться ему.
 — Я не готова потерять брата, хоть никогда и не была ему настоящей сестрой. Но еще меньше я готова потерять сына.
 Она открыла наконец коробку, поставленную на столик. Там оказались оловянные солдатики, лежащие на мягкой тряпице.
 — Это, — сказала Доната, — я нашла среди подарков цесаревичу. Дотроньтесь до них, князь.
 Он взял из коробки маленького знаменосца — и тут же выронил, обжегшись.
 — Это не олово, — голос цесарины стал очень спокойным. — Кто-то прислал моему сыну серебро.
 Вряд ли кто— то из дарителей стал бы подделывать серебро под дешевый металл и прятать солдатиков в кустарную деревянную коробку. И это не проверка, как проверяли Стефана. Всем известно, что цесаревич не открывает подарков на публике.
 Не проверка. Предупреждение.
 — Вы можете предположить, кто их послал?
 Цесарина передернула плечами.
 — Это не люди из Ордена. Они убили бы Лоти, если б имели возможность, но вряд ли стали бы... забавляться.
 Стефан ждал, глядя в стеклянные медвежьи глаза. Пан Ольховский рассказывал, что когда-то по соседству жил граф, в полнолуние обращавшийся в медведя. Он успел жениться, вырастить сыновей и построить храм, пока люди не сообразили и не пришли к имению с вилами.
 Цесарина нервно вертела на пальце кольцо. Стефан он шагнул к ней ближе, в неосознанном желании защитить.
 — Этот человек не пошел ни к моему супругу, ни к брату... пока.
 — Вернее всего, он лишится жизни, если заговорит о таком без доказательств.
 — Посмотрите на меня, князь Белта, — сказала она тихо. — Я была осторожна... так осторожна все эти годы. Но мы с вами знаем, что это всего лишь маскарад. Нет ничего проще, чем подойти и сорвать маску.
 Ее белые щеки согрел нежный румянец, витая смоляная прядь падала на глаза.
 — Если человек этот, кем бы он ни был, раскроет тайну цесаревича... Я верю, что Лотарь постарается его защитить. Но вряд ли это ему удастся. Я хочу, чтоб хотя бы у меня на родине Лоти мог найти убежище. Я не желаю смерти Николае, но если придется выбирать между братом и сыном, мне лэгко будет сделать выбор.
 — Я не думаю, — очень медленно сказал Стефан, — чтобы у вас или у меня действительно был какой-то выбор...
 — Вы правы, — она осторожно, будто боясь спугнуть, тронула его за предплечье. — У нас нет выбора...
 Столько времени он боролся с этим — боролся с самим собой, с того дня, когда понял, кем рожден, и кого может породить. Стал завсегдатаем в доме на Малой набережной, прослыл букой, женоненавистником, Мать знает, кем еще — не зря о них с Лотарем ходили слухи. Но теперь, когда он стоял к ней так близко, тишина между ними нетерпеливо звенела. Стефана пробила дрожь от мысли, что она — такая же, что с ней — позволено...
 Жена его друга.
 Цесарина Остланда.
 "Да вы, Белта, никак в самоубийцы записались?" — ехидно спросил Лотарь.
 Стефан не отступил, это было бы совсем неприлично. Но опустил глаза и застыл. Цесарина убрала руку и отошла к окну.
 — Вы согласитесь встретиться с человеком нашей крови, которому я полностью доверяю?
 — С тем, с кем вы танцевали на балу?
 Она не оборачивалась.
 — Вы угадалы, князь.
 — Я почту за честь быть ему представленным, Ваше величество.
 
 С утра мир был до звонкости напряженным — того и гляди порвется нить, удерживающая его в сравнительном порядке. Стефан сперва думал, что один чувствует эту удивительную звонкость, что это последствие ночного угощения. Но и остальные, кажется, нервничали. С утра он устроил собрание и распек своих людей:
 — Господа, ведь война еще не началась, а беспорядок у вас в делах уже не мирного времени. Мне сообщили, что двум нашим курьерам не разрешили выезд за Стену, оттого, что у них не имелось выездных паспортов! Что за странная безотвественность, ведь приказ цесаря был достаточно ясен, как и мой циркуляр... Паспорта были созданы именно для того, чтобы каждому курьеру не приходилось ждать Особого разрешения. Если такие ошибки будут повторяться, боюсь, Его Величеству станет непонятно, к чему вообще он держит наш кабинет...
 Наконец он разогнал всех, оставив только секретаря, и допоздна просидел за донесениями из Бялой Гуры. Когда он вышел из кабинета, коридоры были пустыми и гулкими. Он с удовольствием слушал эхо собственных каблуков. Но оказалось, что не он один задержался допоздна в кабинете, забыв об увеселениях.
 — Ваша Светлость, Голубчик, — это озабоченное выражение лица, что все надели разом, как маску, начинало раздражать. — Вы очень торопитесь? Не зайдете ли в мой кабинет, мне необходимо кое-что вам сказать.
 Стефан вспомнил, как точно так же столкнулся в коридоре с Кравецем. Его едва не разобрал нервный смех. Не хватало только, чтоб и Голубчика назавтра недосчитались.
 — Я весь внимание.
 Маршал потер кукольную щеку.
 — В городе аресты. Кажется, господина начальника тайной службы не убедил рассказ ваших висельников. Он теперь хочет найти сообщников.
 Верно; бомбисты ничего не сказали, и теперь Клетт потащит на допросы переселенцев, тех, кто давно уехал и слышать ничего не желает о Бялой Гуре. А народ воспользуется этим, чтоб радостно погромить дома белогорцев — разве заслуживает другой участи гнездо заговорщиков?
 — Господин Клетт не так давно заступил на высокий пост. А бомбисты преподнесли ему плохой подарок. Разумеется, теперь он проявляет немалое рвение...
 Голубчик рассеянно покивал и продолжил:
 — Вдобавок, народ, кажется, чрезвычайно зол на белогорцев за покушение на нашего цесаря. С народным гневом трудно совладать, когда злится чернь, могут пострадать и невинные. Я дам вам своих людей, чтоб проводили вас до дома, князь.
 — На случай, если мне вздумается возвращаться длинной дорогой?
 — Для вас сейчас любая дорога может стать опасной, — маршал смотрел на него прямо. Дворцовая гвардия, которая подчинялась военному советнику, изрядно собачилась с 'особой цесарской охраной' еще со времен цесарины. Удивляться тут нечему.
 — Я с благодарностью принимаю ваше предложение, маршал. Однако вы не опасаетесь, что народный гнев может перекинуться и на других иноземцев?
 — У посольского дома уже стоят солдаты, — отчеканил Голубчик. — Мы, разумеется, воюем, но не с послами же!
 Что ж; если кто-то удивлялся, за что юнца произвели в маршалы — пусть посмотрит на него сейчас.
 Голубчиковы гвардейцы выглядели внушительно: белые мундиры, золотые перевязи, тяжелые плюмажи. Разошедшейся черни хватит просто взглянуть на отряд.
 Они должны были сопровождать его карету, но Стефан велел кучеру ехать домой самому, а у капитана попросил коня. Завтра снова будут смеяться, вспоминать провинцию: неприлично князю в Цесареграде ездить верхом, не на охоте. Стефан повел гвардейцев за собой в белогорский квартал: в конце концов, цесарский советник имеет право возвращаться длинной дорогой.
 Город едва виднелся на светлом, как бумага, полотне ночи — будто еле-еле обрисованный коричневой тушью. Только башни и купола были чуть лучше проштрихованы.
 Ему вспомнилась другая ночь, холоднее, чернее — когда он охотился на оборотня. В воспоминании и лес со старой церковью, и сам особняк Белта казались мелкими, тесными — по сравнению с окружившим его каменным лабиринтом. Не зря цесарина называла его провинциалом. Вот и Лотарю с его трона древняя, полная мифами земля кажется незначительной территорией...
 
 Над белогорским кварталом не было зарева, которое Стефан втайне ожидал увидеть. Но шум раздавался ясно: крики, ругань — хорошо, выстрелов не слышно...
 Возбужденная сбежавшаяся толпа — соседи в накидках поверх исподнего, дети, счастливые, что их не гонят в постель. И полностью одетые дюжие молодцы. Кто-то уже тащил за светлую косу перепуганную девчонку, двое других колотили беспощадными кулаками по двери ближайшего дома — авось поддастся.
 — Р-разойдись! — гаркнул старшина отряда.
 — Да мы ничего плохого не делаем, ваша милость, — развязный, тянущийся на гласных ответ показывал, что погромщики пьяны. Ленца, с которой детина отвечал — что стража особого внимания на них не обращала.
 — Мы помогаем! Сейчас этих крыс из нор повытащим, все легче брать будет...
 — Разойдись, — повторил капитан, вытаскивая саблю. — Кому на виселицу захотелось?
 Не хотелось никому, люди расступились. Но огонь в их глазах слишком хорошо разгорелся. Стоит уйти, и они снова примутся за дело.
 — Отчего вы не уймете народ? Мы сопровождаем Его Светлость, а с тем, что вы тут затеяли, ни пройти, ни проехать...
 Начальник явно робел — городской страже редко приходится сталкиваться с цесарской охраной.
 — С вашего позволения, у нас приказ от самого господина Клетта!
 — Да хоть от Господа Разорванного! Клетт вам поручил мещанские дома громить?
 — С вашего позволения — снова начал стражник. — горожане нам помогают сдерживать бунтовщиков. А то ведь эти ублюдки разбежались. Говорят, в церковь кинулись, убежища просить... Я туда уж послал наряд...
 — Мне мало дела до ваших арестов, хотя, если вы не можете поймать бунтовщиков, то как же плачевны дела у стражи... Но я еще раз настоятельно прошу вас утихомирить горожан. Или мне придется заняться этим самому на глазах у князя... который, без всякого сомнения, расскажет цесарю о вашей нерадивости...
 Начальник стражи думал недолго:
 — А ну, расходись, канальи! Охолони, сказано! По домам! Нечего тут смотреть! По домам, а ну!
 Погромщики растерялись; старшина гаркнул своим подручным, и те направили коней в толпу, разгоняя "помощников" плетьми.
 — Я хотел бы помолиться, — сказал Стефан капитану гардов. — Вы не обязаны меня сопровождать.
 Тот только плечами пожал: приказ, мол. Отряд потрусил за Стефаном, припаздывая шагов на пять.
 Как он и ожидал, у храма Руты-Заступницы мрачной цепью тянулся заслон. Никого там не было. Стефан развернулся и, пришпорив коня, поскакал к эйреанской церкви.
 Пока он ехал, на небе стянулись тучи, стало по-ночному темно.На маленькой площади у церквушки метались факелы, в их свете блестели алым аксельбанты городской стражи. Но на сей раз рядом держались двое конных из особой охраны.
 — Именем цесаря! Выходите!
 В ответ страже — чуть надтреснутым голосом:
 — Прошу вас, господа, разойдитесь. Та, кто дает убежище, выше любого цесаря. Это право священно.
 Отец Эрван стоял, загораживая собой вход. Мать простирала руки над своим слугой, будто защищая. Церковка — маленькая по всем меркам, не только по остландским, из замшелого камня, стала укрытием, крепостью. И сам отец Эрван, казалось, вырос, раздался в плечах.
 Повязать солдаты успели только двоих: человека, одетого, как погорелец, у ног котрого лежала темная, видно, прадедовская сабля; и юношу с залитым кровью лицом — и серебряным браслетом на запястье.
 Это еще что за анджеево воинство?
 Стефан дал шпор коню, выехал на площадь.
 — Господа, что происходит?
 Стражники отступили от отца Эрнана. Еще двое верхом, машинально отметил Стефан, остальные пешие.
 И тут же себя одернул: ты что же, драться с ними собрался?
 На лицах у стражи — явная, хоть и трусливая неприязнь. Но в лицо цесарскому советнику неприязнь не выскажешь.
 Пока.
 — Мы пришли арестовать преступников, Ваша светлость.
 Факел — совсем близко, едва не опалил волосы. Стало весело и зло, будто крови глотнул. Пришлось напомнить себе, что в пяти шагах — люди Голубчика. Может, маршал и хочет столкновения с Клеттом — но не такого же...
 — Я не вижу здесь преступников. Я вижу распоясавшуюся чернь и стражу, атакующую храм. Нападать на церкви запрещено указом цесаря.
 — Так ведь враги цесаря там и прячутся! — человек, одетый в неприметное темное платье, подъехал к Стефану вытащил из-за голенища свернутый лист бумаги.
 — Извольте, вот приказ об аресте.
 На бумаге — заботливо вычерченный список имен, разборчивая подпись Клетта. Фамилии все мещанские. Заговорщики, ей-же Матери...
 — Отойдите от храма. Если не станете пугать доброго отца, он наверняка сможет уговорить преступников сдаться. Вы ведь не желаете, чтоб цесарю было доложено, что вы напали на церковь? Или у доблестной стражи дел других нет, чем божий дом атаковать?
 Он и не заметил, как гвардейцы Голубчика молча выстроились за его спиной. Темный усмехнулся в усы. Стефан почти почувствовал себя лишним.
 — Господа, — сказал он четко себе за спину, — уймите горожан, раз стража не желает заниматься своим делом. Им пора спать. А вас я бы попросил отпустить моего гонца. Молодой человек приехал издалека, влез в драку, защищая соотечественников... постыдное поведение, разумеется, но юность, полагаю, может его оправдать.
 — Отчего это ваш посланник бросается на людей?
 Стражник развязал Стацинскому руки; тот брезгливо шевельнул плечом, сбрасывая чужое прикосновение.
 — Благодарю за содействие. Я сам допрошу его и приму меры.
 — Как будет угодно Вашей светлости, — скрипуче сказал темный. — Но я нижайше просил бы Вашу светлость ехать домой. Здесь нехорошо...
 — Это я, — проговорил Стефан, — приказываю вам разойтись. Немедленно.
 — Умоляю простить, Ваша светлость, но у нас свой приказ. Заговорщиков надлежит схватить.
 Стефан сжал коленями конские бока, подъехал к нему вплотную.
 — Да вы забылись, — сказал он нарочито тихо. — Вы кому смеете отвечать?
 'Белогорскому предателю', — явно читалось в налитых кровью глазах.
 — С цесарским советником спорить вздумали? Жарко стало в столице, на Хутора захотелось?
 Надо же — как в его тон пробрались интонации Лотаря. Даже добрый отец испугался:
 — Князь, прошу вас...
 Стефан чуть подал назад. Вовремя — внутри разворачивалась жажда, распускалась жгущим ядовитым цветком. Не хватало только, чтоб он при всех...
 — Простите, Ваша светлость, — деревянно сказал темный. — Никак не желал дерзить. Всемерно... сожалею.
 Он поправил воротник, кивнул стражникам. И в этот момент с небес грянуло; из расколотых молнией туч хлынуло, тут же залив площадь и в мгновение промочив накидки стражников. Те потрусили прочь — грохоча копытами, громыхая оружием, будто обещая -еще вернемся, и тут же скрылись за непросматриваемой стеной дождя.
 
 Стефан забежал в храм вслед за добрым отцом, подхватившим под руку Стацинского. Он поежился, переступив порог: показалось вдруг, что из нефа повеяло могильным холодом, хоть внутри было надышано, горели свечи. С холодом пришло и чувство тревоги, неуместное там, куда прежде приходил он за покоем. Он потер виски, пытаясь прогнать головную боль, и осмотрелся.
 Церковь стала похожа на полевой лазарет. В трепещущем свете блестела кровь на лицах раненых. Некоторых уложили на скамьи, и над ними теперь суетились женщины. Некоторые молились, сгрудившись у самого алтаря. У стены рыжий служка поил из кувшина перепуганных детей.
 Сидящие — на скамьях, на полу вдоль стен — были спокойны, но это было спокойствие людей, еще не опомнившихся от удара. Молчание, нарушаемое только шепотом и невнятным гудением молитв. Все это вместе было четкой картинкой начавшейся войны. Странно, что разразилась она — именно здесь.
 — Вовремя же Матушка дождя поддала, — бормотал добрый отец, — разверзлись, значит, хляби небесные....
 Стефан кивнул, вытирая ладонью капли, попавшие за воротник.
 — Да вы насквозь промокли, светлый князь. Не откажите пройти в мою каморку, я хоть рушник вам дам... Да и хлопца надо бы усадить, едва на ногах...
 
 Он помог доброму отцу оттащить Стацинского в боковую каморку, на первый взгляд, не содержащей ничего, кроме книг. Потом уже глаз различал кушетку, кованый сундук, таз для умывания в углу. Но книги были везде, будто по каморке пронесся странный шторм, оставив за собой бумагу вместо песка и гальки. Стефан рассматривал их, пока отец Эрван устраивал юношу на сундуке. В основном это были книги церковные, старые, запыленые свитки, собранные, верно, самим добрым отцом сборники песен в мягкой ткани. Но было и другое — легкие томики, исписанные языком древних, который для Стефана — как почти и для всех теперь — оставался бессмысленными рунами. Были древние фолианты, из тех, на которые и дышать страшно.
 Отец Эрван замер на секунду, приложив руку ко лбу, будто жар проверял, лицо его дрогнуло — и превратился отец Эрван из храброго воина Матери обратно в пожилого недоумевающего священника с багровым лицом.
 — Не угодно ли вам, князь, нервы успокоить посредством горячительного?
 — Помилуйте, разве Добрая мать велит пить?
 -— Велеть не велит. Но когда у ее слуги полон храм беженцев, а руки дрожат — думаю, Она отвернется и не заметит. Приняли бы и вы, сын мой, кружечку...
 Из-за книг в тесной библиотеке он вытянул глиняный кувшинчик.
 — Это, светлый князь, еловая настойка. Напиток домашний, хороший, из дому привезли.
 Он разлил зеленоватую жидкость по двум серебряным кубкам. Запахло хвоей.
 — Я, пожалуй, предпочту сохранить голову трезвой.
 Его от одного взгляда на серебро замутило; из холода неожиданно бросило в жар, и невыносимо хотелось вон отсюда, на свежий ночной воздух, в дождь. Шея под медальоном горела, и саднила, Стефан то и дело тянулся почесать под воротником, и надеялся, что служитель этого не заметит
 — Как пожелаете, светлый князь, — добрый отец осушил кубок одним глотком.
 — Надеюсь, вы простите меня за такое скромное убежище, — в тоне его слышалась скромная гордость человека, которому дано меньше, чем многим — и в то же время неизмеримо больше.
 — Здесь мы под покровительством Матери. Лучшего приюта и искать не стоит...
 Отец Эрван, смочив тряпицу в еловой настойке, стал протирать Стацинскому ссадину на голове. Похоже, он считал настойку панацеей как от внешних недугов, так и от внутренних...
 — Ваша библиотека сделала бы честь княжеской, — проговорил Стефан, оглядываясь вокруг и узнавая.
 — Вот я и боялся, что они церковь подпалят...
 — Упаси Матушка, что за мрачные у вас идеи, — слова прозвучали пусто, потому что он вспомнил Дольну Браму.
 — Извольте посмотреть, — сказал отец Эрван с немалой гордостью, — вон там "Metamorfosis de la palabra" Сильвестра Сальванского, а рядом 'Учения о природе' Велистрата Родненского, эту копию мне пожертвовал один добрый человек...
 Насколько знал Стефан, Велистрат в Остланде был запрещен.
 Отложив тряпицу, добрый отец потянулся к полке за книгой. Огоньки свечей неуютно дергались. За окном снова прогремело.
 — А это моя гордость... легенды нашего края, сам я их собрал, сам переплел.. Угодно будет прочесть про панночку-утопленницу или о графе-медведе — извольте...
 — Знаю я о том графе. Его имение было по соседству с нами... А кто же делал иллюминации?
 Стефан раскрыл наугад врученный ему увесистый том. И не странно ли — в такую ночь говорить о книгах...
 — Один брат Приюта святой Брид, у нас дома, уж такой талант...
 Кажется, он расписывал дальше таланты иллюстратора, но Стефан его уже не слышал. Потому что увидел на тесной полке знакомую книгу.
 — Ну, ну, хлопец, — отец Эрванн легко потряс Стацинского за плечо. Тот прикрыл глаза, голова у него начала клониться набок. — Спать-то ему и не надо... Ну, позже отоспишься.
 — Не беспокойтесь, у этого юноши очень крепкая голова. Как он здесь оказался?
 — Ваш друг — достойный молодой человек. Он привел нескольких постояльцев из гостиницы, полагал, что здесь им будет безопаснее... А после сцепился с городской стражей. Я бы оставил его здесь, но ведь они вернутся...
 — Не вернутся, если вы отдадите им зачинщиков.
 — И кого же мне выбрать в зачинщики, светлый князь?
 — Мужчин. Желательно бессемейных..
 — Они все равно придут. Что мне делать с остальными?
 — Есть у вас чернила?
 Добрый отец покивал, вытащил чернильницу, перо и лист дешевой бумаги. Стефан написал короткую записку, завернул в бумагу свой перстень и отдал священнику:
 — Отправьте человека к моему секретарю. Он сделает всем выездные паспорта, пусть выезжают тотчас же, не ждут утра. Я не могу ручаться, что паспорта эти долго будут действительны...
 Отец Эрван поблагодарил и вышел, а Стефан воровато потянулся за книжкой.
 Тяжелый фолиант с бурой обложкой, на которой сияло тусклым золотом рассветное солнце, был точь-в-точь как тот, что Стефан видел дома. На хрупком титульном листе было начертано:
 'История вампиров, вурдалаков и прочих монстров, кровь сосущих, для опыта и научений братьев Ордена Святого Анджея, врага всякой нечисти и защитника Матери нашей, написанная братьями Евгением и Криштофом'.
 Стефан опустился с книгой в низкое расхлябанное кресло, и скоро уже не слышал встревоженного шума из нефа и успокаивающего голоса отца Эрвана. Он забыл о Стацинском, о своей тревоге и о том, что насквозь промок. Только иногда убирал мокрые пряди со лба, чтоб вода не капала на страницы — желтые, твердые, шелушащиеся. Сколько же фолианту лет?
 'В сей поучительной книге описаны не только способы борьбы с вампирами, но также и все привычки и обычаи нечестивого племени, поскольку, по словам благословенного Жеральта, славного охотника ордена нашего, лишь тогда можно успешно бороться с Врагом, когда знаешь его так, как бы и друга своего не знал. Оттого здесь мы собрали все, поведанное братьями нашего Приюта и теми, кто воочию узрел врагов рода человеческого, как и самими вампирами поведанное. Не для искушения собрали мы эти рассказы, но для того лишь, чтоб всякий мог изучить привычки тварей и далее действовал со знанием...'
 Стефан по-детски послюнявил пальцы и начал листать, охваченный нетерпением, словно сейчас мог прийти отец и отобрать книгу.
 В детстве он едва успел посмотреть гравюры с заброшенными кладбищами и выступающими из тумана замковыми башнями, да прочесть несколько пояснений — а после книга исчезла из библиотеки, и как ни искал ее Стефан, презрев отцовский запрет — так и не нашел.
 
 '...обычай же "кровного братства", хотя и называется теперь священным, есть по сути своей зло, ибо перенят у вампиров. Сперва знать обменивалась кровью с себе подобными, как Михал с кровными братьями. Нередко бывало, что один брат носил с собой меч, куда заключена была душа другого. После же не было большей чести для вассала, чем обменяться кровью со своим хозяином-вурдалаком, оттого, что выпивая кровь господина и получая его кровь в дар, обретал он бессмертие.
 Если же такому удавалось привлечь смертную женщину, то семя его давало полукровку. Такие полукровки рождаются и по сей день. Подобный вампир может расти как обычный ребенок, зла в себе не имеющий; именования и другие таинства в храме принимает он без всякого ущерба. Но порой зло в нем одерживает верх, и оттого случаются приступы и судороги, которые иначе, чем кровью, не успокоить.
 Душа дитя чиста и злу трудно возобладать над нею. Дальше же может быть два пути, которые скромные слуги ваши имели возможность наблюдать. Или же зло берет верх, тогда дитя теряет невинность, и вместо первых любовных игр начинает охоту; таких следует истреблять в первую голову, ибо жар их ведет ненасытный, и смертей они причиняют бесчисленное множество. Другие же полукровки юношество переживают, лишь приступы и судороги становятся чаще. Однако же момент перехода их в истинного вампира случается в возрасте, когда зачавший их враг перестал быть человеком. Полукровка хиреет, поскольку человеческая пища более не насыщает его; организму не нужно ни еды, ни воды, ни солнца, он требует одной лишь крови. Если крови ему не давать, такой полукровка умрет смертью мучительной, но все же человеческой, и после смерти зло более не будет властно над его душой, а душа за муки будет принята в чертоги Матери. Однако жажда крови сильнее разума, и редко подобное существо умирает своей смертью. Оно начинает искать пищи, и сперва берет ее помалу, затем помногу, и чем больше берет он крови, тем меньше остается в нем человеческого и светлого, тем хуже терпит он солнце и все, что нашей светлой Матерью послано. Если прежде был он верующим, то перестанет ходить в храм и из дома уберет образы, оттого, что смущают они зло, живущее в нем. Такое превращение длиться может несколько лет, и тут необходимо братьям нашим вмешаться, ибо, если будет полукровка убит в это время, душа его освободится ото зла...'
 — Это, без сомнения, интересное чтение, Ваша светлость, — Стацинский очнулся, сидел, нахохлившись, на сундуке. Бледный, в одной рубахе, намокшей по вороту. На лбу не до конца засохла струйка крови. Смотрел он сурово, с детской серьезностью сжав губы. Этакий призрак, его личное возмездие, следующее по пятам...
 Вы не найдете там о себе ничего, что уже не знаете.
 — На вашем месте я бы задался вопросом, откуда у доброго отца такая книга. Или ваш орден торгует ими с лотков, как бретцелями?
 Мальчишка мотнул головой и поморщился.
 — Что же, отец Эрван из ваших?
 Стефан вспомнил, как тихий голос священника разносился на всю площадь, удерживая солдат. "Магов у нас осталось всего ничего", — сказал тогда пан Ольховский. Возможно, он ошибался...
 — Насколько я знаю, нет. Но я, — с горечью, — как оказалось, не так много знаю об ордене.
 Стацинский поежился, потер руки. Стефан кивнул на так и не пригубленный кубок.
 — Вы говорили, что кто-то желает меня убить. Вы так и не знаете, кто это может быть?
 — Я думал, — Стацинский сел на деревянную табуретку неуверенно, выставив руку вперед, как слепой. — Я потому и приехал... что думал. Кто-то просил вашу жизнь у Ордена. Только мы не наемники.
 — Это я уже слышал. Вы убиваете только во славу Матери. И вы, разумеется, не знаете, кто обращался в орден.
 — Не знаю. Но это человек, который знает Старшего Брата. И который не побоялся придти к нему с такой просьбой
 — Оттого ли, что он дает Ордену деньги — или оттого, что вы на его земле?
 Стацинский только покачал головой — и тут же за нее схватился.
 — Сможете вы дойти до посольского дома?
 — У вас есть поручение, князь?
 — Верно. Передайте графу Назари, что, если уж он вздумал компрометировать меня, подсылая молоденьких юношей, то вот ему мой ответ...
 — Простите? — если б зрачки мальчишки не ходили ходуном, наверное, взгляд вышел бы грозным.
 — Не беспокойтесь, граф Назари поймет все правильно. Вы скажете, что я просил отправить вас с людьми из посольства, которые уезжают на родину. Боюсь, с белогорским паспортом вас задержат. В вашем возрасте естественно считать себя неуязвимым, но поверьте, если вы попадетесь Клетту, он найдет, как вас ... уязвить. Постарайтесь добраться до генерала Вуйновича. Я хочу передать ему кое-что.. на словах. В последнее время я не слишком доверяю бумаге...
 
 Наутро Стефан проснулся человеком, которому нечего терять.
 Он стоял у зеркала, пока камердинер уже в который раз перевязывал на нем шейный платок — узел никак не получался. Сморщенные старческие руки чуть дрожали, синюшные вены не вызывали жажды. И хорошо: с несколькими слугами уже пришлось расстаться, слишком трудно было выносить рядом горячую молодую кровь.
 Сегодня он воспользуется позволением цесаря и придет к нему без доклада.
 Он слишком хорошо знал Лотаря, чтоб безгранично полагаться на его расположение — и даже на его благодарность. Но он знал и то, что сейчас друга будет терзать вина — недолговечная, но искренняя. Он ведь сам почти пообещал Стефану автономию. И если, "узнав" о сделке с Дражанцем, Стефану возмутиться, упрекнуть цесаря в предательстве — как бы иронично это ни звучало...
 Может быть, на этот раз друг сдастся; ведь собственные его планы удались, а стало быть, Лотарь будет "в настроении".
 Тогда, возможно, Стефан получит Бялу Гуру. Порезанную, истоптанную, недовольную — но, по меньшей мере, он сможет действовать по-настоящему. Не шептать цесарю под руку, поджимая хвост всякий раз, как тот прикрикнет.
 Пусть он будет не избран, а поставлен твердой рукой цесаря — что же делать, если у руки этой теперь больше власти, чем у князей с первой скамьи. Если действовать осторожно и грамотно, удастся, по меньшей мере, избежать кровопролития. А потом — потихоньку собирать Совет, чтоб не один Стефан уговаривал цесаря на реформы, чтоб была и за ним сила...
 Кому позволят войти в этот Совет? Остландским ставленникам, продажным насквозь? Ты такого правительства хочешь для своей страны?
 Стефан поморщился, вспомнив. Марек... Марек когда-нибудь вырастет и поймет. Отец поймет наверняка. Каким бы отъявленным революционером ни был старший Белта, он вряд ли будет возражать, если Стефан займет место во главе автономии.
 Место, которое по праву принадлежало бы Белта, если б княжество не захватили.
 Расплывшееся отражение в зеркале криво улыбнулось при мысли о том, что после такого от Стефана отвернутся все, кто до сих пор еще пожимал ему руку. Впрочем, ему не привыкать.
 Ты ничего не смог сделать, будучи цесарским советником, отчего же ты думаешь, что Бяла Гура тебе по зубам?
 Отражение в зеркале подняло подбородок.
 Не Белта бояться править.
 
 Во дворец он прибыл неоправданно рано — но, как оказалось, опоздал. Его величество уехали на пикник с госпожой Миленой и сказали, что будут только вечером, на совете. Том самом, где Стефан должен был наконец представить комиссию по Пинской планине.
 Стефан вздохнул — к вечеру цесарь будет в курсе ночных похождений своего протеже — и отправился к себе в кабинет. Секретарь был уже там, разбирал утренние письма, потирая заспанные глаза. Увидев Стефана, он поклонился и молча положил на поднос перстень.
 — Я сделал, как было указано в записке, Ваша Светлость....
 Манжеты его эйреанки пообтрепались. Стефан подивился, отчего тот не купит себе новую — если уж не хочет упорно разодеваться в золото и шелка, как остальные. Секретарь выглядел олицетворением канцелярской крысы; казалось, с тем же удобством он расположился бы в конторке почтового служащего или в городской управе.
 Стефан отодвинул поднос:
 — Это предназначалось вам в подарок...
 — Ваша Светлость желает одарить меня всего лишь за то, что я исполнил свой долг?
 — Я... не хотел вас оскорбить, — медленно проговорил Стефан.
 Перстень остался на своем месте.
 Стефан по третьему разу перечитывал доклад, когда секретарь, вернувшись из приемной, подал ему на подносе записку.
 Надвигался закат, первые едко-розовые лучи уже прорезали небо; Стефан чувствовал их через задернутые занавески. Он покачал головой:
 — Кто бы это ни был, я приму его завтра.
 — Прошу вас, Ваша Светлость, это важно...
 Стефан развернул записку.
 "Господин Клетт ждет вас у кабинета с охраной. Если желаете, я могу вывести вас по черной лестнице".
 И его голова полетит...
 — Что ж, я как раз желал переговорить с Клеттом... Пригласите его, а сами идите. Моей милостью вы плохо спали этой ночью, и заслужили отдых.
 — Ваша Светлость, я...
 — Идите, — с нажимом повторил Стефан. — И возьмите перстень. На случай, если наш разговор с господином Клеттом... затянется, я бы хотел, чтоб у вас была память обо мне.
 Несколько мгновений секретарь не сводил глаз с его лица. Потом взял перстень, сжал в кулаке, низко поклонился и вышел.
 
 — Полагаю, вы пришли объясниться по поводу безобразных погромов, что горожане учинили с вашей подачи?
 Клетт осмотрелся:
 — Как у вас темно, ваша Светлость...
 — Я страдаю мигренью. Из-за вас мне ночью пришлось уговаривать стражу не нападать на храм — на дом божий, ради всего святого...
 — Это досадное упущение... хотя не понимаю, каким бы образом я смог повлиять на городскую стражу, это не мое ведомство. Но мне бы хотелось сегодня говорить с вами о другом... Это деликатный вопрос, возможно, удобнее будет обсудить его у меня в кабинете?
 От слуг и секретаря он мог еще отговориться головной болью, но от тайника так не отделаешься. Если Стефану повезет, Клетт отведет его в глухой кабинет без окон.
 Но из того кабинета он рискует не выйти вовсе.
 Приказа об аресте у тайника явно не было, иначе с ареста он бы и начал — громкого, со всеми церемониями, так, чтоб на весь дворец было слышно. Но лицо светилось нетерпением, как после исчезновения Кравеца. Что же он мог отыскать, что теперь едва не подскакивает на месте, как собака, завидев вдалеке хозяина.
 — Что ж, — Стефан поднялся из кресла, — если вам будет так угодно, Клетт.
 В коридоре его ждали. Четыре человека; видно, посчитали, что совсем он стал бумажным червем и большего не стоит...
 Представилось на секунду: вот он выхватывает саблю и расшвыривает клеттову охрану, кого-то закалывает, остальные пятятся, опешив, не привыкли к такому во дворце. Он выбивает у Клетта оружие, хватает его за волосы и рвет горло...
 Картинно, князь.
 — У вас были основания полагать, что я не пойду с вами добровольно? — осведомился он у Клетта.
 — Это всего лишь охрана, князь. Не принимайте все так близко к сердцу.
 — Не знал, что по дворцовым коридорам опасно ходить...
 Стефан и теперь не испытывал страха, хотя вполне осознавал, что ведут его, как арестанта — двое гардов впереди и двое сзади, глухо и в ногу топая по мраморным плитам. Будь это Кравец, он боялся бы, но теперь испытывал только легкую брезгливость и интерес. Должно быть, Клетт нашел, как привязать его к делу с бомбой — но ведь горе-террористы мертвы и оговорить уже никого не могут... Только когда они уже подходили к двери кабинета Клетта, вспомнил Стефан о коробке с серебряными солдатиками.
 И вот теперь — испугался.
 — Цесарь знает о нашей беседе? — поинтересовался Белта, когда двери кабинета закрылись, а двое из 'охраны' встали у входа.
 — Его величество и поручили мне побеседовать с вами, князь, — Клетт расцвел пуще. — Или вы полагаете, что наш цесарь не заметит предательства?
 — Ради Матери, вы становитесь скучны, — поморщился Стефан. — Я беспрестанно предаю Его величество с тех пор, как оказался в Остланде. Но, как видите, цесарь до сих пор в добром здравии...
 — Теперь не время шутить, князь, — это вышло у него резко, таким тоном с цесарским советником не разговаривают, а разговаривают с будущим обитателем Хуторов.
 — Что в этот раз, Клетт?
 Проемы окон были слишком светлыми, а Стефан сидел к ним лицом. А ведь его не понадобится даже вести в подвалы, достаточно оставить на солнце...
 Интересно, знает ли об этом тайник?
 — А ведь в какой-то момент даже я поверил, князь, будто вы непричастны к покушению на цесаря. Ведь ваша дружба так крепка, вы были неразлучны с того момента, как Его величество взошли на трон. Казалось бы, даже у самого заклятого злодея не поднялась бы рука на такого друга.
 Ему бы в театре играть. На той самой летней эстраде, где так сладко пела госпожа Милена.
 — Но все мы неодооценили ваше коварство, князь Белта. Как удобно вам было сделать вид, что вы, живота своего не жалея, закрыли цесаря собой... Тогда как на самом деле вы решили вытащить его из кареты, чтоб второму бомбисту было сподручнее целиться.
 — Вот теперь вам удалось меня удивить. Но в вашей истории плоха одна деталь. Ведь защита была на цесаре, а не на карете. Ее вытолкни я так опрометчиво Его величество, и карета бы осталась цела. Потому я и вызвал его недовольство...
 — Верно, и потому теперь вы осведомлены. Но вы не могли этого знать до покушения.
 — Я не слишком люблю шарады, Клетт. Может быть, вы объясните, что заставило вас так думать?
 — Вот это, — Клетт взял со стола сложенную бумагу, развернул.
 — Откуда это у вас?
 Записка от чеговинца, о которой Стефан абсолютно забыл.
 — Кто позволил вам обыскивать мои личные бумаги?
 — Я ничего не обыскивал, князь, — мирно сказал Клетт. — Вы ее обронили, а мой человек поднял. Он видел, как вы ее читали, поэтому нет смысла утверждать, что вы не знакомы с ее содержанием.
 — Но ведь и вы ее читали. Его сиятельство посол Чеговины пытался предупредить об опасности для цесаря, что делает честь и ему, и его посольству. К несчастью, записка эта пришла слишком поздно, и я не смог уделить ей должного внимания, в чем, несомненно, раскаиваюсь...
 — Князь Белта, я думаю, вам и самому эти оправдания кажутся беспомощными. Чеговинец писал вам, что задуманное вами удалось, и чтоб вы были готовы. Он ведь и рекомендовал вам бомбистов... Мои люди поймали двоих, но третьего вы вчера собственноручно укрыли от стражи и помогли ему бежать...
 — Я уже не удивляюсь, что в моем кабинете вам показалось темно. Видно, зрение у вас совсем ослабло, что вы путаете курьера с заговорщиком...
 Неужто они поймали Стацинского? Нет, Клетт бы не удержался, столкнул их друг с другом...
 — Мне интересно, что за новости и куда понес этот курьер. Но не извольте беспокоиться, мы достаточно скоро об этом узнаем...
 За окном наконец стемнело, и Стефан надеялся, что тайник не заметит облегчения на его лице. О 'нашей крови' тайник не проведал; о легионах Марека тоже ничего сказано не было.
 — А записку от посла я не сжег, а обронил во дворце специально, чтоб вашим людям было сподручнее искать?
 — Чеговина заплатила вам за это? Или, напротив, вы воспользовались помощью чеговинца, а действовали исключительно в интересах Бялой Гуры? — судя по лицу Клетта, его устраивали оба варианта.
 В интересах Бялой Гуры было бы запереть бомбистов в погребе у той самой тети в Чарнопсах и держать на хлебе и воде, пока не одумаются. Да что теперь...
 — Довольно, вы меня утомили. Я буду объясняться с цесарем, но не с вами.
 — Если только его величество пожелает с вами заговорить.
 — Как бы то ни было, мне нужно на Совет...
 — Не нужно, — быстро сказал Клетт.
 Стефан сказал правду, он не мастак играть в шарады, но эту, кажется, отгадал. Клетт был уж слишком спокоен; а Его величество с утра так кстати уехали... И на вечерний Совет князь Белта, кажется, не попадает...
 И о комиссии по Планине говорить будет некому.
 Ведь какая неудобная земля, если подумать. Все, что связано с дражанцем — вообще чрезвычайно неудобно. Пожалуйте, решил втянуть соседа в совершенно ненужную войну, когда Остланд только опомнился от матушки-цесарины и стал наводить связи... И чем больше упомянутый сосед тянул с войной, тем злее становился дражанец. А от нервных депеш не так далеко и до попытки захватить кусок земли. Кто их знает, что это за беженцы. И посылать отряд под предводительством белогорца — неумно и опасно, следует отправить настоящих бойцов, чтоб сосед не вздумал шалить.
 А теперь, с этой комиссией, снова так неудобно получается...
 Стефан втянул воздух сквозь зубы. "Рошиор", сказал бы Ладислас. Решительно, в этой игре ему не повезло.
 — На совет вам не нужно, — уже мягче, вкрадчивее повторил тайник. — А вот я бы хотел еще с вами побеседовать. К примеру, о вашей роли в покушении на Его величество и в побеге Кравеца... И о ваших сношениях с Чезарией и Чеговиной... Вы ведь понимаете, князь, что лучше вам рассказать обо всем добровольно. Я знаю, что некоторые методы воздействия наш цесарь запретил... но там, где речь идет о безопасности Его величества, я не побоюсь навлечь на себя его гнев...
 Врет. Побоится. Кравец мог бы не испугаться, а этот и шагу без разрешения не сделает, не затем так долго взбирался на вершину, чтоб рисковать теперь своим положением...
 Потому Стефан не удивился, услышав торопливый стук в дверь, и гарда, впущенного без особых предосторожностей.
 — Его величество просит князя Белту к себе. Срочно.
 
 — Да вы совсем с цепи сорвались, Белта!
 Это цесарь почти выкрикнул, потом заговорил чуть спокойнее:
 — Видит Разорванный, не думал, что вам это когда-нибудь скажу. Однако ваши последние поступки... Что, по-вашему, я должен говорить Клетту, когда он требует у меня вашу голову? Уже не просит — требует, и у меня нет причин ему отказывать!
 Стефан молчал, пригнув голову, как под сильным ветром. Он и раньше так молчал, пережидая шторм — но теперь и пережидать нечего, после этой грозы небо не просветлеет, как раньше. Стефан был уверен, что без труда перескажет разговор прежде, чем тот начнется, и хотел только, чтоб все поскорее завершилось.
 — Клетт уверен, что вы замешаны в покушении. И что мне ему отвечать? Вы пожелали сцепиться со стражей на виду у всего Цесареграда — Разорванный с вами, рыцарское сословие, горячая белогорская кровь, как вам угодно. Но записка... Как вы могли позволить себе такую глупость? — он говорил, словно выдохшись, тяжело опираясь на угол золоченой столешницы. Угол, должно быть, впивался ему в ладонь. Эти слова цесаря тоже были в одноактной пьесе, которую Стефан про себя разыграл.
 — Мои сношения с чеговинским послом — всего лишь часть моей работы на той должности, которую вы пожелали на меня возложить. Однако, думаю, я более не пригоден для этого высокого поста.
 — Да замолчите вы! — это прозвучало резко и грубо, так никто еще не разговаривал со Стефаном. — Вы хоть понимаете, что отставка сейчас — наименьшая из ваших забот?
 — Да, Ваше величество.
 — Еще немного, и мне понадобилось бы вытаскивать вас из застенков. На самом деле я должен отдать вас Тайной службе...
 Чувства были притуплены. Стефан вспоминал, как неделю назад цесарь превозносил его дружбу. Воспоминание из далекого прошлого, и сам Стефан — как путешественник, после долгой отлучки обозревающий позабытый дом, не находя в нем былого очарования.
 Он не сомневался, что гнев Лотаря подлинный, что тот сам верит в то, что говорит.
 — Я приму любое ваше решение, мой цесарь.
 — Да не стройте вы дурачка, Белта! — взорвался Лотарь. — Весь двор теперь хочет вашей крови!
 'Надо же, какое совпадение'.
 — Они хотели ее и раньше.
 — Нет. Раньше им нужно было, обо что поточить языки. А теперь они почуяли предателя и требуют примерного наказания.
 Разговор все же оказался долгим. Цесарь мог бы сразу объявить ему о... о чем? О ссылке, тюрьме, казни... Так ли уж важно.
 И — было бы кончено.
 Стефан бросил взляд на площадь за окном — туда, где стояла виселица. Тела, слава Матери, уже сняли, и виселица выглядела скорее сиротливо, чем угрожающе.
 — Не туда смотрите, Белта, — мрачно сказал Лотарь. — Казнить я вас не стану, и ... Клетту не отдам. Но и при дворе оставить не могу.
 Стефан выпрямился. В первый раз посмотрел цесарю в глаза.
 — Вам придется уехать.
 На Хутора, в глушь, под Ревгвенн, в глухие мерзлые леса, откуда не выберешься; где все обо мне забудут. Чтобы я не мог больше тебе вредить.
 — Князь Белта, вы отправляетесь обратно в Белогорию. Я не буду накладывать на вас домашний арест, но в столице вам появляться запрещается. Там и без вас достаточно... патриотов. Вы отправляетесь немедленно.
 Он повернулся к Стефану спиной, снова встав у камина. Эффектное завершение эффектного спектакля, и на этом следовало щелкнуть каблуками и уйти. Но в этот момент Стефан увидел то, что ломало всю сцену: у Лотаря мелко дрожали руки. И тревога за цесаря, и любовь к нему — снова вспыхнули в сердце, как вспыхивает румянец на щеках безнадежно больного перед самой смертью.
 — Ваше... Мой цесарь, я ...
 — Да идите же. Идите, пока я могу вас отпустить.
 
Глава 17
После Стефан все делал в последний раз. В последний раз вышел из кабинета цесаря, почти ощутив, как взгляды гардов у дверей ввинчиваются ему в спину. И каждый шаг по мозаичному паркету был последним — больше не шагать князю Белте по дворцовым коридорам... Встреченные по пути знакомые отводили глаза. А они ведь идут на совет, куда Стефан тоже собирался всего несколько часов назад... Теперь он резко стал не нужен — так после смерти больного остаются за ним склянки с недопитым лекарством. Будто и не было этих семи с лишним лет — как пожаловал Белта сюда опальным бунтовщиком, так и отбывает. От этой мысли стало весело.
— Князь Белта?
— Ваше высочество. Опять сбежали с уроков?
Мальчик покачал головой. Сказал неожиданно серьезно:
— Говоррят, вы уезжаете. Это прравда?
Цесаревич не так давно научился выговаривать «р», и всякий раз произносил ее с нажимом.
Стефан кивнул.
— Мне действительно придется покинуть Остланд, Ваше высочество.
Вырос будто сам собой посреди коридора один из новых дядек Лоти. Скорее всего, нанятый по рекомендации Клетта.
— Ваше высочество, не нужно задерживать князя Белту. Ему необходимо отбыть на родину.
Ребенок, будто и не слыша, вцепился Стефану в рукав.
— Вы скорро веррнетесь?
— Этого я не могу вам обещать.
Лоти глядел на него прямо, закусив губу. Что-то в его чертах было от Донаты, но глаза он определенно унаследовал от отца. Протянул руки к Стефану, и, прежде чем воспитатель успел возразить, уже обнимал за шею. Крепко — будто знал наверняка, что больше не увидит. Стефан прижал его к себе, думая о той коробке с солдатиками. А он даже не успеет еще раз поговорить с Донатой, теперь уж до него глаз не спустят до самой границы...
— Подождите, — сказал мальчик, когда Стефан поставил его на землю. — Вот. Это... на память.
Он достал из кармана и протянул игрушечного офицера — оловянного, слава богу, хоть и богато разукрашенного. Из того войска, что у цесаревича защищало стены Кшеславля. Войска Яворского.
— Благодарю вас. Это... ценный подарок. Я буду его хранить.
— Ваше высочество, достаточно, — в голосе воспитателя теперь слышалась сталь. Но цесаревич недаром был сыном Лотаря и Донаты из дома Шандора.
— Оставьте, — сказал он, не оборачиваясь. — Я могу попррощаться с дрругом.
Больше Стефану, пожалуй, прощаться было не с кем. Разве что с чеговинцем — но тот, без сомнения, поймет, отчего Стефан не сможет зайти к нему вечером. Ладислас и сам не сегодня-завтра покинет столицу...
Платой за дружбу с цесарем была отчужденность от остальных придворных. Стефан и прибыл ко двору чужаком, но со временем его, возможно, полюбили бы той острой и завистливой любовью, которую запертые за Стеной остландцы испытывают ко всему чужеземному. Ведь были при дворе белогорцы, только в чинах пониже. Но сперва Стефан сам чурался двора — да и с ним небезопасно было бы заводить связи при цесарине — а после ему не простили возвышения.
Цесарь завел себе игрушку — кто же станет удивляться, если завод у игрушки сломался, и Его величество изволили ее выбросить.
Во дворе его поджидали дюжие молчаливые гарды на лошадях; они пристроились по обе стороны его кареты. В последние дни Стефан остро, как в первые дни, ощущал, насколько чужой ему Цесареград.. Огромные державные здания давили своей монолитностью, пугали львиными мордами, что скалились с фасадов. А редкие уцелевшие строения древних навевали хоть чистую, но печаль. И даже в самом сердце лета из города не выветрилась промозглость.
Но теперь на пролетающие мимо дома и улицы он смотрел с некоторой ностальгией.
В последний раз.
 
Его встретили беспомощные взгляды слуг — что удивительно, не злорадные. Как оказалось, в доме прошел обыск. Как тогда в кабинете Кравеца, ящики были вынуты из письменного стола, шкафы разорены, секретеры взломаны, а бумаги, сочтенные безынтересными, устилали пол.
— Вам следует покинуть город до утра, — заявил человек в форме цесарской охраны, которого Стефан не знал. — Извольте взглянуть на предписание. Вы можете собрать личное имущество. Остальное будет возвращено в казну.
Рассчитать слуг ему не помешали. Кухарка прослезилась, промокала глаза передником и несколько раз осенила хозяина "рогаткой" — полузабытым знаком Разорванного. Стефан вспомнил, что она кормила его изо дня в день мясом с кровью, ничего не спрашивая, и щедро добавил ей к жалованью. Камердинеру достался еще один перстень. "Личное имущество" уместилось в нескольких сундуках — князь Белта уезжал налегке, как и приехал.
Томик древней поэзии, подаренный ему Лотарем, он было решил оставить. Но потянулся к нему против воли, взял в руки, перелистал.
"Говорят, автор этих стихов когда-то жил в Левом крыле дворца. Он был, как и вы, заложником".
"Как я понимаю, его присутствие здесь не спасло его народ от гибели..."
"Книга ваша, Белта. Теперь это всего лишь непонятная вязь, но, кто знает, возможно, когда-нибудь ее сумеют разобрать. Не вечно вам носить мне заморские романы, я хочу сделать ответный подарок..."
Ладонь Стефана скользила по хрупкому шелковистому переплету.
"Я...безмерно благодарен вам, Ваше высочество. Как вы полагаете, о чем эти стихи?"
Глаза Лотаря загорелись жадным блеском:
"О свободе".
Стефан вздохнул и осторожно убрал книгу в дорожную сумку. Кроме нее, он мало взял из дома: только снял со стен подаренные Ладисласом картины да забрал несколько вещиц, подаренных заграничными послами в то время, когда он еще верил, будто можно помирить Остланд с Шестиугольником. Но оглянувшись в последний раз, нашел дом безличным, как меблированные комнаты, где ни один жилец не в силах оставить заметный след.
И хотя собирались спешно, суетно, под взглядами распространившихся по дому тайников, — был уже глубокий вечер, когда Стефан вышел во двор. Слуги, чей привычный распорядок в этот день был бесповоротно сломан, потянулись следом. Облака, нависавшие над столицей несколько дней, рассеялись, и в белесом свете прекрасно был виден двор, карета, лошади, раздувающие ноздри в ожидании.
Рядом — эскорт из четырех конных — не тех, что следовали за ним до дома. Один из них спешился, поклонился:
— Разрешите представиться, Ваша светлость, Ференц Лепа, Особая цесарская охрана. Нам поручено проследить, чтобы вы благополучно добрались до дома.
— Вот как — до дома? Не до границы?
— В белогорских лесах сейчас опасно, Ваша светлость.
Обращались с ним на удивление учтиво — оттого, наверное, что предстояло отвезти его не на Хутора, а в противоположную сторону.
— Я предпочел бы людей Го... маршала Редрика. Хоть, полагаю, у меня нет возможности выбирать...
Лепа разумно промолчал. Стефан забрался в карету — лошади, стоило ему подойти, зафыркали, забеспокоились, — сдвинул шторку на окне, и вдруг осознал, что уезжает.
Уезжает — как вор, под покровом ночи. Карета торопливо миновала набережную, над которой высился и сверкал огнями цесарский дворец; проехала мимо громады сада, где они с Лотарем выстроили немало воздушных замков; прогремела колесами по булыжникам площади, где стояла виселица. В чеговинском посольстве горели окна — там наверняка тоже собирают вещи. Когда выехали из города, сквозь смятение и обиду забился в сердце восторг — в такт перестуку копыт.
Он едет домой. Всего несколько дней — и он увидит отца. Увидит Юлию. Потреплет по холке Рудого, если пес еще жив.
Домой.
 
Карета подскакивала на ухабах, и в такт ей мельтешили мысли. Поехал ли в Бяла Гуру Стацинский? Или послал все поручения к псам и отправился прямо в Орден, решив, что не анджеевцу служить такому, как Белта?
Стацинский приехал не зря. Он сказал что-то важное тогда в церкви, но на Стефана слишком давили стены — а теперь не получалось вспомнить, что...
Тот, кто может себе позволить обратиться к Ордену...
Тот, кого в Ордене считают своим...
Лагош — но что ему Стефан? Сейчас он мог бы захотеть поквитаться за Планину. Стефан не сомневался, что и там уже думают, будто он советовал цесарю послать войска. Но прежде... прежде нечего им было делить.
Ладисласу, пожалуй, был бы смысл рассорить Бяла Гуру с Остландом... однако в таком случае чеговинец потерял бы союзника. Брата будущего полководца.
Кто-то торопился.
 
К Стене они прибыли через несколько дней, под самый вечер. Стефан задремал, и ему приходили странные видения, раздробленные дорожной качкой. Мерещилась Доната; она протягивала ему игрушечного знаменосца, отчего-то серебряного, но отказаться было бы невежливо; Стефан сжал солдатика в ладони, чувствуя, как руку жжет огнем. Знаменосец превратился в Стацинского, а потом — в Лотаря. Тот открыл гигантскую птичью клетку и сказал "Теперь вы можете лететь, Белта".
Он ведь не так давно выезжал из Остланда, но вспоминалось это сейчас, будто отрывок из другой жизни. Теперь на границе было куда оживленнее, у каменного подножия выросли новые казармы. Считалось, что ни один враг не может проникнуть за Стену — но береженого Цесарь бережет.
Стефана вот не уберег...
У Стены простояли долго. Нечасто начальнику пограничной стражи выпадает возможность утвердить свою власть над вельможным князем, хоть и опальным. У охраны долго проверяли паспорта, так что Лепа не выдержал и стал уже клясть пограничников на все лады. Наконец во двор перед казармой вышел заспанный магик, пошептал воротам, и те открылись.
Воздух "по ту сторону" казался как будто свежее. Всего лишь иллюзия. Но когда Стефан не выдержал и оглянулся на сомкнувшуюся Стену — он чувствовал себя не изгнанником, за которым захлопнулись двери приюта, а заключенным, выпущенным из крепости.
Ночь провели на постоялом дворе, чтоб дать лошадям отдохнуть. Стефан мог бы напроситься в гости к одному из местных хозяев — те приняли бы князя «из самого Остланда» с удовольствием. Но Белта не хотел показываться вот так — с охраной, не желал терпеть любопытства и сочувствующих взглядов — в особенности, если сочувствие окажется непритворным.
Почтовая станция, где они заночевали, была чистой, хоть и небогатой. Стефан отправил домой курьера — дать знать домашним о своем приезде. Задержался в зале, пока хозяин, польщенный его вниманием, рассказывал последние слухи. Бойко арестовали; Университет в столице закрывают до следующего распоряжения. Болтают, теперь и у нас станут забирать в солдаты: все нос воротили, а теперь, небось, под ружье нечего ставить... Говорят, в Планине дражанцы ведут себя, как дома — ничему не научились. А тамошние и протестовать боятся, а то ведь будет, не дай Матушка, как в прошлый раз. А в Планине той опять бомбисты, говорят, того зверя, прошу извинения, капитана Хортица прибить пытались, да не вышло... И непонятно вовсе, светлый князь, куда катится наша бедная Бяла Гура, вот знающие люди говорят, война скоро, а по-вашему как будет, очень интересно бы мнение вашей Светлости узнать, уж простите за нескромность...
До спальни Стефан дошел только перед рассветом; плотно задернул шторы и заснул свинцовым сном.
Наконец впереди покатились знакомые дороги, и Стефан с трудом смирял нетерпение. Вряд ли они доберутся до Белта раньше ночи, но попробовать стоило. Стефан собрался было перетерпеть закат, плотно занавесив окна и прикладываясь к эликсиру — последнему подарку чеговинца — но его тут же сморило.
Разбудил его Лепа, спрашивая, не угодно ли князю остановиться на ночь. Но земли Белта были уже совсем недалеко, а полная луна высвечивала каждую травинку на дороге, и ждать было незачем. Лес — дремучий, непроглядный белогорский лес — остался позади, и Стефан всматривался в четкий, озаренный луной пейзаж: высившиеся по обеим сторонам дороги темные мощные платаны, и за придорожными оврагами — тихие серебристые поля.
Дома.
За эти дни он привык к бесхитростной музыке — топоту копыт, монотонному поскрипыванию колес. И удивился, когда в эту наскучившую мелодию вплелся новый звук. Несколько конных. Жестом он подозвал к себе Лепу.
— За нами едут.
— Что вы, Ваша светлость, дорога пуста... — осекся. Теперь и он слышал, и на горизонте клубы пыли становились все четче.
Стефан нырнул обратно в карету, вытащил из сумки пистоли — по совету "дяди" он не убирал их слишком далеко, и перед дорогой зарядил. Возможно, они не пригодятся. Рядом — поместье Лауданских, может, их крестьяне поехали в ночное. Или сами хозяева с приема возвращаются...
Он обернулся, вгляделся через заднее стекло. Сквозь клубы пыли ясно блеснули металл.
Стефан рванул окно вниз. Махнул рукой Лепе, заехавшему было за задник — тот кивнул и чуть отдалился.
— У них оружие, — бросил ему Стефан.
— У нас тоже, Ваша светлость. Не извольте беспокоиться.
Карета пошла быстрее. Вот теперь Стефан пожалел, что заупрямился, и лошадям не дали отдохнуть: долгой погони они не выдержат, встанут.
Но ему и не хотелось убегать. А всадники приближались, все гуще и ближе становилось поднятое ими облако пыли. Стефан услышал несколько сухих щелчков, и землю несколько раз вспороли пули — довольно далеко от кареты.
Рано вы стреляете, господа...
У Ференца Лепы разумения было больше, он держал заряженный пистоль, но в дело его пока не пустил; его товарищ скакал по другую сторону от кареты, тоже с оружием наизготовку.
— Сворачивай! Сворачивай, так тебя!
Кучер, срывая голос, кричал на лошадей, но те отказывались повиноваться. Сейчас и вовсе встанут...
Да и толку сворачивать — поля открытые, пуля нагонит там так же верно, как на дороге — а в карете по полю далеко не уедешь...
Конные стали ближе, Стефан присмотрелся, выстрелил — тряхнуло, и пуля ушла вбок. Ах ты ж пес... Лепа прицелился — и один из всадников дернулся, но не упал.
— А говорили, Ваша светлость, охрана вам не нуж...
Лепа замолчал резко, повесил голову, выронил пистолет. Лошадь его бежала рядом с каретой, будто ничего и не почуяв.
Надо было все же заночевать на станции.
Стефан чуть подождал, подпуская всадников, и выстрелил; на сей раз одного удалось выбить из седла. Осталось двое. Второй стражник чуть придержал лошадь и выстрелил тоже, но промахнулся.
— Скачите прочь, — крикнул ему Стефан, — они за мной.
Но тот только покачал головой. Подскакал к бездыханному Лепе, протянул руку, чтоб ухватить его лошадь под уздцы — и тут же как-то обиженно распрямился в седле, прижал руку к груди. Грохнуло. Стефан выстрелил, особо не целясь. Толкнул дверь кареты, ухватил незадачливого стражника, на ходу потянул на себя.
Грохот.
В плече заболело, но Стефану было не до этого — стражник застрял в стременах. Но тут карета вильнула, он едва не вывалился сам, и выпустил чужую руку. Раненый полетел на землю, а карета ощутимо замедлила ход. Краем глаза Стефан увидел, как кучер, соскочив с козел, улепетывает вдаль по полю. Еще несколько мгновений — и карета встала.
Преследователи уже совсем близко, темные фигуры — накидки, капюшоны, можно и впрямь принять их за разбойников. Но слишком хорошее у них оружие...
Подскакали к карете, спешились осторожно. Первому Стефан выстрелил в ногу; тот упал с проклятьем, и со злости выпалил в карету — полетели позолоченные щепки. Второй подкрался, выстрелом пробил окно и пустил еще несколько пуль внутрь. Стефан сжался, так что его едва задело — пуля чиркнула по правому предплечью. Неожиданно больно. Но карета уже пропиталась знакомым железистым запахом, левый бок намок и ныл, и подушки, кажется, испачкались. Стефан прислушался к чужому трудному дыханию и, толкнув дверь кареты, вылетел и сбил человека с ног. Покатились в блестящую лунную пыль. Детина оказался на удивление сильным; попытался скинуть Стефана, потом на миг расслабился — но рука потянулась к кинжалу на боку, Стефан едва успел перехватить — и отнял ладонь, обжегшись.
Клятые браслеты!
Тот воспользовался заминкой, подмял Стефана под себя, вдавил лапищу в раненое плечо; у Стефана в глазах помутилось, он стал хватать воздух ртом — барахтался, будто под тяжестью волны.
— Мегхол... Мегхол, юто!
Прямо у лица повис знак Разорванного, опаляя жаром. Белта вслепую нащупал крепкое горячее горло, сжал — но "разбойник" впечатал ему в щеку браслет, и Стефан невольно ослабил хватку. Детина снова потянулся за ножом.
Странная, будто бы сверхъестественная сила вдруг подняла "разбойника" вверх, отшвырнула в сторону. Стефан глотнул лунного света, закашлялся и тогда только осознал, что на грудь ему больше ничто не давит; волна схлынула. Он приподнялся — повело — и смотрел ошалело, как огромный волк, подрыкивая, рвет человеку горло. Когда удалось встать на ноги, преследователь был бесповоротно мертв. Зверь оторвался от добычи и поглядел Стефану прямо в глаза. Он был крупней обычного волка — хоть и на удивление худой, со свалявшейся шерстью. Они замерли так, друг напротив друга — Стефан и зверь — посреди пустой дороги, под целительно-бледным светом луны.
Одна луна. Одна кровь.
— Уходи, — сказал Стефан наконец и шагнул к оборотню, не отрывая взгляда. — Я сказал тебе — не возвращайся на мои земли. Ты отдал мне долг — я благодарен. Теперь уходи.
Волк поднял морду и завыл.
Если он сейчас бросится, мне его не одолеть...
Но вой оборвался; зверь рыкнул и одним скачком пропал в высокой траве, как не было.
"Кучера сожрет", — спохватился Стефан. Дай Мать, чтоб бедняга успел добраться до жилья. Он подобрал свой пистоль, склонился над телом — на шее у детины красовался теперь "платок Черроне", Корда рассказывал, что в Чезарии наемные убийцы так разрывали горла своим жертвам...
Крутнулся, заслышав беспомощное лязганье. Второй "разбойник", придя в себя, целился в Стефана из разряженного пистоля. Как-то умудрился подняться, с трудом удерживаясь на раненой ноге. На лице его был ужас, слишком острый, слишком откровенный даже для того, кто только что узрел оборотня.
— Ю... юто, — пробормотал он, когда Стефан шагнул к нему. Отбросил никчемное оружие, выхватил палаш. Нога его этого движения не выдержала, он тяжело повалился на колено. Стефан прыгнул, выбил палаш из ослабевшей руки. Упав рядом в пыль, схватил раненого за шиворот:
— А я д-думал, врали, — сказал тот по-дражански. Губы его мелко дрожали, зубы пританцовывали на каждом слове, Стефан едва его понимал. — А с т-тобой в-волк. И л-луна. Т-только недолго т-тебе под луной ходить, — он заскреб рукой по земле, пытаясь встать, — П-пулю я в тебя вогнал. С-серебро убьет...
— Кто тебя послал?
Дражанец ярко и сладко пах кровью — запах перебивал тот, что шел от его собственнной набрякшей куртки. Слишком сильно для одной раны в ноге... Стефан раскрыл полы темного плаща, провел ладонью — по животу расползалось теплое мокрое пятно. Видно, прощальный подарок Лепы... Он облизнул губы и зажал рану рукой.
— Кто тебя послал? — спросил он еще раз. — Ты сейчас умрешь. Не бери это с собой на Тот берег.
Губы "разбойника" раздвинулись в болезненной улыбке:
— Скажи правду и п-посрами В-врага... Но разве т-ты сам не в-враг?
Он рванул ворот на шее дражанца. И здесь шнур с "рогаткой". Белту замутило, но вида он не подал.
— Скажи мне, или я не дам тебе умереть, — сказал он прямо в вытаращенные, округлившиеся глаза, — ты выйдешь из могилы и ночью придешь за женой и детьми — хочешь этого?
— Уйди. Из-зыди. Уйди...
— Кто вас нанял?
— Позови отца... — простонал разбойник. — Доброго отца позови. Не хочу так ум-мирать! Не могу!
— Вас наняли в Остланде?
— Д-да...
— Кто?
— Д-дражанец. Наш. Богатый. Позови отца... Не хочу...
— Имя?
На губах неудавшегося убийцы выступила пена. Его кровь согревала Стефану пальцы. Всего пары глотков хватит, чтоб прояснился застилающий голову туман...
— Н-не сказал... имени... Важный... Кто-то важный.... Не надо... Не дай...
Замолчал.
Стефан отнял руку, жадно облизал ладонь. Перед глазами будто встала Стена: мир виделся нечетко, через толстую неприятную пелену. Повинуясь инстинкту, он разорвал рубашку, обнажая живот мертвеца. От вида темной раны и жирной крови на бледном у Стефана рот наполнился слюной.
Не стоит пить мертвое, это ... не способствует пищеварению.
Несколько глотков... дурного не будет.
С детской нетерпеливой злостью он оттолкнул в сторону рогатку, склонился к ране.
В этот момент луна зашла за тучи, и на землю резко упала тьма. Наверное, это остановило Стефана. Не взгляд мельком на застывшие, глядящие в небо зрачки, и не память о тех словах Войцеховского. А то, что вдруг он представил себя со стороны. Белогорский князь, на коленях в пыли, готовый лакать кровь у мертвеца, будто зверь из тех, что любят падаль... Даже луна на него смотреть не желает.
Стефан отполз от тела на четвереньках. Шею нестерпимо жгло, и он схватился за шнур от ладанки, торопясь освободиться. Рванул так сильно, что тот лопнул, и ладанка полетела на землю.
Нет.
Он зашарил по земле во внезапном страхе. Пелена на глазах не давала как следует всмотреться, но в конце концов он нащупал упавший образок и сжал в руке. Жжение в ладони привело его в чувство. Стефан поднялся — плечо сильно и резко налилось болью, так, что он оступился и часто задышал.
"Сейчас".
Дошел до кареты, прислонился к дверце. Попытался было забраться на козлы — боком, неловко — но лошади отказались ему повиноваться, только заржали — пронзительно, напуганно.
Видно, амулет совсем перестал действовать...
Выпрячь одну из них в этом состоянии он не сможет, хорошо, если сумеет забраться в седло... Он огляделся — конь Лепы убежал, унося свой страшный груз. Но каурая кобыла, на которой ехал его товарищ, спокойно паслась неподалеку. Стефан шагнул к ней, лошадь взбрыкнула и убежала.
Где-то в придорожных кустах заплакал ребенок. Монотонно и безнадежно. Стефан заозирался, вглядываясь в сизую траву. Кто же мог оставить дитя в таком месте?
— Назови меня, — то ли дыхание ветра, то ли детский голосок. Наверху, в кронах деревьев зашелестело:
— Дай мне имя...
Пан Райнис рассказывал когда-то: дети, что умерли, не успев получить имя, выпрашивают его у путников на перекрестьях дорог...
Не назовешь — с собой уведет.
Может статься, что и уведет. Боль вгрызалась в плечо, глаза застилало серебряным туманом. Стефана тянуло сесть на землю рядом с трупом, отдохнуть. Да что же ребенок не уймется...
Перекресток дорог — уж не тот ли самый? Кажется, усадьба Стацинских невдалеке — бывшая усадьба...
— Беата, — сказал он хрипло. — Беата.
Плач затих.
Вот теперь можно присесть на траву и прикрыть глаза. Только откуда-то опять — стук копыт, и слышно крики... Решительно, так скоро и за границу нельзя будет выехать. Туда поехал — напали, обратно поехал — снова... Стефан согнулся в болезненном приступе смеха, и услышал, будто издалека:
— Матерь добрая белогорская! Да это точно молодой князь!
— А я тебе говорил, нет? Кто еще в такую ночь может сюда в карете ехать, как не пан.
Он узнал дворовых: того, что повыше, звали Зденеком, а второго ... запамятовал.
— Я-то пан, — выговорил Стефан, — а вы, молодцы, что здесь делаете? В лесные братья подались?
— Помилуйте, пан, — возмутился Зденек, — какой лес, какие братья? Нас же пан Райнис в разъезд назначил. А тут еще весточку от Вашей светлости получили, так и караулим. Едем, а тут шум да грохот, стреляют! Ну, я ходу, а этот балбес за мной...
— В разъезд, — повторил Стефан. Ему казалось, что слюна во рту тяжелеет, становится едко-серебряной. Он сплюнул. — Какой разъезд, зачем? Разбойники завелись в округе?
— Это ваша светлость верно сказали, что они разбойники...
Стефана внезапно прошило болью так, что на лбу и на губе проступил пот.
— Ох, да они вас ранили!
Стефан выпрямился через силу:
 — Коня... Коня подведите...
— Моего возьмите! Давайте-ка, потихоньку, садитесь.
Он с трудом вскарабкался на лошадь, попытался распрямиться в седле. Не хватало пугать домашних...
— Заметно, что я ранен?
— Ну вот если б вас убили, — раздумчиво сказал Зденек, — так мож, было б заметнее. Но и так видно.
— Молчи, скотина. Позвольте, хозяин, я вам помогу.
— Да стойте вы, п-песьи дети... Ты вот на коне — скачи до управы.
— Я — и до управы? — горестно вопросил Зденек.
— Ты, ты. Скажешь, так и так, напали на нашего хозяина. И веди их сюда. А ты посмотри там, на дороге... Человек в остландской форме. Может быть, он еще жив, и ему нужна помощь. А мертвых смотри, не трогай, и лошадей оставь.
— Да зачем же их сюда...
— Дубина ты, Зденек! Хочешь, чтоб нас с тобой за них вздернули, а то хуже... Геть! Скачи!
— Ой, не вернусь я с той управы, — заныл Зденек, вскочив в стремена. — Прощай, Марыся, не видать мне тебя больше...
— Ах ты ж пес, — сказал Стефан, вспомнив о разъездах. Поди, и правда не вернется. — Там, в карете... шкатулка. Бумагу сюда дайте.
Второй быстро подскочил — с бумагой и фляжкой, которую откупорил и сунул Стефану. Сделав глоток, он нацарапал несколько не слишком разборчивых строк и выдал Зденеку подобие подорожной.
Если, конечно, бумага от опального князя Белты здесь еще что-нибудь значит.
Доехал до дома Стефан только потому, что коник хорошо знал дорогу. Сам он пришел в себя, когда перед глазами замаячили огни, и раздался знакомый голос пана Райниса, за что-то распекавшего слуг.
— Тихо, — проговорил Стефан, — пан Райнис, вы дом перебудите... Помогите спешиться...
— Да что это с вами, Матерь добрая... Осторожнее! Сейчас, потерпите, дойдем до дому, а там уж хозяйка вам поможет...
Стефан помотал головой.
— Пан... Ольховский... не дома?
Управляющий поглядел на него странно.
— Нет. Пан Ольховский... уехал. Послать за ним?
Стефан кивнул, и все куда-то исчезло; а когда он пришел в себя, увидел, что хозяйку все-таки разбудили.
— Сюда, — говорила Юлия, — на кушетку. Да осторожнее же! Сейчас, Стефан...
Склонилась над ним.
— Вы теперь дома, Стефан. Все хорошо. Теперь все хорошо...
Он кивнул, пытаясь сесть на кушетке — но ничего не вышло. Юлия прикусила губу.
— Ядзя, воды. Горячей. И корпию. Да скорее, не стой!
Краем глаза Стефан заметил, что девушка выскользнула из комнаты.
— Юленька, это не так страшно, как кажется... — Стефан улыбнулся ей, но в следующий миг вытянулся, сжал зубы, пытаясь уйти от тошнотворной волны боли. Тошноту удержать получилось, стон — нет.
— Матерь Добрая, — выдохнула Юлия.
Не мешкая, она стащила с него куртку и начала развязывать ворот рубашки.
— Юлия, Матушка с вами... не надо... пусть слуги...
Она заговорила с ним, как с ребенком, четко и ласково:
— Стефан. У вас серьезная рана. Позвольте мне посмотреть.
— Зачем... пусть вешниц...
— Пан Ольховский у себя в деревне, за ним послали, но пока он доберется... Ну, ничего...
Она развязала ворот и стянула рубашку с плеча. И, хоть до того он чувствовал только рану — боль была до того сильной, что все его существо будто свелось в одну пылающую точку — когда пальцы ее коснулись его обнаженной кожи, он вздрогнул и втянул воздух сквозь зубы.
— Больно? — она отняла руку, и он едва не застонал.
— Больно, — честно сказал Стефан. Она наклонилась совсем близко, так, что он мог заглянуть ей в глаза — и она ответила ему открытым взглядом, абсолютно искренним, в котором читалась какая-то странная покорность тому, что оба они знали.
Глаза болели так, будто он оказался под палящим солнцем — вместо знакомых темных сводов крыши. Он сдался: откинулся на подушки, сомкнул веки. Едва голова коснулась подушки, дико захотелось спать.
Может быть, во сне и боли не слышно...
— Стефан, — испуганный голос. — Стефан, говорите со мной, пожалуйста. Что случилось? В вас стреляли?
Ох, как же плохо... кажется, он упал с дерева, Стефан помнил его: раскидистую яблоню с такими удобными ветками, и, конечно же, Марек на нее полез... Все-таки не получилось удержаться... только что так жжет внутри, неужели ребра сломал?
— Стефан! Вы меня слышите? Стефан...
— Жжет.. — пожаловался он.
— Матерь добрая, что же делать... Ядзя! Щипцы из кухни пусть несут!
Ядзя вдруг заплакала. Ну вот; обидели... Надо бы встать и проучить, только сил почему-то нет.
— Да нельзя же... нельзя же капель, он заснет совсем, он и так уже...
Всхлип.
— Да не реви! Матушка, да за что же это... Вот что, неси рябиновку.
Топот; дверь скрипит, где-то ящики хлопают. Вот развели суету. Сейчас отца разбудят. Встать бы и посмотреть, что случилось...
Резкий, противный сейчас вкус рябиновки на секунду взбодрил его; Стефан приподнялся на локтях, комната вокруг снова стала реальной.
Юлия поставила кувшин рядом с кушеткой.
— Кажется, мне придется вынуть пулю. Это... это наверное, серебро, вам совсем плохо. Потерпите?
— Еще вам не хватало, — выговорил он. — Позовите отца, он умеет.
— Тише, — сказала Юлия и положила ладонь ему на лоб. Он послушно опустился обратно на подушки и замер, боясь, что она уберет руку.
— Вот так. Лежите тихо.
Рябиновка чуть приглушила боль; накатила, накрыла тяжелая хмельная волна.
В следующий момент дикая, разрывающая боль вырвала его из дремоты; чистая в своей беспощадности. И, пережимая зубами крик, он понял, что она ему знакома: это сердце так болит, это его несчастная любовь — ненужная, мешающая, преступная. Давно пора было вырвать ее вот так, кто ж виноват, что больно, раньше надо было думать...
Совсем рядом что-то звякнуло.
— Все. Теперь совсем все, теперь только перевязать, все, Стефан... Ну не больно уже, не так уже...
По губе сбежала струйка пота, зачесалась, а даже поднять руку и вытереть сил не хватает. Лица коснулась влажная ткань.
Боль и в самом деле оступала; и рука вернулась на лоб.
— Хорошо, — выговорил Стефан. Глаз открыть так и не получилось. Он услышал измученный смех Юлии:
— Вот так хорошо...
Потом она еще говорила — но явно не ему.
— Горячий, как печь, это ведь лихорадка начинается...
— Да где же пан Ольховский? Как из Флории добирается, Матерь милостивая...
Стефану по-прежнему хотелось спать, но теперь его начало трясти. Даже забавно: зубы настукивали какую-то музыку, вот-вот удастся уловить ритм. «Красотка-графиня», вот что это за мелодия. «Ах, красотка, ваше сердце жалости не знает»...
— Ядзя, выйди. Выйди, я сказала! Я позову...
У губ Стефана снова оказался бокал, только теперь не с рябиновкой. Он глотал густую соленую жидкость, едва не захлебываясь, такой вкусной она ему показалась. Не надо было пить, но он не смог удержаться, а теперь поздно, и Доната узнает, что он такой же...
Не Доната.
Он поперхнулся, открыл глаза, оттолкнул от себя бокал:
— Юлия!
— А ну допивайте, — сердито сказала она. Выражение лица у нее было упрямое, хозяйское; раньше он такого у нее не видел. — Без разговоров.
— Нельзя...
— Нельзя ловить пули по дороге и являться домой, истекая кровью. Пейте. С меня хватит мертвецов.
Он послушно допил то, что оставалось в бокале.
— Простите меня... Простите.
— Ну все. Теперь надо спать. Пан Ольховский приедет, может, разрешит перенести вас в спальню. А пока надо спать... вот так...
На него накинули одеяло — старое, пахнущее детством.
Юлия поймала его умоляющий взгляд:
— Я буду здесь, Стефан. Только вымою руки и вернусь.
Он снова потянулся за ее рукой, поцеловал запястье рядом с порезом. И обрадовался, поняв, что крови ему не хочется — ее крови, что желается совсем другого, и это рядом с Юлией делает его совсем человеком.
Он передернул плечами, вспомнив, как разрывало грудь.
— Так больно, — сказал он. — Любовь...
Юлия ответила:
— Я знаю.
 
Он метался по подушке, не в силах ни заснуть, ни вырваться окончательно из горячечной дремоты. Кто-то стрелял; несколько раз Стефану казалось, будто он не спит; приподнявшись на локтях, он напряженно всматривался в потолок над головой и слушал — совсем близко — сухие щелчки пистолей. Нужно было вставать, уводить домашних.
Но ведь пули — серебряные; его одного они хотели убить.
Серебро растекается по жилам. Ночь неспокойна, стрелы превращаются в отдаленные раскаты грома. Скалится оборотень, подняв окровавленную морду от мертвеца.
"Дражанец", — говорит мертвец. "Из богатых".
Гудят старые своды дома Белта, стонет ветер.
"Нечисть в дом просится", — говорит домн Долхай.
Что он знает о нечисти, домн Долхай. А если знает — отчего молчит?
Стефан тянет руку к сундучку с оловянными солдатиками — и обжигается. На солдатиках дражанская форма. Они поднимают ружья и стреляют; тяжелый свинец бьет по крыше. Серебряная молния распарывает небо за окном, хочет дотянуться до Стефана. Кто-то кладет ему руку на плечо, он просыпается и наконец видит отца.
— Тихо, Стефко, — говорит тот. — Это просто гроза. Гроза начинается. Не бойся, спи.
На нем старый мундир господаря княжеской кучи, который отец носил во время восстания. Ткань вся пропыленная, грязная — но Стефан слишком устал, чтобы дивиться сейчас причудам отца.
— Спи, сынок, — повторяет тот, и Стефан послушно, как в детстве, закрывает глаза и наконец погружается в забытье.
 
Проснулся Стефан только под утро. Ему надо было подняться, и он рад был, что Юлии рядом нет. У кровати дремал старый Дудек — но встрепенулся, стоило Стефану позвать, и помог сделать, что нужно. Жар, кажется, прошел. Стоило голове снова коснуться подушки — и он облегченно соскользнул в сон. А когда открыл глаза, рядом сидела Юлия и делала вид, что читает книжку, хотя устремленный на страницу взгляд ее был недвижен.
— Вы хоть немного поспали?
Она кивнула.
— Гроза вас не разбудила?
— Да ведь не было никакой грозы, Стефан.
— Да как же, ведь всю ночь бушевало. И отца разбудило, он спустился сюда. Хотя в его годы не стоило бы бодрствовать по ночам...
— Отца? — она закусила губу. Лицо ее сдалось растерянным, беспомощным.
— Стефан, вы что же, не получали письма? Матерь добрая, я-то думала...
Только теперь, чуть опомнившись от бреда, Стефан увидел то, чего не заметил раньше — что рукав платья Юлии, манжета которого так жестко обхватила узкое запястье, когда она потянулась убрать волосы с его лба — рукав, как и все платье, как и шаль, прикрывающая хрупкую шею — глубоко, непоправимо черное.
 
Со смертью отца, кажется, окончательно переменилась и сама Бяла Гура. Когда Стефан покидал ее в последний раз, страна была мирной, несмотря на отдаленный грохот движущейся лавины, который только знающее ухо могло различить. Теперь же этот отдаленный звук превратился в рев, и никто более не сомневался, что на княжество вот-вот обрушится сель. Уже хлынули первые ледяные ручейки, и ветер вовсю ломал деревья. Стефан не успел еще встать с постели, а новости и слухи уже просачивались к нему, складываясь в картину, которой он хоть и ожидал, но до сих пор надеялся избежать.
Разъезд, нашедший его на дороге, отправлен был паном Райнисом. Управляющий каждый вечер посылал конных объезжать поместье и округу. Обычай такой он завел, когда около деревни разместился новый, усиленный остландский гарнизон. Солдаты рыскали по дорогам в поисках разбойников, устраивали стрельбу, гоняли деревенских и как-то раз сильно напугали Ядзю.
Те, кого они называли "разбойниками", сами себя именовали "багадами" и действовали так слаженно, что Стефан поневоле еще больше зауважал Вуйновича. Райнис рассказал ему о подводах, которые молчаливым темным потоком устремлялись по ночам на Планину и в столицу. По меньшей мере, благодаря местным багадам, не все они достигли цели. В поисках лесных братьев солдаты устраивали стрельбу и вытаптывали пшеницу. Теперь уже Стефан не был уверен, что выстрелы, которые он слышал в бреду, только почудились. Юлия хотела было выгнать пана Райниса, который выкладывал новости монотонно и обстоятельно, усевшись рядом с кроватью. Незачем, мол, больному такое выслушивать. Но Стефан не отпускал его, зная: стоит управляющему уйти, и он окажется наедине с пустотой, которую еще не успел — и не желал — осознать.
 
Когда он смог наконец подняться, то ходил, едва передвигая ноги, по дому, абсолютно потерянный. Бродил из комнаты в комнату, избегая отцовского кабинета, касался бездумно старинных часов, пробегал пальцами по корешкам книг, что слуги так и не убрали в библиотеку, поправлял и без того прямо висящую картину. Юлия велела занавесить окна, мол-де у раненого от света болят глаза. Стефан сам себе казался призраком в полутемных комнатах. Разве не рыдал, как пани Агнешка. Слез не было, даже когда его отвезли к семейному склепу.
Тенью же следовал за ним Рудый, стуча по паркету ослабшими лапами. Пес уже ничего не видел, но хозяина неотступно находил по запаху. Стефан столько всего хотел рассказать отцу, о стольком спросить, и несказанное осело теперь на душе никому не нужной тяжестью. Он вспоминал последнее отцовское письмо, и теперь уже не сомневался: напряжение, тогда почудившееся ему в строчках, было предвестием конца.
Старого князя Белту унесла скоротечная болезнь, так быстро, что никто и опомниться не успел. Он отправился объезжать свои владения и попал в ураган. Домой вернулся промокший до нитки, и на следующий день слег. С обычной лихорадкой пан Ольховский еще мог бы справиться. Но болезнь растравила старую рану, впилась в грудь, и без того истерзанную засевшей в ней пулей.
— Это случилось так быстро, — Юлия теребила нитку, вылезшую из манжеты, — Мы ничего не успели. Не успели даже подготовиться. Мне все время кажется, что он все еще не вернулся, я... я ведь не встретила его как следует.
Она помолчала и продолжила — с видимым усилием.
— Очевидно, с письмом мы разминулись. Раньше, думаю, мы могли бы договориться с льетенантом, чтоб вам послали молнию, но сейчас... Мы ждали до последнего, но вы знаете Матушкины законы. И к тому же... мы не были уверены, что в такое время цесарь отпустит вас от себя...
Юлия безотчетным жестом сжала его руку. Кажется, они здесь боялись, что он и вовсе не вернется.
 
В этом странном, уже не предгрозовом, но грозовом времени (Стефан вспоминал серебряную молнию, пробившую его сон), дом жил установленным порядком, который поддерживала Юлия. Будто из упрямства, наперекор тревоге и трауру, создавал по меньшей мере иллюзию спокойствия. Стефан в первые дни не выходил к ужину, пеняя на рану. Но когда он наконец спустился, ему пришлось занять место отца. Спинка старого дубового стула казалась ему неудобной, не по размеру высокой; еще чуть-чуть — и он начнет болтать ногами, не достающими до пола. Юлия сидела напротив — тонкий темный силуэт в проеме окна. Она то и дело наклонялась к пану Ольховскому, увещевая его съесть хоть что-нибудь. Но магик лишь поддевал вилкой лежащее в тарелке и налегал на рябиновку. Стефан тоже с трудом заставлял себя есть, несмотря на тревожные взгляды прислуги. Он выпивал в день чашку бычьей крови и еще пуще мучился от жажды. Но если просить большего, о любви князя к крови заговорят. Поэтому он заставлял подавать почти сырое мясо — тут, по крайней мере, можно отговориться, что так готовили в Остланде.
Только они трое и присутствовали на этих печальных трапезах, да еще пан Райнис с дочерью, которые в отсутствие гостей ужинали с хозяевами. Гости, прибывшие на похороны, разъехались по домам, да и было этих гостей немного. Видно, остландские власти боялись, что на поминках разыграется революция, и многим отсоветовали ехать. Генералу Вуйновичу указали на слабое здоровье — такое волнение могло стоить ему жизни. А поскольку старик не выносил докторов, к нему приставили охрану. Княгине Яворской, чей салон в столице закрыли, так как тамошние разговоры "будили в умах подозрительные и зловредные идеи", тоже пытались отговорить, но Вдова, разумеется, не послушалась. Живущая недалеко племянница сразу зазвала тетю к себе — мол, быть так близко и не заехать — скандал. Отказаться было бы неудобно, и Вдова поехала, но собиралась непременно возвратиться.
 
Ранение и горе настолько ослабили Стефана, что он почти перестал стесняться своего чувства; всякий раз искал Юлию глазами и находил покой только в ее присутствии. Она жалела его и не оставляла одного надолго: приходила писать письма в библиотеку, где Стефан подолгу сидел в отцовском кресле; вечером шила или читала ему вслух в гостиной, пока не становилось неприлично поздно. Говорили они мало, горе стояло между ними, как непролитые слезы. Она подходила пожелать ему доброй ночи; Стефан целовал ей руки, не смея задержать их в своих ни на миг дольше положенного, и долго еще сидел в гостиной без света.
Так прошло несколько дней, пока как-то раз он не спустился в гостиную и не увидел ее в кресле у окна. Юлия сидела в какой-то совсем безжизненной позе, тонкая рука свесилась с подлокотника. Около кресла лежала картинка с рукоделием, на коленях покоилась книга, но Юлия в нее не смотрела, глядела в одной ей известную даль. В ее позе почудилось Стефану полное опустошение, абсолютная усталость. Он опустился на колени у ее ног, застигнутый раскаянием. Взял ее руку в свою.
— Простите меня. Я непростительный эгоист. Вам и так пришлось справляться со всем одной, а я еще добавил забот.
Он стиснул холодные пальцы, подумав мельком — и с непрестанным удивлением — что эта рука вытаскивала из него пулю.
Взгляд ее ожил.
— Что вы за моду завели — расхаживать по дому в таком состоянии, — даже упрек вышел бессильным. — Ну-ка, вставайте, я вас второй раз зашивать не стану...
— Что же делать, так и буду ходить с сердцем нараспашку...
— Если б только с сердцем... Ну, осторожнее, — она сама поднялась с кресла, поддерживая его.
— Все почти зажило, вы же знаете — на мне как на собаке... Если кому-то здесь нужен отдых, так это вам.
Она глубоко вздохнула и прильнула к нему. Так естественно, как будто в самом деле спасалась от непомерной усталости. Точно так же, как он сам когда-то. Доверчивость этого жеста лишила его слов, Стефан осторожно поднял руку и провел по тонкой линии позвонков под платьем.
— Я рада, что вы дома, Стефан. Хоть и не к добру вы приехали.
На это нечего было возразить. Он невесомо коснулся губами ее макушки. Не к добру, это верно...
Юлия остранилась. Провела ладонью по лбу.
— Простите. Я забылась. События последних дней меня и правда утомили.
— Разумется, утомили. А я еще и добавил вам переживаний. Хороша благодарность за то, что вы спасли мне жизнь. Где вы научились так ловко вытаскивать пули?
— Мой отец был адьютантом вашего — вы уже забыли? Да и во время восстания мы здесь не сидели без дела.
Сколького же он не знал о ней — и как хотел узнать. Если б только у них было время. Если б оба они не были теми, кем были.
Стефан медленно разжал руку и выпустил ее пальцы.
 
Слуги открыли ставни, раздвинули занавеси, распахнули окна в сад. Ветерок зашелестел бумагами, разложенными на столе, одну или две едва не сдул с места. Стефан в кабинете разбирал отцовские документы. Он оттягивал это занятие, как мог, но еще немного — и всем станет не до бумаг. Отец оставил беспорядок в столе и секретерах, как и бывает, когда руки не доходят разобрать, и все откладываешь на потом. Стефана это утешило. Не хотелось представлять отца, прозревающего свой скорый конец, наводящего последний, кладбищенский порядок.
Постучался слуга:
— Листки привезли, как пан просили...
Он отодвинул недочитанное письмо к приказчику. В «Швянтском листке», набранном жирным, роскошным шрифтом, говорилось о неминуемой волне, о «подлой натуре» жителей Шестиугольника, о беспрестанных усилиях, что предпринмали льетенант и генерал наместнического войска, чтоб Белогории спалось спокойно; о подвигах, на которые шли храбрые остландские солдаты, грудью вставшие на защиту границ.
«Студенческий листок» — тонкая замаранная бумажонка с расплывающимися литерами — был полон призыво бороться с захватчиком и освободить «трусливо захваченного» генерала гражданской студенческой армии генерала Бойко».
Генерал. Матерь добрая белогорская...
Студенты, видно, недосчитались букв: «б» всякий раз аккуратно выведена чернилами, и только на клятве «никогда не быть рабами» в самом низу листка, вместо «б» красовалась размашистая клякса.
Стефан потер пальцы, счищая приставшую краску, потянул носом. Воздух уже наполнился пряной, ароматной темнотой, и теперь он мог наслаждаться свободой и распахнутыми окнами, как обычный смертный. Но летняя тишина, вобравшая в себя тихий шелест деревьев в саду, стрекот цикад, отдаленные девичьи голоса и смех, вызывала теперь острую тоску. Слишком близко были воспоминания о других таких вечерах — слишком живо он помнил балы, что давали в поместье Белта под конец лета
На последнем балу они с Мареком, опьянев от шипучего лирандского, смеялись над глупостями, возились, как щенки, гонялись в темном коридоре за барышнями. Будто мальчишки, которых на бал и пускать не полагается. Обессилев от смеха, Стефан потащил танцевать Кшисю Марецкую, шептал ей на ухо глупости, которые, по чуду, им обоим казались преисполненными остроумия.
И замолчал, когда отец повел Юлию танцевать, и Стефан впервые увидел, как хорошо они смотрятся вместе. В ее движениях проскальзывала порой скованность, неувереннность — но это лишь подчеркивало непринужденность, с которой старый князь вел ее по залу. Отец был собранным и нестарым, с безупречно прямой спиной. Музыканты били по клавишам с силой, музыка выходила тяжелой, будто волны, ударяющие о каменный берег. Сквозь эти волны вел Юзеф Белта свою молодую жену, и даже самые злые языки не сказали бы сейчас, что он для нее слишком стар.
 
Вошел, постучавшись, управляющий, навис над Стефаном худой громадой.
— Тут такое дело, князь, — проговорил он. — Человек пришел, просит вас видеть.
— Что за человек?
Пан Райнис чуть замялся.
— Из лесных братьев.
— С каких это пор мы привечаем лесных братьев?
— Он из людей Вуйновича.
Стефан взглянул на управляющего повнимательнее:
— Отец его принимал?
Райнис кивнул.
— Хорошо, веди... пожалуй, в гостиную. И вот еще: позови пана Ольховского.
Лесной брат вошел в залу чересчур развязным шагом человека, для которого непривычна богатая обстановка, и который за грубыми манерами пытается скрыть собственную робость.
— Приветствую, твоя светлость.
Был он коренастым, с жидкой бородкой и большим насупленным лбом. Старинная барва плохо сидела на нем, морщилась на широких плечах. На ногах красовались сапоги, явно снятые с остландца.
— Кто ты такой?
— Хожиста Якуб Ханас, — гордо ответствовал лесной брат.
Хожиста... Значит, под началом у него "багад" — отряд, собранный из вольницы всех мастей. У Старшего народа слово "bagad" означало группу бродячих музыкантов. Оттого и главного в багаде звали певчим — у эйре сонером, по-древнему, а в Бялой Гуре обычно хожистой.
— Зачем ты хотел меня видеть, хожиста?
— Генерал Петар велел передать, как ему жаль старого князя. Да что сказать, всем его жаль. Теперь уж таких не найти.
Мужик не посмел сесть, но оперся о кресло, чтоб стоять было не так тяжело. Теперь, когда принесли огня, Стефан без труда читал на лице "лесного брата" усталость, темнее и горше его собственной.
Вошел пан Ольховский. Старый магик осунулся и ослаб после смерти отца. Каждый день он прощупывал защиту вокруг дома, бурча себе под нос и пугая слуг. И почти перестал есть, как бы ни старались домашние его попотчевать.
— Пусть закроют окна, — распорядился он хмуро. — Или вы хотите, чтоб вас вся округа слышала?
Он подошел к гостю; сморщив нос, осмотрел его и обхлопал.
— Нет на нем следа.
— Обижать изволишь. Что ж я, дитя малое, следа на себе не заметить? Ни разу не приводил...
Магик только махнул на него рукой. Начертил на полу гостиной круг и отошел. Сел в дальнее кресло, прикрыл покрасневшие глаза.
— Сядь, — велел Стефан и позвонил слуге, чтоб принес рябиновки — и поесть. — Ты только для того пришел, чтоб соболезнования передать?
— Хотел своими глазами на твою светлость посмотреть... Что ты за человек. А то много говорят...
Он заложил ногу на ногу и глядел все с той же нарочитой наглостью. Во времена Стефанова деда его вздернули бы без всяких церемоний. Но Стефанов прадед, князь Филипп, пожалуй, подивился бы его храбрости и взял в свою кучу.
— Что ж, смотри.
Хожиста уставился светлыми, пытливыми глазами, напомнив Стефану кота: так же глядел, не отрываясь, на противника, раздумывая, напасть или отойти. И так же по-кошачьи отвел взгляд и потянулся.
Значит, Вуйнович выполнил обещание. Сколотил — из ничего, из крестьян, вооруженных косами, из дворовых мальчишек — несколько "летучих" багадов, за которыми не в силах угнаться остландская армия. И которые, без сомнения, готовы выступить по приказу...
Да только от кого он ждет приказа? От покойного князя Белты? От Станисласа?
Потому что Стефана не послушается даже этот новоявленный хожиста...
Ольховский в углу, кажется, задремал, посапывал с тихим свистом.
— Так что у тебя за дело?
— Дело-то одно, не обессудь, твоя Светлость... Мой багад раньше возле Чарнопсов обретался. Черно-красные оружие начали возить, сперва в Планину, а теперь в Швянт. Куда им в Швянте столько? Вот тут мы, значит, и засели около дороги, чтоб ни одной подводы ихой не пропустить...
— Сколько их было?
— При нас два раза прошли, и всяк раз не меньше дюжины. И нам всего хватило, и в схоронке еще лежит, спасибо-на здоровье... Генерал Петар говорит, схоронка после понадобится.. Только после этого дела они отряд послали, за нашими рыскать. Ну что, сняться нам пришлось с Чарнопсов-то. Тут неподалеку прячемся. Оружие-то мы поотымали, твоя Светлость, а жрать нечего. Скоро пистоли глодать будем, да порохом закусывать... У кого свои в деревне есть, те подкармливают. Только на всех не наберешься, а нам в деревню опасно нос совать.
— Много багадов, как твой, сейчас в Бялой Гуре?
Хожиста отставил пустую стопку.
— За питье благодарствуйте. А сколько багадов есть, того я не знаю, мы друг перед другом отчета не держим.
— Не юли, — оборвал Стефан, снова глядя ему в глаза. — Говори, что знаешь.
Мужик заморгал. И сказал с явной неохотой, как Янек в допросной:
— Я Лешека Краснолюда багад знаю, они под Старыми Цветниками обретаются... А здесь, у Швянта, самого генерала Петара куча. Да еще говорят, сам Шемрок из Эйреанны своих привел. Ну, это болтают — известно, Шемрок в земле давно, а все ж... А дружок мой, Михалек, у самой Горы, храм охраняет — не ровен час кто за Матушкиными сокровищами полезет... Славься Матерь!
— Славься, — машинально ответил Стефан.
Хожиста становился все разговорчивее, а он не мог прогнать неприятного чувства. Может быть, лесной брат и впрямь рассмотрел его и проникся доверием. Но не может ли быть такого, что Стефан, сам того не сознавая, воспользовался Зовом? Он запомнил все, что говорил хожиста, но рад был отправить того к управляющему за продовольствием.
 
Те приехали быстро. Едва ли час прошел с тех пор, как Ханас, привесив к седлу набитые сумки, исчез в ночи — а во двор уже въезжали, нарочито бренча оружием, конные в остландской форме. Хмурый пан Райнис вновь появился в гостиной:
— Господа в красном, — проговорил он, поджимая губы, — со мной разговаривать не изволили, а желают говорить с Его светлостью.
Выходит, знают, что хозяин вернулся...
— Что же за надоедливые господа, — Стефан встал, одернул халат и проследовал за управляющим на крыльцо. Горели факелы, в отблесках светились золотом пуговицы на мундирах, и щеки у всех были неправдоподобно алыми, в цвет форме. Они сняли шапки при виде Стефана, но только начальник спешился из уважения к титулу.
— Светлый князь, — сказал он, — мы поймали преступника на вашей земле.
Стефан не успел пожалеть незадачливого хожисту; остландец вытолкнул перед ним Зденека, пешего и со связанными руками. Он дышал загнанно, всей грудью; видно, заставили бежать за лошадью.
— Преступника? — у него брови поползли вверх. — Это один из моих людей. И кстати, где его конь?
Зденек перебрал ногами, тяжело сглотнул слюну. Он не смотрел ни на Стефана, ни на гардов; косился куда-то влево.
— Мы разоружили его. И забрали коня. По приказу его превосходительства льетенанта, так надлежит поступать с любым, что после захода солнца разъезжает с оружием, не имея на то особого разрешения. Время, прошу позволения, неспокойное.
Стефан, с нарочитым вздохом, спустился на несколько ступеней.
— Это мой человек, которого управляющий послал в разъезд. Он опасается разбойников, так же, как и вы.
— Смею поинтересоваться, что за разьезды? — жестко спросил капитан.
— Княжеская милиция, — тем же тоном ответил Стефан. Сказать Райнису, чтоб выправил им униформу — расхристанный, в одной рубахе Зденек на княжеского милицианта совсем не походил.
— Мы охраняем порядок в Белогории, ваша Светлость.
— Прекрасно охраняете. Несколько дней назад меня едва не убили на дороге. И ни одного алого мундира поблизости я не заметил...
— Чрезвычайно прискорбно, ваша Светлость. Мы для того и ловим бунтовщиков, чтоб дороги стали безопасны.
Зденека развязали без лишних церемоний, хоть оружие и не вернули. Стефан махнул ему, чтоб поскорей убирался с глаз.
— Что же вы, у меня в имении решили искать бунтовщика?
— Именно так, светлый князь. Это опасный преступник, и его видели на ваших землях.
— Столь же опасный, как и бедняга Зденек, я полагаю. Да вы так перехватаете половину прислуги... Уж не считаете ли вы, будто я привечаю комбаттантов?
— Ни в коем разе, Ваша светлость, — торопливо заверил начальник. Понимает — не по чину ему так считать. — Речь идет об опасности для вашей жизни и здоровья. Молю вас взглянуть на наше предписание...
Предписание было от имени льетенанта Швянта, и разрешало подателю бумаги, начальнику специального цесарского отряда, «крушить врагов, где бы их ни нашли».
Специальный отряд. А генерал Керер не дремлет...
Начинался дождь; мокрые кляксы расплылись по камням, умостившим двор. Стефан снова вспомнил деда: тот бы на честную компанию просто спустил собак.
— Что ж, — сказал Стефан, возвратив бумагу, которую начальник торопливо спрятал за пазуху, — очевидно, обладателям такого предписания я не могу чинить препятствий. Что ж, ищите, коли вам стало. Пан Райнис вас проводит.
Специальному отряду провожатый был не нужен, но управляющий тут же оседлал возвращенного Зденекова коня. Стефан постоял на крыльце и ушел в дом. Велел позвать Зденека.
— Не поймают они его, твоя светлость. Я его на дорогу вывел, он и рванул. А потом уж меня и взяли...
Стефан отправил «милицианта» на кухню:
— Скажешь, хозяин приказал налить...
 
Капли упорно и нудно бряцали по крыше, и дом разговорился. Старое дерево — привыкло разговаривать с ветром, а то и с духами, что ветер носит. Брякало, скрипело, постанывало — точно старик, рассказывающий о своих болезнях любому, кто пожелает слушать. Вот и шаги легкие по галерее — верно, опять Агнешке не спится, как война или поветрие — она тут как тут, бродит, плачет. Сама едва не старше того дома. Нелюбимая жена князя Филиппа. Ждала его домой да так и не дождалась.
Юлия собрала женщин в маленькой круглой гостиной, но вместо того, чтоб читать им из Книги Матери, рассказывала свое. Ровно, без запинок, будто по-писаному:
— Вышла к нему тогда хозяйка Длуги, белая дева с косами из водных струй, и спрашивает: зачем потревожил мой покой, рыцарь? А рыцарь молвил ей: дай мне перейти Длугу, чтоб на том берегу завоевать себе честь и славу в бою, да вернуться и просить руки моей панночки. А дева ему отвечает: я реке хозяйка, а не тебе, хочешь — переходи. И буря успокоилась. и луна в темной воде засеребрилась — будто мост перекинули. Только конь рыцарский волнуется, на мост тот ступать не хочет... Рыцарь и спрашивает: отчего напуган мой верный конь, скажи мне, дева? Или не судьба мне будет перейти Длугу обратно? Хозяйка засмеялась и говорит: пересечешь ты реку еще раз, мой рыцарь, и панночка упадет к твоим ногам. Не страшись, поезжай...
Перешел рыцарь брод, как его конь ни фыркал и ни противился, и поскакал туда, где битва разгоралась. А когда бой закончился, повезли рыцаря обратно, в родительский дом — на телеге, смертельно раненого, чтоб успел он отцу с матерью последнее слово сказать. И верно, пересек он реку снова, Хозяйка не лгала, и панночка, увидев его при смерти, упала на колени.
Панночка разозлилась, пошла к реке, оросила ее кровью. Спрашивает у белой девы: зачем его пустила? Зачем дала перейти реку? Та говорит: я рыцарям не хозяйка, чужим нареченным не страж.
Панночка ногой топнула и говорит: скажи, как вернуть его? Дева засмеялась: отчего вы, твари дневные, такие глупые? Как он был жив и руки твоей просил,так ты его не хотела, а как лежит при смерти и стакана воды попросить не может — так решила у Смерти его отобрать?
Панночка в слезы: скажи да скажи как вернуть. Смилостивилась Хозяйка. Говорит: иди к моим братьям и сестрам, через семь полей, через семь ручьев, на луг с лунной травой.
Ушла панночка в ночь, родителям не сказавшись. Перешла семь ручьев, миновала семь полей, шла на свет, что идет от лунной травы. Видит — на том лугу древние танцуют, венки из лунных лучей плетут, веселятся. Испугалась она, а что поделаешь, возлюбленного жалко. Подошла к древним, а они ее в круг вовлекли и давай плясать...
— Нельзя же в круг! — охнула одна из девушек. — Затанцуют!
Юлия только взглянула на нее и продолжала:
— А плясуньей она была хорошей, потому и древним понравилась; кружат они ее, вертят с шага сбить пытаются, да не выходит у них. Развеселились они пуще, венок надели на панночку, на свирели ей играют, остаться просят. А она стала нарочно с шага сбиваться, танец им портить. Остановились, разгневались, зачем пришла, спрашивают, зачем танец разбиваешь? А она им в ответ: нелегко плясать, когда тяжесть на душе, возлюбленный мой умирает, у вас хочу помощи просить. А известно — если они в хоровод взяли, то и в просьбе отказать не могут. И вот один из древних, кому пуще всего танец полюбился, говорит — веди меня к твоему рыцарю, я помогу.
— Нельзя же... Беду приведет...
— Вот и панночка так думала, а что сделаешь — беда уже приключилась. Повела она древнего за собой, а тот вынул из волос ленту, да за руку ее повязал. И говорит: людской век короток, а как проживешь жизнь со своим рыцарем, придешь после к нам на луг, моей нареченной будешь...
Вернулись они, отвела она древнего прямо к рыцарю своему, тот уж почти бездыханный лежит, отец и мать плачут-убиваются... Древний велел панночке всех увести, а ему саблю отдать, ту самую, которой рыцарь врагов своих разил. После саблю эту он панночке отдал, береги, говорит. Что там было, никому не известно, а только рыцарь тот к утру умер, а вечером к невесте своей пришел.
По комнате прошел перепуганный вздох.
— Пришел живой, панночка обрадовалась, на шею кинулась. А рыцарь ей говорит: душа моя теперь в этой сабле. Пока сабля будет пить кровь — буду жить, а как не станет крови — так и жизни моей не станет...
Что прикажешь делать. В тот же день остригла панночка волосы, оделась в черное, саблю на пояс пристегнула, кликнула мужчин со своего двора — да и переехали они снова Длугу всей траурной ротой, туда, где по-прежнему кровавая битва шла. Так, говорят, до самой смерти и водила она роту по земле, искала, где война, где схватка — чтоб только рыцарь ее не оставил...
— А потом? — спросила Ядзя после нескольких минут тишины. — Потом-то древний ее забрал?
— Потом... — Юлия поднялась, — потом и расскажу. А сейчас поглядите, расходиться всем пора да и спать...
— Вот и заснешь с того, — пробормотала Ядзя. В комнате засобирались, зашелестели юбками.
— Что ж вы, пани Юлия, им такие страхи на ночь глядя рассказываете?
— Пусть уж лучше боятся того, чего нет... чем того, что будет.
— Так ли уж нет, — тихо сказал Стефан.
Когда пан Райнис вернулся, дождь уже поскучнел, не гремел, как Матушкин гнев, по крышам и кронам деревьев. Но по монотонному шуму легко угадывалось, что теперь зарядит надолго. Стефан застал управляющего в сенях; тот фыркал и вытирал голову рушником. Дудек стоял рядом и охал.
— Ничего они не нашли, песьи дети, с вашего позволения, князь. Однако поводил я их знатно. Раньше б их просто в лес завел и оставил. А теперь что ж: и лес у нас отобрали.
— Повремените, пан Райнис, — тихо сказал Стефан. — Повремените.
 
Утром, невидимым за плотно закрытыми занавесями, Стефан поднялся с кровати не без труда, досадуя на собственную слабость. Натянул халат и свистнул Рудому. Еще полуслепой ото сна, протянул руку, ожидая, что Рудый ткнется в нее носом. Но пес недвижно лежал у кровати, на месте, которое занимал каждый вечер с тех пор, как Стефан вернулся. Еще не желая верить, он позвал Рудого громче. Не дождавшись ответа, опустился на корточки, погладил его, потеребил рыжее ухо. Тело собаки было холодным, одеревеневшим за ночь.
— Да ведь старый уже был, — бормотал Дудек. — И пожил хорошо, слава Матушке, чтоб нам так пожить... Хозяина дождался, а теперь уж....
Он — дождался.
Стефан отправил слугу за попоной и лопатой. Наскоро оделся, завернул Рудого в попону и отправился с ним в сад.
— Да позвольте, что ж вы, сами, на солнцепеке, — суетился Дудек.
— Это моя собака, — сказал Стефан с таким жаром, что старый слуга отшатнулся и замолчал.
Стефан долбил землю в приступе злости — отчего он не взял Рудого в Остланд? Какой только живности не тащили ко двору, а он — чего побоялся? Только, когда яма была уже глубокой, он понял, что обгорел на солнце, хоть и не выходил из тени яблонь. Летний ветерок перебирал шерстинки на рыжем хвосте, выснувшемся из-под попоны; будто Рудый нарочно решил поиграть. Горло свело; и попона, и вырытая яма чуть преломились перед глазами. Стефан со злостью стал тереть щеки, пока не услышал рядом голос Юлии:
— Да вы же весь в земле. Стойте.
Она вытирала ему лицо, как маленькому, мягким батистовым платком, пока он стоял, неловко опустив руки по швам. Не стала его журить, против ожидания, за то что вышел на солнце и машет лопатой, не оправившись от раны. Сказала только:
— Юзеф так его баловал в последнее время. И везде брал с собой, только в последний раз не взял.
И осталась со Стефаном, пока он закапывал, пока разравнивал яркий холмик свежей земли. И только теперь осознавал — перед этим холмиком, а не выбитым на склепе отцовским именем — что прежняя жизнь непоправимо кончена.
— Пойдемте, — Юлия бросила на могилу наскоро сорванные цветы, — поглядите, вы уже успели обгореть.
 
Вечером Стефан спустился к реке, к тому камню. Нагнувшись к воде, долго тер ладони — ему все казалось, что земля не отмоется.
Если бы я воспользовался даром — мог бы я дать псу вечную жизнь?
А отцу?
Он устроился на камне, вглядываясь бездумно в темную зеленоватую воду, отороченную у берега ярко-зеленой ряской. По воде бежала легкая рябь — волнистая, будто волосы хозяйки Длуги.
Стефан услышал за спиной шаги, но даже они не вырвали его из странного тупого созерцания.
— Друг мой, — сказали за спиной, — да с тебя можно писать картину: "Князь Белта у себя в имении размышляет о судьбах Бялой Гуры". Как думаешь, позвать мне художника?
Вот теперь Стефан обернулся, вскочил. Корда стоял на берегу, опершись спиной о платан, со своей обычной улыбкой на губах — будто он хочет, чтоб улыбка была насмешливой, может, даже циничной — но не в силах сдержать искреннюю радость. Стефан одним прыжком взобрался наверх, заключил друга в объятия. Пожалуй, только Марека он сейчас больше желал бы увидеть.
— Матерь добрая, Стан, откуда? Да ты стал совсем чезарцем.... Как же тебя пропустили через границу?
От Корды даже пахло по-заморски. Резкий аромат анисовой воды не перебил даже неумолимый и тяжелый дух дороги. Сквозь анис пробивался запах нездешнего травяного дыма, въевшегося в одежду.
— По протекции, — Корда отстранился и разглядывал Стефана. — Ты, мой друг, выглядишь очень бледным. Говорят, тебя пытались убить по дороге...
— Да... много развелось разбойников. Кто же оказал тебе протекцию?
— Я приехал сюда, как личный поверенный семьи Монтефьоре.
— Лучше оставь эту службу, Стан. Со дня на день чезарцев начнут хватать на улицах...
— Я попросил расчета вчера. Потому и приехал к тебе. Рассчитываю, что ты будешь меня содержать.
— Боюсь, тогда мне не хватит денег на мировую революцию...
— Ну что ты, я не так уж дорого обойдусь.
— Верно. Пожалуй, ты будешь рад три раза в день питаться у пани Гамулецкой. А она не станет брать с тебя за пиво...
— Полно, — чуть обиженно сказал Корда, — давай лучше поговорим о твоих сердечных делах. По столице ходят слухи, будто ты соблазнил Ее величество, и обманутый муж поскорее выставил тебя за Стену. Что из этого правда?
— То, что меня выставили.
 
Когда они выбрались на дорогу, Корда тронул его за рукав.
— Мне так жаль, Стефан, если бы ты знал... Ты хотя бы успел?
— Нет, — бросил Стефан.
Стан расспрашивать не стал, сочувственно сжал его предплечье. И молчал, пока не дошли до дома.
 
Они сидели в гостиной, в последних лучах дневного солнца, залившего подоконник и кресла, как прогорклое масло. Ядзя принесла рябиновку. В отличие от Стефана, Корда вспомнил о гостинце и вынул из кармана ожерелье цветного стекла. По темному дереву стола рассыпались радужные блики, Ядзя счастливо заахала.
Они виделись не так давно — в самом начале весны... Время тянулось неровно — то казалось, что оно тянется бесконечно, как нить в руках у Юлии, то, будто ту же нить, его складывали вдвое, вчетверо — и теперь было трудно понять, как давно он уехал.
Стан набил трубку чем-то странным, распространяющим по всей гостиной сильный запах, тревожащий, хоть и приятный..
— Уж не коччу ли ты приучился курить в Чезарии?
— Листья падуба, мята и лаванда. Такая же невинная смесь трав, что в твоем эликсире. Но ей-же ей, никогда не мог понять, как ты пьешь эту гадость. Все-таки жизнь в Остланде извращает вкусы...
— Я бы мог сказать то же о Чезарии, если б не знал, что ты остался патриотично верен пиву у Гамулецкой...
Корда оживился было при воспоминании о пани Руте, но потом сказал серьезно:
— Я провел несколько дней в столице. Все только об этом и судачат, и все растеряны. Они думали, что кто-то из стариков возглавит восстание...
— Стариков не осталось, — сухо сказал Стефан. — Остались мы.
— В столице болтают о нападении.
— Что говорят?
Корда пожал плечами:
— Разное. Но ходят слухи, будто цесарь пожалел, что так просто отпустил старого друга, и послал за ним убийц. На белогорскую землю, чтоб остландскую не марать.
— Ну что ж, я это заслужил.
Корда понял:
— И об этом я слышал. Мол, будет князю Белта урок, как с Остландом дружбу водить... Но род Белта жалеют. Убьют тебя — и все, род прервется...
— Им нужен Марек.
Не запятнанный предательством, чудесно возвращенный к жизни Марек Белта. Стоит ему въехать в Швянт на белом коне, во главе войска — и город будет взят. И на большом Совете Мареку отдадут голоса и те, кто Стефану не подаст руки.
Вот только Марек — понять бы где, в Чеговине или в Чезарии, и без помощи Стефана до города не дойдет...
— Он знает?
— Я сам узнал, только добравшись до Швянта.
— Он не должен узнать.
— Такого не утаишь, Стефко. Мы пока еще не за Стеной, рано или поздно новости просочатся.
Стефан провел рукой по глазам.
— Марек будет ехать домой. К отцу... Брат мог сколько угодно дерзить ему, но все это... потешное войско, все его разъезды по Чезарии — это только ради отца, Стан.
Марек с самого детства считался драчуном и горячей головой; даже став в юности дуэлянтом, Стефан не мог тягаться с братом — да и охоту к поединкам отец быстро у него отбил. И детским чутьем, еще более обостренным из-за смерти матери, Стефан угадывал, что отцу — который и сам был бунтарем — дерзость и ребячества Марека дороже, чем его, Стефана, размеренное послушание. Но Марек был чист, и бунтарство его шло от ясного подросткового чувства справедливости. Он не носил в себе осколок ночи, как Стефан, не напоминал о безвозвратно и бесславно утерянном.
— Марек считает тебя отцовским любимчиком, — тихо сказал Корда. — Я не привез тебе письма от брата, мы побоялись. Сейчас не время для детских шифров.
— Ты говорил, что приехал с посольством...
— Ты думаешь, что посольские законы теперь защищают от обыска? Напротив. Но я везу тебе новости от Марека...
— Как он?
Корда замялся. Матушка, не хватало еще, чтоб с Мареком что-то случилось. Стефан всегда успокаивал себя мыслью, что хотя бы Марек, в залитой солнцем Флории, у короля Тристана за пазухой, — в безопасности. Но эти его разъезды... Чего стоит заработать лихорадку, ввязаться в драку, попасть в руки к разбойникам...
— Тьфу, тьфу, Стефко! Ничего такого. Твой брат женится, только и всего.
— На ком же?
— На Джованелле Монтефьоре. Наследнице Монтефьоре, если тебя это интересует.
Монтефьоре. Те, кто продал Мареку оружие.
"Ты не знаешь, что это за люди, Стефко..."
— Марек, — Стефан опустился в кресло, ноги не держали его. — Матерь добрая, я-то думал...
— Думал, добрый король Тристан отдаст ему дочь в жены?
Очевидно, нет; оловянные солдатики годятся, чтоб играть в них, но игрушки остаются игрушками.
— Не печалься так, Стефан. Эта Джованелла весьма хороша собой.
— Прекрасно. Мы породнимся с торговым домом.
— У которого достаточно денег, чтобы купить весь Швянт вместе с льейтенантом. Я бы на твоем месте радовался, что твой брат не будет голодать, когда ты разоришься на восстании. Не говоря уж о запонках.
— Прости?
— Ты ведь согласился меня содержать, помнишь? Тебе придется покупать мне запонки. Желательно — золотые.
— Избаловали тебя чезарцы. Сойдемся и на серебряных, — он против воли рассмеялся, поднял голову: — Мать добрая, Стан, как я рад, что ты приехал.
— Я и сам рад быть дома. А теперь сделай милость — расскажи, кто на самом деле хотел тебя убить.
Стефан пожал плечами:
— Дражанцы.
Ему показалось, что в зале невыносимо душно; он подошел к окну, нетерпеливо отдернул колеблющуюся занавесь: как всякую ночь, в темноте ему не терпелось надышаться.
«Дражанец», — признался тот, кого Стефан убил.
«Кто-то, кто достаточно хорошо знает орден», — сказал Стацинский, которому, как оказалось, в Ордене рассказывали не все.
Домн Долхай вряд ли желал, чтоб к власти в Драгокраине пришли те, кого он отлавливал по кладбищам в первозданном наряде...
Но если посол знает, какой крови остландская цесарина — отчего же он не сообщил господарю? Но если сообщит — трудно представить, что за смута разыграется в Драгокраине — и в Остланде. Если наследник вампир, то права на трон не имеет, а коли господарь Николаэ не приметил, что сестра у него чужой крови, так он и сам, верно, такой же...
Нет, на месте посла он и сам бы поостерегся рассказывать. А вот о Стефане шепнуть словечко дружественному ордену — это другое дело... Посол не мог не понять, отчего такая скорая отставка; и наверняка мог предсказать, чем опальный князь будет заниматься на родине.
— Вот дела. Дражанцам ты когда успел насолить? Или господарь поверил слухам о тебе и своей сестрице?
— Не господарь, — пробормотал Стефан. Он дотронулся, забывшись, до раненого бока, и отдернул руку, подивившись, что до сих пор — так больно.
Он вздохнул и рассказал Корде о дражанском после.
— Постой, Стефко, — а ведь Стан не знает о первом нападении. Никто не знает, кроме Войцеховского да незадачливого анджеевца. — Ведь цесарь сам вынул палку из колеса, какой интерес теперь тебя убивать?
Вынуть-то вынул... да только запустил ею в муравейник.
— Домн Долхай не хочет переворота на родине.
— Какого еще, — Корда осекся. — Переворот. В Драгокраине. Чтоб цесарь в нашу сторону меньше смотрел, а смотрел на «младшего брата»...
Он хлопнул ладонью по колену:
— Ну ты и лис! А помню, все причитал, как сидит у Лотаря за пазухой и для отчизны ничего не делает...
— Какой из меня лис. Скорей уж волк, который все смотрит в лес. Так его величество изволили выразиться...
Корда замолчал — неловко, как молчат о покойном. Стефан сообразил, что пора бы попросить свечей, но не в силах был отойти от окна.
— Так что за новости из Чезарии? — в конце концов спросил он у Корды. Тот отозвался живо:
— Там что ни день, то новости. Наш Капо едва не расплевался с Флорийцем, мол-де, тот не знает, как вести дела, и не дает другим. Но потом Тристан надавал заказов чезарским домам, и Капо успокоился...
— Полагаю, заказы были не на оливковое масло...
Корда кивнул. Странная жесткость была в его глазах, и Стефан гадал — появилась ли она там недавно, или он и прежде видел такое выражение на лице друга, только забыл.
— Дом Монтефьоре тоже брал заказы?
Вместо ответа Корда нагнулся через стол к Стефану:
— Они выступают в начале осени, Стефко. Капо не станет воевать в открытую, но по городам уже собрали наемников. Говорят о флорийских легионах твоего брата — какой честью будет для несчастных изгнанников вновь ступить на родной берег, и прогнать с земли захватчиков... Ты понимаешь, что это будет, Стефан?
— Я знаю, что это будет, — сказал он, думая о необъятных и густых лесах Драгокраины.
Постучал в дверь старый Дудек:
— К вашей светлости посетитель. Назвался паном Войцеховским, и желает непременно пана видеть.
— Ты впустил его? — резко спросил Стефан, поднимаясь и отодвигая кресло.
— Впустил, да не дальше сеней. Велите передать, что пана нет дома?
— Да нет, — сказал Стефан, — проси.
И, поймав удивленный взгляд Стана, добавил:
— Ты ведь, кажется, хотел узнать правду...
 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз