Роман «Твоя капля крови». Часть 3. Ина Голдин, Гертруда Пента


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки: |

Предыдущая частьо

Глава 18
— Что еще за Войцеховский? — спросил Корда.
— Родственник. По матери.
Корда прицокнул зубами, задумавшись, и начал было:
— Что-то ты путаешь, Стефко...
Но тут дверь распахнулась, и Войцеховский стремительным шагом вошел в гостиную. Дудек, едва поспевавший за ним, выглядел озадаченным. Стефан велел ему закрыть двери, и тот вышел, недовольно ворча.
Войцеховский повернулся к Стефану; взметнулись и опали полы неизменного черного плаща. Было в зловещей атмосфере, которую вампир создавал вокруг себя, что-то театральное.
— Князь Белта, — сказал он, — я рад видеть вас в добром здравии. Я слышал, на вас снова напали. Отчего ж вы так неосторожны? На сей раз я не успел бы вам помочь. Слишком поздно мне сообщили, что вы возвращаетесь в Бялу Гуру.
— Мое возвращение для многих прошло... неожиданно, — сказал Стефан. — Но мне помог ваш совет, дядя. Не держи я пистолей при себе, Матерь знает, как все могло бы закончиться.
Корда перестал дымить и разглядывал вампира с откровенным любопытством.
— Позвольте вам представить. Благородный Станислас Корда, мой друг. Ласло Войцеховский, принц крови ... мой дядя.
Если рука Войцеховского и показалась Стану слишком холодной, тот не подал виду.
— Я сочувствую вашей трагедии, — заговорил "дядя". — Мне искренне жаль покойного князя, это был человек старой породы, теперь таких уж нет.
Стефан вспомнил найденные в шкатулке письма. Может, и в самом деле жаль; он ведь приходился отцу как будто кумом. Да и о старой породе Войцеховский знает поболе многих.
Но, будь отец жив — вряд ли он допустил бы, чтоб Стефан спелся с кланом Михала.
Даже ради Бялой Гуры.
— Я сожалею, что беспокою вас, когда вы не оправились еще ни от потери, ни от ран. Однако дело наше не терпит более отлагательств.
Войцеховский отвесил короткий поклон в сторону Корды.
— Покорнейше прошу меня простить, но мы с князем должны побеседовать наедине.
Может быть, этот поклон и зацепил Стефана; и то, как небрежно, походу, "дядя" обращался к Корде — видно, кровь у того недостаточно чистая. Но хотел он, чтоб Стан остался, не в пику Войцеховскому, а оттого, что самому ему сейчас больше всего желалось искренности. И если он отошлет Корду сейчас, а после будет неловко лгать о разговоре — то встанет между ними отчужденность, которой потом он не преодолеет. Да и стоило ли таиться? война со всех сорвет покровы.
— Как я говорил вам, Стан — мой старинный друг, и он не меньше моего радеет за судьбу Бялой Гуры. Я не держу от него секретов.
Войцеховский поглядел на него, как на расшалившегося ребенка. Поджал губы:
— Боюсь, — сказал он Корде, — что наш разговор покажется вам удивительным и пугающим, сударь.
— Я только что прибыл из Чезарии, — жизнерадостно сообщил Стан. — Вряд ли что-то покажется мне пугающим, и уж тем более — удивительным. А его Светлость умолчал об одной детали. Я не только его друг, но с недавнего времени еще и его поверенный. И что-то подсказывает мне, что ваше общее дело такой натуры, что без поверенного его лучше не обсуждать. Не желаете ли покурить заморской травки? С самого берега Пепельного моря...
— Благодарю, — сухо сказал Войцеховский. Если сейчас он развернется и уйдет — значит, Драгокраина может обойтись без князя Белта.
Не ушел; однако так и не сел, остался стоять у камина. Сцепил руки за спиной, нависая над Стефаном.
— Я полагаю, кузина рассказала вам о своем отце?
— Ее ве... — Стефан спохватился. — Ваша кузина обещала нас представить.
— Именно для этого я и здесь, князь Белта. Пришло время вам отринуть страхи и познакомиться наконец с вашими кровными родственниками.
Лицо его приняло неуместно сентиментальное выражение.
— Я рад, что именно мне доведется представить им сына Беаты. Вы окажете всему нашему клану честь, если отправитесь со мной. Ведь несомненно, вы понимаете, племянник, что нашему господарю сейчас небезопасно путешествовать.
— Как вы сами знаете, князя тоже подстерегает немало опасностей, — вмешался Корда. Войцеховский обратил на него недвижные, портретные глаза. Стефану показалось: вот-вот и он рассмотрит на безупречно выписанном белом лице еле заметные трещинки, что бывают на старых картинах.
— Мой долг, как родственника — позаботиться о князе Белта и охранить его.
— Когда вы желаете ехать?
— Сейчас, — просто сказал Войцеховский.
— Что за срочность?
— Теперь все срочно, племянник. Как для нас, так и для вас. Я привел вам коня.
Что ж... Вот оно, наконец, и началось. Матерь его знает, чего он ждал, какого сигнала — может, небесных труб, или чтоб прошла над домом Охота князя Станисласа? Ни охоты, ни труб, только неживой человек у негорящего камина. Несколько мгновений было тихо; а потом он услышал за дверью слабые, бессильные рыдания пани Агнешки.
Горе будет?
Стефан поднялся:
— Буду рад сопровождать вас, дядя.
Войцеховский кивнул, словно только такого ответа и ожидал.
— Я буду ждать вас у ворот. Кони там.
— Но постойте, — начал Стефан.
— Как вы понимаете, приглашать меня на ужин бессмысленно. Если пожелаете, мы поужинаем... дома.
Метнулось черное — и Войцеховский исчез с глаз. Корда крякнул и помянул Матерь.
— Поверенный? — обернулся к нему Стефан.
— Лучше, чем бедный родственник, разве нет? Что за дичь он говорил, Стефко?
— Отчего же дичь?
— Стефан, — раздельно проговорил Корда, — клан Михала в Драгокраине давно вымер.
— Был истреблен, ты хочешь сказать, — вырвалось у Стефана.
— А, пожалуй, и так.
Отчего-то от этих слов, а не от визита Войцеховского, Стефану стало не по себе; резко, как в детстве, ощутилась ночь вокруг, почудилось на затылке холодное дыхание.
— А пока их не истребили, как ты выражаешься, слухи о них ходили самые неприятные... Вот мне и интересно, что это за человек, и отчего ты называешь его дядей.
— Я никому не говорил об этом. Никто, кроме семьи, не знает. Катажина из Маковецких — мать Марека, не моя. А моя... была сама из клана Михала. Отец быстро женился после ее смерти.
Корда сглотнул.
— Что за новости, — сказал он деревянным голосом. Кажется, его все же получилось удивить. Но не испугать; друг сейчас же нахмурился, и выражение его стало деловым, расчетливым.
— Допустим... Но откуда тебе знать, что он из тех... Что он не проходимец, не шпион из Остланда?
— Отец знал его давно, с моего рождения. В наших жилах течет одна кровь.
Это оказалось неожиданно просто сказать. Но слова упали в тишину, в которой незаметное обычно тиканье часов превратилось в громыхание.
Стефан едва не спросил: «Разве не ходили обо мне слухи?» Сейчас, как никогда, он удивлялся, что не ходили. Но что толку спрашивать у Стана — он родился не здесь, и друзьями они стали уже в Университете.
Корда прищурился, сделал оборванное движение, будто хотел отступить на несколько шагов — но не решился.
— Так это с ними ты затеваешь переворот? Выходит, дети Михала выжили и хотят обратно трон? Матерь добрая. А ты еще Марека попрекал, что он с чезарцами связался.
— Мне нужно ехать, Стан. Прости, что бросаю тебя в первый же вечер...
— Отчего это князь Белта по приказу такого дяди готов и в ночь сорваться?
— Оттого, что князю Белте нужна дражанская поддержка. Я хочу, чтоб Мареку дали пройти по Драгокраине. По свободной Драгокраине.
Корда только хмыкнул; но когда Стефан собрался уходить, он вскочил с кресла.
— И думать не смей, чтоб я пустил тебя одного.
— Постой, — он уже раскаялся, что не захотел говорить с Войцеховским наедине. Схватил Корду за локоть:
— Ты говорил, что слышал о клане Михала. Ты понимаешь, что эти люди такое? Понимаешь, что я такое?
Стан высвободился.
— Ты — князь Белта. Надежда Бялой Гуры. Забудем, что я твой друг, но если я позволю тебе сейчас ускакать в ночь неведомо с кем, мне этого не простят. К тому же, гляди — я уже одет в дорожное...
Сам Стефан одевался в спешке, нервно. Стана он нагнал почти у самых ворот. Тот, несмотря на тепло, был в плаще с меховым подбоем.
— Что ж ты укутался? Ведь лето...
— Вечером холодает, — сказал тот угрюмо. — А я не виноват, друг мой, что у тебя дела то до рассвета, то после заката, а не как у людей.
Ночь была спокойной, недвижной, светлой. Темное небо белесой серебряной паутиной затянули облака, но луна, разорвав эту паутину, светилась будто из бездонного черного колодца. Она была безупречно-круглой, близкой — можно разглядеть пятна, складывающиеся в человеческое лицо. Недоброе лицо. Тут и там звезды проблескивали через облака. В темноте, через поля, виднелись огоньки — где-то поздно ложатся...
Войцеховский ждал их у ворот, как и обещал. Коней Стефан едва разглядел в темноте — оба были абсолютно черными.
— Уместно ли, — досадливо сказал вампир, завидев Корду.
— Я сказал вам, у меня нет тайн от моего друга. А мои тайны он станет хранить, как свои.
— Что ж. В таком случае я уступлю вам своего коня, — Войцеховский свистнул, и вороной оказался рядом. — Этот вас пугаться не станет...
Конь фыркнул и ткнул мордой Стефана в плечо. А вот собрат его, стоило Корде подойти, яростно заржал и встал на дыбы.
— Похоже, ваша скотина людей не любит, — пробормотал Стан.
— Отчего же, — сказал Войцеховский. — Любит...
Стефан отозвал его в сторону.
— Если во время нашей поездки с ним что-нибудь случится, нашей дружбе конец. И родственному понимаю — тоже.
Вампир пожал плечами.
— Не беспокойтесь так. Он — ваш. Я говорил вам — у нас не принято трогать чужую добычу...
— Постойте, а вы...
— Я отправлюсь своим ходом.
— Позвольте поинтересоваться, куда мы едем? — Корда на своего коня глядел с недоверием. Стоило ему протянуть руку за вожжами, как тот снова попытался его лягнуть — Стан едва отскочил.
— В Драгокраину.
— Да вы ума решились. Вы, кажется, говорили, что к утру вернетесь...
— Полагаю, сударь, — сухо отвечал Войцеховский, — мы все же найдем, чем вас удивить.
Стефан сам подвел ему коня — тот и не думал капризничать, — поддержал, пока друг взбирался в седло.
— Удержишься?
— А что делать...
Друг неуютно повел плечом.
— Что ж, если вы готовы... — Войцеховский крутнулся на месте, миг — и человека не стало, а над головами порхает и кричит истошно летучая мышь.
Корда присвистнул. Стефан кивнул. Мышь взмыла вверх и полетела вперед над широкой дорогой от поместья. Стефан тронул коня.
Ох как рванул дражанец, с места — и в галоп. Бледная, политая лунным светом дорога бросилась под копыта, дыхание перебило ветром. Платаны по бокам дороги сливались в неразличимую сплошную тень. Стефан глянул за спину — Корда несся следом, лишь немного отстав. Детский испуг — упасть, сломать шею — мешался с восторгом, тряска забылась, стоило оторвать взгляд от гривы, поднять голову. Он во весь опор скакал по ночи — по черному, тихому, замершему пространству. Стефан расправил плечи, распрямился, приноровившись — так быстро — к ходу вороного. Ощутил себя саравом, из тех, что скачут на лошади без седла, набирая ветра в рубахи. Дражанец разрезал полотно ночи мягко и неумолимо, как лезвие разрезает шелк. Захотелось, как в детстве, раскинуть руки — лететь. И только когда тряска вовсе исчезла, когда ход стал невозможно ровным — Стефан глянул вниз и увидел, что копыта не отбивают уже чечетку по старой дороге, а несутся по воздуху. Выдохнул резко, выпустил вожжи, от неожиданности едва не полетев вниз — а дорога плавно и неумолимо уходила вниз; вот уже и отливающие оловом кроны деревьев оказались под ногами, а он все не мог поверить. Вспомнил о друге, оглянулся, и только увидев чужого коня, не касающегося земли, понял — правда.
— Держись! — крикнул он, но ветер смял крик, затолкал обратно в горло. Нога скользнула, и сердце рухнуло вниз — на ставшие игрушечными поля. Стефан выругался, крепче прежнего вцепился в гриву, пригнулся к самой конской спине. В ушах свистел ветер. Матерь добрая, а Корда как в воду смотрел: здесь, на высоте, холодно! Влажный, обжигающе-свежий воздух врывался в легкие. Облака плыли навстречу — отсюда необычно рваные, с посеребренной подкладкой. Шпиль деревенской церкви выплыл прямо под копыта. А конь шел так же легко, будто по дороге. Чуть отдышавшись, Стефан посмотрел вниз — и не мог уже оторвать взгляда от ровных квадратов пашен, темных скопищ уснувших деревень, блестящей ленты реки. Стало весело, нестрашно; он расцепил руки, перехватил вожжи и засмеялся.
— Но-о!
Крик затерялся под звездами.
Он встал в стременах и, позволил ветру бить себя в грудь. Эх, Марека бы сюда! Вот, кто будет всю жизнь жалеть, что пропустил такую скачку. А потом и брата выбил ветер из головы, и остался только простор — под головой, под ногами, вокруг — такой простор, что пьешь полной грудью и никогда не напьешься. Он будто опьянел, как давно уж не пьянел от вина; смеялся во весь голос, забыв и о Войцеховском, и о Корде и о том, куда направляется. Здесь, в гуще облаков, растворились и имя, и титул; осталось лишь нарастающее чувство свободы, которого он, кажется, с рождения не знал. Вырастала перед ним, приближалась огромная, светлая, спокойно дышащая луна. И на одну лихую минуту представилось: дать коню шпор — и самому пропасть, поминай как звали — он и сам уже не помнит...
Что-то закричало пронзительно, неприятно у самого уха; черное крыло задело щеку, когти вцепились в плечо. Стефан снова глянул вниз — там светляками в траве горели огни пограничных башен.
Драгокраина.
Стефана будто водой откатили. Значит, и эту подлунную свободу он себе выдумал. Конь скакал, видно, привычной своей дорогой, и Войцеховский не выпускал его из виду. Тут он только вспомнил о друге, оглянулся во внезапном страхе: Корда по-прежнему держался позади. Вот и приграничные городки уплыли назад, и дальше под копытами были только горы, подернутые лесом, как призрачной дымкой. И скоро, пролетев над заброшенным замком с обломанными башнями, вороной стал спускаться, и скоро уже копыта загремели по остаткам древней каменной дороги.
Они приземлились там, где лес расходился в стороны, сменяясь редким колючим подлеском, а дальше — полями. Было глухо; сами деревья, казалось, были скованы беспробудным сном. Замок возвышался теперь позади, нависая над лесом, о и отсюда было видно, как в окна беспрепятственно льется луна.
— Нет, племянник, — засмеялся Войцеховский, возникнув рядом, — туда мы не поедем. Каких бы сказок вы ни наслушались, вряд ли вы верите всерьез, что люди нашей крови спят в гробах в заброшенных замках...
Стефан пожал плечами. После этой скачки он готов был поверить во что угодно. Он подъехал к Корде; друг был бледен, губы тряслись, руки стискивали вожжи.
— Я б-бы в-выпил.
— Боюсь, здешнее питье тебе не понравится, — Стефан ободряюще сжал его плечо. — Вернемся, дам тебе капель князя Филиппа, я знаю, отец приберег бутылку...
— Поезжайте прямо, дорога выведет вас в поле, а дальше — скачите к шахте.
— К какой, — мышь снова сидела у него на плече, вонзив когти еще больнее — должно быть, до крови.
— С-странный у т-тебя дядя, — пробормотал Корда. По крайней мере, он совладал со своим вороным. Стефанов дражанец пряднул ушами и сам потрусил вперед.
— А откуда ты знаешь, друг мой, что это не ловушка? Что нас сейчас не выловят среди леса и не объявят белогорскими лазутчиками?
— Скорей уж чезарскими. При тебе же чезарские бумаги?
Стефан и сам не мог себе объяснить, отчего верит новоиспеченному дяде. Войцеховский вызывал у него безотчетное отвращение и тревогу, как любой посланец Врага. Ему не нравилось, как открыто "родственники" пожелали его использовать. Но при этом в словах вампира Стефан не сомневался. Хоть с Войцеховским он и не пил из одного бокала.
Да верно, скоро выпьет...
Они выехали в поле; хорошая каменная дорога тут давно заросла. Впереди возвышалось высокое, темное строение, зловещее посреди пустого поля. Стефан сперва принял его за мельницу, но потом разглядел надшахтный выход над крышей. За полями начинались горы; значит, они совсем недалеко от границы...
Заслышав, что кто-то подъезжает, из надшахтного домика высыпали люди. Будто сами собой зажглись факелы, и Стефан заморгал от яркого света. Люди эти, заспанные и хмурые, одетые по-крестьянски, и бровью не повели, когда мышь слетела со Стефанова плеча и обратилась в человека. Они постягивали шапки; Войцеховский поздоровался с ними по-дражански, а потом отдал какой-то приказ — Стефан не понял. Подумал сперва — позаботиться о лошадях, но оба вороных умчались в поле, едва они с Кордой спешились.
— Что это?
— Когда-то здесь добывали соль, — сказал Войцеховский, — но после войны все забросили. И никто не подходит к ней близко, потому что у этой шахты... плохая репутация.
Стефан не сразу понял, что война, о которой говорил вампир — та самая, когда Михал повел свои войска против саравов. Той войне больше двух веков, а "дядя" говорит о ней так, словно тела только сейчас с полей убрали.
— Репутация оправданная, я полагаю?
Уже знакомая тонкая улыбка рассекла бледное лицо:
— Весьма.
— А ведь говорят, что люди нашей крови не любят соль.
"Дядя" поморщился:
— Никто не любит соль... когда она рассыпана. Здесь же нужно чрезвычайно постараться, чтоб ее рассыпать. Что ж, господа... Приветствую вас во дворце нашего господаря Михала.
Им пришлось пригнуться, проходя под притолокой из старых, потемневших бревен. Внутри, в просторном помещении Стефан разглядел деревянный ворот, а рядом зиял темнотой вход в шахту. Один из вошедших вслед за ними отпер ржавую решетку. Войцеховский забрал у него факел и ступил внутрь.
— Прошу вас...
Колышащийся свет падал на ступеньки, вырубленные в поблескивающем камне. Они уходили вниз, завинчиваясь, будто лестница в храмовой башне. Едва Стефан шагнул вниз, как его объял влажный могильный запах. Будто в логово самого Врага они спускаются. Спускались долго. В шахте было несколько ярусов, периодически они оказывались в широком туннеле, и по прогнившим доскам шли к следующему спуску. Все казалось заброшенным, но порой в свете факела на серебрящихся от соли стенах проступали странные и четкие лики. Не чудовища, не кровососы — суровые, торжественные лица воителей в древних шлемах. Правители из древнего рода Михала... От одного такого лика Стефан отшатнулся, услышав пронзительный, скрежещущий крик. Но это только жившие в коридорах летучие мыши приветствовали Войцеховского. Чем ниже они спускались, тем становилось холоднее, и стало отчетливо слышно, как у Корды стучат зубы.
— Уже недолго, — будто в ответ на это сказал Войцеховский. Наконец они снова ступили на дощатый настил — но теперь оказались не в коридоре, а в галерее. Стены здесь сверкали, желто-зеленые отблески ложились на резные колонны галереи, нависающей над пустотой. Внизу — замершая блестящая поверхность, будто пятно слюды. Соляное озеро.
— Мы пришли, господа.
Теперь Стефан увидел впереди огромную кованую дверь, украшенную теми же узорами, что и галерея. Будто услышав их шаги, дверь с лязгом и скрипом стала открываться. Факел погас. Стефан схватился за перила; ему показалось, что ворота эти ведут в царство Врага, и теперь оттуда вырвется проклятый огонь, и поглотит их всех.
Но когда лязганье прекратилось, за дверью открылась огромная зала, полная света, музыки и голосов; и слуга в нарядной ливрее зычно провозгласил:
— Князь Стефан Белта!
 
Зал почти полностью был выложен тем же мерцающим камнем. На полу — узорная плитка, а по стенам — бесконечные зеркала, в которых отражались, дробились, множились фигуры и свечные огни. Только Корда там не отражался, и вместо Стефана — неясное мутное пятно, будто зеркала местами забыли протереть.
Собрание походило на вечер у Ладисласа, даже кафтаны — длинные, с меховой оторочкой, что носили здешние гости, напоминали старомодный костюм посла.
Будто новичков на цесарском балу, их с Кордой сразу окружили любопытные: бледные, державшиеся со старомодным достоинством мужчины, желавшие познакомиться с «сыном Беаты», женщины с карминными губами, которые улыбались ему и благодарили за то, что наконец развеял скуку. И у тех, и у других были на редкость богатые наряды: яркие рубиновые мониста возлежали на белоснежных шеях, на запястьях сияло червонное золото или отбрасывал блики горный хрусталь. У кавалеров костюмы были с богатой вышивкой, усыпанные самоцветами, рукоятки шпаг увиты золотом. Но чем больше Стефан присматривался, тем сильней ему казалось, будто эти украшения — давные, подернутые временем сокровища тетки Магды. Несмотря на яркий свет, заливший анфилады, на сверкание вьевшейся в камень соли и высокие потолки, Стефана не покидало ощущение, будто он оказался в склепе.
Корда прошипел ему скандализованно:
— Отчего ты не сказал, что тут будет званый вечер? Хороши же мы теперь с тобой в дорожном!
Стефан не успел ему ответить; вдруг стало тихо, толпа расступилась. По подземной зале:
 — Привествую тебя, Стефан, сын Беаты, князь нашей крови. Подойди и будь хорошо принят!
Человек, сошедший с возвышения, которого Стефан не разглядел сперва из-за толпы, был молод и тонок, худая шея тонула в роскошном собольем воротнике. В ухе у него сверкала рубиновая капля — куда крупнее той, что носила Доната. Он приветственно воздел руки. Лишь подойдя близко, Стефан понял, что молодость его — это молодость вылепленной века назад мраморной статуи. Та же обманчивая мягкость в лице, та же хрупкость — оступись он, и рассыплется белой каменной крошкой...
Как завороженный, наблюдал Стефан за тем, как статуя, дышащая древностью, шагает к нему, заговаривает. Только глаза были по-настоящему живыми на лице без морщин, как у фарфоровой куклы.
— Я рад приветствовать Золтана, сына Михала, законом богов и людей господаря Драгокраины. Благодарю тебя за честь, господарь, что принимаешь меня в своем доме.
— Да, такие теперь дворцы у дражанских господарей. Но теперь уж недолго нам томиться в заключении. Час пришел...
— Пришел, — эхом прошелестела зала.
— И тебе настал час понять, кто ты на самом деле.
«Ты — Стефан Белта, сын Юзефа Белты... Вот и все что людям надо знать... и все, о чем тебе нужно помнить».
— Понять, — сказал Золтан, сын Михала, — и встать наконец рядом с твоими братьями и сестрами.
Стефана подспудно раздражала муть вместо отражения, когда взгляд падал на одно из зеркал.
— Сядь же и выпей со мной, сын Беаты, — Золтан сделал приглашающий жест. Стефан поднялся на возвышение, потянув с собой Корду — по нему взгляд вампира скользнул, не задев. Стан встал рядом с креслом, куда опустился Стефан. Войцеховский — около своего господаря. Остальные приглашенные, хоть и отошли, чтоб не толпиться вокруг, глядели внимательно и с ожиданием. По лицам их бежала легкая рябь — от люстры, подвешенной к потолку и тускло сияющей каждой своей гранью.
Подскочил слуга с подносом. Стефан издалека почуял знакомый запах. Только здесь его вряд ли станут поить козьей кровью...
Бархатная куртка слуги вблизи оказалась потертой, мех на шее у Золтана — прореженным и побитым молью, которая Мать знает, как завелась в подземных хоромах.
Вот такая теперь свободная Драгокраина...
Корда тоже взял бокал, привычным жестом знатока потянул носом — и сумел не поморщиться.
— Что же, сын мой, — очевидно, у Золтана было столько же прав называть его сыном, сколько у Войцеховского — именовать племянником. — Выпьем же за волю судьбы, пожелавшей, чтоб мы встретились.
На сей раз Стефан и не подумал отказываться. Он и не смог бы, и так сдерживал жажду из последних сил. «Родственники» смотрели со всех сторон, будто падальщики, ожидающие, пока волк расправится с добычей. Стефан вздохнул судорожно и несколькими жадными глотками опустошил бокал. Его повело, голова закружилась — он едва не упал с возвышения, но почти бесплотные руки удержали его.
— Ну, ну же. Еще глоток, и станет легче...
По зале побежал шепоток, и Стефан распрямился в досаде на себя.
Силы вернулись, в мыслях наступила полная, почти тревожащая ясность.
— Ты слаб. Ласло говорил, что тебя пытались убить.. Кто же осмелился на такое злодеяние?
— Ваши политические противники.
Войцеховский нахмурился:
— О ком вы говорите, племянник?
— О домне Долхае, — Стефан наслаждался непривычной ясностью мыслей. — Он знает обо мне... и о вашей кузине, дядя. Но до сих пор не проговорился, раз во дворец не пришли с огнем...
— И тем не менее, вас он пытался убить.
— Очевидно, он знал, зачем я отправляюсь домой. Я не знаю, отчего медлит домн Долхай и на чье благо он старается...
— На этот вопрос, — Золтан чуть наклонил голову, рубин блеснул в ухе, — я отвечу тебе без труда. Долхаи издавна старались только для себя. Именно они утверждали семье Костервальдау, что ни одного человека нашей крови больше не осталось в стране... Теперь и ты, князь, пострадал за наше дело.
— За наше дело, — повторил Стефан с нажимом. — Только действуя сообща, как верные друзья, мы сможем достигнуть нашей цели. Полагаю, я достаточно уже сделал, чтоб доказать свое расположение к вам...
— И ты хочешь знать, какую дружбу мы тебе предлагаем. Мы должны казаться тебе престранной бандой.
— Отнюдь.
Он хорошо знает, на что способны остатки древнего княжеского рода, загнанные в угол. Затиснутые в шахту.
— Я верю, что вы способны положить конец Костервальдау. Но мне неизвестно, когда это будет.
— Уже совсем скоро, — сказал вампир мягко, будто пытался усмирить нетерпение — но не Стефана, а свое собственное. — При следующей полной луне его царству придет конец. И тогда свободной Драгокраине будет нужна поддержка свободной Бялой Гуры. И я хотел бы, чтоб в Бялой Гуре правил наш человек, мой брат по крови.
Стефану пришли на память часы, которые он так и не забрал из кабинета во дворце. Там тоже любили говорить про «братскую» любовь Остланда к Бялой Гуре...
— Мы с тобой уже родичи, Стефан, сын Беаты. Я рад, что в такой тревожный час ты решил вернуться к семье...
Мать не считала их семьей. Предпочла выйти замуж за смертного и погибнуть...
Но если б умереть пришлось отцу, а ей — возглавить траурную роту против остландского войска? Разве тогда она не вспомнила бы о «братьях и сестрах»?
— Побратиму господаря ни одно существо нашей крови не откажет в помощи, — вампир будто читал его мысли. — А помощь сейчас нужна нам обоим...
— Ваша правда, господарь. Я прошу, чтоб наши войска смогли пройти по вашей земле. Он будет сражаться не только за нашу свободу, но и за вашу.
— Доверю ли я чужой армии зайти на наши земли, когда они только вздохнут от врага, — вампир сузил глаза, и лицо его закаменело, на миг он стал тем, кого напоминал, сам превратившись в соляного идола. Но касание его руки было до омерзения мягким, будто летучая мышь тронула щеку крылом. — Доверю, если нужно будет помочь побратиму. Кровь — самый верный залог, Стефан, ей не солжешь. Готов ли ты дать мне такой залог?
Зал затих, так что слышался мышиный писк по дальним углам. Корда сидел очень прямо, согнав с лица всякое выражение.
А рыцарь ей говорит: душа моя теперь в этой сабле. Пока сабля будет пить кровь — буду жить, а как не станет крови — так и жизни моей не станет...
— Я готов, — Стефан повысил голос, — стать твоим братом, господарь, но не слугой и не мечом. Я стану одним из вас, потому что с чужим вы не будете иметь дела, и я подпишу договор о дружбе, как сделали Михал и Станислас. Но клятвы оружия ты от меня не получишь. Белта не служат.
— Вот как. А разве не служил ты, князь Белта, столько лет цесарю Остланда?
— Вы и сами видите, господарь, каким верным помощником я ему оказался.
Смех у вампира был неприятным: будто по зеркалу раскатились металлические шарики.
— Что бы ни говорили о тебе, князь Белта, ты уже — наш: у тебя есть зубы. Что ж, твоя воля, сын Беаты. Я не остландский цесарь, чтоб ее у тебя отнимать. Но клятву я могу давать только равному.
Вот и все; сам сказал слово, поздно отказываться, да и бессмысленно.
И зачем понадобилось тащить с собой Стана? Никому не следует видеть, как друг превращается в чудовище.
— Не познав смерти, не узнаешь жизнь, — торжественно произнес Золтан. — Подойди ко мне ближе.
Он потянулся и рванул на Стефане воротник, обнажая горло. Ткань разорвалась легко, как бумага. Увидев ладанку, висящую на шее, вампир поморщился и едва не зарычал.
— Убери это, сын Беаты. Этому здесь не место.
Он инстинктивно прикрыл ладанку рукой, и на миг будто протрезвел. Нужно бежать отсюда, пока он не утратил человеческий облик. Но перед глазами встало увиденное в зеркале: виселица в городе и ворона, севшая на поникшую кучерявую голову. Если и отец, и Марек... если все это зря...
Руки заледенели, и он с трудом стащил ладанку с шеи.
Прости, Матушка.
Простите, Юлия...
Он сглотнул и запрокинул голову. Вампир склонился над ним — и Стефан едва не отшатнулся от острой, тянущей боли, и только схватившие его за плечи руки — больше похожие на когти — помешали двинуться. Золтан крепко держал его и быстро, с жадностью высасывал кровь. Голова закружилась, ноги ослабли — а потом вдруг стало легко, и телу и душе. Кровь уходила из него гнилой застоявшейся водой, он становился пустым и звонким. Сильно и приятно кружилась голова — как после карусели, которую им с Мареком устраивали в саду. Она вертелась все сильней и сильней, и Стефан закрыл глаза и отдался этому верчению, думая с трусливой облегченной радостью — вот все и кончилось.
 
Умереть ему не дали. Стефан пришел в чувство от ледяного прикосновения. Золтан стоял над ним, приложив руку к его щеке.
— Если ты не желаешь брать кровь у меня, тебе придется взять у другого, — гулко прокатилось над головой. — Встань, брат мой Стефан. Встань и заверши то, что начал.
Встать сразу не получилось. Стефан постоял на ослабших коленях, дожидаясь, пока карусель перестанет кружиться. Размытые пятна постепенно опять становились лицами. Физиономия Корды была едва не самой бледной из всех, но сейчас Стефан видел — ощущал новым, проснувшимся органом чувств, то, что так ярко выделяло Стана из всех — жизнь, бившуюся под меховым воротником, в запястьях, скрытых щегольскими рукавами чезарской рубашки.
"Тебе придется покупать мне запонки".
Но не только его взгляд задержался на Корде. Вся вампирья братья повернулась к Стану, одновременно, будто куклы-автоматы. Почти с облегчением Стефан поднялся на ноги. Они, возможно, думают, что заманили в ловушку, но сил уйти отсюда у него хватит. Даже если он не переживет следующего рассвета. Крикнуть Стану, чтоб бежал к выходу, и прорываться самому. Корда безоружен, но толпа явно не готова к схватке, может быть, они и сумеют выбраться...
Но в этот момент через звон в ушах до него донеслись приветственные крики. Кто-то захлопал. Слуга вел по зале молодую женщину, слишком розовощекую и просто одетую, чтоб относиться к здешней братии. Девушка была смуглой, раскрасневшейся и теплой от выпитого. Она сама села Стефану на колени, мягим лифом вжалась в его грудь, обвила руками за шею.
— А ты правда князь?
— Правда, — сказал, леденея, Стефан. Он с новой, болезненной остротой слышал, как гудит жизнь у нее в жилах. Вернулась жажда — та, из-за которой он просиживал дни в своем кабинете за плотными занавесями и боялся смотреть на слуг; та, из-за которой бредил ночью, пугая Дудека, и просыпался с пересохшим ртом...
— Надо же, — хихикнула, — не соврали. Обещали князя...
На сей раз голос, разнесшийся по залу, был почти сверхъестественно спокоен:
— Заверши то, что начал.
Золтан прав. Теперь — только завершить; останавливаться надо было раньше. В доме с серыми ставнями, когда он принял у Донаты бокал; на дороге, когда не дал анджеевцам себя убить; в тот день у фонтана, когда не оттолкнул Юлию...
Девушка смеялась. Доверчиво спрятала лицо у Стефана на плече, коснувшись его горячим лбом. Стефан безотчетно прижал ее к себе, ища тепла. Девушка что-то пробормотала ему в ухо. Бедняжку вымыли, умастили, вплели свежие цветы в волосы — и где только взяли в этом могильном царстве? Она напоминала кого-то из девочек в доме на Малой Набережной и чуть-чуть — Ядзю.
«А пан мне гостинчика не привез?»
Чуть не отшатнулся, не столкнул ее с колен.
Она будет всего лишь первой жертвой среди тех, кого никто не считает. Когда рубишь лес, не думаешь о щепках; о россыпи повешенных, о сожженных деревнях, где укрывали повстанцев. Стефан поморщил нос, будто вновь почуяв запах паленого от Дольной Брамы.
Многим можно оправдаться; сказать, будто сам он такая же жертва, как несчастная девушка, что его так же заманили в ловушку; что дед и бабка Стефана думать бы не стали о жизни крестьянской девки — против жизни Отечества, смяли бы и не заметили, как сорный стебелек.
Стефан взял ее лицо в ладони, всмотрелся в затуманенные глаза.
— Как тебя зовут?
Она улыбнулась:
— Эржебета, князь.
Зачем тебе ее имя? Сказать Бойко, чтоб написать поэму в ее честь?
— Эржебета, — повторил он с силой.
На секунду взгляд ее приобрел осмысленность, блеснул страхом:
— А что они все смотрят? Скажи... чтоб не смотрели...
— Вот так, — сказал Стефан, поворачиваясь, чтобы спрятать ее на груди, укрыть от взглядов.
— А ты меня поцелуешь, князь?
— Поцелую.
Он снова оглянулся на Корду, и теперь тот встретил его взгляд, еле заметно кивнул на дверь. Сейчас; а не минуту назад, под прицелом сотни холодных взглядов.
Но с двоими — не убежать. И если даже решиться — то все впустую. Мареку придется вести бой одному.
Он разбирал смоляно-черные волосы на пряди, обнажая шею. Собравшиеся смотрели во все глаза — стеклянные, кукольные, страшные. В последний, отчаянный момент Стефан понадеялся, что в соляной склеп ворвется кто-то из Ордена — Стацинский, куда унесло Стацинского? — и снесет ему голову. Понадеялся, что сам упадет замертво.
Но когда он склонился к нежному местечку на ее шее, все показалось до тошноты знакомым, будто он делал это уж в какой раз — почувствовать гул здоровой крови, коснуться шеи пахнущей едва слышно потом, свежим сеном и — чем бы девица ни занималась — невинностью. Вонзить зубы в смуглую, такую непрочную кожу.
Как же хорошо...
Как легко.
Она вскрикнула всего один раз — с возмущением, словно только оно и смогло прорваться сквозь дурман. А потом бессильно уронила голову.
Белта смог оторваться от своей жертвы, только когда его урезонивающим жестом тронули за плечо — Золтан? Войцеховский? Он и не понял, слишком долго прислушивался к бурлению чужой крови. Она напоила его, как неожиданный ливень — сухие, изнуренные пашни.
— Ну же, племянник... Успеете еще, теперь некуда торопиться...
 
— Уберите, — велел Золтан, и двое в меховых шапках подошли забрать девушку у Стефана. Кожа ее потеряла цвет, стала желтовато-серой, подстать стенам.
— Позаботьтесь о ней, — попросил Стефан. — Похороните как следует. Я не хочу, чтоб она... проснулась.
Они подхватили ее без слов и церемонно понесли прочь, до странности театрально, будто в конце трагедии, когда со сцены убирают тела.
— Что ж, Стефан, брат мой. Готов ли ты теперь скрепить нашу дружбу договором, кровью подтвердить наше согласие, как сделали это мой отец и князь Станислас?
У Стефана по подбородку стекало красное. Он отерся ладонью — теперь побуревшие следы остались на пальцах. Он чувствовал себя заново рожденным, с головой звонкой и пустой.
А договор уже несли — огромный пергамент, на котором красно-коричневыми, слегка расплывшимися буквами был выведен текст.
— Подождите, — вдруг засуетился Корда. — Извольте же зачитать договор вслух. Прошу прощения за неудобство, но князь взял меня с собой как стряпчего, а нашей профессии полагается вникать в детали...
Наступила неловкая тишина, будто Стан сказал неприличное. Наконец Золтан спросил:
— Ты дал своему смертному право говорить, сын Беаты?
Злость немного привела Стефана в чувство.
— Я уже говорил, что благородный Корда здесь как мой поверенный. Он имеет право и говорить, и подписывать от моего имени.
— Что ж, — вампир кивнул фарфоровой головой, — Зачитайте.
Один из вурдалаков помоложе, в воротнике, застегнутым огромной до вульгарности золотой брошью, стал декламировать:
— Сим договором скрепляется дружба между Золтаном, сыном Михала, господарем Драгокраины, и Стефаном, сыном Беаты, князем Бялой Гуры. Я, Золтан, сын Михала, по закону, крови и гербу господарь Драгокраины, клянусь за себя и за свой клан, Стефану, другу и побратиму, что я и мое княжество будут оказывать ему дружбу и поддержку, если настанет час меча. Я, Стефан, сын Беаты, князь Бялой Гуры, клянусь за себя и за свой клан Стефан Белта, клянусь за себя и за свой клан Золтану, другу и побратиму...
— Постойте, — перебил Корда. — Постойте, господа.
Он поднялся со своего места, пока зачитывали договор, и стоял перед господарем прямо, в плаще с меховым подбоем, который здесь уже не казался нелепым. Потирал замерзшие руки.
— К сожалению, я должен выразить сомнение в этой формулировке. "Стефан, сын Беаты, князь Бялой Гуры". Как вам известно, князю Белта не вручили еще булаву. Хоть это, без сомнения, произойдет, князь не может подписать договор в таком качестве, ибо это делает его лжецом, а всех присутствующих здесь — лжесвидетелями. Оттого предлагаю изменить фразу и написать следующее: "Стефан, сын Беаты, когда он станет князем Бялой Гуры". "Когда" не допускает такого сомнения, как "Если", но лишь исправляет допущенную ошибку...
Золтан неохотно кивнул.
— Если позволите вашему покорному слуге еще одну ремарку. В Драгокраине слово "клан" имеет точное значение, так повелось из истории. Таким образом, если наличествует фраза "Золтан, сын Михала, клянется за свой клан", то не возникает юридических вопросов. Имеется в виду родство по нисходящей линии. Тогда как если мы с точностью переведем это на белогорский, то получим слово, которое может означать и восходящее родство, и дальнюю семью, и дружеские, и политические связи. Это может привести к разногласиям. Отчего бы не использовать тут более однозначное выражение для обоих подписывающих: "за детей своей крови и фамилии".
Он вдруг споткнулся на полуслове и сел, прижав ко лбу ладонь. Стефан придвинулся к нему, встав так, чтоб загородить его от господаря. Взял за плечо — и почувствовал, как оно задеревенело.
— Я согласен с моим поверенным, — проговорил он торопливо. Если они пытаются воздействовать на Стана Зовом — теперь уж поздно.
— Что ж, извольте, — снова этот гулкий и бесплотный голос, — пусть исправят написанное.
— Ему отчего-то нехорошо, — заметил Стефан.
— Не тревожься. Гостю на моем балу не причинят вреда.
С видимым трудом разлепляя губы, Стан заговорил снова, осторожно подбирая слова:
— Господарь, я прошу вас позволить мне внести исправления. По праву крови скрепления, которое вам, без сомнения, известно...
Маска бесконечной мудрости на лице Золтана слегка исказилась нетерпением. Но он снова обратился не к Корде, а к Стефану:
— Из твоего смертного вышло бы прекрасное оружие.
Корда встал, вытащил из-под плаща короткую чезарскую дагу и чиркнул по левой ладони. Порез набух красным, и Стан, обмакнув в кровь протянутое ему перо, перечеркнул не понравившуюся ему фразу и сделал исправление на полях.
 
Войцеховский проводил их наверх. Поднимались они не по ступеням: их вытянули из шахты в клетушке, служившей лифтом. У людей наверху, крутивших ворот, выражения лиц не изменились, остались мрачными, туповато-отстраненными. Наверняка все они под Зовом...
— Поезжайте скорей. Вы и раньше плохо переносили рассвет, племянник, а сейчас он будет для вас смертелен.
— Как же кони...
— Считайте это подарком — в честь такой знаменательной ночи...
 
Когда из побледневшего предутреннего сумрака снова выплыл шпиль деревенской церкви, Корда нагнал Стефана — не без труда.
— Постой! Надо бы спуститься, крестьяне встают до свету! Не хватало, чтоб они нас приняли за Охоту!
Опять поразившись здравомыслию друга — сам он сейчас ни здраво, ни трезво мыслить не мог — Белта кивнул и направил коня вниз.
Внизу было поле, густые травы, влажные от ночной росы, бездонная тьма озера впереди. Стефан доскакал до берега, выпрыгнул из седла. В озере плавала пьяная, колеблющаяся луна. Здесь пахло уже осень, мокрыми палыми листьями и гнилью. До смерти хотелось умыться, прополоскать рот, хоть на мгновение избавитсья от пропитавшего все существо запах крови. Он долго плескал себе в лицо пропахшую тиной ледяную воду.
Может, он проснется сейчас; увидев утреннее солнце, с облегчением сбросит с души тяжесть ночного кошмара и убийства. Но, хоть вода уже стекала неприятно холодными струйками за воротник, проснуться не удалось. Корда, тоже спешившись, стоял в отдалении и наблюдал за ним с тревогой.
— Что? — бросил Стефан, поднявшись. — Не боишься со мной оставаться? Не ровен час, и на тебя накинусь..
— Чего мне бояться, — отвечал Корда, — ваша светлость поужинавши...
Стефан с размаху закрыл лицо мокрыми руками.
— Скажи мне, — потребовал он. Корда стал слишком чезарцем; там, при посторонних, он ничем себя не выдал, но теперь...
— Ну и приключение ты мне устроил, — слышно было, что губы у Стана дрожат, как у человека, проведшего слишком долгое время на холоде. — Ты знаешь, что делаешь, Стефко?
Он вытер мокрые щеки. Кивнул.
— Теперь уж знаю. Теперь обратного пути нет.
Стан кивнул.
— Ты хотел по-другому. Я на любом суде, хоть на здешнем, хоть на Матушкином, скажу, что хотел. И не твоя вина, что так не вышло.
— Да уж, — Стефан против воли усмехнулся. — С тобой я, пожалуй, и Матушкин суд выиграю, раз ты мою... родню обвел вокруг пальца. А зачем тебе, скажи на милость, вздумалось кровь пускать?
— Любое исправление чернилами они и считать не станут. А я приехал с тобой, как свидетель — значит, моя кровь годится для скрепления... Это же Уставы Михала, история права, дай Матерь здоровья старому Марцинкевичу... Стой, гляди!
Темнота на востоке все отчетливее набухала красным.
— Надо ехать, Стефан.
Белта вскочил на коня, подумав — надо бы наведаться в храм, поблагодарить Матушку за то, что подарила ему такого друга.
И осекся, вспомнив с горечью: теперь Матушка не пустит.
 
Мчали они так, будто за ними гнались; разбудили и напугали мальчишку-конюшего. В дверях дома их встречал мрачный пан Ольховский с почти догоревшей свечой в руках. Домашний халат, который раньше едва на нем сходился, теперь висел на отощавшем теле. Ольховский преградил Стефану дорогу и долго вглядывался в него.
 — У тебя руки в крови, — сказал он наконец.
— Теперь долго будут, — отрезал Стефан. — И не только у меня.
Вешниц тяжело вздохнул и зашаркал прочь.
Стефан прошел в гостиную. Здесь ничего не изменилось за несколько часов — но все казалось постаревшим, помельчавшим. Окна были плотно занавешены, но разъедающий свет проходил и через шторы, заставляя морщиться. Стефан подошел к зеркалу в старинной раме, сдернул с него траурную ткань. Отразилась пустая комната, посеревшая с приближением утра, проступившие контуры мебели, еле тлеющие огарки в канделябре.
Больше ничего.
— Друг, — позвал Корда из-за спины, — прошу тебя...
Стефан долго стоял, всматриваясь в гостиную, будто все еще надеялся отыскать себя. А потом поднял руку и ударил с беспомощной яростью прямо в центр. Зеркало взорвалось и осыпалось множеством режущих осколков.
 
 
Он очнулся в кресле и несколько смятенных минут пытался понять, где находится и почему так неожиданно заснул. 

— Как же вы позволили ему это сделать, — разобрал он гневный шепот Юлии. 

— Милая моя пани, я даже не знал, куда и зачем мы отправились, — Корда оправдывался так же, шепотом — я и поехал с ним лишь потому, что побоялся отпустить его одного...

Тишина. Резкий вздох Юлии.

— Простите меня, пан Корда, ради нашей Матери... Мои упреки совершенно неуместны. По справедливости это я должна была остановить его.

— Вы?

— Теперь, когда нет Юзефа — мне смотреть за домом.

— Нет, княгиня. Вам нечего делать в этом мертвом царстве. Э, поглядите, наш больной, кажется, очнулся...

— Что случилось? — сухими губами выговорил Стефан.

— А то, друг мой, что ты разбил зеркало, а потом взял да и свалился без чувств прямо мне на руки. До этого я видел такое лишь в плохих чезарских пьесах. Не уподобляйся, Стефан. 

Он говорил быстро, нервно — еще не опомнился от ночной авантюры. 

Стефан нашел взглядом Юлию — готовый увидеть, как она отмахнется от него, но Юлия смотрела бесстрашным взглядом, полным уже знакомой ровной печали. 

Ей ли привыкать жить в царстве мертвых...

— Что вы сделали с собой, Стефан...

— Только то, что было нужно. 

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Корда. От него разило. На столике рядом стояла уже на четверть опустошенная бутыль «капель князя Филиппа». 

— Превосходно. 

— Если ты будешь падать в обморок всякий раз на рассвете, из тебя выйдет плохой полководец.

— Что ж. Будем атаковать ночью.

Стан не очень твердо держался на ногах, но на щеках опять появился румянец — даже слишком яркий. 

— Прости, — сказал Стефан, кивнув на запыленную бутыль, — я манкировал своими обязанностями...

— Ничего. Пани Юлия надо мной смилостивилась, — Корда глотнул еще, жадно, будто выпитого до сих пор ему не хватило, чтобы изгнать страх. 

Юлию, видно, их возвращение спешно подняло с кровати. Обычно не в ее привычках было встречать гостей в домашнем платье и наброшенной на плечи пелерине. И прическа была не такой аккуратной, как обычно; густые пряди, выбившись из нее, падали на высокий лоб и розовые, еще горячие ото сна щеки. Из-за этого Юлия казалась моложе — и беззаботнее. 

Она поглядела на Стана, вздохнула и позвала слугу — отправить за закуской.

— Теперь нужно собирать Совет, — сказал Корда. — Нам еще делать из тебя князя всея Бялой Гуры. Вот только как ты собираешься давать клятву, если не сможешь даже зайти в храм?

За окном раздался стук копыт, грохот каретных колес по булыжникам. Юлия выглянула, приоткрыв занавеси:

— Пани Яворская вернулась. Ох, Матушка, а мы хороши... 

Они засуетились, будто дети, застигнутые за шалостью. Корду отправили полоскать рот цветочной водой, Юлия убежала поправить прическу и отдать распоряжения слугам, и встречать Вдову досталось Стефану. 

Яворская без слов заключила Стефана в объятия. Стефан поразился — как она его не оттолкнет, не почувствует чужое, холодное — мертвое. Но она сказала лишь:

— Да у вас руки заледенели, Стефан. Вам теперь пуще прежнего нужно беречься...

Стефан, хоть был на две головы ее выше, на секунду показался себе заплаканным мальчишкой. 

— Ну будет, будет, — сказала она, словно он и в самом деле плакал.

Юлию, когда та вернулась, Вдова обняла крепче, прошептала ей что-то на ухо и уверила, что с удовольствием останется, пока будет нужна — но ведь у княгини Белта теперь, верно, дел по горло...

Об отце они говорить не стали. Стефан проводил Вдову в гостиную и стал расспрашивать про новости в столице.

— Меня беспокоит Бойко, — сказала Яворская. Она сидела, закинув ногу на ногу; кажется, все в том же черном мужском костюме. Вдова сильно постарела за те месяцы, что Стефан ее не видел. Но старость, будто алхимический раствор, нанесенный на металл, заставила сильнее проявиться былую красоту. — Вернее, сам наш пан Рудольф теперь никого не беспокоит, он сидит и ожидает, пока свершится его судьба... Но студенты решили во что бы то ни стало вырвать его из рук тюремщиков. В городе недовольство, а я, Стефан, ума не пришожу, что с этим делать. Вчера арестовали двух бомбистов... И этим не кончится.
— Не хотелось бы, чтоб они подняли город сейчас.
— Почему же?
Стефан вздохнул:
— Я боюсь, нас ждет долгий разговор, а вы с дороги...
— Короткой и не утомительной, — прищурилась Яворская, — и мне не составит никакого труда вас выслушать. Так значит, вы решили возглавить то, что раньше называли безумием, — она потянулась за яблоком в принесенной Ядзей вазе.
— Я знаю, что скажут другие, пани Барбара. Будут говорить, что я плохо перенес отставку, и после Остланда стал голоден до власти...
— Безусловно, — кивнула Яворская. -— А еще злые языки станут болтать, будто вы цепляетесь за тень отца, чтоб выбраться в князи. Скажут, что отец нарочно отправил вас поближе к трону, а когда задумка ваша не осуществилась, вы вернулись сюда. Мне до них нет дела, Стефан.
Он решился:
— Вы сказали тогда, что вы и воевода — одна сатана... Я буду говорить с вами, как говорил бы с ним.
Вдова кивнула, подобралась.
— Как вы полагаете, сколько шансов у нас на победу? Положим, что подаренные моему брату корабли подойдут к Казинке, как того хотел генерал, и здесь мы затеем восстание... Сможем ли мы победить? Что сказал бы пан воевода?
Она молчала.
— Он сказал бы, что флотилию, вернее всего, разобьют у берега, а если войскам и удастся высадиться, их будут преследовать неустанно. Цесарь кликнет на помощь верного брата-дражанца, и тот отправит против нас свои войска...
Яворская без слов потянулась за шкатулкой с нюхательной травой.
Ожили часы на отцовском столе, прозвонили ясно и гулко. Торопливо, будто желая угнаться за ними, залился звоном колокол в часовне.
— Ян сказал мне тогда, — и голос у Вдовы стал надтреснутым, чуть дребезжал, словно старый ломкий механизм, — что нам нужно вспомнить, как восставать. Доказать самим себе, что мы еще можем поднять головы...
— А теперь цесарь с удовольствием воспользуется случаем и покажет, как легко задушить подобный бунт.
— Вы расписываете все в таких мрачных тонах, Стефан...
— Я понастроил за эти годы столько воздушных замков, пани воеводова, что теперь мне сложно очароваться их конструкцией... Мы проиграем. Даже с поддержкой Флорийца, даже если война разгорится по-настоящему.
Яворская сделала понюшку целебной травы, заправила кисет обратно в шкатулку и спрятала в карман куртки. И поглядела на Стефана ясно и требовательно, точно как воевода, ожидающий доклада от порученца.
— Ну так?
— Представьте, что, положим, в Драгокраине случился переворот. Нынешнего господаря не слишком любят. Остланду несподручно будет посылать войска на помощь брату. А новый правитель Драгокраины, дружественный нам, не станет возражать, если войско Марека двинется не по морю, а по суше.
— Через густые дражанские леса...
Стефан кивнул.
— А вы еще винили себя, что мало сделали, сидя в Остланде... Какая же партия так рвется к власти?
— Те, кто уже когда-то были правителями Драгокраины. Старинный клан Деневер. Так случилось, что я прихожусь им дальним родственником... по матери.
— Вы ведь знаете, какие слухи ходят об этом клане, Стефан? — мягко спросила Вдова.
— Обо мне тоже ходит много слухов, и многие из них я не посмел бы пересказать при вас.
— И поскольку первые дни у власти для них будут трудны, они желали бы видеть родича князем в соседнем государстве...
"Я называю это дружбой", — сказала Доната.
— Юзеф избегал разговоров о вашей покойной матери, я знаю лишь, что она была дражанкой. Как же кстати пришлись ваши семейные связи...Вы верите им?
Это спрашивала не Яворская; это воевода пытливо смотрел на порученца и ждал ответа.
— Верите?
"Если мы выпьем из одного бокала, я не смогу вам лгать..."
— У меня... есть основания думать, что они способны на переворот. И в таком случае им будет нужна Бяла Гура. Свободная Бяла Гура.
Вдова только коротко кивнула — но по этому кивку он понял, что добился от нее поддержки.
 
Стацинского он не ждал. По меньшей мере, так рано. У мальчишки был дар появляться ровно тогда, когда о нем забываешь. Приехал он вечером, уже после ужина, когда слуги уносили посуду. Ужин вышел поздним, в саду стемнело, и Стефан стоял у раскрытого наконец окна. Он увидел, как мальчишка, бросив слуге поводья, взлетает по ступенькам, и неожиданно для себя ощутил стыд.
А после, когда Стацинский вошел в гостиную, позвякивая серебром, и вовсе непривычное — страх.
Потому что перед ним стоял анджеевец в полном обмундировании, готовый к бою; а люди его крови издавна боялись анджеевцев. Стефан отступил на шаг, тело его будто само собой напружинилось, оскалилось, собралось для прыжка. А Стацинский, увидев его, встал как вкопанный.
Этот, в отличие от других, понял сразу.
— Когда вы успели? — спросил он звонко. На руке его раздражающе сиял браслет, и Стефан не мог оторвать от него глаз. Рука мальчишки плавно легла на рукоятку сабли.
— Если пожелаете затеять драку, не стоит делать этого в доме.
— Я думал, у меня еще будет время, — с горечью сказал Стацинский. Он был как будто разочарован.
— Время на что? На то, чтоб отправить меня в чертоги Матери?
— А теперь вы отправитесь во тьму, — сказал тот угрюмо. — Что же это, лучше?
— Сядьте, пан Стацинский, — бросил ему Стефан. — Прямо сейчас я никуда не собираюсь.
К его удивлению, тот сел. Настороженно, на самый краешек кресла.
— Вы приехали от графа Назари? Вижу, он нарядил вас по своему вкусу...
Теперь, отвлекшись от едко-белой полоски браслета, он рассмотрел, что анджеевец одет по последней моде. В вороте щегольского полукафтана "под старину" топорщилось жабо. Шелковый платок на шее сверкал диковинными цветами. Ладислас знал, что делал: больше всего Стацинский сейчас походил на недавно преуспевшего торговца — или, скорей, его сына. Не хватало только золотых часов с толстой, свисающей на виду цепочкой.
Но пан Стацинский предпочитает серебро. Если платок размотать, под ним окажется цепь с медальоном.
— Кого вы убили? — спросил он. — Чтобы стать... вот этим? Кого-то из своих? Слугу? Сироту, которого все равно не заметят, если пропадет?
— А ты меня поцелуешь, князь?
— Это — не ваше дело.
Стацинский вскочил.
— Это стало моим делом, когда я дал клятву святому Анджею!
— Ну так что же, — медленно проговорил Стефан, — вы пришли в мой дом с оружием, за чем же дело стало? Только я прошу вас, решите сперва, анджеевец вы — или все-таки белогорец.
Мальчишка застыл; он дышал громко, рука то сжималась, то разжималась на рукоятке сабли.
— Кого вы убили? — спросил он снова, отступив назад. Но смотрел по-прежнему на Стефана — непоколебимым, слишком зрелым взглядом для такого юнца. Стефан никому бы не позволил так на себя смотреть — если только не собственной совести.
. Белта ответил:
— Девушку. Скорей всего, саравку. Ее искать наверняка не станут...
Он едва удержался, чтоб не добавить — она не мучилась, она вряд ли поняла, что произошло... Но мальчишке его оправдания не нужны, а перед самим собой оправдываться — бессмысленно.
— Если вы желаете меня убить, у вас будет такая возможность. Но сейчас...
Тут в кабинет ворвался Корда. Веселый, лицо красное, разгоряченное скачкой.
— Приветствую, пан Стацинский. Не знал, Стефко, что ты еще принимаешь этого... молодого человека у себя в доме. В последний раз, помнится, вы не слишком хорошо расстались...
— Кто старое помянет, — сказал Стефан, не сводя с анджеевца настороженного взгляда. — Пан Стацинский привез нам послание от графа Назари, верно?
Мальчишка переводил взгляд с Корды на Стефана и обратно.
"Что ж, и он теперь принимает Стана за "моего смертного"?"
— Верно, — сказал мальчик, облизав губы. — Посылка в повозке, велите слугам принести. А у меня здесь письмо...
Корда по-свойски занял кресло у окна, заложил ногу на ногу. Он был почти непристойно доволен — как всякий раз, возвращаясь из города. Стефана, сказать по чести, удивляло, что друг возвращается. Тот потянулся, взял яблоко с блюда. Казалось, до Стацинского ему и дела мало. Но от Стефана не укрылось, как внимательно тот разглядывает украшения анджеевца.
 
Ладислас передавал эликсир — и еще одну картину.
"Мой дорогой друг", — писал чеговинец, — к превеликому моему сожалению, мы оба были вынуждены покинуть столь гостеприимную к нам столицу, и оба — не по своей воле. Меня терзает грусть оттого, что увижу я вас не скоро. Однако еще больше меня терзала бы совесть, если бы я оставил вас без нашего знаменитого эликсира, к которому вы так пристрастились. Примите эти флаконы от меня, как память о нашей дружбе и как залог нашей возможной встречи..."
В посылке было два бутылька со знакомой светло-зеленой жидкостью.
Картина изображала убийство главы Высокого дома. Таких рисовали множество еще со времен святого Чезаре — хоть вряд ли тот Дон был святее остальных. На фоне светлого, романтичного пейзажа — горы, белоснежные дворцы и виноградники в ностальгической дымке — яркими злыми красками выписано убийство. Люди набросились на тирана, прежде заколов его охранников, пронзили сердце дагой. Но волосы у поверженного правителя были слишком светлыми; в них запутался золотой с алым обруч, который издавна носили цесари Остланда. И с лица, искаженного классической мукой, смотрели в небо знакомые голубые глаза. Стефан отодвинул от себя картину:
— Уберите.
Из головы потом долго не выходила беспомощная поза убитого, рука, скребущая по камням мостовой — и застывший взгляд. Чтоб отвлечься от картины, он спросил:
— Вы передали мое послание Вуйновичу?
— Через одного знакомого студента. Я не рискую сейчас ехать к нему. Тогда, в Цесареграде, я угодил в списки на арест... Так что за мою голову назначена цена, — губы его еле тронула горделивая усмешка. — Мое появление у генерала может его только скомпрометировать.
— У вас на удивление крепкая голова, пан Стацинский, неудивительно, что ее так ценят...
— Отчего же вы угодили в цесарскую немилость? — поинтересовался Корда.
— Пан Стацинский сцепился со стражей в Цесареграде, в ту ночь, когда патриотичным гражданам пришла охота бить белогорцев. А после Клетт посчитал его заговорщиком.
Корда картинно пожал плечами:
— Так стоит ли удивляться, что вы двое спелись. Трудно было переходить границу, пан Стацинский?
— Очень, — признался тот. — Документы у меня были в порядке, спасибо господину Назари. Они поверили, что я торговец. Но обыскивали так, как будто я вез по меньшей мере сундук с бомбами. Говорят, со дня на день границу закроют вовсе. Приказ... нового советника по иностранным делам. Поэтому я не привез вам больше писем...
— И что же в них было? В тех письмах, которых вы не привезли?
— Граф Назари просит вас вспомнить о той, другой картине, которую он передал вам прямо перед отъездом. И о ящике с игрушками.
— Игрушками моего брата?
Стацинский кивнул.
— Они слишком ценные, чтоб везти их через границу.
— И что же Ладислас предлагает? Контрабанду?
— Их можно привезти по морю, у Девичьей бухты много рыбаков, за всеми лодками не уследишь. Но нужно, чтоб кто-нибудь их встретил. На новую луну.
На новую луну. Как же мало у них остается времени...
— Что же вы теперь — обратно? — спросил Корда.
Стацинский покачал головой:
— Обратно незачем. Да я и не смогу. Белогорцев больше не пускают в Чеговину, слишком многие убежали туда воевать.
Стацинский говорил без большой охоты, почти цедил слова сквозь зубы и кидал на Стефана обеспокоенные взгляды. Корда спокойно ел яблоко с видом человека, который вернулся издалека и больше никуда не собирается.
Наконец мальчишка не выдержал.
— Я бы хотел поговорить с вами, князь. Наедине.
— Так за чем же дело стало. Пойдемте, прогуляемся.
Корда поднялся было следом, но Стефан взглядом удержал его — не надо.
Духа отмщения полагается встречать в одиночку.
Вечер стелился на землю мягкими складками. Тепло, ни ветерка. Белта надеялся, что Стацинский не станет размахивать саблей на глазах у домочадцев. Он повел мальчишку к реке, к своему камню — и только спустившись, вспомнил, что здесь же в первый раз беседовал с Войцеховским.
— Хотели говорить, так извольте, — бросил он анджеевцу. — Вам достаточно уединения?
Тот спросил:
— Почему?
Вот так вопрос. А ведь Войцеховский был прав, кровь у Стацинского должна быть пресладкой. Стефану даже за несколько шагов было слышно, как бьется у мальчишки сердце.
Зря ты пришел, когда я голоден.
Вернись он домой без Стацинского, никто и не спросит, куда тот делся. Корда промолчит, а остальные его и не хватятся. Сам ведь сказал, что у остландцев в розыске — решат, будто подался в лес...
— Что за вопрос, пан Стацинский. Вы же сами говорили, что от судьбы мне не уйти.
— Я надеялся, — сказал тот почти с обидой. — Вы были похожи на человека, который борется. А, что там... Верно у нас говорят, вся ваша братия одним миром мазана...
— Уж простите, что разочаровал, — слова Стацинского неожиданно больно прошлись по сердцу. — Так что же теперь, отсечете мне голову?
— Почему? — опять спросил анджеевец, и Стефан с удивлением понял, что тот не хочет его убивать. Он два раза оставил Стацинского умирать, а несчастный мальчишка его — жалеет?
Даже пить расхотелось.
— Потому, что выхода не было, — ответил он честно. — Нам нужен союз с дражанцами.
Он прислонился спиной к толстому, извилистому стволу дуба, ощутив внезапную усталость. Хотя разве вампиры устают?
— Я знаю, что ваш Орден о них думает, поверьте, я и сам думаю не лучше. Но если у нас не выйдет союза, если не найдем, как переправить сюда оружие и войска, то, поверьте, погибнет гораздо больше людей, чем я сумею убить за всю мою вечную жизнь...
— Зря вы называете это жизнью.
— Да как бы ни называл...
Оба замерли. Стефан — готовый кинуться, Стацинский — с рукой на сабле.
Издалека доносились возбужденные девичьи голоса — верно, играют в "быка", нацепив на кого-то из хлопцев горшок с рогами, или в "у медведя во бору"... Где-то, кажется, раздался плеск лодки, и Стефан вспомнил о Мареке и ощутил тоску по брату, на удивление резкую, будто они больше никогда не свидятся.
— Вы сказали, князь, что дадите мне возможность, — заговорил наконец Стацинский.
— После. Когда мой брат вернется. Или вы думаете, я желаю для Бялой Гуры вечного правителя, такого, как Михал?
— Вы теперь, — сказал анджеевец, — совсем другого будете желать, чем раньше. И как вы собираетесь... существовать все это время?
— Я не собираюсь, — начал Стефан.
— Не собираетесь нападать на своих? На деревенских? Все это прекрасные намерения, — мальчишка говорил ожесточенно, насупив брови и глядя вниз, хотя у Стефана не было сомнений, что он следит за каждым его движением. — Сколько вы не пили?
Белта сглотнул, горло запершило.
— Три дня.
— Три дня, и вы уже смотрите на меня, как на десерт.
Он рассмеялся бы, но застыдился скорбной мины анджеевца. Не до смеха сейчас.
— Еще неделя, и вы отправитесь на охоту. И вам будет все равно, на кого охотиться, — тот сжал челюсти, совсем по-детски, будто пытался не заплакать. — Совсем как ваша м-матушка... Отчего вы так уверены, что сможете удержаться?
Стефан уверен не был. Он не знал еще, как поведет себя это новое, непривычное тело. Знал лишь, что оно голодно.
И если подумать — Стацинский не раз уже оказывался прав...
— Дайте клятву, — сказал тот неожиданно. — Поклянитесь на крови, что не станете убивать безоружных.
Тебе — поклясться? Не слишком ли много ты на себя берешь?
Но Корда сказал той ночью, что подобный обет вампир не может нарушить. И если отдавать собственную жизнь, то отчего не в руки своей совести?
— Хорошо, — сказал он, отходя от дуба и распрямляясь. — Я это сделаю.
Стацинский, кажется, удивился такому быстрому согласию. — Но и вы мне кое-что пообещайте.
— Что же?
— Что вы будете рядом, когда понадобится это... остановить. Если я нарушу клятву. Или если мне захочется вечно править.
— О, об этом не беспокойтесь, — анджеевец улыбнулся режущей улыбкой, которая делала его на десяток лет старше. — Я там буду.
— Полагаю, я должен где-то расписаться?
— Не обязательно. Дайте руку... Ваша светлость.
Анджеевец вытащил из-за пояса кинжал с коротким серебряным лезвием — похоже, заморский — и вроде бы едва дотронулся до Стефановой ладони. Но болью пропороло до самого локтя. Только стыд не дал застонать и отнять руку.
Матушка...
Нет Матушки тебе.
Стацинский подставил лезвие под кровоточащую ладонь.
— Клянитесь.
Все снова стало напоминать дрянной роман, но, видно, до конца его теперешней жизни так тому и быть. И клятву он произнес полувспомненными откуда-то из книг, торжественными словами.
— И если я солгу, пусть солнце заберет мою жизнь, как этот кинжал забирает мою кровь.
— Клятва принята, — распевно проговорил анджеевец, глядя, как темные пятна впитываются в серебро, раз — и лезвие снова чистое. — Добрая матерь и святой Анджей тому свидетель.
— А что за размолвка вышла у вас с Орденом? — поинтересовался Стефан, когда они возвращались к дому.
— Простите?
— Если вас ищут остландцы, куда логичнее было бы искать убежище у своих собратьев, а не у недобитого вампира... Или те отступники, что напали на меня — и не отступники вовсе?
— Иногда я не понимаю политики Ордена, — Стацинский упрямо выставил челюсть. — Мы не наемники. Но некоторые об этом, кажется, забыли.
 
Оказалось, что анджеевец гостил в Швянте у друзей из кружка Бойко, и только подтвердил опасения Вдовы:
— Они собираются на маневры.
— Кто собирается?
— Гражданская студенческая армия.
— Матерь добрая белогорская, — только и сказал Стефан. Яворская вздохнула.
— Раньше эта армия спокойно проводила время в моем салоне, но господам остландцам угодно было его запретить...
— Им разрешают маневры?
— Не думаю, чтоб они пеклись о разрешении... Они хотят перехватить Бойко, когда его повезут в суд. Не знаю, где и когда именно, но там только о маневрах и говорят.
Он достал из кармана куртки сложенный "Студенческий листок". В нем говорилось о "продажном суде", "остландских лизоблюдах" и "храбром патриоте", которому в скором времени грозит казнь.
 
Корде, который и без того что ни день, наведывался к пани Гамулецкой, велено было разузнать про Бойко. Но Стефан об этом своем поручении пожалел, когда друг вернулся из Швянта, прихрамывая и прижимая ко рту окровавленный платок.
Стефан вскочил с кресла:
— Кто?
— Студенты в кабаке. Приняли меня за шпика. Постой, Стефан. Не подходи. Позови пана Ольховского.
Значит, шпики там все-таки были...
С паном Ольховским они вряд ли перемолвились двумя словами с тех пор, как Стефан вернулся от родственников. Вешниц хотел вовсе уехать к себе в деревню, но Юлия ему запретила — куда, мол, разве можете вы оставить семью в такое неспокойное время? Молодого князя Ольховский бы, может, и не послушал, но со вдовой Белта спорить не захотел.
Стефан поднялся к нему сам, оставив Стана в гостиной. Старый магик сидел у себя в комнате, надымив там доплотна, и то ли раскладывал пасьянс, то ли прозревал будущее.
— Вот и началось, — сказал он, когда Стефан сказал ему про Корду. На лестнице он неожиданно положил руку Стефану на плечо.
— Как же ты теперь будешь?
— Недолго — буду.
Но тот завздыхал:
— Не зарекайся, брат, не зарекайся...
Он двинулся было вперед, будто хотел обнять Стефана, но в последний момент испугался — и отстранился. Но злость в нем если и была, то погасла, остались только досада и беспокойство.
Стан сидел в гостиной, запрокинув голову — у него снова кровь пошла носом.
— Ты бы вышел, твоя Светлость, не годится тебе сейчас на такое смотреть...
Стефан послушно вышел, потому что и в самом деле не годилось; он до сих пор не пил, и, хоть старался не замечать этого, неумолимо слабел. Он в жизни не испытывал такого голода — но за столом теперь сидел только для приличия, пища на тарелке казалась бутафорской, он и не помышлял к ней притронуться.
Оказалось, что кто-то положил на Стана "глаз", пока он был в городе. Магику не составило большого труда его снять, но он долго ворчал себе под нос, что нужно быть осторожнее. Когда Стефан вернулся в гостиную, Корда наливал себе рябиновку. Резкий запах спирта перебил тот, что все еще шел от Стана, хоть кровь больше не текла. На шейном платке темнели расплывшиеся пятна.
— Осторожнее, друг, — он не решился подойти, сел на козетку в дальнем углу. — Если ты сейчас уже начинаешь пить, что будет к концу революции?
— К концу революции, — ответствовал Корда, — у нас закончится все горячительное. Как обычно и бывает при революциях.
Он взял рюмку и направился к Стефану.
— Должен же я запить свой позор. Поймали меня, как младенца. Если б не пани Рута, мне бы отменно наваляли по бокам.
— Мне жаль, — Стефан только теперь представил себе, как это выглядело: человек, взявшийся неоткуда, одетый с иголочки, из вечера в вечер появляется в студенческом кабаке. Да еще и задает вопросы. — Мы стареем, друг. В наше время никто не удивился бы, узнав, что ты заседаешь у пани Гамулецкой.
— Впрочем, все это ерунда, — Корда потер переносицу и опасливо промокнул платком над верхней губой, но на сей раз платок остался чистым. — Мне кое-что удалось узнать про Бойко. Я пил с одним... старым знакомцем, не из студентов. Он теперь большой чин, близок к начальнику Швянтских тюрем. Твоего поэта пытались уже освободить, подложив бомбу, только та сработала раньше времени, убила охранника... Теперь его хотят, не теряя времени, тайно перевезти в Каменицу. Чтоб студентам не пришло в голову других идей, вроде тех, о которых говорил пан Стацинский.
Каменица, старая военная крепость, стояла совсем недалеко от здания суда. Там содержали преступников, пока остландцы не построили собственную тюрьму, куда более вместительную. Теперь в Каменице держали только военных преступников и бомбистов. Но, кажется, и остландцы уже решили, что пером можно сражаться не хуже шпаги...
Корда задумчиво подкручивал усы.
— Если б я переводил его в Каменицу, от лиха подальше, то постарался бы это сделать под покровом ночи, чтоб не беспокоить сочувствующих...
— Ну, — Белта поднялся, — кто же мешает мне проехаться до города? Я не брал того коня с тех пор, как мы вернулись от Золтана, а конюхи боятся к нему подойти. Бедняга, наверное, застоялся...
Стефан и сам чувствовал себя закрытым в стойле. Дни он проводил в полутумане, как мучимый жаром больной, прячась от солнца и находя силы только на самое необходимое. Вечером сознание прояснялось, возвращались силы , и его тянуло в ночь — нырнуть в чернильные сумерки, ощутить на щеке прохладную ладонь луны. Поохотиться. Просыпалась жажда дела, которой он с трудом находил применение глубокой ночью. Просыпалась и просто жажда. Стефан сбегал в сад, чтоб не слышать так отчетливо дыхание спящих в доме — совершенно беззащитных перед ним.
— Тебя не должны видеть в городе, — напомнил Корда.
— Кто же увидит ночью черного всадника на черном коне?
— Только ты не начинай, упаси Матушка, рифмовать... И не одного всадника, а двух. Хотя я начинаю чувствовать себя письмоношей — то в город, то обратно...
— Стан...
— Или ты собираешься один раскидать всех тюремщиков, как Янко-Мститель? Нет уж...
 
Вечер выдался теплым. В последнее время ночи все были теплыми, нежными, и остро ощущался каждый миг, неуместными, и в то же время особо, до сентиментальности дорогими, казались мирные детали, которых обычно не замечаешь: чуть раскачиваемые ветром качели в саду, запах бесконечного ягодного варева, горячими волнами доносящийся из кухонь, меланхоличный церковный перезвон, которому привычно вторил колокольчик, созывающий домочадцев на ужин, мирный плеск реки среди ночи. И не хотелось разбивать этот мир, казалось иногда — если остаться в имении, не прислушиваться ни к чему, кроме этих звуков — может, все и останется как было, замрет в летней ночи, как в густой янтарной капле...
Конюшня, стоило им с Кордой войти, огласилась беспокойным ржанием, лошади заметались по стойлам, зашарахались. Видно, амулет его ничего теперь не стоит... Только их со Станом вороные оставались спокойными; тот, которого подарили Стефану, только поднял голову и легко прянул ухом, показывая, что узнал.
— Вы уж меня простите, добрый пан, но это нехорошая скотина. Весь день ленится, хотел ноги ей размять — так столбом же встала и не идет, а мальчишку моего и вовсе сбросила. Зато ночью как пойдет куролесить... Мальчишка мой теперь и спать тут боится, известно, чем дражанцы своих коней кормят...
Страх конюха удалось унять только несколькими монетами, да и то — на время. Если лошади продолжат так отзываться, скоро не на вороных, а на их хозяина станут коситься с испугом...
От Корды его конь в этот раз пятиться не стал, даже позволил потрепать себя по холке, и в седло пустил без фокусов.
— Если б я верил в сказки — сказал бы, что пролил кровь за дом Белта и теперь лошадь меня признала...
— Вот сорвешься, не дай Матушка — и что "дом Белта" без поверенного делать станет?
Стан только рукой махнул.
Стефан кликнул Зденека. Велел ехать к старой мельнице по дороге в Швянт и ждать там, прихватив запасную лошадь.
— К ме-ельнице? — парень широко раскрыл глаза. — Да она же проклятая...
Как и твой хозяин...
— А насчет Янко-Мстителя — это ты хорошо придумал, — Стефан достал из кармана два платка, один повязал себе на лицо, другой протянул Корде.
На сей раз не было уже такого изумления, но полет захватил Стефана, и он испытал разочарование, когда услышал звон городских часов и понял, что надо спускаться. Звук отсюда казался совсем другим, прозрачнее, тише. На улицах внизу горели фонари, мелкие, как свечки в храме. Знать бы, за здравие или за упокой...
Они опустились за разрушенными укреплениями, копыта мягко приземлились на траву, которой все тут заросло — темную, в тусклых белых звездочках ромашек. Укрепления так и не восстановили со времен той давней — проигранной — битвы против Остланда. В эту пору на развалинах можно было встретить только разбойников или бродяг. Первых Стефан не боялся, а вторых близкое соседство тюрьмы отпугивало, и лишь зимой они искали здесь защиты от ветра. Правда, студенты наверняка использовали то же убежище, чтоб следить за темницей, поэтому надлежало быть осторожными.
Лошадей привязали к дереву у уцелевшего барбакана. Полуразрушенные ступеньки в кирпичной стене вели на второй этаж. От того этажа осталось лишь несколько кирпичных выступов на стене, но, удержавшись на этих выступах, можно было глядеть в бойницы. Правда, видно было только безнадежно-глухую стену, и за стеной — темную крепость с несколькими горящими окнами. Но зато ворота — как на ладони.
— Может быть, не сегодня, — шепнул Корда, когда они просидели на стене около часа.
— Подождем еще.
Корда подул на руки.
— Ах ты, пес, холодно же... Я отвык от наших ночей, то ли дело в Чезарии...
В тяжело нависающем над развалинами зданием тюрьмы горело всего несколько окон. Здесь, далеко от оживленных улиц, все молчало.
— Это напоминает мне благословенные университетские времена, — Корда поплотнее завернулся в плащ, — когда ты, друг мой, лазил под окна к панне Марецкой, а я по дурости своей тебя сопровождал...
— Панна Марецкая, — фыркнул Белта. — И чего ты только ни помнишь, Стан...
— Память в моем ремесле — вещь наипервейшая, — и тут же, без перехода: — Ты не взял своего "серебряного", а он мог бы пригодиться...
— Коня у него нет. А мой от него, пожалуй, убежит...
— Кто он, Стефан? Отчего ты его не прогонишь? Мальчишка явно не из твоей родни...
— Да уж определенно. Ты слышал об Ордене святого Анджея?
— Не слышал... но могу, кажется, догадаться, что это за орден. Стефан, я видел его глаза тогда, во время драки. Он хотел тебя убить.
— И по-прежнему хочет... только, может быть, не так рьяно.
Корда сощурился:
— И не только он, верно?
— ?
— Ты для этого держишь его подле себя? Чтоб он убил тебя, когда станет нужно?
— Матерь с тобой, Стан. Сейчас он мне не навредит. Я дал ему клятву.
— Какую? — усмешка Корды была горькой. — Что за клятвами ты разбрасываешься в отсутствие поверенного?
— Я всего лишь пообещал не убивать безоружных.
Корда покачал головой, закряхтел от боли в ногах и попытался присесть, но едва не сорвался с выступа. Стефан едва успел схватить его за руку. Не без труда распрямившись, Корда сказал:
— Я не хочу хоронить тебя, Стефан.
-— А скольких хочешь похоронить — вместо меня?
Помолчали.
— Надо возвращаться, Стефко. Ночи сейчас короткие, не след тебе засиживаться.
Но тут тюрьме зажглось еще несколько окон. Из их укрытия было видно ничего, кроме глухой стены, но камень не мог полностью заглушить голоса. Из тюремного двора донеслись отрывистые команды, затем — лошадиное ржание. В конце концов растворились со скрипом тюремные ворота, выскочило несколько солдат с факелами, выехала, тяжело покачиваясь, тюремная повозка.
— Думаешь, он? Если по твоей милости мы будем гнаться за каким-нибудь бандитом...
— Он, — оборвал Стефан, — взгляни.
Алые мундиры «особой цесарской охраны» ни с кем не спутаешь, а за обычным висельником такую охрану никто отправлять не станет.
— Я не вижу в темноте, в отличие от тебя!
Стефан спрыгнул со стены, помог Корде спуститься — тот плащом зацепился за острый каменный выступ.
На сей раз они рванули в воздух почти с места.
Договорено было заранее — постараются перехватить карету, когда та переедет мост. Моста им не миновать, если хотят перебраться на другую сторону...
Глубокая ночь поднималась над городом плотными стенами. Внизу было безветрено и беззвучно, но стоило взлететь, и в ушах зашумел ветер.
Повозка отправилась к мосту дальней дорогой, но следить за ними сверху было нетрудно, кони с легкостью парили над крышами, перепрыгивая, как через препятствия, поверх дымовых труб. Даже Станова лошадь успокоилась наконец, и Корда приоткрыл рот в детском восторге.
Впереди горбил темную спину Воровской мост.
Кивок Корде — давай! — и они спускаются. Стан — впереди, перегораживая дорогу, Белта — позади, за спинами в алых мундирах.
— Тпруу! Ах ты ж...
Ржание. Ругань кучера. Скрип колес по мостовой.
Корда приземлился неловко — от толчка вылетел из седла, едва не попав лошадям под копыта, но тут же вскочил на ноги.
— Стойте!
Тайники окружают Стефана. Хорошо натренированы — не успел моргнуть, а четыре сабли уже обнажены.
— Ну, давайте, господа...
Время снова замедлилось, движения тех четырех казались медленными, почти неловкими — это не анджеевцы, их не учили драться по-настоящему. На него накинулись сразу двое. Ах-х! Сабля прочертила короткий полукруг, почти снесла голову первому тайнику. Второй, обрызганный горячим фонтаном крови, замешкался на секунду. И повалился с лошади молча с разверстым животом.
Ночь вокруг густо пропахла страхом. О другом запахе сейчас думать нельзя... После напьется...
Третьему тайнику Корда перерезал подпругу и отбивался от него в две руки, по-чезарски — саблей и дагой. Взмок, ссутулился, на рукаве — прореха, но держался. Последний, что оставался верхом, опомнился, занес саблю — но не успел. Стефан в один прыжок оказался рядом с другом, вломился в чужую драку. Первого — в бок, второго — в лоб, что это, есть ведь такая скороговорка, кажется...
Напуганные кони ржали громко, заполошно, коренник рванулся было вперед, увлекая за собой других.
Заверещал кучер:
— Помогите! Помогите, убивают, люди добрые!
Корда подскочил к нему с дагой:
— Замолчи, пес тебя дери! Лошадей, лошадей держи, так тебя!
Но кучер вместо того сполз с козел, бросил один взгляд на реку — и препрыгнул через парапет. Мать с ним, пока выплывет да высушится, поздно будет панику поднимать...
Корда взобрался на козлы, пытаясь удержать упряжку.
— Куд-да! Стой, сказано!
Стефан соскочил наземь, ощупал тайников, сглатывая голод, и у одного из них нашел ключи от кареты. Отцепил тяжелую цепь, рванул дверцу — и чудом, оскользнувшись в чужой крови, ушел от пули. Сидящий внутри гард, затолкнув пленника в угол повозки, держал в обоих руках пистоли. Следующая пуля просвистела у того над головой, ожгла Стефану бок. А потом пленник неожиданно ударил гарда по затылку руками в кандалах, и тот ткнулся носом в стенку. Бойко, тощий и нечесаный, в тюремной робе, вертел головой, пытаясь понять, что происходит.
— Господа? — хрипло.
Вдвоем со Станом они без лишних слов выволокли его из кареты. У тюремщика забрали ключи, быстро расковали Бойко ноги и взвалили его Корде в седло.
— Скачи! — велел Стефан. — Живей, я догоню!
Стан кивнул, забрался в седло, одной рукой перехватил Бойко покрепче и дал шпор коню.
Стефан остался на мосту, заляпанном темной кровью, втянул носом одуряющий запах. Услышал сзади шевеление — и резко обернулся, чудом избежав удара в спину. Гард, которого ударил Бойко, пришел в себя и завладел саблей одного из товарищей; и теперь кинулся на Стефана с яростью, хоть из-за удара его шатало.
Я обещал не нападать на безоружных.
Этот — разве безоружный?
Ах ты! Пока спорил с собой — пропустил удар, сабля гарда косо вошла под мышку. Стефан отступил, пошатнулся — но так и не дождался боли, в боку только легко закололо — словно он бежал. Гард, ухмыльнувшись, выдрал лезвие из его плоти, замахнулся для последнего удара — открылся и получил по ребрам.
— Кто ты? — он повалился на колени, а Белта мог смотреть только на его стремительно намокающую рубашку. — Да что же ты такое...
Гард попытался отползти, вцепился взглядом в Стефана, будто надеялся, что, не отрывая глаз, сможет его сдержать — как дикое животное. Захныкал:
— Не надо. Не надо.
Стефан вздернул его за шиворот и долго смотрел бедняге в глаза, пока тот не расслабился, не обмяк. Тогда Стефан стал пить.
Напившись наконец — у него уже не было сил глотать, но предчувствие будущего голода не давало оторваться от похолодевшего горла — он отер рот и ощупал то место, куда вонзилась сабля. На пальцах осталась кровь, но прореха только слегка намокла — царапина, еще немного, и совсем затянется.
Да что же я такое...
Непохоже, чтоб шум битвы здесь кого-то разбудил; по крайней мере, к мосту еще не неслась стража. Здешние жители не из тех, кто выйдет на крики среди ночи. Стефан подтащил обескровленное тело к парапету.
тело, лышенное разума, но с постоянной жаждой, — вспомнил он. "Они и довелы наш род до падения. Вернее, не они, конечно, а распущенность и неосторожность некоторых наших принцев"...
Вспомнил — и обмер. Потом неохотно снова вытащил саблю, которую — он этого не помнил, — успел убрать в ножны.
Гард у его ног был мертв, выпит досуха. Хуже ему уже не сделать, можно только упокоить, чтоб не явился за женой и детьми. И все же Стефан ощущал себя варваром. И сабля легкая, вряд ли перешибет кость, если только ударить со всей силы...
Пришлось ударить три раза, и только на третий голова отделилась от тела. Немного красного, яркого, вытекло на мостовую, блеснуло в лунном свете. Зрелище это — голова шеи — было настолько неприятным, что Стефан поспешил столкнуть отрубленную голову с моста. Подумал, быстро перетащил тело на другую сторону и там перевалил через парапет.
Дай Матушка — теперь не встанет.
Огляделся.
Двоих тайников он, кажется, убил; двое других, если и живы, то без сознания. Его никто не видел, только конь, спокойно дожидавшийся хозяина, косил блестящим глазом. Чувствуя необыкновенный прилив сил, Белта запрыгнул в седло, не коснувшись стремени. Вороной сам с места перешел в галоп, понеслись мимо безмолвные улицы. Времени петлять не было, но Стефан сворачивал в улочки поуже, пока не выбрался на самую окраину, где дремали в ожидании рассвета редкие дома и сонно мычал скот. Тогда он дал коню шпор и тот, будто только того и ждал, взмыл в воздух.
 
Он опустился на землю недалеко от назначенного места встречи — заброшенной мельницы на обмелевшем пруду. Мельница перестала работать, кажется, еще до его рождения. Колесо — там, где не прогнило — было давно разобрано на доски местным людом. Однако говорили, что в полнолуние оно до сих пор мелет. Внутри и сейчас пахло мукой и мышами.
— Стан?
Вспорхнула птица. Откуда-то из глубины раздался надрывный кашель, а потом скрежетнуло огниво, и зажглась свеча.
Стефан сдернул наконец платок с лица.
— Матерь Добрая, — воскликнул Бойко.
Через разбитый потолок в нутро мельницы, будто в колодец, глядела ночь.
— Так это вы, — Бойко облизал губы и снова закашлялся. — Вам я обязан своим спасением, князь. Не ожидал.
Он выглядел истощенным; волосы сбились в колтун, лицо восковое. Но хоть из робы успел переодеться в привезенный костюм. Когда он протянул руку за флягой, на оголившемся запястье оказался яркий, болезненный даже на вид след от наручников.
— У нас мало времени, — сказал Стефан. — Если я помог вам выбраться, то лишь для того, чтоб ваши студенты не подняли бузу раньше времени.
Бойко, собравшийся, со всей очевидностью, вскинуться в ответ на «бузу», забыл об этом и широко раскрыл глаза:
— Раньше какого времени?
— Того, когда подняться придется всем.
Бойко встрепенулся, как мокрая птица, одолженный плащ слетел с одного плеча:
— Вы, князь, собрались устраивать восстание? Не услышал бы своими ушами — не поверил бы...
— Собираюсь. И мне вовсе не улыбается, чтоб ваши студиозусы подняли на ноги городскую стражу раньше времени.
Поэт приосанился:
— Студенческая армия Бялой Гуры — не ваша личная куча, князь. Боюсь, он не станут вам подчиняться...
— И не ваша, — раздражение в душе нарастало. А ведь авторы кладбищенских романчиков пишут, как один, что созданиям ночи неведомы гнев и страх... — Даже если вы ее и создали. Армия принадлежит княжеству, и долг ваших студентов — поднять оружие, когда страна будет в этом нуждаться. Да и есть ли оно у вас, оружие?
Тот замялся. Ну конечно же.
— Впрочем, это мы обсудим позже. Сейчас ваше исчезновение обнаружат, и пойдут аресты. Есть у вас связной, которого мы можем предупредить? Пусть ваши... революционеры пересидят у друзей, а лучше — у тетки в деревне...
— Связной, — поэт переводил глаза с набрякшими веками со Стефана на Корду и обратно. Белта мог лишь надеяться, что как следует оттер лицо от крови. — Мои связные вам не поверят.
— Поверят, если вы скажете, какие слова мне произнести, — вмешался Корда. — Боюсь, просить у вас кольцо или оберег...
Бойко театрально воздел руки:
— У меня ничего не осталось, кроме моих оков...
Стефана взяло раздражение:
— Или вы хотите, чтоб доблестную Студенческую Армию переловили еще до завтрака?
Стан тем временем вытащил из седельной сумки бумагу и перо.
— Пишите. Я доставлю письмо вашему связному.
Доставит — и в поместье не возвратится, останется у пани Руты. Об этом они договорились заблаговременно. Хватит Корде скакать туда-сюда, будто вестовому.
Бойко снова закашлялся, да так, что по щекам потекли слезы; он вытер их и, щурясь, начертил несколько строк.
— Напишите им, чтоб пока держались тише воды и ниже травы. Пусть ждут сигнала, когда придет время.
— Что за время? — резко спросил поэт. — И когда вы успели заделаться столь заправским революционером?
За стеной послышался стук копыт. Бойко напрягся, едва не выронил перо. Корда дунул на свечу — и выругался, услышав разухабистый свист.
— Ах! Напугал, пес его...
Стефан выбрался наружу. В поводу у всадника шла смирного вида каурая кобыла. Увидев хозяина, Зденек перестал свистеть и несколько раз осенил себя знаком Матери, прежде чем спешиться.
— Что же это вы, князь, такое проклятое место выбрали? Или вы не знаете про эту мельницу?
— Тише, милициант. Пойдем...
Но Зденек заупрямился:
— Не пойду я туда, ваша Светлость, хоть ножом режьте, а только там нечисто, и вы не ходите! Воронов разве не видели?
Стефан плюнул, оставил Зденека, а сам врнулся к своим спутникам.
— Мой человек полагает, что место здесь нечистое, и лучше бы нам немедля его покинуть. Я с ним согласен. Пан Бойко, я бы рад предоставить вам убежище, но, боюсь, ко мне они в скором времени явятся...
Стефан почти кожей чувствовал, как утекает время.
— Благодарю, у меня уже есть убежище. Мне уже готовили побег... в случае успеха я должен был ехать в Старые Цветники...
— Кто там? Родственники кого-то из ваших студентов? Вы уверены, что это убежище надежно? Родня может не разделять революционных взглядов своих отпрысков. А вы — опасный гость...
— В этой стране куда больше патриотов, чем вам может казаться, — Бойко сверкнул лихорадочно-блестящими глазами. — Или же у вас, князь, есть укрытие получше?
— Есть, — Стефан коротко рассказал ему о хожисте Ханасе.
Поэт нахмурился:
— Человек Вуйновича?
— Он, возможно, не знаток стихов, — заметил Корда, — но остландскую власть любит так же горячо, как и вы...
— Нам все равно придется действовать вместе, и вы должны были это понимать, когда создавали ваше... войско, — или же вы еще дурнее чем я думал. — Помните, что вы сказали тогда про крестьян и панов? Вы бессеребреник, вы только что вырвались из темницы — с вами они будут говорить охотнее...
Тот, поразмыслив, кивнул, и тут же снова зашелся кашлем. Не ровен час, расхворается да и пропустит восстание...
— Мой человек вас проводит, вы можете ему доверять.
— Еще несколько часов назад я не мог представить, что стану доверять вам...
— В седле удержитесь? — гнев на Бойко не прошел, но улегся на время, как после болеутоляющего.
Поэт пожал плечами. Его вывели, подсадили на каурую.
— Стефко, чего ты ждешь? — друг резко, до боли сжал его плечо. — Ты не сможешь заночевать, слишком близко от дороги, тут будут искать, быстрее!
— Хорошо. Разъежаемся!
Он вскочил в седло, оглянулся на остальных и дал ходу. Едва мельница пропала из виду, он натянул вожжи, и конь забил копытами по воздуху, поднимаясь все выше и выше. Ночь уже почти выцвела, месяц стал тусклым, вот вот хлынут из-за горизонта первые лучи, обожгут. Свежесть стала пронизывающей, так что и он заметил, хоть в последнее время почти не ощущал холода. Сгустившаяся, плотная тишина грозила вот-вот прорваться птичьим криком. Стефан дал шпор коню, поднимаясь ввысь, в ушах снова загудел ветер. Теперь и Стефана, и вороного — обоих подхлестывал страх, неразумный, идущий, кажется, прямо из крови. Стефан пригнулся изо всех сил к шее вороного, так свистело в ушах, сбивало дыхание. До дома не дотянуть, успеть бы хоть до сторожки у реки.. Вон и деревня далеко, еще тусклый шпиль колокольни, сейчас загорится... быстрей, выше! Здесь, на высоте, совсем мокро, влага залепляет глаза... И уже близко, слава Матери, блестит тусклой лентой речка, все, пора спускаться...
Еле доскакал до сторожки; как и запомнил, она оказалась нежилой. Чуть не кубарем свалился с лошади, плечом растворил хлипкие двери. Дом давно уж нежилой, как и запомнилось, ставни наглухо закрыты — хорошо... Подумалось: был бы голодный — не добрался бы так быстро... Стефан опустился бессильно на корточки у стены, перевел дух. Коня бы завести внутрь, обтереть, он же весь в мыле... Поднялся — и тут его будто ударили по затылку, и наступила темнота.
Он проснулся от галдежа птиц. Тело было тяжелым, жара наступившего дня придавливала его к земляному полу. За стеной беспомощно и тоскливо заржал конь. Ах, бедняга, так его и оставил, чудо, что не сбежал...
Когда Стефан, пошатываясь, вышел на порог, в лицо ударил беспощадный, обжигающий свет. Он невольно отпрянул; ступить в этот свет — немыслимо, нужно дождаться вечера и после уж ехать...
Плохой из тебя выйдет полководец, друг мой...
Стефан втянул воздух сквозь зубы и шагнул в наступивший день.
 
— Да что же это такое, — безнадежно сказала Юлия. — Посмотрите на себя. Вы же совсем обгорели...
Оказалось — вовремя он вернулся. Едва Стефан привел себя в порядок после ночных скитаний, едва намазал лицо и шею сметаной из кринки, которую принесла жалостливая Ядзя, как доложили, что к князю — посетитель.
Вошедший отрекомендовался как старший агент сыска Длужской управы.
Неужели пришел из за Бойко — так скоро? Да и зачем им посылать... агента сыска — отправили бы специальный отряд...
Тьфу ты; он успел уже забыть о нападении на дороге.
Простотой в одежде и отсутствием робости сыщик напомн
ил ему остландского секретаря. Тому должно было хватить ума продать перстень и уехать в глухую провинцию, пока не хватились.
— Вам удалось узнать, кто были эти люди? Откуда они взялись?
Тот вздохнул.
— Это, Ваша светлость, дело весьма сложное. Бумаг на них не оказалось, и только по платью можно установить, что они не отсюда. И теперь это становится весьма деликатным делом... Будь они из местных, мы могли бы еще надеяться что-то разузнать.
— Не было бумаг, — повторил Стефан, глядя, как сглаживаются яркие полоски света, пробивавшегося из-за занавесей. Может быть, дождь пойдет... — Что же, они и границу переходили — без бумаг?
— Странные это были разбойники, Ваша светлость. Позвольте спросить, нет ли у вас подозрений, отчего бы они могли за вами охотиться?
— Если бы у меня были подозрения, — Стефан внимательно глядел мимо сыщика, — я бы не осмелился их высказать. Так же, как и вы не осмелились бы ими поделиться. Давайте положим, что это были грабители.
Сыщик неуютно повозился в кресле, поддернул воротничок и сказал:
— Одеты они и верно были, как грабители, да вот только я имел сомнительную честь — изучить их оружие... Пистоли у них превосходные.
— Я имел счастье в этом убедиться. Превосходные пистоли и знак Разорванного на шее. Белогорцы такого не носят, у нас даже разбойники почитают Мать. Но, пожалуй, неудобно было бы обращать внимание на эти детали.
— И все же не они меня больше всего впечатлили. При одном из мертвых бандитов нашли амуницию. Представьте же мое удивление, когда я обнаружил, что запасные пули у мерзавца были серебряными!
От окна уже заметно тянуло влагой. Стефан позвонил, чтоб пришли и раздвинули занавеси.
— Вероятно, они все же знали Бялу Гуру чуть лучше вас. Тут и в самом деле полно нечисти. Одного из преступников на моих глазах загрыз оборотень. Останься у него в пистоле серебро, возможно, сегодня вам было бы кого допрашивать... Можете написать в столицу, что я случайно оказался на пути охотников за нечистью. Это будет безопаснее, чем... выдвигать гипотезы.
Когда сыщик ушел, Стефан вышел во двор и долго стоял под посеревшим небом, закрыв глаза и чувствуя, как по обожженным щекам стекает вода.
 
С обыском приехали уже под самый вечер. Услышав, как въезжают во двор, Стефан оторвался от письма чезарского посла, раздумывая — порвать его или же оставить. Остландская привычка уничтожать все личные бумаги сразу по прочтению не оставила его и здесь.
Посол сообщал, что и его, вскоре после графа Ладисласа, попросили из Цесареграда вон. Просил извинения, что не нанес Стефану визита по пути в Чезарию — таким спешным вышел отъезд, да и на родине его ждали срочно. Однако ж он хотел заметить Стефану, что судьба послов, уехавших из Остланда, не так трагична, как тех, кто остался.
"Домн Долхай расстался с жизнью в самых таинственных обстоятельствах за несколько дней до моего отъезда. Не представляет сомнения, что он утоп, но если тело его в самом деле вытащили из воды, никто не знает, как и по какой причине он там оказался. А ведь судьба была милостивее к нему, чем к любому из нас — по крайней мере, та судьба, что воплощает Цесарь. Как вы с легкостью можете себе представить, отъезд мой не только был поспешен, но и на время сборов отгородил меня от двора, и потому я лишен сомнительного удовольствия сообщить вам подробности. Однако цесарская тайная служба, кою при нынешнем главе разве только годовалый ребенок может назвать тайной, получила приказ обыскать бумаги покойного. Если верить поднявшемуся шуму, долетевшего даже до меня, обнаружилось, что при жизни Домн Долхай посвящал много времени наблюдениям за цесариной. Сам интерес к соотечественнице и дальней родственнице вполне невинен, однако особое внимание покойный уделял вашим с цесариной встречам. О мертвых не должно молвить дурно, но замечу все же: я давно полагал, что интерес домна Долхая к цесарине простирается гораздо дальше, чем симпатия к соотечественнице. То, что из-за своей воспаленной фантазии он заподозрил вас в том, в чем вы, без всякого сомнения, неповинны, это только подтверждает. И все же теперь результатами его наблюдений — весьма скудных, как я успел понять, — заинтересовался и свет, включая самые темные его уголки. Ваша достойная восхищения привычка избегать соблазнов теперь сыграла дурную роль. Если раньше в вашем одиночестве винили гордость или же тесную дружбу с цесарем, не оставляющей места другим чувствам, теперь в этом видят злое намерение, и обсуждают, как ловко вы скрывались, обманывая лучшего друга. Замечу еще раз, что слышал я это далеко не из первых уст — но из тех, которые и вам, без всякого сомнения, знакомы. И если ноты в этих устах звучат гораздо вульгарнее, то мелодия обычно сохранена.
Я пишу это вашей Светлости, чтобы предупредить, но и для того, чтобы вы знали: у вас был союзник при остландском дворе во времена мира, и еще горячее этот союзник будет вас поддерживать во время войны...»
Что ж, логично. Стефан прибыл в Цесареград вскоре после женитьбы Лотаря. И никогда не скрывал, что привязан к Лоти. Ребенок — вылитый Лотарь, и доказать иное было бы трудно, но иногда достаточно заронить сомнения... Одно дело — идти к цесарю и утверждать, что его сын — вампир, другое — что сам Лотарь стал жертвой заговора кровососов. Тем более, если б Стефан ничего не смог отрицать, убитый на дороге анджеевцами...
А цесарь — цесарь так привык не доверять, что не удивится новому предательству.
Он подумал, положил письмо в карман домашнего халата и вышел на крыльцо.
 На сей раз отрядом руководил молоденький офицер, который робел и обильно извинялся.
— Мы ищем беглого преступника Рудольфа Бойко. Он сбежал из крепости и наверняка не успел уйти далеко.
— Бойко? Поэт? Да ведь из него никчемный беглый каторжник. Что же он, перо использовал вместо отмычки?
Офицер едва удержался от смеха, но тут же лицо его сделалось серьезным.
— Мне чрезывычайно неловко, Ваша светлость, — уши у него и правда покраснели, — но у меня приказ. Бойко как сквозь землю провалился, его нигде не могут найти, а поскольку ваш дом был всегда известен патриотическими настроениями...
— Последние семь лет я провел в Остланде. Каким именно патриотизмом я известен?
Офицер покраснел пуще.
— Мы постараемся причинить вам как можно меньше неудобств, — стал он обещать, заглядевшись на Юлию. Та стояла с деревянным лицом, придерживая у горла шаль, хоть было жарко. Когда отряд, стараясь не шуметь, поднялся по лестницам и зашуршал, захлопал дверцами в комнатах, она вышла на террасу.
— А он в вас влюбился, — шепнула Ядзя. — Теперь еще чаще приезжать будет, свое потерянное сердце искать.
— Как же противно, — куда-то в пространство сказала Юлия.
Солдаты оставались долго. Сперва обыскивали дом — разворотили ящики секретера в поисках «возможной переписки», после искали по всему поместью, обшаривая парк и заглядывая в каждый амбар. Стефан велел слугам предупредить Стацинского, и у того хватило ума скрыться — Марьячкин флигель оказался пустым.
 
Следующий день выдался пасмурным, с утра зарядил дождь, но скоро прошел. Стефан писал письма в отцовском кабинете, и на шум за окном сперва не обратил внимания. Только осторожный стук в дверь оторвал его от занятия.
На пороге оказался встревоженный пан Райнис.
— Прошу прощения, что побеспокоил, Ваша светлость. Но тут приехал мальчишка от пана Грехуты. Кажется, плохо там...
Мальчик — босой, заплаканный, с темными разводами на лице, прискакал на тщедушной кобыле. Объяснить он поначалу ничего не мог, потому что не переставал икать. Понадобилась рюмка разбавленной сливовицы, чтоб он немного пришел в себя.
— Ну давай, расскажи князю, что у вас там случилось...
А-а, — тот заговорил, все еще запинаясь, глядя себе под ноги и теперь уже откровенно стесняясь Стефана. — Они з-залетели в ворота, кричат... Х-хозяина вытащили... где, мол, разбойники. А он с-сразу тогда Вилку с р-ребятами велел т-тикать. А о-они, — ребенок судорожно всхлипнул, — они хо-хозяину говорят... все равно мы знаем, ты с-сам зачинщик... И...и...и прямо его... Прямо на воротах... Ч-чтоб все видели, — он опять разрыдался. — А чего они... Дядька добрый был...
— Коня, — велел Стефан. — Живее!
Что же это творится. Что творится на моей земле.
Пан Райнис без лишних слов поехал за ним.
— Может, людей взять, Ваша светлость?
Белта только отмахнулся. И рванул во весь опор, едва не погнав коня с ходу на небо. Да только небо дневное, светлое, несмотря на тучи, а рядом скачет управляющий...
— Не успеем, князь, — прокричал пан Райнис, — туда полдня езды... Уже не успели!
Стефан не ответил, только дал коню шпор, и скоро управляющий отстал.
Пока скакал, Стефан вглядывался в горизонт, ожидая увидеть зарево. Ехать не полдня, чуть меньше, но это значит — молодчики появились на рассвете... Если б хотели пустить красного петуха — давно б уже пустили. Но в той стороне было серо, как и повсюду.
Наконец показались вдалеке чуть покосившиеся ворота поместья. Повешенного уже успели снять, но на воротах раскачивалась от ветра пеньковая веревка. Хозяйский дом стоял с распахнутыми дверьми, из людской доносились рыдания.
Едва Стефан въехал во двор, как к нему кинулись. Заголосили бабы, пытаясь ухватить его кто за ногу, кто за луку седла. Пришлось окрикнуть, чтоб посторонились — конь не привык, затопчет...
— Князь! Защитник!
— Помоги! Погляди, что они наделали, погляди!
— Так, — сказал Стефан, оглядывая двор. — Где они?
Крики затихли.
— В риге, — сказала молодая черноволосая женщина. Одета она была чуть лучше других, в мягких сапожках — возможно, господином Грехутой и подаренных, помещик давно уж схоронил жену. Рукав ее белой вышитой рубашки был разорван, фартук почему-то закапан кровью. — Хлопцы их в старой риге заперли.
— Заперли. Хлопцы, — Стефан вздохнул. — Позовите их сюда.
— Так они и стерегут, князь. У риги...
Около потемневшего деревянного строения и впрямь караулили.
— Много их там?
— Да около десятка будет... Лошадей их в конюшню отвели, пусть там... А то б они хаты подожгли. Господский дом бы, может, и не тронули, а то — кто их знает. Спрашивали все, где Вилк с ребятами...
— Что за Вилк?
— Он с хозяином ездил. На гарнизонных охотиться. После Марты, Кубовой дочки... Куба первый на них и кинулся, даром, что старый. Так они ему в лоб...
— Вилк-то вернулся?
— А, — махнула она рукой. — Без него обошлись. Лышко в дом пробрался, а у хозяина ж там ружье... было. Лышко давай палить... Они — э? бэ? что? — а мы на них гуртом, мужики с косами...
— А ты?
— А я камнем, — прищурилась она.
Парни вокруг запертой риги сидели хмурые. Новенькие огнестрелы, отобранные у солдат, смотрелись чужеродно в крестьянских руках. Кое-кто держал выпрямленные косы. При виде Стефана хлопцы повскакали, двое стащили с голов приплюснутые соломенные шляпы, но ружей из рук не выпустили.
— Кого ждете? — спросил Стефан. Ведь наверняка не его; мальчишка, похоже, ускакал раньше, чем началось самое интересное...
— Мы за добрым братом послали, — сказал один из них, — Для пана нашего. И у этих чтоб долги забрал. Много их там будет, долгов-то...
— Собрались их перебить? — Стефан едва верил ушам. И не поверил бы, если б не сосредоточенные лица и не огнестрелы. Двое парнишек помоложе держали их совсем бестолково, дулом вверх, но все-таки ружья враз прибавили им уверенности. И, кажется, поубавили почтения к собственному князю. Стефан против воли снова вспомнил Бойко — не хватало, чтоб он оказался прав...
Он спешился и подозвал того, кто заговорил о добром брате. Отвел подальше, чтоб пленники не услышали.
— Пойдешь сейчас к своим. Скажешь им, чтоб забирали огнестрелы и уходили. Хоть к Вилку, хоть в багад, хоть к Матери белогорской, но чтоб тут их больше не видели.
Паренек облизнул губы:
— А эти?
— Эти.. Кто придумал их казнить? — почему-то другого слова на ум не пришло.
— Кто придумал, так все ж придумали. А... нам все одно теперь, пожалуй...
— Вам одно, — терпеливо согласился Стефан. — О тех, кто придет вслед за ними вы, разумеется, не подумали.
Тем не нужно будет никакого Вилка, они сожгут все, до чего дотянутся, и уедут. Будто снова подуло ветром с Дольней Брамы.
— И совета вы тоже не подумали спросить...
— Отчего ж! Оттого и тянули столько, спрашивали у старосты. А он говорит — жечь не надо, а лучше их в овраг, чтоб не нашли...
— А, чтоб вас, — сказал Стефан. — Иди. чтоб к закату тут следа вашего не было. К ночи я их отпущу.
— Да что ж нам, так и бегать теперь?
Крестьянин глядел Стефану прямо в глаза. Возможно, князь Белта видел перед собой будущего командира кучи. Не так далеки были времена, когда в Бялой Гуре благородным объявляли всякого, кто умел сидеть на коне и держать саблю. И не спрашивали, где он раздобыл саблю и коня...
— Это не навсегда. Сейчас уходите, затаитесь, а дальше... Дальше поглядим.
Парень ушел. У сарая возникла перепалка, но скоро утихла. Потихоньку крестьяне снимались с места и тянулись вон со двора. Стефан дождался, пока все уйдут. А в прорехе облаков засветилось солнце, уже темнеющее. Пришлось зайти в дом. Кажется, солдаты ничего не взяли и не оставили от себя большей памяти, чем следы от сапог — и тело, лежащее на столе в гостиной. И все же дом выглядел разоренным.
— Что такое? — вслед за ним вошел пан Райнис. — Князь, нехорошо вам?
— Рана, — сказал Стефан, борясь с головокружением, и стараясь, как ребенок, не наступать на просочившиеся через черные занавеси солнечные лучи. — Что-то разболелась...
— Так ведь беречь себя надо, а не скакать по лесу очертя голову, — пан Райнис подхватил его, увел из комнаты с покойным в другую, усадил на маленькую кушетку.
— Окна, — пробормотал Стефан, уже чувствуя, как наваливается сон-беспамятство. Кажется, управляющий зачем-то бил его по щекам, и он успел еще подумать — не слишком ли холодны его щеки, не решит ли пан Райнис, что так и скончался...
Пришел он в себя, как от толчка, и безошибочно знал уже, что за окнами — ночь. Поднялся, прошел мимо комнаты с несчастным паном Грехутой, где теперь были зажжены свечи и монотонно бормотал добрый брат. У ног покойного сидела черноволосая женщина, так и не сменив порванную рубаху. Двор опустел, у риги никого больше не было. Стефан приказал отпереть засов и развязать пленных. Солдаты выбирались наружу, в свет факелов, щурясь и переругиваясь, к помятым алым мундирам пристала пыль и прелая солома, лица были в крови. Стефан узнал их — тот же отряд, что схватил тогда на дороге Зденека.
— Объясните мне, — потребовал он у капитана, — что это за самоуправство.
— При всем моем глубочайшем к вам почтении, светлый князь, разве мы должны давать объяснения? И я покорнейше прошу вернуть моим людям оружие...
Стефан пожал плечами:
— Кто же теперь знает, где ваше оружие? Вам стоило лучше его беречь. Времена, как вы сами мне сказали, неспокойные.
Капитан откашлялся и начал официозным тоном:
— С вашего позволения, князь, мы прибыли сюда вследствие неоднократных нападений на гарнизон. Нападения учинялись господином Грехутой, — быстрый взгляд на ворота, — ныне покойным, и его головорезами. Поэтому мы, согласно предписанию...
Ночь пришла, но голова болела немилосердно, и за это "ныне покойный" захотелось перегрызть остландцу горло.
— Извольте продемонстрировать.
— Простите?
— Предписание.
Как Стефан и ожидал, бумаги не нашлось.
— Так что же это. Вы явились в чужие владения без всякого позволения, расправились с хозяином... Вам повезло, что крестьяне управились с вами до моего приезда. По нашим законам я с полным правом мог бы затравить вас собаками...
— Здесь больше не ваш закон, князь Белта, — отчеканил капитан. — И вашего больше уж не будет.
Он явно в это верил. Насколько же безнаказанными они здесь себя чувствуют...
— Пан Райнис, — сказал Стефан, — подать сюда псаря.
Остландец отшатнулся.
— Вы не посмеете!
— Не вам говорить князю Бялой Гуры на его земле, что он посмеет сделать, а что нет. Вам отдадут сейчас лошадей; мы не остландцы, чтоб забирать чужое. Но вы уберетесь отсюда немедленно. И начальству вашему о ваших подвигах будет доложено, не сомневайтесь...
Убрались они действительно быстро, будто и впрямь опасались собак.
 
Стефан надеялся, что капитана заставят ответить хотя бы за потерянное оружие. На остальное у него наверняка было должное разрешение... Сам он, едва вернувшись, написал гневную депешу генералу Кереру и отправил с курьером. А заодно — и остальные письма. Их оказалось куда меньше, чем он ожидал. Куда меньше, чем отправлял когда-то Юзеф Белта.
Но уж сколько есть.
 
Стацинский так и не вернулся, но домашних его отстутствие за ужином мало беспокоило.
— Я разослал приглашения сегодня, — сказал Стефан. — Мой отец заслуживал лучших проводов. Таких, куда съехались бы все, кто любил его. Все, кто был ему верен. Я негодный сын, я и сам не успел на похороны. Мой отец всегда был человеком добрым и справедливым, и у меня нет сомнений, что он вступит в Сад и сядет по правую руку Матушки. И если не его проводы, то его вступление в Сад я хочу отметить, как должно.
Неужто мне нужно было отдать душу, чтоб стать по-настоящему твоим сыном, отец?
 
После ужина Стефан вышел в ночь. Проверил в конюшне своего вороного, потрепал по холке. Конь фыркал, переступал ногами, и Стефан задумался — не съездить ли прогуляться. Но лучше, чтоб лишний раз не видели, как князь скачет по ночам...
Вместо этого он побрел к реке и там увидел Стацинского. Мальчишка стоял в воде и умывался, отфыркиваясь. Был он при всех своих боевых украшениях, а в траве рядом лежала испачканная сабля.
Стефан дождался, пока анджеевец поднимется наверх.
— Мы не дождались вас на ужине, — сказал он.
Стацинский не вздрогнул, как обычно делают люди, если неожиданно выступить из темноты и заговорить с ними. Лицо и шея у него были мокрыми и сравнительно чистыми, но идущий от него запах Стефан ни с чем бы ни спутал.
— Не хотел даром есть ваш хлеб, князь, — объяснил он. На лице его читалось хмурое удовлетворение от завершенного дела. — Я убил оборотня. Крестьяне говорят, он уходил было, а потом опять вернулся, житья им не давал. Но теперь не нужно беспокоиться.
— Благодарю, — машинально ответил Стефан. Стацинский постоял еще, но, не дождавшись продолжения разговора, пожелал доброй ночи и пошел к флигелю, куда его поселили.
Стефан проводил его взглядом.
Он ведь говорил оборотню уйти. Но тот не послушал...
 
Обратно в дом не хотелось. Стефан всегда любил летние ночи, с самого детства, даже когда "недуг" не мешал ему находиться на солнце. Здесь, в поместье, ночь всегда была напитана тайной. В темневших, отливавших серебром и зеленью водах реки жили утопленницы, в зарослях парка прятались диковинные существа: их никто не видел, и только доносившиеся из чащи звуки позволяли догадываться о их обличьи. Ночью было легко — и чем старше становился Стефан, тем отдохновеннее была для него темнота. Теперь, когда сам он стал порождением тьмы, сумеречный мир явил ему всю яркость, о которой смертные и не подозревали. Будто художник четко вырисовал для Стефана каждую травинку, каждый цветущий и засохший бутон, каждую косу плакучей ивы. И небо, раньше бывшее просто — черным, раскрасил в тысячи тонких, но различимых оттенков. Если б его не отвлекали, Стефан мог бы вглядываться в ночь часами, вдыхать пряные летние запахи — и даже сокрытый армат увядания и сырой земли не тревожил его, а, наоборот, успокаивал.
И Юлия на фоне этого богатства листьев и трав, была будто нарисована специально для него. Тонкая, прямая, бледная, как хозяйка Длуги. Увидев его, она сошла с крыльца.
— Как безветренно сегодня... Не люблю такие ночи. Луну застит красным, и все замирает, будто ждет, чтоб случилось плохое...
— Юлия, я хотел поговорить с вами. Отчего бы на осень вам не съездить в Чезарию? Вы так устали, а там солнце, морской воздух... В Монтелле живут Марецкие, они будут рады вас принять на месяц-другой...
Она не стала ни расспрашивать, ни протестовать. Сказала просто:
— Значит, все решено?
— Боюсь, что так.
Юлия сошла со ступеней, встала рядом, положив руку на перила.
— Что ж, мы все видели, что к этому идет. Но отчего вы решили, что я куда-то поеду? Когда вы собираетесь принимать гостей в моем доме?
— Вы теперь свободны... и вашего состояния никто не посмеет отнять. Но здесь вы не сможете жить спокойно и уж тем более — счастливо,— он вздохнул. — Бяла Гура теперь не слишком счастливая земля.
— Я знаю об этой земле не меньше вашего, Стефан. Вы будто забываете, что я сама белогорка, и жила здесь все последние годы, и видела, что творилось.
— Да, — сказал он. — Разумеется. Простите...
Она спохватилась:
— Ну вот, теперь я вас обидела.
— Я лишь хотел, чтоб вы были в безопасности.
— Вот как. Ну и я для вас хочу того же — так скажите, это заставит вас отказаться от ваших планов?
Он увидел ее страх — видно, она давно таила его, и не смогла больше, выпустила наружу — увидел в побледневших закушенных губах, в опущенных глазах, не желающих на него смотреть. Лютый, беспомощный страх — за него.
— Юлия, — сглотнул. Захотелось наговорить утишающей, успокаивающей ерунды, только б этот страх прогнать. Но ей лгать он не имеет права. Да она и не поверит...
— По заветам Матери, — голос ровный, а губы дрожат, — каждая из нас должна обустроить дом и дать миру новую жизнь... Где же мы наберем столько жизней, когда вы так неразумно их расходуете.
Она подошла ближе.
— Я люблю вас, Стефан, — сказала она. — И хочу, чтоб вы это знали. Возможно, вы могли принять мои чувства к вам за семейную привязанность, за жалость к раненому... Это не то.
Она зябко обняла себя за плечи, хотя в саду было не холодно. Посмотрела в темное небо.
— Юзефу не за что злиться на меня. Матерь свидетель, я его любила, как могла. Да и как же, — запнулась, — кто бы мог его не любить? Только вот детей нам Матушка не дала — но против ее воли что сделаешь? Я ведь и на Белую Гору поднималась, вымаливала...
Она на мгновение замолчала, а потом проговорила решительно:
— Может, за то она меня и наказала. Да только что бы я с этим сделала? Я хочу, чтоб вы знали. Если уж все это... начнется.
Стало душно, как перед приступом.
— Я люблю вас, — повторила Юлия. — Наверное, с самого первого раза... Помните, я тогда споткнулась на этих ступеньках, а вы меня поддержали?
Стефан стоял, как оглушенный. Больше самого признания он был поражен ее смелостью, открытостью; насколько храбрей его она снова оказалась, насколько благородней. Горло сжалось, и через мгновение Юлия снова вытирала ему щеки ладонью, как тогда, над могилой собаки.
— Ну что вы, Стефан... разве я за этим... ну что это...
Он думал, что сможет уйти, справиться с этим, как справлялся с жаждой. Отступить, поблагодарить ее, объясниться — раз уж не хватило духу сделать это первым. И объяснить, что слов ему довольно, это и так куда больше, чем он заслуживает. Не трогать ее.
Ничего не вышло.
Вместо этого он схватил ее руку, прижался губами к запястью; с яростью, которая испугала его самого, целовал ее губы, лоб, виски, покрасневшие от усталости глаза.
— Юлия... Юленька... Я же никого так, Мать свидетель, никогда... Вы не знаете, как я думал о вас, каждый день, каждый...
Задыхаясь, он вжимал Юлию в себя, а она не отстранялась, не ускользала, обняла за шею — после всех его снов настолько реальная, что в нее трудно было поверить. Губы его касались без разбору ее волос, шеи, воротника платья. С этой жаждой никакая жажда крови сравниться не могла. Не стало Стефана, он был штормом, селем, прорвавшим плотину; где уж тут остановиться...
Восстания. Революции. Ерунда-то какая, Матерь добрая...
Не оставлю.
Не отдам.
Юлия...
"Только вот детей нам Матушка не дала.."
Значит, можно; можно хотя бы сейчас, хотя б один раз не отрываться друг от друга, а что до вины...
Пусть; что отцу теперь до них, а если есть вина — так она на Стефане, пускай, его уж дальше не проклясть...
Он подхватил ее с земли, вжался лицом в плечо, целуя прямо через ткань платья.
Черного платья. Траурного.
Стефан в толк не мог взять, как хватило у них сил разомкнуть объятья, отойти друг от друга — хотя б на шаг. В саду было тихо, слышно только их тяжелое дыхание, да где-то в ветвях угукала птица.
— Я не могу. Не имею права.
— Я знаю, — сказала Юлия. Она прижала ладонь к его груди, то ли удерживая его на расстоянии, то ли успокаивая разбушевавшееся сердце.
— Все еще больно?
Он накрыл ее руку своей.
— Теперь нет.

Глава 20

Стефан готов был поспорить, что Девичью бухту предложил кто-то из своих, хотя бы по той причине, что за пределами Бялой Гуры она мало кому была известна. Стефан и сам о ней не так много знал. Помнил, что Чеговина посылала туда корабль в помощь Яворскому, но он так прочно засел на прибережных камнях, что снимали его с мели уже остландцы.
Прадед Лотаря, который вел войну с Бялой Гурой, пытался как-то послать туда свои отряды, но те поредели, перебираясь через Хребет Скелета, и больше таких попыток не предпринималось. После поражения в прошлом восстании несколько отчаянных голов бежали с этого берега во Флорию, заплатив рыбакам последним золотом. Рыбацкие шхуны вывезли их в открытое море, где ждал корабль. Обычно же здесь ходили только рыбачьи лодки и шхуны, охотящиеся за треской.
Марек эту бухту и в рассчет не принимал.
И все-таки — если там нельзя высадить армию, то вполне можно выгрузить ящик с игрушками.
Оставалось только гадать, кто именно везет «сундук с игрушками». Ладислас имени не дал из вполне понятных опасений. Все, что они знали — где и когда ждать корабль. Стефан все же позволил себе надеяться, что перевозчик, кем бы он ни был, доставит и вести от брата.
 
У Вилка, который по приказу ныне покойного пана Грехуты отсиживался в лесах, оказалось богатое контрабандистское прошлое — только женившись на рыбачке из Бухты, он вернулся на родную землю и оставил это ремесло. оказалось Стефан послал за ним мальчишку. На вид Вилк оказался на удивление тщедушным мужичком, и не подумаешь, что разбойник и контрабандист. Он опустошил в одиночку графин с рябиновкой на столе, пожелав «помянуть несчастного пана» и пускал слезу всякий раз, как доводилось заговорить о повешенном хозяине. Видно, они с помещиком при жизни были накоротке, оттого Грехута и позвал его на охоту за остландцами. 
Вилк тяжело вздохнул, допил сливовицу, высоко подняв рюмку, чтоб слить в рот последнюю каплю. Ударил рюмкой по столу.
— Да если тебе надо, твоя светлость, так ты скажи Вилку. Все равно я там кой-какие пути знаю, хоть дело это ненадежное и мне не нравится. Но уж если так надо...
Надо ли, Стефан не знал. Знал одно — в корзинах привезенные "игрушки" вряд ли получится вывезти.
Но не удивился, когда пан Райнис получил письмо из тех краев, где говорилось, что большая партия трески, давно уж заказанная управляющим, уже направляется к берегу на барке "Мирабела", и все, что следует сделать пану Райнису — послать кого-то, чтоб забрал груз, который для пущего удобства доставят прямо в Горувки — городок по "эту" сторону Скелетова Хребта.
 
— Тебе туда, панич, ехать не стоит, — сразу сказал пан Ольховский. Стефан был глупо благодарен ему за это обращение — как будто отец еще был жив. — Незачем. Вот пан управляющий с милициантами пусть едет. Дороги неспокойные, неровен час, кто-то на нашу рыбку посягнет... Пусть милицианты охраняют, а тебе, князь, не к лицу.
Стефан ходил взад-вперед по комнате, не в силах остановиться. Как заводной барабанщик, принадлежащий наследнику — как-то раз игрушку заело, и барабанщик описывал круги по кабинету Лотаря, пока не сломался окончательно. Воспоминание застало Стефана врасплох — настолько оно было не отсюда. Он сбился с шага, сел — к облегчению присутствующих.
— Положим, они довезут... рыбу. А если не сумеют подойти к берегу, ошибутся, если, в конце концов, попадутся патрулю?
— Кто их знает, светлый князь, — заговорил пан Райнис. — А только с письмом они прислали мне накладную на рыбу. К накладной не придерешься. Отчего бы патрулю обращать внимание на обычное рыбацкое судно, мало их там?
— «Мирабела», — Стефан покачал головой. — Это что же, чеговинское судно? Его сейчас вообще не подпустят к нашим берегам...
Снова пан Райнис:
— Судя по бумагам, этот кораблик приписан к порту Казинки. Они ведь там, прошу извинения, не полные дураки...
— Тогда им не стоит и таиться, они могут прийти в Бухту хоть среди бела дня, — пан Ольховский адресовал Стефану многозначительный взгляд. О том, чтоб путешествовать днем, не стоило и думать.
— Хорошо, — заговорил Стефан. — Пан Райнис, возьмите своих людей, из тех, кто не болтает. Да, пожалуй, еще Зденека.
— Вот уж у этого рот не закрывается, — заметил пан Райнис.
Насколько Стефан знал, о поездке на мельницу Зденек не сказал ни одной живой душе.
— Вилк вам тоже пригодится, на случай, если корабль придется встречать вам, и понадобятся тропки. Только, ради Матери, не давайте ему пить.
Пан Райнис деловито кивал.
— Повозки крепкие возьмем, чтоб хватило. Да только сюда я эту рыбу не повезу. Обыски уже были...
— И еще будут, — кивнул Стефан. — Отвезете в лес, людям Грехуты. Вилк покажет вам, куда ехать. Приедете — пошлете за мной.
— Вешницу бы тоже нас проводить. Груз-то наверняка под покровом будет...
Среди гардов наверняка были люди, способные сорвать покров с любого груза. Стефан этого говорить не стал. Пан Ольховский сказал, потянувшись:
— Отчего бы и не съездить, — и взял из вазы последнюю грушу. — Да я и рыбки бы отведал, настоящей, без всяких ваших глупостей.
Кажется, к нему возвращался аппетит. Дай-то Матерь...
— Так за чем же дело стало, — улыбнулась Юлия, — я велю, чтоб подали на ужин судака...
 
Между Стефаном и Юлией после того разговора в саду установилась странная близость, сообщничество сродни тому, что бывает меж разлученными надолго близнецами, счастливыми лишь оттого, что могут видеть друг друга. Они не переходили границы, за которой эта близость стала бы преступной, но и не таились уже друг от друга. Все свободное время Стефан проводил рядом с ней — а свободного времени у него неожиданно оказалось вдоволь. Это было временное затишье, в котором отчетливо слышалось падение каждой песчинки времени. Не будь Юлии, Стефан, пожалуй, тронулся бы умом от вынужденного бездействия. Но письма были отосланы, гости позваны, приказы отданы — и пока оставалось только ждать.
Они гуляли по парку, старательно делая вид, будто ничего не ждут и ничего не опасаются. Хотя сама резко вспыхнувшая любовь к разросшимся платанам, в конце парка, к загоревшимся звездочкам астр, вестниц позднего лета, к отцветающим потихоньку галереям, свидетельствовала о страхе в одночасье потерять все это.
Только к реке Стефан больше не спускался.
По вечерам он раскачивал Юлию на качелях, так, чтоб она по-детски раскраснелась и ахала, подлетая к самому небу. Или же они просто бродили по дорожкам сада, пахнущим влажной хвоей и грибами, говорили о чем угодно — содержание беседы было не так важно, как возможность двум душам слиться друг с другом, раствориться так, чтоб прийти в себя только перед самым рассветом и бежать домой по выступившей росе. Это было их время; и если любовную жажду Стефан не вправе был утолить, то хотя бы обычная его оставляла. Он по-прежнему был голоден, но забывал об этом — как отшельник, добивающийся просветления, на вторую неделю забывает о пустом желудке и чувствует только легкость. Это было странное, эфемерное время, и будь воля Стефана, он остался бы в нем навсегда.
 
Дом тем временем готовился к приему гостей. Стефан надеялся, что этих гостей будет по крайней мере не меньше, чем он рассчитывал. Повсюду пахло смолой и дегтем — выкуривали древоточца. Привезли новые зеркала — дорогие, дражанского стекла — и устанавливали теперь по всему дому, меняя старые.
На землю покойного Грехуты пан Райнис пустил нового арендатора, с условием, что вся челядь останется на своем месте — да только половины челяди, придя, тот не досчитался, люди забрали перекованные косы и ушли в лес.
 
 
Экспедиция выдвинулась с утра, будить его не стали.
 
Накануне, под самую ночь, из города вернулся Стан — встрепанный и возбужденный.
Стефан сам удивлялся суете, которую он устроил вокруг друга. Вытащил на свет бутылку "капель князя Филиппа", звал слуг, чтоб состряпали поздний ужин — от которого Корда, впрочем, отказался. Странные прихоти расстояния — или просто человеческая душа неправильно его измеряет? Казалось бы, те семь лет, что Стефан провел в Остланде, ему было достаточно писем. Но теперь, когда Стан был рядом, он бы и вовсе не отпускал его от себя. Вешниц осмотрел Корду, нового "глаза" не заметил и, откланявшись, ушел спать — назавтра предстояла долгая поездка.
— Прости, что в очередной раз злоупотребляю твоим гостеприимством...
Корда, как Стефан и ожидал, от "капель" не отказался, и скоро уже допивал оставшееся в бутылке.
— Ты наконец надоел пани Гамулецкой, и она выставила тебя в шею?
— Я попросил бы тебя не шутить об этом, — сказал тот с неподходящей ему серьезностью. — У меня есть причина. Не годится жениху ночевать под одной крышей с невестой. Ты можешь меня поздравить, друг мой.
Когда Стефан не ответил, ошарашенный, Стан продолжил с нажимом:
— Я попросил руки пани Руты. И просил бы тебя не прохаживаться насчет моей нареченной.
Стефан замолчал. Корда всегда стеснялся своего происхождения — род его был хоть и благородный, но не знатный. Возможно, он и в Чезарию уехал оттого, что там давно забыли о различиях между баронами и торговцами. И все же — жениться на содержательнице кабака...
— На твоем месте, — начал он — и наткнулся на стальной взгляд Корды.
— Что бы вы сделали на моем месте, князь? Ездили бы ко вдовушке, но не думали бы жениться, оттого, что в обществе не поймут?
Стефан сказал бы именно это — и нарвался бы на вызов, потеряв единственного настоящего друга, что ему остался.
— На твоем месте, — сказал он мягко, — я женился бы на пани Гамулецкой незамедлительно, и уехал бы в Чезарию, пока еще возможно покинуть страну.
Корда обмяк.
— Прости. Кажется, я стал слишком вспыльчив...
— Да ведь она старше тебя.
— Ненамного.
— Матерь с вами, — Стефан внезапно застыдился, — мне ли не знать, как неразборчива бывает любовь.
Корда закинул ногу на ногу и стал набивать трубку. Корда долго возился с трубкой и, наконец раскурив ее, сказал:
— Рута не уедет. Она убеждена, что восстание без нее не состоится. И, скажу тебе, это правда — если только вы собираетесь кормить солдат.
— Но ведь ты, — Стефан прервался, — Матерь добрая, Стан! Я думал, хоть у тебя хватит благоразумия не участвовать в этом!
— Скоро это будут называть не благоразумием, а немного по-другому, — заметил Стан, невозмутимо попыхивая трубкой. — Я не отменный боец, согласен — но много ли у тебя отменных?
Стефан только покачал головой:
— Я думал, хоть за тебя мне не придется бояться.
 
Сон в эти дни уже не был настолько глухим и беспробудным. Иногда Стефан слышал — или же ему казалось, будто он слышит — чужие голоса за окном, осторожную поступь слуг в коридоре, не желавших будить князя, дальний звон колоколов. Иногда во сне приходили ему случайные образы, видения: сумрачный замок в горах, укрытый частоколом сосен, белозубая, ясноглазая девушка, танцующая под цимбалы — Стефан все яснее различал в ней собственные черты...
На сей раз он опять упал на диван и забылся, едва влетев в плотно зашторенную спальню. Но теперь, смежив веки, он оказался не около замка, а в месте, смутно знакомом, на дороге, в конце которой виднелись ворота маленького городка. Совсем рядом покойно вздымались горы. Кажется, он оказался у Хребта Скелета — все верно, вершины похожи на позвонки какого-то огромного существа. Поняв, где он находится, Стефан принялся искать взглядом своих, и к облегчению своему, увидел, как они выезжают из ворот с тремя подводами, полными рыбы. В небе висел тонкий обмылок луны, и чешуя тускло серебрилась.
Стефан глядел, как подводы выезжают на дорогу, ведущую к тракту. Вот пан Райнис во голаве процессии, вот вешниц, то и дело прикладывающийся к фляжке... За ними, лишь слегка отставая от Вилка и милициантов — люди в матросских плащах. Одного из них Стефан узнал издалека — не зря еще в Цесареграде ему приходили вести о Самборском. Тот собирался вернуться — и вернулся. Стефан последовал за процессией, не удивляясь — как обычно не удивляются во сне — своей роли бесплотного духа.
Но скоро безмятежное путешествие было прервано; на дорогу вынесся конный патруль. Стефан не слышал топота их копыт, возгласов — сон проходил в полной, гладкой тишине. Но пан Райнис развернулся и что-то упреждающе крикнул своим людям, а пан Ольховский торопливо навел покров на подводы — вовремя, Стефану видно было, как сильно они проседают, рыба не может быть такой тяжелой... Отряд быстро и умело окружил процессию. Начальник затеял все такой же беззвучный разговор с паном Райнисом, придирчиво просмотрел врученные ему бумаги, поворошил рыбу на подводах — но, кажется, больше для порядка. Его подчиненные тем временем подъехали к Самборскому и его спутникам и, очевидно, потребовали подорожные. Подорожные были поданы, и Стефан готов был облегченно вздохнуть. Но гард глядел на бумагу с подозрением и в конце концов подозвал начальника. Тот приблизился, и поднятая им лампа осветила знакомое лицо — принадлежащее человеку, которого Стефан в этой процессии никак не ожидал увидеть.
Дальше все произошло быстро, как обычно во сне, где окружающее меняется с головокружительной скоростью, тогда как сам ты не можешь двинуться. Стефан видел, как начальник патруля требует бумаги у того, чье лицо он выхватил лампой, как недоверчиво крутит головой и велит ему спешиться, а всему обозу — остановиться. Видел тревожный взгляд вешница, брошенный на подводы — видно, покров начинал слабеть. Видел панику в лице Самборского и то, как его рука тянется к оружию. Выстрелы — неслышные — он тоже видел. Будто по команде его люди повыхватывали пистоли и принялись стрелять. Вспышка за вспышкой расцветала в ночном воздухе; Зденек и остальные попрыгали с лошадей, пытаясь отцепить подводы, чтобы оттолкнуть их в лес. Гарды выхватили сабли, и в завязавшейся драке уже мало что можно было различить. Еще вспышка — и пан Райнис покачнулся в стременах; и тут Стефан очнулся. Вокруг была темнота, но за занавесями чувствовался еще не угасший день.
Что же это? Никогда у него не бывало настолько четких снов. Стефан прикинул — управляющий со своей экспедицией не добрались еще до Горувок, и до новой луны еще несколько дней. Значит, ему не могло привидеться уже произошедшее. В то, что это мог быть просто кошмар, ему не верилось — настолько четким все было, настолько реальным.
 
Похоже, слухи о беззвучности, с которой передвигаются вампиры, были сильно преувеличены. Стефан собрался в дорогу быстро. Дом уже спал, Юлия, которая в этот час обычно еще читала в гостиной, ушла спать, утомленная их ночными бодрствованиями — и слава Матери... Сонный и недовольный конюх, которому было велено не шуметь, заканчивал седлать Черныша, когда в конюшне появился Корда — еще более сонный и недовольный.
— И куда тебя, друг, снова понесло среди ночи?
Стефан кивнул ему на слугу, и оба вышли во двор. Стефан объяснил про сон. Корда ожидаемо не поверил.
— Побойся Матери. Ты же не малохольная девица на спиритическом сеансе!
— Я знаю только, что это еще не случилось. Все можно предотвратить, если только отвлечь патруль. Мне на Черныше это будет сделать легче всего.
— Да ведь ты никогда там не был! Ты не знаешь тех мест! Играть в догонялки со стражей — откровенное безрассудство. Даже от тебя не ожидал...
— Безрассудством будет упустить оружие, — Стефан взобрался в седло.
— Да что же это... — Корда плюнул, схватил вожжи и велел конюху седлать Маледетто.
— Много тебе приходилось драться в Чезарии, Стан?
Друг только фыркнул, но встречного вопроса не задал.
Корда все еще боялся за него, как за живого.
Стефан вспомнил о лезвии, вошедшем ему в бок, о ране, зажившей прежде, чем он доехал до мельницы.
— Ничего со мной не станется.
— И как Лотарь терпел тебя столько лет, — проворчал Корда.
Стефан думал, что боязнь полетов заставит друга замолчать и сосредоточиться на том, чтоб не упасть с лошади. Но кони скакали по нависшим облакам так же ровно, как по дороге, и можно было подумать, что из-под копыт у них летят хлопья грязи, а не обрывки тумана. Стан продолжал честить его на все лады.
— Тебе сейчас нужно принимать гостей и думать о выборах, а не по лесам скакать! Да Марек с его замашками команданта и то благоразумнее тебя!
— О выборах? — Стефан придержал коня, потом вспомнил, где он, и, выругавшись, ослабил поводья. — Нам не до выборов сейчас, Стан.
— Ты что же, собираешься стать диктатором? Дружба с цесарем плохо на тебя повлияла...
— Порой, — в сердцах сказал Белта, — я думаю, что диктатура пошла бы Бялой Гуре только на пользу. Нет, Стан, не пугай: только выборов нам сейчас не хватало. Это же бесконечно...
— Бесконечно, если есть из кого выбирать. Можешь корить меня за дружбу с чезарцами, но они поставили на тебя не просто так...
Стефан вздохнул:
— Я надеюсь, те, кто любил отца, поддержат нас — хотя бы в память о нем... Но отдавать за меня голос, после Остланда?
— Здесь многое изменилось в последнее время, — раздумчиво проговорил Корда. — Да и ты изменился. Ты только что потерял отца, и остаешься покамест единственным наследником Белта в Бялой Гуре. Ты вытащил Бойко из тюрьмы — удивлюсь, если он еще не сложил тебе оду.. Ты достал нам оружие, и заметь, я даже не говорю о твоем договоре с дражанцами. Возможно, ты и не захочешь распространяться о нем перед Советом. Но и без того — кто еще сейчас может стать князем Бялой Гуры?
— Да хотя бы тот же Самборский...
— Он слишком долго был за границей. Вдобавок, он теперь беден, как храмовая мышь, я слышал, ему пришлось едва ли не побираться.
— Неудивительно, его никто не звал к цесарскому двору.
— Я согласен, — посе паузы сказал Корда, — те, кто не захочет голосовать за тебя, отдадут голоса за него — хотя б из традиции. Отдали бы — но разве он вернулся?
— Вернулся, — хмуро проговорил Стефан. — А кроме него, есть Марецкие. Гивойты. Вдова, наконец...
— Марецкие, — сказал Стефан. — Гивойты. Вдова, наконец...
— Я думал, со Вдовой ты все уладил.
— Мы договорились только действовать сообща...
— Матерь добрая, Стефан! — нетерпеливо воскликнул Корда. — Ты ведешь себя, как святая невинность. Будто ты и не думал никогда, что тебя могут избрать князем.
— На самом деле я не думал, что доживу, — признался он. — Но, Стан, вспомни, что говорила пани Барбара о неубитом медведе. Его шкуру мы сейчас и примемся делить. Времени и без того слишком мало.
— Может, и на пользу, что нет времени. Да ты увидишь, стоит им собраться, и они сами закричат — мол, нужен князь, нужен князь... Мы не эйреанская вольница, да ведь и они выбирают себе атамана... И скажи мне наконец, Стефан Белта, сын Юзефа Белты, отчего тебя так пугают выборы? Только не говори, будто не хочешь для нас князя-вампира...
— Не хочу, — обозлившись, сказал Стефан. — И я не смогу принять присягу в Храме. Я даже в нашу церковь зайти не могу, куда там ехать на Белую Гору... Если они это увидят, тут уж не «нужен князь» станут кричать, а «ату его, ату»! И всем нашим планам тогда конец...
— Ну а как же ты, друг мой, собирался возглавить этих... революционеров?
Возглавить. Вот так. Теперь уж не отвертишься. Давно ли он убеждал отца, что это безумие?
— Я провозглашу себя маршалом. Совет подтвердит. Для этого достаточно и «совета за чаем». А выборы созовем позже... когда Марек приедет.
— А что же твои родственники? Вспомни договор. Я смог его отсрочить, но не более. Там кровью по белому написано, что помогать они станут только князю Бялой Гуры.
Давай сперва добьемся для тебя булавы, а думать сейчас о храме — это точно делить шкуру того медведя...
 
Добираться до гор было далеко даже на дражанских скакунах. Ехали ночью, днем останавливались в придорожных гостиницах. Всеми расчетами занимался Корда, Стефан старался по возможности не показывать лица. В конце концов они добрались до городка у подножия Хребта, недалеко от Горувок. День Стефан провел бездельно, не выходя из комнаты под крышей и опустив шторы. Лицо все еще жгло после того утра, когда он вынужденно проехался по солнцу, и наружу совершенно не хотелось. Корда сперва отсыпался, а после отправился прогуляться — и вернулся только после заката, чтоб разбудить Стефана.
Стефан все переворачивал в уме сцену из сна, пытаясь понять, нарочно ли отряд появился на этой дороге. Возможно ли, чтоб их предали? И все больше склонялся к тому, что все произошло случайно, возможно, бумаги оказались не в порядке, а после Самборский принялся палить... Если только... но присутствие того человека в процессии он мог объяснить только обманом зрения или прихотью сна.
Стефан остановил коня там, куда его перенес сон, с точностью узнав городские ворота вдали, горные вершины, похожие на позвонки зверя, сосны, вершинами уходящие в поднебесье. Даже истлевший поломанный ствол, который Стефан краем глаза заметил во сне, торчал у самого перекрестья дорог.
— Думаю, они выехали отсюда, — он указал Корде на тропинку, уходящую в лес. Очевидно, продолжение петляющей по горам «дорожки таможенника». Перечеркнутая трактом стежка продолжалась по другую его сторону и уходила дальше в лес.
Они спрятались в лесу, не отходя далеко от дороги и надеясь, что темнота, собравшаяся меж тонких стволов, укроет их от чужих глаз. Стефану стало спокойнее. Даже если не удастся увлечь за собой патруль — шум схватки хотя бы насторожит Райниса и остальных...
 
Ни экспедиции с рыбой, ни стражи пока было не видно и не слышно, хотя в горах звуки делались четче — даже Корда наверняка слышал, как в городке отзванивает колокол, и запоздавший пьяница без конца повторяет один и тот же куплет про несчастную Марылю. Где-то шумел водопад. Отсюда не было видно бухты, только горы, заросшие ельником и прямыми, необыкновенно высокими соснами. На светлых отвесных скалах эти сосны казались зелеными потеками. Они росли в несколько рядов, последний — самый плотный, будто небо в этом месте заштриховали черным карандашом. И выше, над этим неровным рисунком — звезды.
— Как красиво, — вырвалось у Стефана.
— Не знаю, где ты нашел красоту, мне так ни зги не видно...
Стефан выбрался обратно на дорогу и скоро разглядел на горизонте уже знакомую процессию. Он поспешил вернуться в убежище — и вовремя.
— Тихо! Слышишь!
— Идут!
Стража приближалась. Стефан удерживал на месте дражанца, который бил левым копытом и капал слюной на землю.
Еще ближе. Стефан кивнул.
Маледетто заржал, недовольный ожиданием.
Когда отряд был уже совсем близко, Стефан поднял пистоль и выстрелил в небо. У Корды вышло лучше; его выстрел снес шапку с одного из гардов. Стефан не удержался от восхищенного взгляда на друга. Тот выглядел больным.
— Вообще-то я стрелял в воздух..
Но тут отряд, ломая ветви, кинулся за ними, и стало не до разговоров. Стефан, четко различавший каждый камень, ехал впереди. Стан — сразу за ним. Стефан в очередной раз пожалел, что взял его с собой. Ему ведь действительно ни зги не видно в такую ночь, остается только надеяться, что конь видит лучше всадника и не оступится...
Было свежо, пряный ветер накатывал, будто волнами, едва не сбивая с ног — и затихал.
Стефан на миг обернулся — проверить, все ли едут за ними. Кажется, все... Солдат и было-то всего полтора десятка, это во сне показалось, что их больше...
Он выцепил взглядом начальника гардов. Тот вскинул голову, пытаясь разглядеть «контрабандиста».
«Это мы, — подумал Стефан с нажимом. — Поезжай за нами. Ты же хочешь».
Тот, без всякого сомнения, хотел. Стефана, будто запахом возбужденного пота, обдало чужой жаждой погони, чужим азартом.
«Мы. Только мы. За нами».
Пытаясь воззвать к чужому разуму, он едва увидел, как в него целятся. В последний момент отпрянул, пуля ударила в камень совсем рядом.
Усыпанная мелкими камнями и хвоей тропинка становилась шире и поднималась все выше, высокие кроны сосен застили скудный свет новой луны.
Шум, который слышал Стефан, шел, как оказалось, от водопада в вышине. Спадающая с камней вода превращалась в широкий и мелкий ручей, преграждающий путь. Черныш споткнулся. Перешел на шаг и вовсе встал. Корда, скакавший все увереннее — и к такой темноте глаза привыкают, — подъехал ближе, уверенно направил коня прямо в ледяную воду. Тот фыркнул недовольно и идти отказался.
— Ну же, скотина. Чего испугался, тут же мелко?
Он спрыгнул и взялся за поводья.
— Н-ну, не стой!
Конь снова зафыркал, заржал, и пошел с чрезвычайной неохотой, когда Стан с силой дернул за вожжи. Медленно, с недоверием ступая, лошадь все же перебралась на другой берег.
Но сейчас шум воды пугал его. Раньше пена казалась ему мягкой, как волосы хозяйки Длуги, но теперь он даже на расстоянии чувствовал, как остры скрытые под нею камни.
— Что такое? — крикнул Корда. — Быстрей, здесь мелко!
— Я не могу, — у него вырвался смешок.
— Стефан, сейчас не до шуток...
— Я не шучу, — он не сводил глаз с водопада. — Вода течет слишком быстро. Я не могу...
Мы, нужно было сказать. Мы — вампиры — не можем переходить через текущую воду, разве Стан не слышал легенд?
Корда выругался себе под нос.
— Мне тебя что, на закорках нести?
Стефан давно не чувствовал себя так беспомощно. Вода... не пускала, при мысли, что нужно ступить в нее, подступала совсем детская паника. Он слышал гардов за спиной, топот копыт их лошадей, сдерживаемое дыхание, но не мог заставить себя сделать шаг.
— Сюда, — позвал Корда. — Слезай с коня. Тут совсем мелко! Да что ты застыл!
Стефан торопливо спешился, и Корда почти грубо схватил его за руку.
— Давай. По камням.
В нескольких шагах большие гладкие камни выступали из воды, образуя своеобразную дорожку.
Шум, с которым вода разбивалась о камни, заполнял голову, делался невыносимым. Стефан безотчетно вырвал руку, чтоб закрыть уши.
Корда оттолкнул его от ручья, силой заставил опустить руки.
Заметались в воздухе лучи фонарей, голос раскатился эхом:
— Остановитесь! Именем цесаря, остановитесь!
— Стефан, — умоляюще позвал Корда.
— Веди, — выдохнул он. Вцепился в руку друга и, закрыв глаза, ступил на камень. Капли воды, разлетающиеся от камней, жалили его, будто осколки стекла, но Стефан упрямо шел вперед, держась за Стана. Звон в голове был невыносим, но Стефан убеждал себя, что ручей не так широк, что еще шаг — и станет легче.
Он пришел в себя на мокрой траве, на земле — благословенно твердой. Болели бесчисленные раны, оставленные водой, но хоть паника схлынула. Несколько мгновений он провел в траве, бессильно глядя, как Корда понуканиями и просьбами убеждает Черныша перейти реку. Коню это далось легче, чем его хозяину. Стефан очнулся, когда Корда приподнял его под мышки, намереваясь взвалить на коня, как ребенка.
Стефан вскочил, запрыгнул в стремя.
— Остановитесь!
Вот теперь они дали стрекача. Стан оказался впереди, он хлестнул Маледетто, и тот бросился вперед галопом. Стефан нагонял, Черныш опомнился от воды и припустил, копытами еле касаясь земли.
Они уже порядочно оторвались от преследователей, когда Маледетто на всем ходу споткнулся, и Корда вылетел из седла. Стефан соскочил с коня, кинулся к другу:
— Можешь встать?
— Сейчас, — поморщился Корда, — Вот же проклятая скотина!
Стефан подхватил его, поднял. Левая бровь у Стана оказалась рассечена, на лице — кровь. Он пошатнулся, попытался вскочить на лошадь, но нога выскользнула из стремени.
— Осторожней! — Стефан поймал его, подсадил, на сей раз Корда удержался.
Грохотнуло. Свистнуло у самого уха.
Маледетто, снова обретя всадника, бросился вперед. Стефан запрыгнул в седло — и только прянувший в сторону Черныш спас его от выстрела.
— Приказываю остановиться!
Стефан обернулся, выстрелил — но пулю унес ветер.
Теперь дорожка шла резко вниз, выстрелы участились. Из-за заросшего колокольчиками холма на них вылетели двое.
— Сто-ой!
Треск. Стефану обожгло бок; Корда вскрикнул. Сзади подбирались остальные. Ах ты, пес...
— За мной! — он рванул поводья, резко уходя вбок. Корда бросился за ним. Слава Матери, в сознании...
— Куда?
— В руку...
Запах крови совсем рядом.
— Держишься?
— Держусь, — сдавленно.
— Лети, Стан. Лети, пока не видят! Садись, где сможешь, я найду тебя! Ну!
Корда вздохнул, снова покачнулся и натянул поводья. Маледетто, заржав, поднялся на дыбы — да так с места и прыгнул в ночь. Стефан придержал Черныша, обернулся — и увидел молоденького гарда, огромными глазами смотрящего в небо.
Он не собирался убивать гарда; только ранить, чтоб решили, будто привидевшийся ему всадник в небе — просто бред. Обездвижить, и только, чтоб солдаты, занявшись своим, отвлеклись и дали ему взлететь.
Но он забыл о голоде. Стефан выстрелил почти в упор, попал гарду в плечо. Тот споткнулся, пролетел несколько шагов вперед.
Слишком близко.
Слишком яркий запах.
Дальше Стефан не помнил. Сознание будто помутилось; он пришел в себя стоящим на коленях и будто укачивающим холодеющее тело; машинально облизнул губы, по которым текло, ощутив сытость и необыкновенную бодрость.
Таким его и застали вылетевшие из-за деревьев солдаты. Они замерли, с детским ужасом глядя на Стефана. Косынку он сорвал с лица — должно быть, мешала пить, — и державники смотрели теперь без помех ему в лицо.
Стефан вскочил, ринулся к спокойно стоящему Чернышу и прыгнул в седло. Не слушая ни криков, ни выстрелов, он направил коня по прерывистой тропке и, едва оторвавшись от погони, рванул в небо.
 
Отыскать Корду оказалось непросто. Стефан кружил на Черныше над бором, пока не увидел место, где верхние ветви сосен были поломаны. Там он и опустился на землю, а после находил свой путь по тускло блестевшим в траве каплям крови. Вехи понадежнее, чем крошки хлеба, птицы их не склюют — лишь такие, как Стефан, на них позарятся.
Стан сидел, привалившись спиной к иссохшей сосне у маленького озерца, вернее — лужи, разлившейся меж деревьями. Вода здесь была застоявшейся, покрытой ряской. Корда, очевидно, пытался пить ее, бледное лицо было измазано в тине. Под мышкой у него расплылось темное пятно, которое Стан тщетно зажимал рукой.
Стефан соскочил с коня, кинулся к другу:
— Сильно тебя? Покажи...
Но едва он опустился на колени рядом со Станом, тот зажал рану еще крепче и попытался отодвинуться назад. Застонал, неловко двинувшись. На лбу и над усами блестели капельки пота.
Стефан резко опустил руки, отступил на шаг. Проговорил растерянно:
— Что ты, — он отер рот, и рука тут же стала темной от крови. — Я ведь уже... Я не трону тебя, Стан. Прошу тебя, ты ранен, позволь мне помочь.
Тот тяжело дышал. Возможно, страх в его глазах Стефану только почудился.
Но ведь он и того гарда не собирался трогать...
— Пить, — попросил Стан.
— Сейчас, — в притороченной к седлу фляжке был эликсир, абсолютно бесполезный. Стефан без сожаления выплеснул его в траву и набрал мутной воды. Наклонившись над озерцом, он сам едва не отшатнулся. На него глянуло чудище — белое, с торчащими клыками и вымазанными в крови губами и подбородком. Он быстро ополоснул лицо и вернулся к другу.
Корда пил жадно — как только что он сам — и после уже спокойно позволил осмотреть рану. Пуля пробила плечо навылет. Стефан, как мог, очистил и перебинтовал рану, приспособил платок для перевязи. Сейчас близость разлитой крови не волновала, как человека, только что пообедавшего, не привлекает запах еды.
Но он не мог не понимать, что Стану повезло.
Он был зол — на себя, на Войцеховского, на всю вампирью братию — за то, что ничему его не научили. Владей он по-настоящему Зовом — смог бы внушить другу, что ему не больно.
— Умойся получше, — глухо сказал тот, — я-то привык, а люди не поймут...
Стефан вернулся к озерцу и долго оттирал лицо и руки. Впрочем, на плаще кровь осталась все равно.
— Ничего, они подумают, что это моя, — Стану было явно неловко за свой недавний страх. Он с трудом встал и пошел к лошади. Стефан хотел посадить его в седло перед собой, боясь, как бы друг не упал, но тот отказался.
— Тебя видели? — спросил Корда. — Когда ты...
Стефан отвернулся, снова наполнил флягу.
— Там было темно, — сказал он, не оборачиваясь.
— Так они видели тебя? Твое лицо?
— Я же сказал, там было темно!
— Матерь добрая, — пробормотал Корда. Он стоял на неверных ногах, здоровой рукой уцепившись за седло.
— Я тебе помогу, — Стефан осторожно подсадил его в седло, стараясь не потревожить рану. — Они видели меня, — сказал он уже чуть с меньшей досадой, — но вряд ли могли узнать в лицо.
«Даже ты не узнал», — осталось непроизнесенным.
— Мы поедем за остальными?
— Поедем, — твердо сказал Стефан. — Я хочу, чтобы пан Ольховский посмотрел твою рану.
Вдобавок он хотел понять, насколько правдивым оказался сон.
Отправились по земле, и когда нагнали своих, уже забрезжило утро. Экспедиция остановилась на привал у самого тракта, расставив на всякий случай часовых — те едва не застрелили собственного князя.
— Как же вы нас нагнали? — изумлялся пан Райнис.
— Мы выехали почти сразу за вами, — соврал Корда. От начинающейся лихорадки он стал словоохотливым. — Его Светлости, видите ли, приснилось.
— Что приснилось, панич? — спросил пан Ольховский, усаживая Стана около костра.
— Гарды на дороге.
— Сон, смею заметить, оказался в руку, — сказал Корда и фыркнул.
— Шутник, — у Стефана немного отлегло от сердца. — Вы поглядите на этого остроумца.
— А мы вас слышали, верно? — сообразил пан Райнис. — Слышали выстрелы из леса, подумали — разбойники...
— Да уж, из нашего князя вышел отличнейший Янко-Мститель...
Тут пан Ольховский присел рядом с ним и стал заговаривать рану. Стан замолк и через несколько минут начал клевать носом.
— Зря мы, конечно, поехали среди ночи. Но мы долго просидели в порту — хотя не порт это, а одно название. Больше волокиты, чем страха, честно вам скажу... Ну, решили срезать через лес, чтоб к утру быть в Чарнопсах...
— А я вам говорил, что не доедем мы к утру до Чарнопсов, — укорил Вилк, вытаскивая из углей испекшуюся рыбу. Он осторожно разворошил лопухи и, нацепив рыбу на ветку, подал угощение Стефану.
— Не побрезгуй, твоя Светлость. Треска самая что ни на есть.
Пришлось отговориться, что драка отбила ему аппетит.
 Самборский и его спутники сидели у костра в общем пиршестве участия не приняли, только передавали друг другу серебряный кубок с горячительным.
Последний раз они виделись с Самборским, когда цесарь, все еще навеселе от внезапной матушкиной смерти, повелел выпустить из крепости и вернуть на родину нескольких офицеров Яворского. Стефан помнил, как ждал у крепости на соленом ветру, кутаясь в шубу — и как, наконец, ворота крепости открылись, и их вывели: в порванной барве — той, видно, что носили они на поле боя, серолицых, будто покрытых невидимой пылью. Молодой Самборский еле держался на ногах, то и дело сгибаясь от сильных приступов кашля. Стефан не мог — не имел права — смотреть на них сверху вниз, он тут же соскочил с коня. Они искренне благодарили Стефана за освобождение, но говорили с ним, как с великодушно настроенным цесарским вельможей. Он чувствовал, что так же искренне они пытаются смирить злобу, вызванную отчаянием и мыслью о разнице в их положении. Стефан уже притерпелся к Остланду, обвыкся в дворцовой роскоши и черпал утешение в дружбе с Лотарем. И в тот момент он осознал, что каждый день, проведенный — сперва в невольной праздности, за флорийским романом или письмом к отцу, после — в лихорадочной деятельности, затеянной Лотарем игре в "новый двор"; каждый вечер, проведенный с другом или за "рошиором" у Ладисласа, — для этих людей был зарубкой на стене выстывшей камеры, еще одной уступкой безнадежности. И ничто не в силах был стереть это различие между ними; ни подведенные прямо к крепости кони, ни дорожные паспорта, что сам он выправил. Когда Стефан пригласил бывших пленников к себе в дом — хотя бы на несколько дней, пока здоровье молодого князя не поправится — они отказались. Не остландским, мол, климатом лечить чахотку.
Вряд ли это прибавило Самборскому любви к Белта. Стефан не помнил уже, отчего двум семьям вздумалось рассориться. Самборские были, как и Белта, с первой скамьи Совета; на гербе у них с высокой скалы смотрел белый сокол. Уже несколько сотен лет хроникеры тщетно пытались установить, чей род древнее. По рассказам, вражда их шла с того дня, когда князь Филипп Белта женился на Агнешке из Лешневских, с детства обрученной с наследником Самборских. С тех пор у обеих семей накопился в адрес друг друга изрядный список обвинений. И хотя сегодня отравления и убийства на пиру остались в прошлом, сблизиться у двух родов не получалось. Старый Самборский, пока не сошел в могилу, неустанно обвинял и Стефана, и его отца в предательстве, в том, что не постеснялись вымаливать у цесарины прощения. В том, наконец, что Стефан безбедно жил у цесаря под боком, тогда как молодой Самборский страдал в крепости. Старик многих настроил против Белта — сложное ли это дело в княжестве, где почти каждая семья после восстания недосчиталась мужа, сына или дочери. Будь тогда выборы, многие, без сомнения, отдали бы голос за Самборских. Но старый князь умер, оставив после себя одни долги. Молодой же не спешил возвращаться из Чезарии, куда уехал поправлять здоровье. Должно быть, там он и сошелся с Мареком...
Стефан не сомневался, что злые языки назовут Самборского оппортунистом. Но это скажут те, кто не видел беднягу на выходе из крепости.
 
— Приветствую вас на родине, князь Самборский.
Тот поднял голову. На темном худом лице ярко горели глаза, как на старинном портрете.
— Вот мы оба и вернулись, князь Белта, — сказал он, вставая и пожимая протянутую руку. Слава Матери, обойдется без скандала.
— Не в добрый час...
— Так оттого и вернулись, что час недобрый...
— Это была ваша идея — с рыбой?
Самборский покачал головой:
— Увольте. Моего воображения не хватило бы. Но у чезарских контрабандистов огромный опыт в этих делах.
Он произносил слова с некоторой неуверенностью, как человек, долго не говоривший на родном языке.
— Вы изрядно устали. Я позволю себе предложить вам гостеприимство прежде, чем вы сможете отправиться в свои владения. Обещаю, что не стану убивать вас, заманив к себе.
— Вы чрезвычайно добры, князь...
Говоря с Самборским, Стефан тайком разглядывал его спутников и, разглядев человека из своего сна, только сейчас поверил своим глазам. Человек в плаще и надвинутом на лоб капюшоне поймал его взгляд и быстро сказал:
— Вы, кажется, не узнали меня, друг мой?
Никогда в жизни Стефан не подумал бы, что бывший "тайник" Антон Кравец станет называть его другом.
 
— Не будете ли вы любезны объяснить, что вы здесь делаете?
Они с Кравецем отошли за деревья, чтоб другие их не слышали. Впрочем, те были слишком заняты печеной рыбой.
— Прошу вас, князь, не беспокойтесь. Я понимаю ваше удивление... Но приехал я не для того, чтобы коварно помешать вашему делу.
— Вы можете помешать ему одним своим присутствием, — теперь Стефан был уверен, что именно Кравецем заинтересовался патруль в его сне. Кто-то из его людей, сосланных Клеттом на дальний рубеж, узнал бывшего начальника.
— Князь Белта, я всего лишь хотел добраться домой. И предупредить цесаря о нависшей над ним опасности.
— Вы прекрасно понимаете, что я не могу позволить вам это сделать. Мне жаль это говорить, но вы сейчас среди врагов.
— Вы никогда не были врагом цесарю, князь Белта. Как бы я ни относился к вам, я никогда не сомневался в вашей привязанности к Его величеству.
— Это было до того, как Его величество выкинул меня за дверь, будто приблудную собаку...
— Я верю, что вы обижены. Я, как никто, разделяю ваши чувства... Но мне все равно думается, что вы захотите уберечь цесаря от опасности, которая грозит ему лично. И я сейчас не о вашей... революции. Если вам угодно играть в игрушки — Разорванный с вами. Мы оба знаем, что вы не продержитесь и недели, но это — на вашей совести. Я не об этом собираюсь докладывать цесарю.
— А о чем же? — тихо спросил Стефан.
Кравец оглянулся.
— Я бы предпочел говорить об этом не здесь.
— В прошлый раз вы уже не явились ко мне на ужин. Вы уверены, что и в этот раз хотите отложить разговор?
— На сей раз я не пропаду, — Кравец поежился, будто от холода, — по крайней мере, мне хочется в это верить. Но ведь ваши товарищи не дадут мне исчезнуть, верно?
Стефан кивнул.
— Не дадут.
 
Стефан отвез друга домой, остановившись в пути лишь раз, чтобы переждать день в гостинице. Ему хотелось, конечно, остаться с Райнисом и остальными, на случай, если что-то еще произойдет в дороге. Но они собирались путешествовать днем, а при солнечном свете от него не было проку. Да и Корде с его ранением не годилось возвращаться в обозе с рыбой. Пан Ольховский заверил Стефана, что рана неопасна, а лихорадку он вовремя зашептал.
— Вешниц... я видел кое-что во сне. Самборский нервничает. Присмотрите за ним, если будут еще отряды, чтобы не хватался за пистоль по всякому поводу. А если сможете, лучше бы вообще отвели глаза от всей его братии.
Тот покивал:
— Это я смогу...
Стан притих и уже не возражал, когда Стефан посадил его в седло рядом с собой. Маледетто трусил следом и время от времени жалобно ржал, беспокоясь о хозяине.
 
В гостинице они были к рассвету. Сон навалился скоро, но и прошел быстро. Из-за занавесей просачивался свет, слышны были голоса, щебет птиц. В полудреме перед глазами вставало лицо убитого гарда. В тот момент Стефан не обратил на него внимания, был слишком голоден — но теперь оказалось, что его черты отложились в памяти. Стефан не похоронил его, как следует, он мог только надеяться, что местные сделают то, что нужно. Это будет не первая и не последняя здесь остландская могила. Скоро убитых державников перестанут считать. И все же бедняга заслужил лучшей смерти.
 
— Вечно вы теперь будете являться среди ночи, — упрекнула Юлия, когда они наконец вернулись домой.
— Простите, Юленька. Мы не собирались вас будить...
Корда попытался поклониться, но из-за перебинтованного плеча вышло у него плохо.
— Не разбудили, — ответила Юлия. Она или встала очень рано, или вовсе не ложилась. В глазах — ни следа сна, волосы тщательно затянуты в узел, весь ее облик наводил на мысли о солдате, одетом по всей форме и готовом к бою.
— Ох, Стан, а с вами еще что случилось?
Стефан был ей глупо благодарен за то, что она не оглянулась на него, заметив повязку у Корды на плече. Нет, она никогда не подумала бы...
И напрасно.
— Что случилось? — спросил Стефан, когда Корде поменяли повязку и отправили спать. Те часы, что он продремал верхом, вряд ли могли считаться полноценным сном, необходимым больному.
— У нас гости, — ответила она. — Граф Лагошский пожаловал. Я удивлюсь, если окажется, что вы его приглашали.
— Граф Лагошский... Нет, ему я не писал. Но неудивительно, что он решил приехать, если услышал, что я собираю гостей. Планина пострадала от остландцев больше других. А он ведь и не знает еще — насколько пострадала...
— Стефан, я прошу вас... Будьте с этим человеком осторожны.
Во время их ночных прогулок он успел рассказать ей обо всем: об ордене Анджея, Стацинском, и о том, что Лагош, скорее всего, дает Ордену деньги. Теперь он жалел о своей откровенности.
— Он ничего не посмеет сделать вам под крышей этого дома. Моего дома. Но на вашем месте... — Юлия схватила его за руки и, несмотря на серьезность их разговора, Стефана охватило блаженство.
— Он не так уж страшен, уверяю вас, да и приехал весьма кстати. Если нам удастся завлечь его на нашу сторону, — он вспомнил о Кравеце, ехавшем с обозом, — и, кажется, я знаю, как это сделать...
— Вы водите странные знакомства, Стефан, — он не знал, чего в ее голосе больше, осуждения или восхищения.
— Матерь с вами, отчего же странные?
— Этот мальчик, Стацинский. Зачем вы держите его подле себя, когда он несколько раз пытался вас убить?
— Вы же сами видите, что он не преуспел... К тому же довольно трудно избавиться от собственной совести.
— Наиболее совестливых она губит, — заметила Юлия.
 
За окном стало светлеть, и Стефан ушел спать. И хоть засыпал с опаской, никаких видений на сей раз не последовало.
Он пробудился сам по себе и лежал, слушая, как по ставням бьет крупный и частый дождь. Если повезет, солнца сегодня и не будет. Гость удивится, если его будут принимать в комнате с закрытыми ставнями.
Гость уже ждал его, сидя в маленькой гостиной.
Граф Лагошский был человеком богатырского роста, с огромной головой, которую он по старинке брил. Из-за этого толстые черные брови выдавались вперед, и глаза были чуть навыкате.
 
— Граф Лагошский. Мне жаль, что я не смог поприветствовать вас раньше. Однако я не знал, что вы прибудете.
Лагош махнул рукой.
— Ваша хозяйка оказала мне прием по всем правилам. Приятно, что где-то в Бялой Гуре еще помнят законы гостеприимства... Хороша ли была охота, Белта?
— Охота? Не слишком. Мы ничего не поймали...
— А вашего друга, видно, подрал медведь... Слуги говорят, он ранен.
— Верно. Зверь сейчас пошел злой...
Лагош, неуклюже развалившийся на слишком маленьком для него канапе, сам как нельзя более походил на медведя.
— Говорят, Белта, вы тут на другую охоту людей собираете... А меня не позвали. Отчего так?
— Я пригласил друзей отца отметить его вхождение в Сад. Но, зная, как вы не любите оставлять свое имение, я не захотел вас беспокоить. Однако же я рад, что вы решили почтить память отца.
— Что же, громкие будут поминки? Сейчас ведь и поминать как следует не умеют... У нас — другое: земля дрожит.
— Не хватит ли вашей земле дрожать, граф Лагошский?
— Слухи ходят, — сказал тот, покачивая рюмку в руке, — что вы приказали послать войска в Планину...
— Мне льстит, что вы считаете, будто я был способен командовать остландскими войсками... Я рекомендовал цесарю отправить к вам отряд капитана Гайоса, чтоб немножко охладить горячие головы...
— Вот уж охладили так охладили.
— Я ни в коем случае не отрицаю своей вины, граф. Я слышал, что вы были ранены во время тех событий...
— Это — ерунда! Вот тут у меня рана! — граф с силой стукнул себя кулаком в грудь. — Нет моей земле покоя! Дражанцев там меньше не стало, а разве больше... Но я знаю, что не с вас за это спрашивать. Так что о вступлении в Сад вашего батюшки? Семь лет о вас тут не вспоминали, а теперь вдруг решили всех созвать... В князи метите, Белта?
Стефан усмехнулся:
— Чтобы мне желать стать князем Бялой Гуры... было бы неплохо, если б у нас была Бяла Гура. Вряд ли мне удастся стать князем в остландской провинции... И отчего вас так волнуют мои намерения, граф? Владетелей Планины всегда занимали свои собственные дела, куда больше, чем наша... борьба за власть.
— Вот поэтому я и приехал к вам, Белта. Оттого, что вы, как и ваш отец, понимаете, кто настоящие хозяева Планины... в отличие от вашего друга остландского цесаря.
— Его величество остландский цесарь, — проговорил Стефан, — лишил меня своей дружбы. И я боюсь, что это далеко не последняя привилегия, , которой нам придется лишиться.
— О чем вы, Белта?
— Пребывание в Остланде научило меня, что легче всего распоряжаться землей, которая тебе не принадлежит.
— И как же цесарь намерен распорядиться Планиной?
— Разве вы не знаете о намерениях господаря?
Если бы не знал — не приехал бы сюда, пытаясь узнать, что происходит. Если не из первых рук, то хоть от бывшего любимца цесаря...
— Понимаю, — сказал Стефан, — вы считали себя в безопасности при цесарской власти. Что ж... я сделал подобную ошибку, но я уже успел в ней раскаяться.
Но говорить ему про цесарский договор еще рано, нужно дождаться, пока вернется Кравец...
— Наш маг уехал, а мне не хотелось бы говорить об этом без него. Раз уж вы оказали нам честь и приехали, то, без сомнения, останетесь и на поминки?
— Отчего же. Останусь.
Лагош стал первой ласточкой, Стефан не знал, к добру это или к худу. После него стали съезжаться и остальные. Хорошо, что зеркала в доме успели поменять.
Однако то, что он видел в зеркале, Стефану не нравилось. Отражение не пугало как тогда, в озере. Однако румянец, появившийся на щеках после недавнего «ужина», выглядел на бледном лице неестественно, а глаза горели, будто в лихорадке. Бледность можно списать на скорбь, и все же... Стефан все больше удивлялся: как люди не видят?
Но он и сам не мог избавиться от привычки думать о себе, как о живом. Он чувствовал себя бодрее, чем когда-либо — по меньшей мере, пока голод снова не овладевал им. Он по-прежнему чувствовал, думал, надеялся — но иногда замирал, вдруг услышав, что у него не бьется сердце, или в недоумении отставлял бокал, потому что вино больше не имело вкуса.
 
Лагош много времени проводил в обществе Стацинского. Он удивился, в первый раз увидев анджеевца у Стефана в гостиной.
— Фелек! А ты-то что здесь делаешь, темная душа? Я уж думал, пропал ты в Остланде, как уехал — и ничего.
«Фелек» рассказал о своих остландских похождениях и о том, как добры были его Светлость, предоставив ему убежище.
Стефан мог только надеяться, что во время их частых бесед анджеевец не проболтается. А скорее — что Лагош любит Планину сильнее, чем ненавидит вампиров.
 
Вуйнович все еще сидел под стражей у себя в усадьбе, но Стефан регулярно получал донесения от хожисты Ханаса. У того получалось приходить и возвращаться незамеченным. C его людьми предстояло тоже поделиться рыбой.
Дудек по просьбе Стефана теперь будил его к завтраку — всякй раз как будто поднимая из могилы. На счастье Стефана, выпало несколько пасмурных дней кряду — с хлещущим дождем и ветром, какие бывают в конце лета. Свет все еще резал глаза и обжигал, но это можно было терпеть. У Стефана получалось спуститься со всеми к завтраку, правда, бледнее его за столом был только Корда. Тот навертел вокруг своей раны совершенно неправдоподобных деталей, так что все утомились, так и не выяснив правды.
Стефан высиживал завтрак, а потом сбегал — в прохладный, закрытый наглухо, как склеп, отцовский кабинет. Гости оставались на попечении Юлии, и после заката, когда он просыпался, полный сил, Стефан пытался отправить ее спать. Но она, кажется, унаследовала вместе с домом и семейное упрямство.
В доме, где недавно похоронили хозяина, список развлечений довольно мал: они гуляли по парку, играли в карты, слушали, как Юлия играет на клавесине — и ждали. Ожидание нависало над ними, как тяжелые облака, которые никак не разродятся дождем.
Наконец, неделю спустя, из леса прискакал мальчишка — тот самый, что принес весть об убийстве Грехуты — и сообщил, что «рыба приехала».
 
«Рыбу» отвезли в ставку Вилка, запрятанную в глубоком лесу. Приходилось то пробираться через жесткий, густой кустарник, то с трудом прокладывать себе дорогу, раздвигая низкие, тяжелые ветви деревьев. Мальчишка со всем этим справлялся без труда, будто отродясь жил в лесу.
— Не боишься тут ночью? — спросил его Стефан. Он надеялся, что мать парнишки никогда не узнает, с кем он скакал по чаще. Впрочем, скорей всего, он сирота...
— А чего бояться, — солидно сказал тот, — я ж не один, а с князем! А что волколак тут бегал, так гость твоей светлости его и убил...
 Вилк со товарищи расположились на проплешине посреди густого леса. Очевидно, когда Вилку было приказано «тикать», он выбрал известное место, старый дом лесника, из которого последний давно переселился туда, где лес был реже и светлее. Полуразвалившаяся хата могла дать убежище десятку человек, но не целому багаду. Оттого на поляне творился хаос. Люди спали вповалку у костров, лошади паслись тут же, стреноженные, чтоб не заплутали в чаще. Они то и дело подходили к огню, приближали морды к теплу, их беззлобно отталкивали. Самые взыскательные ушли глубже в лес и растянули плащи меж ветвей деревьев. Впрочем, несмотря на поздний час, спали немногие. Собравшись вокруг подвод, повстанцы были заняты совсем не повстанческим делом. Они потрошили рыбу, вытягивая из необычно крупной трески пистоли и амуницию. Распотрошенная рыба со склизким звуком падала в поставленное рядом ведро; оружие вынималось из промасленной бумаги, тщательно вытиралось и выкладывалось на приготовленные тряпицы..
— Вот так улов, — заметил Стефан, спешившись и подойдя к повозке.
— Ничего себе улов, панич, — флегматично отвествовал пан Ольховский, прожевав изрядный кусок. — Эх! Хороша треска! Почему у наших берегов такого не ловится?
Такого Стефан еще не видел: те, кто отправлял оружие, не поленились каждый пистоль спрятать в отдельной рыбине... Более того: они разобрали ружья, и части их укрыли таким же образом. Несколько огромных темных сомов оставались в подводе, их никто не трогал.
— Это я после сам, — сказал пан Ольховский, — вот как ужинать закончу... Долгая выдалась поездка...
— Порошок не промок ли? — Стефан склонился над промасленными пакетами, брезгуя все же их касаться. Пришло на ум древнее суеверие — о том, что использующий порошок проклят так же, как проклят раненый им, обреченный провести остаток жизни в черной меланхолии.
 
Наевшийся пан Ольховский вытаскивал из рта у оставленных сомов матовые стеклянные шары и осторожно укладывал их в деревянный сундук.
— Вот к этому близко не подходите!
Зденек тут же подскочил:
— А что будет, пан вешниц, если разбить такой шарик?
— Ничего не будет, — отмахнулся тот. — Ни тебя, ни нас, ни леса вот этого.
Зденека сдуло.
Вешниц, как за ним водилось, преувеличивал, но Стефану стало интересно — насколько. Лотарь так и не заключил с чезарцами договора об этих шарах, и видеть их в действии не привелось...
— А, стыдоба одна, — раздался чей-то громкий голос, — от оружия рыбой несет, и от нас нести будет, тьфу!
Стефан оглядел поляну. Потрошить рыбу уже почти закончили. Самые смелые, включая давешнего паренька из имения Грехуты, уже расхватали себе оружие, хоть и морщили при этом носы. Остальные ожидали разрешения.
Позже, думал Стефан, все это превратится в исторический анекдот. Армию их назовут «рыбьими войсками», и какой-нибудь газетный остряк непеременно пошутит про «тресковое оружие».
Есть над чем посмеяться. И запах от корзин с оружием откровенно неприятен.
Но куда неприятнее было бы это оружие потерять.
 
Стефан взял один из пистолей, лежащих теперь на земле, будто горка очищенных грибов. Чезарский, с укороченным стволом — чтоб удобней было прятать.
— Верно, пахнет не слишком приятно, — сказал он, заставив гвалт прекратиться, — но тот, кто считает, что на войне его ждут запахи исключительно благородные, может сразу возвращаться к себе в деревню, поскольку до восстания он не дорос. Ничего благородного на войне вас не ожидает, как и ничего веселого, — он взглянул на Зденека. И вы это понимаете лучше всех. Если мы затеваем восстание против остландца, то по той же причине, по какой вы ушли в лес — потому что терпеть более невозможно. И даже если оружие все в чешуе, что ж, нам это не помешает.
— Не помешает! — раздались возгласы.
— Верно, верно!
— Раз уж князь ваш не брезгует, так и вам не должно гнушаться. Мы возьмем эти пистоли, и те ружья, что наши багады отобрали у остландцев, и то, что куют наши кузнецы, и, наконец, косы, которые вы сами превратили в пики...
Собственный голос звучал гулко, будто шел из самой глубины ночи. Лагерь смолк, не шепотка.
Ему внимали. Стефан ощутил необычный прилив энтузиазма. Вот он, стоит посреди лагеря повстанцев и говорит с людьми, которых собирается вести в бой.
Он боялся там, в Остланде, где крестьяне могут за всю жизнь не услышать голоса своего князя, где дворовые люди не смотрят тебе в лицо — боялся, что утратил связь с этими людьми, с этой землей. Нет, Стефан не сомневался в своей повседневной власти над ними. Но было слишком легко забыть, что в Бялой Гуре князь был прежде всего предводителем войска, что у плохого властителя попросту не соберется рота. Стефан боялся, что не сможет посмотреть своим людям в глаза в тот момент, когда они станут равными. Но они слушали его, готовы были следовать за ним, и в редком порыве экзальтации он воскликнул:
— Пойдете ли вы со своим князем на Швянт?
— На Швянт! На Швянт!
— Примете ли вы оружие из моих рук?
Древний обычай. Воины в багадах дрались обычно тем, что получалось раздобыть, и трофейное оружие было неоспоримой собственностью бойца — хожиста не имел права посягать на него. Но солдатам кучной армии оружие раздавал хозяин дома. И, взяв меч или саблю из его рук, бойцы клялись ему в верности. Так же, как потом стали клясться избранному князю воины роты...
Удивительно, но первым подошел не один из его милициантов, а Вилк. Опустился неуклюже на одно колено. Протянул руку, и Стефан вложил в нее один из пистолей.
— Клянусь служить тебе, князь, до нашей победы или до моей смерти, а надо будет — так и дальше.
Матерь знает, где он взял такую клятву, но остальным она понравилась. С особым удовольствием повстанцы выговаривали «и дальше». Стефан внутри похолодел — что за присяга, не хватало ему такой же, как он, армии.
Последним оружие брал пан Райнис.
— Отцу вашему служил, — сказал он, — и вам послужу, князь Белта.
Хитроумные чезарские пистолеты терялись в лапищах вчерашних крестьян и кузнецов.
— Мудреные штуковины! Разобраться б, как стрелять...
— Разберешься! — весомо сказал Зденек. — Было б в кого да из чего, а как — это поймем!
 
Когда они возвратились, дом уже смолк, окна горели только в комнатах слуг и в верхней курительной. И вешниц, и управляющий выглядели уставшими, но Стефан все же попросил пана Ольховского оградить дом от непрошеных ушей. Дудек отвел Самборского в заранее подготовленные комнаты, а Стефан с Кравецем остались в гостиной. С верхнего этажа струился пряный запах трав и живицы, которую курил граф Лагошский. Только граф имел привычку засиживаться в курительной до поздней ночи. Даже Вдова, тоже любившая трубочку, сдавалась и уходила к себе раньше. Дым расползался по всему дому. Стефана он раздражал, и голова от него болела, как днем. Может быть, когда-то эта смесь служила для отпугивания вампиров.
 
— Признаюсь, от вас я не ожидал такого рискованного поступка. Как вам только удалось проникнуть на это судно?
Теперь никто не принял бы Кравеца за чиновника; лицо его обветрилось, руки огрубели, он выглядел, как человек, которому много пришлось скитаться.
— Боюсь, я поступил не слишком честно, ваша Светлость. Мне пришлось неоднократно ссылаться на дружбу с вами и приводить некоторые интимные детали...
— Которые вы почерпнули из моей личной переписки, полагаю.
Кравец опустил глаза. Жест вышел у него почти искренним.
— Поймите меня правильно, князь... Когда я очнулся в Чеговине, то не понял сперва, что со мной произошло, я был словно оглушен... Оказатсья в чужой... во вражеской стране, без памяти, почти без денег — такого я никому бы не пожелал. Более того, я скоро понял, что и в собственной отчизне стал парией. Я долго искал путь обратно на родину. Вы ведь сами понимаете, через Стену меня сейчас не пропустят.
Князю Самборскому я рассказал, что был выслан из Остланда за крамолу, что водил дружбу с вами, и желал бы в рядах белогорцев сражаться против тирана. Очевидно, я был достаточно убедителен, потому что князь оказал мне протекцию. Благодаря ему я и смог войти в некие круги, где смог узнать о готовящейся экспедиции...
— И угодили прямиком в медвежье логово, — сухо закончил Стефан. — А теперь вы хотели бы отправиться к цесарю и должить ему об оружии. Вы ведь понимаете, что я не смогу вас отпустить?
Кравец вскочил. Несмотря на очевидную усталость, он принялся ходить взад-вперед по библиотеке, как совсем недавно Стефан.
— Ваши игры с оружием, — сказал он наконец, — малого стоят по сравнению с грозящей нам всем опасностью. Я хотел рассказать вам тогда, да, как видите, не успел.
— Что ж, расскажите сейчас.
— Бог мой, князь, — Кравец от волнения стал тереть руки, будто от мороза. Стефан не помнил за ним такой привычки. — Я даже не знаю, поверите ли вы мне.
— В Цесареграде вы, очевидно, считали, что поверю. Что же изменилось?
— Да впрочем, — "тайник" зябко передернул плечами. И в самом деле мерзнет, не пришел еще в себя после корабля. — Здесь атмосфера, пожалуй, еще более подходит для того, что я собираюсь вам рассказать... Вы... верите в вампиров, князь?
— В вампиров? — Стефан выразительно поднял брови. — Наша земля полна легендами, но вы же не думаете, что я стану принимать их всерьез...
— Боюсь, как бы нам всем не пришлось отнестить к этому серьезно. Князь... позвольте спросить вас — вы поверили в то, что говорили обо мне во дворце?
— Ни на мгновение. Я сразу понял, что с вами сыграли дурную шутку... и довольно искусную. Но не станете же вы утверждать, будто это сделали вурдалаки.
— Стану, — Кравец поднес руку к шее, будто хотел поправить воротник, и тут же отпустил. — Одного из них я точно знаю, представьте, это наша цесарина. Вас никогда не удивляло, что она совсем не выходит днем, и окна на ее половине всегда задернуты?
— Ну, право... тут вы дали маху. Не знаю, чем вам так не полюбилась Ее величество, но обвинять ее в вампиризме...
— Князь, да как вы не понимаете! — Кравец тряхнул отросшими волосами. — Я хотел рассказать вам об этом еще в ту ночь... Но она не позволила мне. Я не знаю, что она сдлала со мной, я даже не помню... не слишком хорошо помню, что произошло. Она заставила меня что-то написать, а после я очнулся на корабле. Вы не представляете себе, что это за сила. И сила эта идет прямо из могилы.
Кравец снова потер замерзшие руки.
Стефан заговорил с ним мягко, как с умалишенным.
— Ну же, господин Кравец... вы сами себя слышите? Если вы доберетесь до цесаря и приметесь рассказывать, что цесарина вас ... околдовала, Матушка знает, что он может подумать. Лучшее, что может ему в голову — то, что вы получили нервное переутомление, трудясь на благо родины.
— Князь, — сказал тайник. — Мы никогда не были с вами друзьями, и все же я питал надежду, что вы меня знаете.
— Знаю, и как человека весьма трезвого. Но эти сказки...
— Хорошо, — кивнул Кравец, совладав с собой. — Давайте я начну с другого. Начну с Драгокраины. Помните — те бойаре, введенные в совет, которые нам с вами показались подозрительными?
— Так.
— Вам это покажется еще более подозрительным, если я скажу, что большинство бойар, из тех, кто не принадлежит к дому Шандора, все происходят из древнего рода Деневер. К этому роду, если вы помните, принадлежит печально известный князь Михал...
— И опять за рыбу деньги, — вздохнул Стефан.
Кравец коротко улыбнулся.
— Заметьте, сколько вы заплатили за "рыбу", я у вас сейчас не спрашиваю...
— Так что же, и войну развязал клан Деневер?
— Если бы... Тогда, возможно, все было бы проще. Нет, война — целиком заслуга господаря Николае — если только кто-то из бойар не внушил ему эту мысль. Мы, смертные, легко поддаемся внушениям. Но у господаря обширные планы не только на Чеговину.
Стефана будто что-то толкнуло:
— Вы замерзли, — сказал он Кравецу. — Поднимемся в мой кабинет. Там теплее, и в столе у меня спрятана бутылка «капель князя Филиппа». Там, правда, на донышке, но вам хватит, чтобы согреться.
Дверь курительной, примыкавшей к кабинету, была закрыта, но в щель было видно свет. Не то, чтоб он и впрямь собирался играть с Лагошем в ту игру, что затеяла с ним цесарина. Но если получится — то отчего бы и нет?
 
— Расскажите мне, — потребовал Стефан, когда они поднялись, — все, что знаете о планах господаря.
Тайник поджал губы.
— А разве вы о них не узнали? Я полагал, что именно по этой причине...
— Я бы хотел услышать о том, что известно вам. Цесарь не желал расстраивать меня разговорами о Планине...
— Вряд ли я открою вам что-то новое. Господарь использовал нашу проволочку, чтобы выйти на связь с Флорией. Его нерешительная политика — на самом деле едва ли нерешительность. Он пытался выгадать, от какой из сторон ему достанется больше... Думаю, Пинска Планина манила его не меньше чеговинских территорий...
— Вот с этого вам и следовало начинать, — сказал Стефан, — вместо сказок о вампирах.
— Так и знал, что это вам будет интересно, — усмехнулся Кравец. Он стал совсем похож на себя прежнего. — Постойте... да ведь я, кажется, догадываюсь, почему вы уехали из Остланда.
— Почему меня выслали из Остланда, — уточнил Стефан.
— Вы должно быть, прослышали об этих планах... От домна Долхая?
— Верно, — о судьбе несчастного Долхая Стефан решил пока не сообщать.
— Я не знаю, обещал ли Николае и в самом деле флорийцу помощь против нас. Но такой сговор сразу ставил его в выгодную позицию. Я не верил до конца, что он пойдет на такое но судя по тому, что вы здесь... Господарь из просящего превратился в того, кто ставил свои условия.
— В этом есть и моя вина.
— Я не верил в эту войну так же, как и вы, князь, и не верю до сих пор.
— И поэтому теперь я сижу тут в заперти, а на ваше место поставлен Клетт...
Кравец молчал, и Стефан потянулся к веревке звонка. Вошедший слуга даже не выглядел заспанным. Похоже, они здесь начали привыкать к ночным бодрствованиям. Покои Кравеца были готовы — в старом летнем павильоне на другом конце парка. Стефан взялся сам проводить туда гостя.
— К сожалению, я не могу поселить вас в доме... вы наверняка понимаете, почему.
— Отчего же, — кивнул Кравец, — понимаю.
.Они пошли по длинной тропинке, огибающей парк. Мимо Марьячкиного флигеля, мимо заброшенной беседки, которую любила Катажина — и после ее смерти ни отец, ни домашние больше не посещали. Теперь колонны беседки, едва выступая из зарослей вьюнка, тоскливо белели в темноте, будто памятник на заброшенном кладбище.
— Ну хорошо. Положим, тот бред, что вы мне сейчас несли, окажется не бредом. Но даже если и представить, что вы доберетесь до столицы — как вы собираетесь докладывать Его величеству?
— Весьма просто. Достаточно отодвинуть занавесь при дневном свете, чтобы напугать вампира, или же поднести ему серебро...
Отчасти Кравец был прав.
У цесарей не спрашивают объяснений, их приказы выполняют, а чудачествам если дивятся, то втихомолку. Но стоит кому-то днем раздвинуть шторы, и вся маскировка полетит в тартарары.
— Я поражен вашей изобретательностью. Вам хватило ее, чтоб добраться до Бялой Гуры, но, боюсь, будет недостаточно, чтобы перейти Стену, и уж тем более попасть во дворец. За Стеной вы, думаю, сумели бы сделать так, чтоб цесарь с вами заговорил. Но я вряд ли смогу дать вам рекомендательное письмо. Придется вам пока оставаться здесь, под моей... защитой.
 
На обратном пути Стефан задержался у усыпальницы князя Филиппа. Не настоящей — прах князя остался в чужой земле — но пани Агнешка пожелала, чтоб и дома о нем осталась память. Склеп стоял высоко, к нему вели выщербленные временем ступеньки. Над склепом простирала руки в защитном жесте фигура Матери.
Легенда гласила, что если опасность будет грозить дому Белта, князь Филипп поднимется вновь из могилы. Но тела нет, все, что может подняться со дна склепа — несколько истлевших листьев. Придется дому Белта справляться самому.

Глава 21

Как Стефан и ожидал, Лагош из курительной спустился в гостиную и ждал Стефана там, нетерпеливо постукивая кончиком трубки по низкоому столику.
— Объясните мне, Белта, — сказал он без вступления, — что это за гости к вам ходят.
И почему они говорят вам такое о Планине.
— Через дверь курительной так хорошо слышно?
— Порядочно, — не смутился Лагош.
— Этот человек, если вам угодно, бывший начальник тайной службы Остланда. Потому он и рассказывал мне... то, что рассказывал. Как вы понимаете, цесарь со мной таким не делился.
— Вы ради этого пригласили в дом остландского шпика?
— Бывшего остландского шпика, граф. И стал он бывшим в том числе потому, что не одобрял политику Дражанца. И если быть совсем честным, я не приглашал его; это он ищет у меня укрытия.
Лагош расхохотался. Густым, тяжелым смехом.
— Голос вам мой нужен, Белта! А с чего я возьму, что это все — не театрик деревянный, как у мужиков на ярмарке? Вы говорите, он-де бывший тайник, а с чего мне вам верить?
Другого бы Стефан, не задумываясь, вызвал бы на дуэль за такие слова. Но Лагош всегда умудрялся вести себя так, будто общие правила приличия его не касаются, и ему это сходило с рук. К тому же сейчас он Стефану нужен.
— Жаль, что мое слово для вас так мало значит. Но даже если вы не знаете его в лицо, то хотя бы по письмам этот человек должен вам быть знаком... Стацинский, кажется, не успел его увидеть, он приехал уже позже, но, думаю, он наслышался во дворце об обстоятельствах его отставки, пусть он вам расскажет...
— Но уж если ваш цесарь торгует Планиной, — видно, Лотарь так навсегда и останется «его цесарем», — отчего же вы так уверены, что сможете этому помешать?
— Я, — сказал Стефан, — вряд ли смогу этому противостоять. Но, думаю, восстание смешает планы и цесаря, и Дражанца.
Лагош сощурился. Казалось, он получает от беседы странное удовольствие.
— Каким же таким образом смешает?
— Не все в Драгокраине, — вместо ответа сказал Стефан, — поддерживают нынешнего господаря. Отнюдь не все.
— Так что ж. У себя мы никак цесаря на князя не сменим, так будем у них господаря менять?
— О, я полагаю, что они справятся без нас. Одна из древних княжеских фамилий готова взять в руки бразды правления. Их ставленник будет гораздо лояльнее к нам, чем Николае. Учитывая нашу общую борьбу против Остланда, я думаю, они согласятся раз и навсегда решить вопрос Планины...
— Что это за фамилия? — потребовал граф.
— Деневиры, — сказал Стефан, будто прыгнув с обрыва.
— Вы хотя бы знаете, что это за семейство? Раньше мы гоняли этих Деневиров осиной и Матушкиным словом. Я думал, они давно перевелись — ан нет, живы!
— Я не понимаю, о чем вы, граф, — спокойно сказал Стефан.
Тот брызнул слюной:
— Вампиры эти Деневиры, вурдалаки — от того самого Михала и пошли. А вы их будто хотите на нашу сторону?
— Я не знал, что в наше время кто-то еще верит в вампиров.
— Кто близко с ними не сталкивался, — граф свел огромные брови, — тот, может, и не верит. А мой дед их в хвост и в гриву бил каждое полнолуние...
— Я вполне понимаю, что вы не хотите иметь дела с дражанцами. Но посмотрите, что происходит в этот неспокойный час. Бывшие враги сходятся. Я и сам не более, чем несколько часов назад жал руку Самборскому... Отчего и вам не забыть о старых распрях?
— Не держите меня за дурака, — взгляд Лагоша из-под бритого лба был чрезвычайно острым. — Вы сами-то как с ними договорились? Они ведь чужую кровь не слушают.
— Я говорил с ними через посредство цесарины Остланда.
— Как бы там ни было, я с кровососами бок о бок не встану. Не тот это народ, чтоб с ним о чем-то договариваться.
— Что бы вы о них ни думали, разногласия у вас всегда были о принадлежности Планины. Прежние князья Бялой Гуры слишком часто оставляли вас без поддержки. Неудивительно, что властители Планины привыкли управляться своими силами. Но я поспособствовал бы вашему примирению, если бы Деневиры взяли трон.
— Что ж. Хотите сказать, что принесете мне подписанную кровью бумагу, буде я отдам за вас голос?
— Не думаю, что это будет так уж сложно.
Граф Лагошский не выглядел убежденным.
 
Скоро Стефану стало не до графа: в дом стали наезжать гости. Похороны старого князя были делом одиноким, а на нового торопились посмотреть. Опасения лучше всего заглушаются любопытством, а у собравшихся имелись все основания для опасений.
Официально собрания за пределами столицы еще не запрещали, но таким съездом особая охрана не могла не заинтересоваться. Оттого Стефан приказал своей милиции следить за дорогами, предупреждать — но не показываться и уж тем более не чинить препятствий. На поминках ни гостям, ни хозяевам прятать нечего. А то, что многие приехали с сухими ветвями в петлицах или в лошадиных гривах, в знак того, что получили разосланные «вицы» — так не арестовывать же за сухую ветку.
 
Самборский уехал в разоренный отцовский дом. Его имению вовсе не повезло: первый хозяин, которому досталось конфискованное владение, бросил все и бежал на Шестиугольник; второй, напротив, держался в Столице, поближе к Цесарю, и в имение наезжал раз в пять лет, позволив ему тихо и безнадежно разваливаться. Стефан жалел Самборского — вид заброшенного дома только растравит незажившие раны. Но еще жалел о том, что вряд ли князь сумеет сколотить кучу: его бывшие крестьяне наверняка уже поуходили в леса, в вольные багады, и неизвестно, последуют ли теперь за Самборским...
 
Кравец оставался пока в летнем павильоне, куда Стефан его поселил. У павильона «милицианты» пана Райниса несли неотступный караул. Тайник не должен был увидеть лишнего. Да и гостям, которые теперь съезжались в поместье, зрелище бывшего начальника тайной службы могло испортить аппетит, а то и вовсе — желание оставаться.
Стефан не мог взять в толк, что с ним сделать. Так и держать в павильоне — он, пожалуй, сбежит; отпустить и отправить в Остланд — но с Кравеца станется пройти за Стену, пробраться во дворец и доложить Лотарю о цесарине. И тогда весь их план не будет стоить ломаного гроша...
В глубине души он, конечно, знал ответ. Знал, что, спроси он у Корды — и друг скажет то же самое. И все-таки Стефан оттягивал неизбежное. Хотя, с трудом проснувшись среди дня, он всякий раз думал о тайнике. Именно после пробуждения больше всего хотелось есть.
Он напился тогда, забыв об осторожности, и вначале чувствовал себя сытым и безопасным, но крови молодого гарда едва хватило на семь дней.
Кравец бродил по павильону, как бедный родственник, не допущенный до чужого веселья. Он бы явно хотел посмотреть на веселье одним глазком, но стерегли его тщательно.
— Ну что же, князь, — сказал он, завидев Стефана, — вы решили, что желаете делать с вашим пленником?
— Позвольте, — Стефан примирительно поднял руки, — если вы и пленник, то сдались мне добровольно.
— Это верно. Я сдался добровольно оттого, что доверял вам...
— Право, господин Кравец...
— По меньшей мере, больше, чем могу доверять кому-либо еще в моем положении...
— Единственное, что я могу предложить вам — стать нашим парламентером. В этом случае у вас появится некоторая... легитимность и, возможно, цесарь вас выслушает...
— Легитимность? — тайник рассмеялся. Он избегал почему-то смотреть Стефану в глаза. — Вы ведь не так давно покинули Остланд, князь, чтоб забыть, как там считаются с бунтовщиками. Никто не будет вас слушать. Ни вас, ни... парламентеров.
Взгляд его растерянно бродил по комнате, будто выискивая, за что зацепиться. В конце концов Кравец повернул голову и уставился в сумерки за окном. Это можно было счесть за грубость — которая в ситуации тайника была бы даже простительна.
— Когда мы возьмем город, — сказал Стефан, пытаясь побороть тревогу, — цесарю придется по крайней мере нас выслушать.
— Когда вы возьмете город, — откликнулся Кравец, — вас выкурят оттуда за неделю, и единственными, кто станет с вами разговаривать, будут дознаватели. Однако все это — ваше дело.
— Я боюсь, иначе я не имею возможности вам помочь. Вы обратились не к тому человеку. Мы с вами теперь оба по одну и ту же сторону цесарского гнева — и по одну сторону Стены.
— Верно, — вздохнул Кравец. — Мне тоже начинает казаться, будто я обратился не к тому... человеку.
Он чертил что-то пальцем на оконной раме. Бездумный, беззаботный с виду жест — но во всей его фигуре читалось напряжение человека, готового броситься в бой.
Вернее — готового отбиваться.
— Здесь прекрасные зеркала, — его голос отдавался тревожным эхом в пустых стенах. — Я разглядел печать... Вы заказали их у дражанского стекольщика? По совпадению — у того же мастера, что и цесарина Остланда.
Стефан отступил на шаг.
— Вы и другие привычки переняли от цесарины... Хоть я и не имею чести быть допущенным в ваше общество, даже мне здесь очевидно, что вы переняли у нее ночной образ жизни... Полагаю, вы сильно посмеялись надо мной, когда я спрашивал о вампирах...
— Мне было не до смеха, — честно ответил Стефан. Тайник наконец развернулся к нему. Он все еще смотрел мимо — и хорошо, в глаза ему заглядывать не хотелось, достаточно и его лица, на котором читалось обнаженное ожидание смерти. В руке он сжимал пистолет — тот самый, чезарский, с укороченным дулом.
— Положите оружие, — торопливо сказал Стефан. — Заклинаю вас, положите. Уезжайте отсюда.
— Ваши люди не дадут мне уехать, — в пистолете наверняка серебро, а на шее у Кравеца — снова та рогатка.
— Дадут. Я прикажу им. Уберите пистоль, Кравец....
— Вы надеялись на ее поддержку и поэтому... позволили ей?
— Я не нападу на вас, если у вас не будет оружия, — губы пересохли, и он уже сам понимал, что лжет. Но Кравец взвел курок. Стефан бросился, и даже в этот момент верил еще, что не к чужому горлу тянется, а хочет лишь отобрать пистоль.
Прогремел выстрел. Стефан успел схватить руку Кравеца, отвести, и пуля ударила в зеркало. Тайник боролся молча, пытаясь вырваться, навести дуло на Стефана — но сил не хватало. От напряжения он стиснул зубы, кровь бросилась ему в лицо. Стефан чувствовал ее — так близко, уже предвкушая против воли, как вопьется в тугое горло.
Снова выстрелы; Кравец завалился набок, странно обмяк в его руках. Запахло кровью, и только оставшийся человеческий инстинкт не дал Стефану забыться в этом запахе. Он перевел помутневший взгляд на дверь; там стоял Зденек, сжимая дымящийся пистоль.
— Я слышал, — сказал он, облизнув губы, — он стрелял в твою светлость. Он...
— А остальные — слышали? — резко спросил Стефан, поднимаясь. Тело Кравеца осталось на полу, и теперь отчетливо было видно два темных пятна, расплывшихся по шелковому жилету.
— Остальные? Не знаю. Вроде далековато... Только мы с Юреком и слышали...
Зденек выглядел растерянным, и Стефан его успокоил:
— Все правильно. Это был... враг.
Он наклонился проверить пульс, но жилка на еще теплой шее молчала.
Кравецу, должно быть, тяжело пришлось в дороге, и немалого труда стоило отыскать Самборского, втереться к нему в доверие и попасть на корабль.
Все это — чтоб закончить на холодном клетчатом полу гостевого павильона.
Зденек тоже глядел на тело со смесью любопытства и испуга.
— Что же с ним делать, твоя Светлость?
Стефан едва подавил желание поднять тайника с пола, начать тормошить — настолько напрасной казалась его смерть.
И, как он ни старался, не мог отогнать сожаление о том, что выстрелы раздались так рано; раньше, чем он успел напиться.
— Нужно увезти его. Так, чтобы никто ничего не заметил. Похоронить... на нашем кладбище. Здесь его искать не станут.
Разве что Самборский озаботится судьбой товарища — но Самборскому можно объяснить, что он привез домой шпика.
Зденек с еще одним подоспевшим милициантом завернули Кравеца в покрывало, снятое с кушетки, и унесли. С покрывала свисали золоченые кисти. Стефан подобрал упавший пистоль и осторожно вытряхнул пули на стол. Серебро... Зеркало, которого достиг выстрел, не разбилось, но стекло будто оплыло там, где в него попала пуля, в и в этом оплывшем Стефан больше не отражался.
Корда нашел его в кабинете. Стефан пил сливовицу, не чувствуя ни вкуса, ни опьянения, но пытаясь найти утешение в привычном жесте. Корда бутылку у него отобрал.
— Нехорошо, друг мой, напиваться одному. Что-то случилось?
— Их превосходительство Кравец, — мрачно проговорил Стефан, — изволили отбыть.
— От... — Корда поперхнулся. Повнимательнее вгляделся в Стефана.
— Это не я, — сказал тот с досадой. — Хотя я... просто не успел. Он все понял, Стан, у него пистоль был заряжен серебром.
— Матерь добрая... Он тебя не ранил?
— Я цел. Зденек услышал шум и застрелил его.
Корда кивнул — кажется, одобрительно.
— Ты не будешь меня слушать, если я скажу, что это было неизбежно.
— Не буду, — сливовица оставила на языке кислый, неприятный вкус. А прогнать его нечем...
— Куда ты его?
— Зденек с ним поехал. Закопает его где-нибудь на кладбище. Кравец был по-настоящему верен Лотарю... в отличие от меня, несмотря на все разговоры о дружбе. Он заслужил других похорон.
— Скоро много верных Лотарю полягут в этой земле. Ты не сможешь каждому из них воздать почести. Вот только, — с кривым смешком, — ты при таком раскладе остался голодным...
Стефана это рассердило — каким небрежным тоном друг говорил о его проклятии, о том, что затронуло Стефана куда больше, чем Корда мог постичь. Что он знает о голоде, об отнимающей силы, постоянно беспокоящей пустоте внутри, от которой невозможно по-настоящему отвлечься. И сдерживаешь эту гложущую пустоту из последних сил, чтоб она не пожрала других — да хотя бы Стана...
Но Корда подошел ближе:
— Да что ж ты мучаешься, ради Матери...
Стефан поднял голову и увидел у него в руках нож для бумаг.
— Уйди! Уйди, к псам, говорю тебе!
Ударил по ножу; тот вылетел, звякнув, упал на пол.
— Прости. Тебя только не хватало...
— Ты сколько уже не пил? Сорвешься, нападешь на кого в деревне... А так бы...
— Уйди. Не хватило тебе раны? Ничего, скоро еще получишь. И без меня. Так дождись хотя бы.
Корда сочувственно покачал головой:
— Тебе бы, друг, дождаться. Ты дотерпи до восстания. А там можешь хоть у всех на виду глотки перегрызать. В бою можно уже не опасаться, что тебя сочтут слишком кровожадным. Возможно, люди начнут бояться князя — зато с князем им бояться будет нечего.
— Я выдержу, Стан, — сказал он глухо, глядя на собственные руки. Кожа на них побелела и высохла, стала, как пергамент. Неудивительно, что Кравец догадался — еще немного, и все догадаются. Юлии бы в этом виде не показываться. Хотя в ее присутствии становилось хоть немного, но легче.
 
Время текло с нещадной быстротой. Гости собирались, и теперь нужно было каждого из них взвесить и измерить, каждому найти применение.
Прибыли Мауриций и Бранка Галат, оба молодые и длинновязые. Галат оказался неожиданно одним из бригадиров Студенческой армии — в отличие от Бойко, к нему с арестами и обысками пока не приходили. Его супруга возглавляла общество «белогорских жен и вдов», которое цесарь не разрешил, даже отменив многие другие запреты: идея «бабьего царства» его слишком пугала.
Приехал старый Марецкий, бледный и осунувшийся, с выражением вечного недоумения на лице. Поговаривали, что он болен, что для выздоровления ему нужен другой климат. Жена и дочь звали его в Читтальмару, но Марецкий не желал уезжать. Болезнь сделала его совсем миниатюрным, но к хрипловатому голосу его прислушивались. Пан Ольховский, едва увидав его, зацокал языком и теперь перед каждым обедом поил его травами. Марецкий долго сокрушался Стефану о мезальянсе дочери; кажется, он до сих пор относился к нему, как к возможному зятю, и надеялся, что в случае победы брак может расстроиться...
Из тех, кого он откровенно не ожидал, приехал Блажинич. Во время восстания он был у отца бригадиром, но сына его почти в открытую называл предателем.
 
Стефан замечал — и не знал, должен ли благодарить новую проницательность, приобретенную со «своей» кровью, или же опыт, полученный в цесарском дворце — тех, кто собирался из этого собрания извлечь собственную пользу. Тех, кто кивал согласно на негодующие возгласы Бойко, кто высказывал Стефану сочувствие, разглагольствуя о «боевой» славе умершего князя. И внимание, и сочувствие их было фальшивым, переслаженным. А после милицианты ловили срочно отосланных в город слуг, которые божились, что им не поручали ничего передавать в столицу.
Кто-нибудь из домашних непременно составлял таким гостям компанию — Юлия, пан Ольховский, а когда и сам Стефан, — а в нужный момент их уводили то на охоту, то полюбоваться садом. Остальные же собирались по вечерам в малой гостиной и говорили, по словам Юлии, «о погоде и о революции». Беседы, начинавшиеся как пустой разговор, перетекали в серьезное обсуждение прежде, чем кто-либо успевал заметить. Cтефан присутствовал на каждой такой беседе, благо велись они поздно. Сидел в отцовском кресле, которое велел слугам перенести в гостиную, и прислушивался к каждому из говорящих.
— Вы так беспечно позволяете им болтать о восстании... Вам что же, хочется, чтоб все были в курсе? — спросила Юлия поздно вечером, когда почти все уже разошлись. С недавнего времени она стала заплетать волосы в косу и оборачивать ее вокруг головы — так обычно причесывались матери вдовьих рот.
— Княгиня права, Стефко. Не обижайся на мои слова, но я уверен, что треть собравшихся здесь не для того, чтоб почтить память твоего отца. И не для того, чтобы участвовать в нашей авантюре.
— Именно, — кивнул Белта. — И поэтому я хочу, чтоб они узнали о восстании только то, о чем можно болтать в гостиной. А после мы немного подождем... чтоб увидеть, кто из них поторопится отправить доклад цесарским службам. Вы же не думаете, будто в Остланде не догадываются, что мы собрались бунтовать? Они знали об этом уже тогда, когда я старался убедить цесаря в лояльности Бялой Гуры...
Надо же; оказывается, и ему трудно называть бывшего друга по имени.
— Они просто немного по-другому представляют себе наше восстание...
— Как же? — спросила Вдова.
— Так же, как и я его видел, когда в прошлый раз приезжал домой. Акт отчаяния, самоубийственный порыв, что-то из виршей Бойко.
— Одним словом, то, во что бы это вылилось, не будь тебя с нами, — уточнил Корда.
— Разве дело только во мне? Они знают о легионах Марека, но вряд ли представляют себе, сколько там бойцов... да и не знают наверняка, куда Флориец их направит. Уж точно не знают, что Марек в Чеговине. И я очень надеюсь, что им ничего не известно об оружии.
А еще — в Остланде вряд ли представляют себе, до какой степени народ готов сражаться. Для остландцев возможный белогорский бунт — выдумка студентов и поэтов, которые от столичного безделья жаждут приключений. Но они не видели крестьян Грехуты; не видели, с какой торжественностью люди принимали из рук Стефана пахнущее рыбой оружие...
— Но главное — это переворот в Драгокраине. Если он все же состоится, первое, что сделает цесарь — бросит войска туда, чтобы не допустить перемены династии. И у нас освободятся руки...
Но об этом собравшиеся узнают не сегодня. И не все — узнают.
 
Тучи сгущались. Милицианты то и дело возвращались с новостями о подводах с оружием, направляющихся то в сторону Казинки, то к Планине, не все их успевали — да и могли — перехватить местные отряды. Гарнизон — тот самый, солдатам которого попытался преподать урок несчастный Грехута, все расширялся, и Стефан крепко-накрепко приказал домашним в ту сторону даже не смотреть. Но солдаты успели напугать Ядзю — вернее, больше напугался один из подручных Райниса, привезший девушку домой на своем коне. Молодой человек рвался покарать остландцев за то, что “оскорбили барышню”, еле остановили. Барышня же сморщила нос, заявив, что никаких оскорблений не было.
— Один из них просто словом перемолвиться хотел, у него дочка дома осталась… Зря всполошились…
Вышла Юлия, уняла суету во дворе и увела Ядзю домой.
 
Как-то вечером со стороны Остланда принеслась сильная сухая гроза. Небо то и дело пропарывало молниями. Пан Ольховский высунулся во двор и долго стоял нахмурившись, глядя в небо. На следующий день в воздухе висела почти непрозрачная пелена, слишком сухая, чтобы быть туманом, а к ночи ее сорвало сильным ураганом. Слуги спешно запирали двери и ставни, испугавшись рева ветра, а на следующий день оказалось, что несколько деревьев в саду упало, и стволы у них обуглились.
— Магия шалит, — объяснил вешниц. Он вышел в сад в халате и зябко прятал руки под мышки. — Похоже, открывали Стену...
У Стефана по спине прошла дрожь, как если б он был живым. Открывать Стену стали бы только по одной причине — чтоб вывести из-за нее войска..
Небо окрасилось фиолетовым, бросая на мир желтые ненатуральные отблески. Настолько неестественные, что Стефан стоял в лучах света, не боясь: это явно не походило на солнце. Остальные приглушенно ругались, осеняли себя знаками; кто-то даже велел оседлать коня и отправился в храм.
— Долги наши, — вздохнул Марецкий, — Ох, и накопилось долгов...
— Скоро и отдадим.
По такой погоде не ладились разговоры, и гости все больше сидели в отведенных им комнатах или в столовой, где уже разожгли камин. Зато сиреневого неба не испугался Бойко. Поэт пробрался через парк к черному ходу, откуда охающая Ядзя отвела его в Марьячкин флигель.
— А если бы вы попались? — раздраженно спросил Стефан.
— Поглядите, что творится, — поэт раскашлялся. Стацинский без слов подал ему старый кубок с вином. Лицо у мальчишки было такое, будто он решил уже ничему не удивляться. — Никто лишний раз не поглядит наружу. Скажите, князь, это ведь — война?
— Да, — сказал Стефан.
Однако же об объявлениии этой войны узнали почти случайно. Один из гостей, молодой Ружевич, купил у мальчишки в городе газету, и сам, как мальчишка, наделал суеты, взбудоражил поместье:
— Война! Война! Объявили, ей-Матушке, объявили!
Газету затаскали по рукам, каждому хотелось поглядеть самому, и поднявшемуся от дневного сна князю она досталась весьма потрепанной.
Стефан долго рассматривал передовицу: «Коварные враги на Шестиугольнике», «посягательство на земли нашего брата и на наше спокойствие», «дать решительный отпор...»
Не каждый день можешь вот так полюбоваться на крах собственной дипломатической карьеры. Все Стефановы увещевания, все ноты, все доклады — все ушло в никуда... Прав он был, говоря Лотарю, что не подходит для этой должности.
Цесарь дождался конца лета, как и предполагалось, думая, что Флорийцу несподручно будет драться в грязи и слякоти, на которые богато осенью Пристенье. Лотарь, кажется, решил взять пример с чезарского Капо. Костервальдау сперва сделает вид, что согласен на мир, а после вместе со «старшим братом» ударит по Флорийцу.
Но это — если останутся на троне Костервальдау…
 
Вечером малая гостиная гудела.
— Мы должны взять город. Взять и удерживать, пока не подойдет... коммандант Белта с войсками.
— Эти войска пока что писаны вилами по воде, князь. Откуда мы знаем, что это не плод вашего с братом воображения? Пока мы не видели даже обещанного оружия...
— Оружие есть здесь, в казармах, — резко вмешался Галат.
— Занимать Княжий замок, — прохрипел Бойко. Он сидел нахохлившись, с шеей, укутанной теплым платком. — Палац льетенанта. Почтовую станцию.
— Почтовую станцию? Да нас же засмеют...
— А вы не смейтесь. Чем позже цесарь узнает о нашей авантюре, тем позже пришлет войска. Пан Бойко прав...
— Пан Бойко задумывался над своей собственной революцией...
Поэт фыркнул — и тут же раскашлялся.
— Кто-то же должен планировать, если вы, господа, желаете только разговаривать...
— Если вы спланируете революцию так же хорошо, как нападение на цесаря, нам лучше сразу сдаться.
— Да побойтесь Матери, Белта, я уже сотню раз сказал вам — не я натравлял тех двоих, я понятия не имел, что они собрались делать...
— Возможно, за этих двоих вы и не в ответе. А за тех, кого собрались бросить на улицы?
— Полно, господа. Не хватало нам только вашей драки!
— А разве не вы обещали нам, Белта, что всего мы сможем достичь мирным путем? Что с часу на час у нас будет автономия, а цесарь клялся вам в вечной дружбе? Конечно же, в этом случае человеческие жертвы неуместны, если можно разрешить все без крови — так вы говорили?
— Пан Рудольф, — сказала Вдова, — замолчите.
Сказала голосом, лишенным резкости, но Бойко послушался.
— Скорее всего, цесарь захочет ввести войска, а для этого ему понадобится ослабить гарнизоны в Бялой Гуре... В Остланде подумают, что мы решили воспользоваться моментом, чтоб поднять очередное безнадежное восстание. Такое, как вы бы хотели, пан Бойко — пролить кровь, чтоб напоить цветок свободы, или как там у вас... Наше дело — позаботиться, чтоб безнадежным оно не стало.
— Пан Блажинич прав, — Стефан поднялся. — Нам давно следует уже четко распределить обязанности и создать временное правительство. Но для этого вы должны решить, зачем приехали сюда. Хотите ли вы проводить в Сад моего отца и спокойно разъехаться по домам... или же вы намерены пойти дальше?
— Да вы, должно быть, смеетесь над нами, князь!
— Пойти мы пойдем, — пообещал Блажинич, — но ведь вы, князь Белта, желали б, чтобы все шли именно за вами...
— А за кем еще вы хотели бы следовать? — мягко спросила Вдова.— Или у нас такой большой выбор?
— Да хотя бы за вами, пани воеводова! — Блажинич отчего-то покраснел.
— За мной? Недалеко бы вы ушли, мой бедный пан, мне бы нечем было вас кормить... А пан Самборский, хотя мы все уважаем его поступок и приветствуем его возвращение — слишком долго прожил за границей...
— Да ведь и князь Белта только что из-за Стены! И служил он не кому-нибудь, а цесарю! Да откуда мы знаем, что его не послали сюда с особой миссией?
— Да вы нарываетесь на вызов, — сказал ему Корда прежде, чем Стефан успел ответить.
— Отчего же, — чуть стушевался тот. — Я желаю только знать, не попадем ли мы все в ловушку.
— Вы полагаете, — раздался голос Бойко, — что князь с риском для собственной жизни освободил меня от тюремщиков только для того, чтобы сподручнее было снова сдать меня остландцам? Какой же хитроумный ход...
Стефан в первую минуту удивился его поддержке. Но, с другой стороны, разве не стал он теперь героем романтической баллады, вытащив Бойко из кареты при лунном свете, как благородный разбойник, каких так любят поэты? Вот Бойко, пожалуй, не огорчился бы, узнав, что Стефан сделался вампиром: какой простор для воображения!
Лагош на этих вечерах тоже присутствовал, но сидел в стороне, лишь изредка вставляя несколько слов. Но отстраненность Лагошей была традицией, и этому не удивлялись. Стефан догадывался, чего он ждет.
— Действительно, пан Блажинич, вы сейчас дуете на воду. Князь Белта, кажется, ясно дал понять, что предан нашему делу так же, как его отец.
В гостиной помолчали.
Самборский быстро стал завсегдатаем на вечерних посиделках. Те, кто, несмотря на искреннее желание участвовать в восстании, еще дичились Стефана, тянулись ко вчерашнему изгнаннику — молодому, видному и успевшему хлебнуть горя.
Самборскому это внимание льстило, и хоть он вел себя с подчеркнутым уважением, не позволяя себе слова сказать вперед хозяина дома, было очевидно, что он считает про себя возможные голоса.
Тот не стеснялся рассказывать о своих злоключениях, сперва в крепости, а после на чужбине. Он поблагодарил Стефана за вызволение из тюрьмы, но всем вокруг было ясно, чего стоит эта благодарность. Стефан слушал гостя со смесью раздражения и вины, которой не мог не испытывать. Он слишком хорошо помнил тот студеный цесареградский день. К тому же, если поразмыслить, действовали они с Самборским одинаково: превращали постигшие их несчастья в средство добиться собственной цели. А у Самборского, в отличие от Белты, бедствия остались единственной монетой — но сердца окружающих он на эту монету покупал без труда.
Корда в конце концов не выдержал:
— Даже если теперь мы выбираем князя по глубине испытанных им страданий, то не станем забывать, что и князь Белта тоже перенес немало...
Стефан на миг испугался: неужели станет — об этом?
Ну да. На воре и шапка горит. Стан заговорил совсем о другом.
— Разумеется, пан Корда, вы сочувствуете князю, но ваше трепетное отношение нельзя полагать объективным... Ведь князь ваш друг, он ввел вас к себе в дом, ввел в общество, которое для таких, как вы, иначе недоступно...
Корда резко покраснел. Самборский же остался невозмутим — кажется, он не считал, будто сказал что-то из ряда вон выходящее.
— Пан Корда одарил меня своей дружбой, которую я полагаю одной из наибольших привилегий, данных мне в жизни. И я прошу вас воздерживаться от подобных высказываний в этом доме.
— Я приношу свои извинения. Я забыл, что покойный князь Белта всегда был демократом. В этом доме мне действительно не следовало бы...
— Это верно, мой отец был демократом. Я помню, как Марек в детстве играл в грязи с крестьянскими ребятишками. Эти ребятишки подросли и теперь пойдут за Мареком, если он их позовет. А кто пойдет за вами?
— Удивительно, — пробормотал Корда, — что после стольких лет в Чезарии вы не стали легче относиться к социальным условностям...
Как знал Стефан, в Читтальмаре Самборский жил во дворце у главы какой-то важной семьи. Тот содержал его то ли из жалости к изгнаннику, то ли из желания выдать одну из дочерей за белогорского князя: титулы в Чезарии рассматривали как бесполезные, но дорогие украшения.
Та семья, что приютила Марека, верно, думает так же...
Но Самборский вернулся неженатым.
 
Самборский бы удивился, узнав, что, будь у него другой выход, князь Белта уступил бы ему булаву. Тогда не пришлось бы проводить время в попытках придумать, как избежать присяги в Храме, которую князья Бялой Гуры давали уже несколько веков.
Он и сам хотел бы подняться на Гору, как поднимался когда-то с отцом и воеводой, перед тем, как выехать на Швянт. С храма на Горе мать обозревала свои владения, человеческий мир, которому сама когда-то положила начало, не послушавшись отца. Говорили, что когда отец, разозлившись на дочь, прогнал ее из небесного сада на землю, то спустилась она как раз на вершину горы. И там, где, сбив ноги о камни, она присела отдохнуть, прислушиваясь к тяжести новой жизни у себя под сердцем, — там потом и воздвигли Храм. 

Стефан хотел бы еще раз взглянуть на статую Матери, встречающую своих детей под сводами храма. Имя того, кто зваял ее, давно уж было забыто. Оставалось впечатление спокойной, смиренной силы. Сложи руки, она устремляла на детей своего лона умиротворенный, слегка усталый взгляд. Сама фигура ее, совершенная в своей симметрии, успокиаивала взгляд внушала покой. Под ее взглядом казалось, будто войны и прочие суетные беспокойства человечества — не более, чем детская игра, а после игры настанет время возвращаться домой, и Мать подует на раны и рассудит пустячные мальчишеские ссоры, и все снова будет хорошо. Ее спокойствие, незыблемое, внушалось любому, кто преклонял перед ней колени. 

Но теперь Матушка его не пустит. 

Он пытался войти в храм после той злополучной ночи. Его мутило от раскаяния и, проворочавшись все утро, он не выдержал и вышел под солнце — ехать к дневной службе. 

Но еще сильнее Стефан, уставший от вечного солнца, хотел в знакомую прохладную полутьму. Сесть на скамью, опустить голову на руки, слушать негромкое, чистое пение, смывающее с души усталость.

Да только не вышло. Стоило ему приблизиться к дверям, как голову охватила дикая боль, а дикий страх не дал сделать и шага внутрь.
Стефан скучал по Ней, почти так же, как по умершей Катажине — пусть та и не была ему настоящей матерью, свое сиротство он ощущал так же сильно, как Марек. Но теперь к тоске примешивалась обида. Разве не за Ее землю он продал душу, отказался навсегда от своего места в Саду? Он не отвернулся от Матери в гневе, не предал ее словом, и до последнего не искал чужой крови...
Но Ей, кажется, было все равно, отпустив сына Своего за грань, Она больше о нем не думала.
Пока — из всех — о его тайне знал только Кравец и, возможно, догадывался Лагош. Первый уже ничего не скажет, а второй, похоже, ждет бумаги и молчит. Но если князь Белта застынет при всем честном народе и не сумеет войти в храм, тут уж трудно станет ничего не заподозрить...
Подумав о Кравеце, он снова вспомнил об усыпальнице князя Филиппа, у которой они с тайником стояли в ту ночь.
О Филиппе Белте говорили, что в минуту опасности, когда чужаки с оружием придут в Бялу Гуру, он встанет из могилы и взойдет на Княжеский холм, и соберет свою армию...
Потому что в древние времена князья Бялой Гуры не в храме клялись в верности своей земле и Матушке-покровительнице, а на Княжеском холме, куда съезжались готовые к войне славные мужи.
 Бойко — вот кто любитель выспренних поэм о былой славе и павших воинах. Пусть и о князе Стефане на холме напишет балладу, что ему стоит. А художник — тот, что так любовно изобразил льетенанта, — нарисует его в образе князя Филиппа, принимающего присягу...
Лишь бы тот художник, с его-то проницательностью, не изобразил Стефана господарем Михалом, с черепом в одной руке и кубком, полном крови, в другой...
Войцеховский появился глубокой ночью, и Стефан был рад, что по недавней привычке отправился в это время на прогулку. Дом полон гостей, и не хватало только, чтоб Лагош увидел выставившуюся в окно бледную физиономию... Вместо этого Стефан заметил рой летучих мышей еще на подлете, и призывно поднял руку. Мыши окружили его, с шумом хлопая крыльями — а через секунду перед Стефаном стоял румяный и донельзя довольный «дядя». Без лишних слов он заключил Стефана в объятия.
— Свершилось! — Вряд ли о вампире можно сказать, что он светится, но Войцеховский весь лучился от радости. — Позапрошлой ночью. Сын Михала наконец занял трон своего отца. Теперь господарь Золтан правит Драгокраиной!
— Да вы, никак, пили, дядя, — заметил Стефан, настолько брызжущей, несдержанной была радость обычно спокойного Войцеховского.
— Ваша правда, племянник.
По крайней мере, на ногах он держался твердо, да и перелеть из Драгокраины в Бялу Гуру смог, кажется, без труда. Но Стефан сделал себе мысленную заметку о вреде неумеренности.
— Я выпил их много... врагов нашего господаря. Возможно, последние были уже лишними...
— А Николае? Его вы тоже...
— Николае оказался весьма разумен. Когда он увидел, какие силы выступают против него, то сам отказался от престола. И был препровожден в замок... бывший замок господаря Золтана. Стефан, Стефан, мы наконец вернулись домой. Теперь я смогу пригласить вас в свой замок. Конечно, он обветшал... Теперь дело за вами, племянник. А вы — так ужасно выглядите, сколько же вы не ели?
Стефан не ответил, и "дядя" рассердился:
— Вам же не три года, чтоб разрезать вам мясо и класть в тарелку! Что же мне, и дичь вам пригонять?
— Скоро у меня будет сколь угодно дичи, — тихо ответил Стефан. — Вы же понимаете, насколько важно мне сейчас сохранить тайну.
Войцеховский чуть смягчился:
— Да ведь у вас тут полная деревня крестьян.
— Это мои крестьяне, — с нажимом сказал Стефан.
— Вот именно, — кивнул "дядя", и Стефан едва не бросил всю затею тут же.
Да только — поздно уже бросать.
— Вы же помните, при каких обстоятельствах погибла моя мать. Или вы и мне желаете такой же участи?
— Конечно же, нет, — смешался Войцеховский. — Но я не желаю вам и голодной смерти. Если хотите, мы могли бы поохотиться вместе, я помог бы ввам...
— Помогите мне в другом. Мне весьма подошло бы сейчас ваше умение оборачиваться летучей мышью...
Войцеховский мягко рассмеялся:
— Такое умение приходит с годами, а порой и с веками... Вы сейчас, простите за сравнение, как младенец, который едва учится ходить.
— Досадно.
— Весьма, — согласился Войцеховский и продолжил Стефанову мысль: — Досадно, что вас некому было учить, а сейчас и времени у нас нет... Но я мог бы показать вам другой способ перемещения — он всем нам доступен, если проявлять должное упорство...
Он встал и протянул вперед руку — будто ловил сокола. Сверху тут же спикировала летучая мышь, уцепилась за рукав, уставилась на него глазами-бусинками, будто и впрямь ожидала приказаний. Войцеховский на миг прикрыл глаза. Мышь взмыла в воздух, а за ней — будто хлопьями пепла в ночном небе — вся ее стая. Они облетели двор по кругу, а после мышь вернулась, уцепилась за плечо Войцеховского.
— Эти твари нам подчиняются, вы можете посылать их куда угодно, — улыбнулся он.
Собрался было улетать, но Стефан остановил его.
-У меня к вам еще одна просьба, дядя.
— Какая же? — кажется, сейчас он готов выполнить любую.
— Мне необходима бумага, подписанная... господарем Золтаном. Бумага, в которой он от имени всей Драгокраины и своего рода откажется от притязаний на Пинску Планину.
Войцеховский, кажется, чуть протрезвел.
— Я, кажется, даже знаю, для кого вам понадобится эта бумага.
— Для того, чтобы привлечь союзника, без которого у нас вряд ли что получится.
— Не доверяйте ему, племянник.
— И не собирался. Но нужно добиться, чтоб он поверил мне.
 
Хотя ночь была глубокой, бодрствовал он в доме не один. Возвращаясь, Стефан заметил движение за деревьями. Поздно же кто-то из гостей решил прогуляться... Стефан прошел меж темных стволов деревьев к алее. По аллее крадучись — хотя все окна в особняке были погашены и вряд ли кто-то мог его видеть — шагал Блажинич. Неясно было, куда он направляется, и потому Стефан пошел за ним. Дойдя до конца аллеи, Блажинич неожиданно ступил в темноту под старыми раскидистыми каштанами, и Стефан, остановившись, услышал приглушенные голоса.
— Ну? Никто не видел? Молодец, молодец. Так и пойдешь. Доберешься до деревни, там уж возьмешь коня, а то на коне тебя живо остановят... Вот тебе, на, пожалуй, еще возьми. Главное, не попадайся этой... милиции. Попадешься — что скажешь?
— Скажу, отец заболел, пан по милости своей отпустил навестить...
— Молодец, молодец. Все запомнил, что я тебе говорил? А ну, перескажи-ка...
Слуга торопливым шепотом принялся пересказывать. Стефан послушал, а потом шагнул вперед из своего убежища под деревом.
— Что же это вам так поздно не спится, пан Блажинич? Видно, вас, как и меня, терзает бессонница...
Тот вздрогнул. Уставился на Стефана со смесью раздражения и страха.
— А... это вы, князь? А мне было показалось...
— Что вам показалось? — тихо спросил Стефан, наступая. Слуги простыл и след.
— Да нет, ничего, — забормотал Блажинич. — Только вы как-то вдруг подошли, напугали...
— Разве нужно меня пугаться? — улыбнулся Стефан, перехватывая его взгляд. И, глядя прямо в расширенные зрачки, проговорил:
— Вы позовете вашего человека обратно, бригадир Блажинич. Прикажете ему, чтоб он забыл то, что раньше выучил. А вместо этого велите ему выучить то, что я вам сейчас скажу...
Чем дольше Стефан говорил, тем больше расслаблялось лицо Блажинича, словно он впадал в транс. Под конец он и вовсе оказался на грани обморока. И тем не менее, стоило отпустить его, как бывший бригадир четким шагом отправился по аллее — искать слугу. Власти ждут новостей — так пусть же они их получат...
Жаль, что это Блажинич, тот, кому отец доверял спину... Будь тот жив, вряд ли Блажинич решился бы на предательство. Нужно было расспросить, наверное, чем ему заплатили — но пусть Матушка его судит...
Стефан вернулся к себе в кабинет, зажег свечи, нашел тонкой бумаги и принялся сочинять письмо брату. Короткое и по делу — такое, чтоб могла его унести летучая мышь...
 
Через пару дней во двор залетел гонец. Он был расхристанный, на полузагнанном коне, и в нем Стефан с удивлением узнал секретаря остландского посланца в Драгокраине.
— Помогите, — просипел тот. — Помогите, князь, прошу. Недобрые вести. Нужна лошадь... нужно в столицу...
Гонца вынули из седла, отпоили. Потом Стефан разогнал слуг, а секретаря забрал к себе в кабинет, запер дверь.
— Не поднимайте панику. Что случилось?
— Предательство, — секретаря трясло от долгой скачки. — Переворот, князь. Деневиры... никто не ожидал. Они... как летучие мыши, взяись ниоткуда... На мне есть кровь? Я думал, есть, там много было... много крови. Господарь пропал, посольство под охраной... Я моложе, я вырвался....
— И молнию не послать оттуда?
— Какая молния, — гонец нервно рассмеялся, — они взяли и башню, и все... А никто в них не верил. Знаете, что значит «деневир» по-дражански? Кровосос...
— Ну полно, полно, вы утомились. Останьтесь, отдохните, а я отправлю человека в Швянт.
Тот замотал головой:
— Нет. Поскачу сам, сперва в Швянт, а после в Остланд. Цесарь должен знать, а я один — свидетель...
Секретарь передал от г-на посланца второпях начерченную записку, сообщающую о чрезвычайных обстоятельствах в Драгокраине и просящую «дорогого друга» оказать подателю записки всяческое содействие, чтобы новость скорее сообщили Лотарю. Удивительно, как для слуг цесаря Стефан еще оставался еще своим человеком, которому можно доверять, у которого можно просить помощи.
Задерживать гонца не было смысла; подкрепившись, секретарь уехал на свежей лошади — с приказом хранить все в тайне, пока не доберется до льетенанта.
 
В ту же ночь вернулся Войцеховский с грамотой, где весь текст был бурым. На следующий вечер Стефан разыскал Лагоша, увлек его в кабинет. Развернул перед ним бумагу.
— Что же, — сказал граф, — теперь дражанцы всякий документ будут кровью подписывать? И вы на это согласились, князь?
— Они подписывают своей, — сказал Белта, — а остландцы станут — нашей. И я прошу вас смотреть не на чернила, а на то, что этими чернилами написано.
Тот кивнул.
— А вы, князь, дадите мне тоже охранительную бумагу — от Бялой Гуры?
— Так ведь нет у нас еще Бялой Гуры. И князя нет.
Лагош рассмеялся:
— Что же вы с кровососами заключали?
— Мы с ними подписали договор о дружбе, и не более.
— Вот как. Так давайте и мы договоримся. О дружбе.
Граф улыбнулся. Сизая щетина на бритом черепе серебрилась в свечном свете, глаза смотрели хищно. Стефан понял вдруг, что, будь он простым смертным и повстречайся с графом — наверняка принял бы его за вампира.
С кем поведешься...
Лагош с шумом вытянул из ножен саблю, перехватил у рукояти.
— Это особый сплав, князь, — сказал он с гордостью. — Рукоять из серебра. У Лагошей всегда клянутся на серебре.
Так вот чей оружейник поставляет те сабли Ордену...
Граф протягивал Стефану рукоять с улыбкой, которая могла показаться и хитроватой, и злорадной.
Знает и думает, что не возьмусь, струшу...
— Клянусь гербом и отцовским именем, Радо Лагошский, в братской к тебе дружбе. Что скреплено сталью, руки не расцепят.
Труднее всего было не отдернуть руку в первый же миг; серебро впилось в ладонь, по ощущением — прожгло до кости. Возможно, Лагош принял его гримасу боли за улыбку; возможно, улыбкой это и было. Вместе с болью нарастала упрямая злая радость. Потому ли, что он не испугался, что оставался еще человеком. Что себе надумал граф, Стефан не знал, но тот опустил ручищу поверх Стефановой.
— Клянусь гербом и отцовским именем, Стефан Белта, в братской к тебе дружбе. Слово, скрепленное сталью, обратно не заберешь.
Боль стала белой, раскаленной. Затошнило, Стефан побоялся, что лишится чувств, но более того — что придется отдирать рукоятку от ладони, что на ней останутся куски приставшей кожи.
Но отнялась она просто. Он сумел удержаться и не взглянуть при графе на то, что стало с рукой. Лагош облапил его и громко расцеловал. Знает или нет... слово скреплено сталью, обратно не заберет.
Ладонь оказалась черной, измазанной в пепле. Только отряхнув его, он увидел едко-красную блестящую пленку обычного ожога.
 
На сам ужин — что представлял собой бесконечную череду поднятых тостов за покойного, за то, чтоб хорошо и весело отдыхалось ему в Саду, которые будто подчеркивали, что те, кто восседает одесную Матушки, безгрешны, а здесь, в земной юдоли, все слабы душой, и за покойного грех не выпить — Стефан пригласил и бывших своих остландских друзей. Он писал в столицу:
"Прошу вас не держать на меня обиды: горе от потери отца и печаль от размолвки с дорогим другом, чья благосклонность для меня, боюсь, утеряна безвозвратно, повергли меня в состояние, близкое к болезни. Но теперь, как выздоравливающий, едва вставший на ноги, я хотел бы видеть в своем окружении друзей, и потому прошу вас оказать мне честь и помянуть вместе со мной моего отца..."
— Многие вас не поймут, — серьезно сказала Юлия. Они сидели вдвоем на террасе: остальные неведомым образом оставили их одних. Кто отправился с паном Ольховским стрелять дичь, кто разбрелся по саду, и со стороны реки неслась заунывная песня — кто-то взял лодку и прогуливался по реке. Корда, несмотря на предупреждения, унесся в в Швянт, якобы по неотложным делам. Стефан был рад: таких безмятежных моментов у них становилось все меньше, а скоро и вовсе не будет.
За спиной у него старый каштан то и дело ронял плоды в траву с глухим звуком.
— Вы только поощрите тех, кто вам и без того не доверяет, — сказала Юлия. Она разложила на столе альбомы и занималась летним гербарием. Стефан не знал, не нарочно ли она выбрала это занятие, подчеркнуто мирное — наклеивать на страницы хрупкие листья и сухие цветы.
— Я знаю. Но я и без того долго держал у себя гостей, никого не известив, а в столице люди ревнивы. Даже сейчас. Я не могу созывать собрание просто так, они непременно явятся. Так лучше пусть приедут с желанием напиться за княжеский счет, чем с обыском.
— Да разве же кто приедет? Мы в опале...
Это "мы" подразумевало, что, попав в цесарскую немилость, Стефан и на весь дом Белта бросил тень — но в груди у него все равно потеплело. А он думал, что тепло этой жизни для него утеряно...
Стефан тронул Юлию за руку, когда она потянулась за очередным цветком:
— Оставьте, ничего же не видно...
— Верно, — спохватилась она, — надо сказать, чтоб принесли свечей.
Но она не торопилась с приказом, опасаясь, наверное, как и Стефан, что терраса с зажженными свечами сразу привлечет внимание, и, как мотыльки, на огонь слетятся гости. Поэтому они молча сидели в темноте, глядя на переплетение черного и светло-синего в ночном небе. Стефан позволил себе представить, что они женаты, и сидят на террасе, как будут сидеть еще бесчисленными вечерами, пока возникшая между ними близость не перестанет удивлять, став чем-то само собой разумеющимся.
— Тот мальчик приходил просить у меня руки Ядзи…
— У вас?
— Пан Райнис согласен, а Ядзя сказала, что пойдет, только если хозяйка разрешит, по обычаю…
 — Не хочет? Так и сказала бы…
— Ядзя, — сказала Юлия, — ждет Марека.
 — Да ведь Марек…
— Она все понимает, Стефан. Но она дала зарок — дождаться. Не выходить ни за кого, пока он не вернется домой.
— Говорил же я ему… Вот повеса.
— Я могла бы освободить ее от зарока, да только…
Стефан понимал. В благополучное время можно отринуть суеверия, но если этот зарок окажется единственной нитью — пусть и совсем тонкой — что приведет Марека домой…
— Что же вы сказали тому юноше?
Юлия мягко улыбнулась.
— Что не годится делать девочку вдовой. Сказала, пусть явится снова после восстания. А Ядзе велела — пусть она хоть ленту ему подарит…
— Пусть только вернется, командант. Уши ему надеру, — искренне пообещал Стефан. — А пан Райнис от себя добавит…
Юлия подняла руку и убрала ему волосы со лба, и он замолк.
 
Как и ожидалось, из столицы пожаловали. Конечно, большинство прежних "приятелей" забыли о нем: ни льетенанту с супругой, ни генералу Кереру и прочим не к лицу было посещать дом того, кому сам цесарь отказал от дома. Но прибыли другие: те, кого столичная молва и так почитала экстравагантными, и кому позволительны были вольности — а также те, кому сам долг велел явиться к князю Белте и проверить, что за гостей он к себе приглашает. А заодно и принять по кружечке...
Церемония была не из самых веселых, хоть, чем дольше она длилась, тем веселее обыкновенно становились гости. Им, осиротевшим, оставшимся на земле, пить в этот дел не возбранялось, как не возбранялось и шуметь — все стремились перекричать друг друга, выкрикивая тосты за покойного. Считалось, что ушедшему, пусть и вкусившему радостей Сада, будет приятно, что внизу его вспоминают, и Матушка не будет сердиться, если в такой день шум долетит до ее чертогов — напротив, уверится, что взяла человека в Сад не напрасно. Потому никто не удивлялся, когда на поминках напивались до забытья...
На дневную службу, куда стеклись со всех окрестных деревень — после рассказывали, что в храм было не зайти — Стефан прийти не смог. Юлия сказала гостям, что князя посетил приступ жестокой меланхолии: не присуствовав при смерти отца, он только теперь осознал, что прощается с ним навсегда и, подавленный этими мыслями, остался в постели. Гости проявили снисходительность, шепча о необыкновенной силе вдовы Белты: вот уж кого тяжелые мысли не удерживают от выполнения долга, а ведь совсем еще девочка... Только граф Лагошский пробурчал что-то себе под нос, но его никто не услышал.
 
Накануне Стефан зашел к пану Ольховскому. Тот сидел, склонившись над рассохшейся книгой.
— Вот и хорошо, что зашел, панич. Надо на тебе колдовство попробовать... ах, пес, так ведь света уже нет... Ну, после. Делали такое заклятие для воинов, чтоб могли долго стоять на солнце. Не для твоей крови, конечно, писано... ну да посмотрим.
— Благодарю, — Стефан сжал руку старика. Кажется, пан Ольховский окончательно сменил гнев на милость. Но Стефан и не верил никогда, будто вешниц, водивший его на охоту и тешивший их с Мареком сказками, действительно хочет его смерти.
— Я пришел за другим, вешниц. Хотел узнать, не привезли ли вы с собой настойку.
Настойку — на пяти травах и одной секретной — вешниц каждое лето делал сам, не подпуская близко ни кухарку, ни прислугу. Говорили, что дед Ольховского, от которого вешниц унаследовал рецепт, напоил как-то ею отряд поймавших его дражанцев — и не только сбежал, но и прихватил с собой коня и любовницу бригадира.
— Э, нет, — покачал головой Ольховский. — Куда тебе еще и настойку...
— Так ведь я, — Стефан улыбнулся, — не для себя прошу.
 
В начале ужина за огромным столом царила тяжкая тишина, которую только отчасти оправдывал траур. Редкие остландские гости чувствовали себя не в своей тарелке, прикидывая, уж не оказались ли они в гнезде бунтовщиков, и не стоило ли позвать цесарскую охрану. Юлии пришлось усадить Ядзю за клавесин, но тихая, печальная музыка только усугубляла тишину. Белогорцы за столом тоже разделились на два лагеря: «гостиные» гости, как назвал бы их Марек, тревожно и выразительно поглядывали друг на друга, будто предвкушая плохое.
Но тут Стефан, на правах наследника, поднял первый тост за упокой отцовской души. Гости хлебнули, глаза у них заблестели. Дальше пошло легче. Уже через час начальник управы доверительно склонялся через стол к Корде и говорил:
— Да ей-же ей, неладное что-то с этой наливкой. Ведь как в голову ударило! А я, смею сказать, здесь не первый день, уж и вишневки этой напробовался, и сливовицы, и прочих напитков... А тут — как в глазах помутилось, что такое...
— Да матерь с вами, — отвечал Корда, который был ни в одном глазу, указывая на свой бокал, где плескалась точно такая же вишневка. — Наливка качества, конечно, преотменнейшего, стыдно пить что-то иное на поминках князя. Но чтоб ударяло в голову — это вы, верно, с дороги уставший, да не поели, вот, закусывайте...
Гости закусывали, но не всем это помогало. Кто-то затянул песню. Кто-то захрапел потихоньку, улегшись щекой на скатерть. Блажинич ударился в воспоминания, как они со старым князем как-то раз едва не угодили в остландский плен, но скоро убедился, что никто его не слушает.
Корда осторожно поднялся и пробрался к Стефану.
— Ты что же, — спросил он вполголоса, — собираешься устроить здесь второй Фальконе?
— Сядь, — прошипел Стефан. — Тихо, Стан, сядь. Подожди немного. Никто не собирается тут резать им глотки...
Юлия, Вдова и остальные женщины вышли из-за стола еще раньше — не годилось им смотреть на подобное непотребство. Кому-то из гостей стало плохо, слуги подхватили его под руки и вывели на двор. Другой заметил, что места вокруг него подозрительно опустели и стал громогласно возмущаться — да куда ж это все подевались? Никто его, впрочем, не поддержал.
Потихоньку выскользнул из залы и Корда. Наконец, когда последний из «гостиных» склонил голову и засопел, поднялся и Стефан. Слугам было велено никого не беспокоить; проспятся, тогда и можно будет развести по комнатам.
Хорошо, что ужинать сели рано — нужно все успеть до рассвета...
 
В отличие от мертвецки пьяной и тихой столовой, гостиная была наполнена почти трезвыми, уставшими от ожидания и чрезвычайно возбужденными людьми.
И каждому из них — Стефан успел в этом увериться — он мог доверять.
Оказалось, что и Стацинский выбрался из флигеля, где прятался от ненужных глаз, и Бойко пробрался в поместье и сидел теперь рядом с Галатом.
— Кольцо бы замкнуть, панич, — пробасил Ольховский, — а то не ровен час, проснется кто...
Разговор прервал Зденек, который бочком просочился в гостиную и доложил, что к Его светлости «просится какой-то старец, по виду — странник, а странника нельзя со двора гнать, счастья не будет»...
— Ну, зови, — велел Стефан.
Согбенный странник, едва пересек порог, сбросил на руки Зденеку рваный жупан, стащил грязную облезлую шапку, распрямился и стал генералом Вуйновичем.
Зденек раскрыл рот, да так и застыл.
— Вот теперь, — сказал Стефан, — замыкайте.
— Я едва выбрался из-под замка, — мрачно сказал Вуйнович. — Вешниц, будьте вы добры, поглядите, не наследил ли я тут...
Ольховский долго обхлопывал его по бокам, водил руками, шептал, но так ничего и не нашел. Уважительно покачал головой:
— Ничего! Вот, молодым бы поучиться...
— Да ведь и мы ничего не принесли, пан Ольховский, — запротестовали «молодые».
Стефан чуть расслабился, все же с генералом рядом он чувствовал себя гораздо увереннее. Тот меж тем глядел на Стацинского, и по тому, как смягчилось выражение его лица, Стефан понял, что мальчишка ему все-таки писал.
— Ну что ж, — промолвил Вуйнович, усаживаясь за стол, — коль уж я генерал, так объясните мне, чем я должен командовать...
 
В гостиной было полутемно, свет шел от нескольких канделябров со свечами и разожженного камин — ночь выдалась холодной. По лицам присутствующих плясали тени. Самое подходящее освещение для гнезда заговорщиков...
От трепещущего пламени оживали и портреты на стенах. Княгиня Магда поджимала губы; неизвестно, сочла бы ли она их сборище достойным ее сережек и ожерелья... Хмурился князь Филипп, изображенный в полный рост у романтических развалин, странно напоминающих его собственную гробницу в саду. Лика отца среди этих портретов пока не было, но Стефан без труда мог вообразить его тяжелый, оценивающий взгляд.
Теперь уж поздно думать — достоин ли, не посрамит ли память. Теперь все движение — только вперед, да с такой скоростью, что не сломить бы головы.
Странно и незаметно оказалось, что за время их «заседаний» в малой гостиной главные поручения уже были розданы, и каждый знал, куда отправляться — со своей ли кучей или с собранными вольными багадами. Ждали только определенности, последнего слова.
 
Только с планом опять пытались поспорить. Видено ли — сражаться, заперевшись в городе, да и как это делать? Бригадира студенческой армии едва на смех не подняли:
— Стены-то давно разрушены, пан Галат! Как же вы за ними собрались от остландцев прятаться?
Но Вуйнович обрубил:
— Я поддерживаю пана Галата. Начинать в любом случае надо со столицы. Нужно отрубить остландцам голову…
— Да кто же будет ее рубить?
— Мы все, — сказал Стефан, — будем. Необходимо, чтобы остландская армия сосредоточилась вокруг Швянта, чтобы все возможные силы были брошены на столицу. Они не знают, сколько нас. Решат, что мы хотим захватить столицу, и что на большее сил у нас не хватит... Цесарь вполне может ждать от нас этакого... романтического самоубийства.
— Но если войска вашего брата не подойдут вовремя, самоубийством это и станет...
— По меньшей мере, это поможет расчистить им дорогу.
— Да что же это выйдет — уличная драка?
— А не будет драки, к которой вы привыкли, господа, — отчеканил Вуйнович. — Чтобы на конях, да целыми бригадами против остландцев… У нас и бригады сейчас — только вольные, которые по лесам прячутся. И кучи ваши из крестьян, толком не обученных. Воевода мог себе еще позволить вести войну. А у нас как раз и будет мужицкий бунт, и биться мы станем так же, как лесные братья. Это его величество флорийский король, дай-то Матушка, пошлет нам расчет регулярных войск. А нам с вами придется воевать нерегулярно, уж извините за выражение… И те, кто до сих пор этого не понял, лучше бы вернулись к себе по домам…
— И план генерала Бойко, — Вуйнович выразительно посмотрел на поэта, тот, кажется, покраснел, — мне кажется резонным. Что у нас есть хорошего — это река, мосты, остатки укреплений. Мосты пожечь, на укреплениях засесть, в университет понаставить пушек — берег оборонять удобно. О провианте, опять же, не беспокоиться.
— Сколько им понадобится, чтоб нас окружить?
— Окружат, — кивнул генерал. — А если мы правильно все устроим, стоять будут долго. Цесарь разозлится, еще армию пошлет, снимет все гарнизоны с мест, освободит дороги…
— Значит, в город пойдет совсем небольшой расчет, — кивнул Стефан.
— Совсем, — согласился Вуйнович. — И лучше бы добровольцы…
— Студенческая армия… — начал Галат.
— Студенческая ваша армия не справится ни с казармами, ни со складами. Там наших почти не будет, а остландцы — злые, у них война на пороге. Тут ни пить, ни — простите — по известным домам ходить никто не станет. Жучат их, думаю, хорошо… Я туда поведу два багада. Не в моем уже возрасте по лесам бегать, пусть молодые забавляются.
 
— Воеводу поперек князя не выбирают, мальчик.
— Генерал прав, — вступил Корда, — мы должны знать, в качестве кого собираемся выступать. В качестве вольного багада или войска свободного княжества.
— В прошлом восстании мы прекрасно обошлись и без князя! — бросил кто-то из друзей Самборского.
— И, возможно, потому и цесарина поступила с вами, как с бунтующими мужиками.
— Она поступила бы так с нами в любом случае, Стан. И сын ее сделает так же. Он никогда не признает наших выборов, и судить нас будут за измену.
Мы для них со всеми нашими притязаниями — все равно, что горные князьки Эйреанны в плащах из овечьих шкур.
— Нас будут судить только, если мы проиграем! — у Самборского горели глаза.
— Да и какие выборы — здесь, в этой гостиной? Без выборщиков, без... побойтесь Матери.
Корда подкрутил ус:
— В этой гостиной, как вы изволили выразиться, собрались представители первой и второй скамьи, и по закону Велимира мы имеем право избирать...
— Удобно вам теперь вспомнить о законе Велимира. Ему тоже, как мне помнится, не терпелось стать избранным князем...
— Стать князем, — отвечал Корда, ничуть не смутившись и глядя Самборскому прямо в глаза, — разбить саравских захватчиков и объединить княжество. А соперники его, если память меня не подводит, едва не втравили Бялу Гуру в Саравскую унию — и тогда мы бы лишились княжества гораздо раньше...
— Все это прошлые дела, — раздумчиво сказал Марецкий, — но я склонен согласиться с пани воеводовой. Дело нам предстоит серьезное, так давайте отнесемся к нему серьезно. Нам нужен князь, нужен воевода, нужен Совет... а каких еще выборщиков вы хотите? Изменников Радецких? Или тех, кто уехал из страны и забыл путь назад?
— По меньшей мере, на сей раз выборы будут честными, — заявли воодушевившийся Вуйнович. — Денег на подарки и подкупы ни у кого, верно, не осталось, все потрачено на оружие и амуницию...
— Честные выборы, — Самборский узко улыбнулся. — Как выборы Дона Аньелли в Читтальмаре... Вы же знаете эту историю, пан Корда.
— Мы могли бы ограничиться военным советом! — выкрикнул Галат. — А князя выберем уж после, когда войдем во дворец!
Могли бы, да вот только Корда прав. Вампиры клялись в дружбе не совету, не временному правительству, а князю Бялой Гуры.
— Разумеется, — сказал Стан, — мы можем сказать, что не в силах никого выбирать, оттого, что не имеем дворца, выборщиков, гербовой бумаги, чтобы писать имена... Но тогда выходит, что гербовая бумага нам дороже людей... и что прикажете цесарю думать о нашем сборище?
— Да бросьте, — раздался бас Лагоша из угла, где прежде граф сидел тихо. — Имя князя можно написать и на бальной карточке, была б охота. Но вот как же ему принимать присягу? Если всем нам съехаться на Гору, тут нас остландцы и похватают...
Вот ведь лис...
— Что до присяги, — заговорил Стефан, и присутствующие, как по команде, перевели взгляды с Лагоша на него, — то граф Лагошский абсолютно прав. Появление наше около храма вызовет вопросы и настороженность. Но ведь князья Бялой Гуры не всегда присягали в Храме. Станислас, тот самый, что рассылал вам вицы, присягал на княжеском холме, в окружении военного люда. Так ведь и сейчас время военное...
Лагош смотрел на него с определенным восхищением.
— Верно, на Холме! Как Станислас, — заголосили. — Князя, князя! Даешь!
Корда перехватил взгляд Стефана и поднял брови.
— Трудно же будет голосовать, находясь у вас в доме, — сказал Самборский, сузив глаза.
— Отчего же? Мой дом не окружен войсками, как в той сказке, которую вы изволили вспомнить. Да и друзей, неравнодушных к вашим злоключениям, здесь, кажется, не меньше, чем моих...
Принесли еще свечей; Юлия вполголоса велела слугам сварить цикория: ночь затягивалась. Не затянуться бы ей до самого рассвета...
Все дело едва не встало еще при назначении тех, кто станет считать голоса: трудно было среди гостей, съехавшихся на поминки князя Белта, найти людей, князю не родственных и не имеющих к нему откровенной симпатии. И
И сам процесс напоминал то ли игру в шарады, то ли давешнее гадание у цесаря во дворце. Выбирали меж троими: кроме Стефана, голоса отдавали Самборскому или Вдове. Марецкий отказался участвовать, сославшись на возраст и болезнь, а остальным на гербе не хватало сокола.
Наконец отвечать за счет голосов поставили Галата и Стацинского: оба были с задней семьи совета, и связей с семьей Белта не имели. Юлия отправила Ядзю за бумагой, та принесла картонки для приглашений. Недалеко они ушли от бальных карточек... Внесли сургуча — запечатывать голоса — и маленькую статую Матери.
И однако же — разбирали эти картонки с большой серьезностью.
— Выборщики, — чеканил Корда, — не должны сговариваться и сообщаться, на это уже было у вас время. Каждый должен написать на бумаге имя, отметить своим гербовым знаком и положить ту бумагу перед ликом Матери. Матушка знает все ваши помыслы, поэтому не стоит лукавить.
А ведь и в самом деле, думал Стефан, трудно представить себе более искренние выборы. В небольшой гостиной хорошо видно, кто кладет картонку к ногам Матушки, ни ошибиться, ни обмануть.
— По закону Велимира, сперва голосует первая скамья, затем вторая, затем следующие. Учитываются же голоса первой скамьи — все, от голосов второй — половина, от третьей — треть, и так далее...
С одной стороны, правила всем известны, с другой — ведь никто из них в своей жизни не голосовал за князя...
Забавно; те, кто спят дурным пьяным сном в столовой, и не подозревают, что совсем рядом проходит Совет. И поедут домой, протрезвевшие и хмурые, не зная, что у Бялой Гуры теперь — новый князь...
— Если с первым лучом солнца, — Стефан опять прислушался к другу, — не будет названо имя, то все присутствующие останутся здесь до следующего рассвета..
Это явно никого не устраивало. Каждый, пряча картонку от других, торопился написать на ней. Скоро на подносе у ног Матери собралась уже внушительная стопка. Наконец бумаги забрали.
— Каждый ли высказался? — прокричал Галат куда-то в свечный чад, заполонивший гостиную, и ему ответили, что каждый.
Это выглядело пародией на прежние Советы — которых Стефан не видел, но о которых наслушался и начитался достаточно, чтобы представлять себе: огромный зал в Княжеском дворце, в воздухе чад от сотен свечей, духота, сплетенное дыхание сотен легких. В рассказах Совет совсем не походил на чинные собрание в Остланде, где все говорили по порядку и при цесаре боялись лишний раз чихнуть. Тут было другое: крики, обиды, сговоры, даже драки. Одного из предков нынешнего Самборского стащили прямо с первой скамьи, сочтя, что он не вышел в князи. Но при всем этом — при перепалках, подкупах и непрекращающихся спорах — выходили с Совета, только вручив новому князю булаву. Всякий раз, поволновавшись, Совет выплескивал в Бяла Гуру нового князя, и страна успокаивалась.
И даже на этих игрушечных выборах, результат которых — что бы ни говорил Корда — вряд ли кто-то признает — люди твердо были намерены дать Бялой Гуре князя — как встарь.
И уже не напоминало игру торжственное молчание в гостиной, когда Галат и Блажинич стали объявлять голоса.
— За князя Самборского сказали десять человек, три с первой скамьи…
Самборский оглянулся на Стефана, будто обвинял его в собственном поражении. Но молод; успеет еще получить булаву — если Бяла Гура станет свободной.
— За княгиню Яворскую сказали лесять человек, пять с первой скамьи…
Вдова улыбнулась. Ей и голосов не надо, прикажи она — и за пани воеводовой пойдут.
— За князя Стефана из дома Белта — четырнадцать человек, восемь с первой скамьи…
Зашумели. Шум был радостным, но в плетались в него и крики: “Несправедливо!” “Давайте снова!” “Не хотим!”
Но Стефана уже поздравляли, каждый хотел дотянуться до нового князя, облобызать — вот как хотелось им, чтоб Бяла Гура вновь обрела правителя. Пусть -кустарно избранного, пусть — ненадолго, но теперь правитель повдеет их не на народный бунт, а на восстановление границ…
Дай-то Матерь, — думал Стефан. — Дай-то Матерь.
 
Юлия стояла, задумавшись, перед открытым окном, у клубящихся занавесок, подставив лицо ночному ветру. Стефан не решился нарушить ее мыслей, так и стоял в стороне, пока она не тряхнула головой, словно приходя в себя.
— Тяжелая ночь, — сказала она, полуспрашивая, полуутверждая. Для Стефана эта ночь напротив, промелькнула быстро и принесла с собой облегчение. Теперь все точно решено. Но возбуждение, что вело его с той минуты, когда Войцеховский сообщил про переворот, наконец угасло. Он хотел пообещать Юлии, что она будет в безопасности, но, пожалуй, нужно совсем не знать ее, чтобы решить, будто она боится.
— Я прошу и у вас прощения за то, что поминки превратил в балаган.
— Матерь с вами, — Юлия нетерпеливо махнула рукой, — да как будто Юзеф не сделал бы того же самого.
Она стояла совсем рядом, ветер из окна трепал выбившиеся из прически пряди. Стефан подумал — совсем скоро им расставаться навсегда. Как бы там ни было, он с этой войны не вернется — ему нельзя возвращаться. А гостей теперь не разгонишь, и им не побыть вдвоем... Стефан привлек ее к себе, не думая, что кто-то может в любой момент вывалиться из дверей — трезвый или не слишком — потянулся к ее губам, и тут раздался тихий, будто призрачный звон.
— Слышишь?
Юлия замерла, прислушавшись, плечи затвердели.
— Это колокол, — сказала она наконец. — Колокол в старой церкви.
Говорили потом, что в ту ночь они звонили по всей Бялой Гуре — призраки колоколов в сожженных, закрытых, разрушенных храмах, давно захваченных мхом и паутиной. Гулкий, медленный звон; будто проснулись полегшие звонари и, неповоротливые со сна, тянули за языки.
С галереи спустилась пани Агнешка, кутаясь в неизменную пелерину. Стефану с Юлией пришлось расступиться; горделиво ступая между ними, пани Агнешка прошла к двери и обернулась.
— Что же вы на службу не идете? — спросила она, устремив на них мертвые глаза. — Разве звона не слышите?
И пропала.

Глава 22

Прозрачным вечером в начале осени весь свет Швянта собрался в театре. Давали нашумевшую "Красотку-графиню", привезенную прямо из Цесареграда. Но еще раньше, чем привезли оперу, раньше, чем долетела до Швянта и прилипла к губам навязчивая ария главного героя, по Швянту успела распространиться молва. Говорили, что у той самой "красотки" был бурный роман с остландским цесарем. Потом Его величеству наскучило, и теперь бедняжка выпевала с подмосток собственную душевную боль.
Дамы без усердия обмахивались веерами — осенью в Швянте жарко не бывает. Говорили: все-таки цесарь несправедливо обходится с супругой, ведь она, по слухам, сама добродетель. Да ведь не думаете же вы, возражали им, будто супруга останется внакладе? Поглядите, как скоро отослали от трона князя Белту, — видно, любимчик цесаря пытался воспользоваться тем, что сердечный друг смотрит в сторону... И везде-то вам, женщинам, хочется найти сентиментальную подоплеку. Известно, за что отослали Белту: черного кобеля не отмоешь добела, как был бунтовщиком, так и останется... Уместно ли это — иметь такого при дворе, вот уже дражанцы над нами смеются... Так ведь бунтовщиком князь был всегда, а выслали его только сейчас. Уж как хотите, а нет дыма без огня. А и сам он тоже хорош, засел букой в своем поместье, да и сидит. Так ведь ему запрещено появляться в столице. Ну а к себе ведь звать не запрещено. А разве не боязно будет ехать, граф, ведь он теперь в опале. Нет, и хорошо, что не принимает, иначе вышел бы конфуз. Ну полно, господа, дайте же послушать...
Из остландской столицы привезли им яркость и блеск, громыхающие литавры и ликование. Действие пьесы проходило в вымышленном княжестве, и вся труппа была разряжена в оглушающе-яркие платья и игрушечные мундиры. Лифы у актрис были вышиты химерическими цветами ("Кажется, это маки, — сообщила старая графиня Кранц, щурясь в бинокль, — хотя я ни в чем уже не уверена.."). В Цесареграде это называлось "белогорским стилем". Тем, кого судьба занесла в Бялу Гуру, было решительно непонятно, отчего столичным артисткам взбрело в голову перенимать крестьянскую моду — да они ведь и крестьянок здешних в глаза не видели.. Но вместе с этим высокомерным и веселым незнанием театр привез воистину столичную беззаботность. Платья выглядели празднично, яркими пятнами кружась по сцене. Если певица под цветастым лифом прятала разбитое сердце, она этого не выказывала; если захлестнувшее сцену веселье и было искуственным, оно было слишком заразительным, чтоб на это обращали внимание.
Следя за тем, как графиня раз за разом отваживает неудачного жениха, не сразу заметили,что на сцене появился некто, к спектаклю не причастный. Некто расхристанный, в распахнутой эйреанке и сбившемся на сторону шейном платке. Некто, кого и вовсе не следовало пускать в приличное общество. Больше всего в этом человеке удивляло то, что он будто бы не сознавал своей неуместности, не пытался тут же спрятаться за кулисы или хотя бы втянуть голову в плечи, устыдившись незаслуженного внимания. Нет, он держался прямо, и, взглянув на него, остальные замолчали, музыка оборвалась на неловкой ноте.
— Восстание! — прокричал он в залу. Голос прозвучал угрожающе громко. — Восстание началось! Да здравствует свободная Бяла Гура!
Он махнул рукой, будто призывая публику вскочить и сейчас же присоединиться к восстанию. Тут его скрутили гарды; непозволительно медленно — а вдруг бы человек оказался бомбистом? Скрутили и увели — но поздно: галерка зашевелилась, засвистела; графиня Кранц беспомощно вертела биноклем, а певица на сцене растерянно сжимала на груди "белогорскую" шаль, будто ее застали в непотребном виде.
Спектакль после некоторой паузы продолжился, но разъезжалась публика в непривычном смятении. Молодежь тут давно уж была увлечена игрой в восстание, но сейчас, когда и так развязана война — к чему это? Да и вид у буяна был на удивление серьезный... Так под утро в тревоге и легли спать — и, когда всего через несколько часов проснулись от взвившегося над городом пламени, поняли, что тревожились не напрасно.
 
Князь Белта возвращался домой. Возвращался в Швянт, откуда семь лет назад уезжал торопливо, как беглец. Теперь он входил в город, уже пахнущий порохом, уже притихший, настороженный. На востоке пылало зарево — догорали подожженные солдатами Вуйновича пороховые склады. Пожар на складах вначале не слишком испугал город, многие сбежались посмотреть. Гарды попытались их отогнать, чтобы освободить проезд для пожарной кареты. Но толпа стеклась к пожару как кровь к ушибу, набухла, воспалилась. В помощь ей подоспели студенты. Багаду Галата велено было до времени поберечь пистоли, и они накинулись на гардов с извечным студенческим оружием — выковырянными из мостовой булыжниками. Завязалась драка, студентов лупили палками, рукоятками сабель, чем под руку придется. У градов от дыма слезились глаза. Толпа напирала, со складов доносились новые взрывы. Пожарные честили на все лады и зевак, загородивших проезд, и студентов, и гардов.
— Разойдись! — кричал капитан стражи. — Пропусти! Город тушить кто будет, ядрену вашу...
Наконец кто-то не выдержал, палец дрогнул на курке, один из студентов повалился наземь, раскинув руки.
Толпа почуяла кровь. Кто-то взвизгнул:
— Убийцы!
Кто-то принялся скандировать:
— Свобода! Свобода!
Капитан гардов тщетно надрывал глотку:
— Уйдите, сучьи вы дети! Сейчас же тут все на воздух взлетит, там же по-ро-шок, остолопы! Вас же и прибьет же! Разойдитесь, дурни, ядрену вашу мать, во имя Господа Разорванного!
Будто отвечая, за его спиной снова грохнуло. Тех, кто был ближе всех к восточному концу склада, снесло ветром и ударило со всей силы о мостовую. Часть толпы снялась с места, будто оползен, и побежала. Но студенты Галата стояли прочно. В суете и дыму гарды не заметили, как половина багада прокралась на склад и теперь спешно выносила оружие. Оставшиеся же пытались подогреть народное негодование, тесня гардов и на ходу сочиняя самые изощренные оскорбления. Пожарные обливали их водой, но студентам было горя мало, и по ним стреляли уже без церемоний.
Капитан гардов видел, к чему идет. А помощь, за которой он давно уж послал в казармы, не спешила. Он не слышал за спиной новых взрыво, и рев пламени, кажется, стал тише, но теперь сквозь него все яснее слышался лязг железа о железо — солдаты цесаря, охранявшие склады, сцепились с кем-то — с кем-то, пришедшим за оружием, и если грабители с этих складов выйдут, то, к бабке не ходи, атакуют стражу...
Тут уж не до пожарных. Тут огонь покрепче займется.
— Слушай мою команду! — закричал капитан, тщетно силясь перекрыть орущую толпу и глумящихся студентов.
Но команды так никто и не услышал, потому что совсем юный мальчишка поднял с земли камешек и запустил гарду в голову. Камешек был небольшим — обломок булыжника или просто галька — но попал капитану прямо в висок под сползшей на один бок каской. Гард замолк и свалился с коня. Тот, и так едва стоящий на месте из-за дыма и криков, вовсе ополоумел и кинулся в толпу, таща за собой запутавшееся в стременах тело. Взвыло пуще; кое-кто из стражи хотел было рвануться наутек, но им не давали, норовили вытащить из седла. От пальбы кони шарахались в сторону; кого-то задавили, кому-то пробили лоб.
Все это, казалось, длилось часы, но на деле случилось почти молниеносно, и когда наконец поднятое впопыхах подкрепление приблизилось к складам, то увидело напряженную, ставшую будто одним телом толпу. А перед этой толпой стояли обгоревшие бойцы багада Вуйновича и по-детски серьезные студенты Галата, целясь в цесарских солдат из их же оружия.
 
Бойцы входили в город маленькими группами, вливались в узкие улицы, пробирались по черным лестницам, выходили на свет божий, пробираясь через кабацкие кухни. Один из отрядов Студенческой Армии обосновался на крышах; Галат говорил, что они составили карту всех крыш Швянта и провели маршруты для гонцов. В конце концов кто-нибудь непременно сломает шею, но сейчас самые юные из студентов с восторгом глядели на переполох в городе, лежа животом на краю крыши. Если гарды и замечали их, то просто кричали, чтоб убирались и не глазели.
Коменданту Швянта, привыкшему по столичному обычаю просыпаться поздно, на сей раз пришлось вскочить ни свет ни заря. Стефан ему искренне сочувствовал. Хотя Швянт и был теперь на военном положении, подкрепления сюда не прислали, слишком далеко он был от линии фронта. Напротив, несколько отрядов из столичного гарнизона отправили в Драгокраину, несмотря на протесты льетенанта.
Как и планировал Вуйнович, стоило запылать складам, как солдат подняли по тревоге; те из них, кого не отправили на помощь охране, встали цепью вокруг центральных кварталов, окружив Княжий замок и возвышающиеся на главной улице особняки. Стефан был прав: к восстанию или чему-то подобному здесь готовились. И все-таки ожидали студенческого бунта, стихийного и неорганизованного выплеска народного гнева, возможно, и бомбистов. Но не хорошо вооруженных людей, которые сейчас входили в город маленькими отрядами, постепенно перегораживая улицы, отрезая остландских солдат друг от друга.
Барбакан закидали самодельными бомбами, которые студенческая армия тщательно готовила на потайных квартирах. От них было больше шума и дыма, чем разрушений, но этого хватало как раз, чтобы создать хаос и помешать солдатам попадать по осаждавшим барбакан повстанцам.
— За Бялу Гуру! Вот вам!
— За Янко и Мирко! Держите!
— Доло-ой!
— Свобода!
Тощие гонцы — таких специально отбирали для беготни по крышам — сбивались с ног :
— На Кошачьей хожиста Ружевич терпит поражение, просит еще людей!
— Винтовая наша! Остландцы отступили к реке!
— Малый рынок взят, строят баррикады!
— Университет наш!
— У храма наших много положили, они отступили, ждут помощи!
— Хожиста Самборский докладывает: в Княжий замок не пробиться, он плотно окружен, наверху стрелки.
Стефан и генерал Вуйнович принимали эти реляции, стоя с собственным войском у таможенной заставы. Еще вечером здесь стоял пост остландской стражи, но теперь оставшиеся в живых гарды сидели в погребе, а таможенных служащих просто заперли в жилом закутке. На столе в кабинете разложили подробную карту города. Откуда она взялась у Вуйновича, Стефан не знал, может, старик и сам начертил ее, сидя безвылазно в поместье.
В атаке на Швянт их участвовало немного. Гораздо больше бойцов понадобится, чтобы освобождать города на Казинском тракте и сопровождать Марека по дороге из Драгокраины. Взятие Швянта же, при всей его важности, всего лишь маневр для отвлечения внимания. Да и биться с врагом среди улиц не то же самое, что сходиться в чистом поле. Говорили, что негоже благородным людям биться среди кабаков и выгребных ям.
Оттого их в город пошло мало, и пошли — отчаянные. Но вместе со студенческой армией, которая выросла в университетских двориках Швянта и не собиралась его покидать, бойцов едва набиралось тысячи полторы...
Вуйнович и спросил его, когда они планировали захват города:
— Тебе туда зачем? Почему не отправиться с войсками встречать брата?
— Брата я встречу в городе. На ступенях Княжьего дворца. Нам нужна столица. добавок — вы же видели эту Студенческую армию. Мы всё над ними смеялись, а они, пожалуй, смеяться не станут… За ними нужен глаз да глаз.
Но Вуйнович продолжал смотреть на него.
— Мы хотим, чтобы все силы цесаря были брошены на столицу, — заговорил Стефан. А для этого нужно, чтоб я был там. Тогда… мы можем расчитывать, что Его величество разозлятся по-настоящему.
Вдобавок Стефан всего несколько дней назад вручал оружие людям, согласившимся пойти за ним, и они должны были знать, что пошли не зря.
 
О Княжьем холме пелось в древних балладах и рассказывалось в преданиях. И те, и другие изобилуют преувеличениями. И после всех напыщенных эпитетов пришедший на Холм бывал разочарован: он видел лишь небольшую горку, заросшую тысячелистником, и, как ни силился, не мог уловить исходящего от этого места сак рального духа.
Такая кажущаяся незначительность сегодня оказалась им на руку: тут можно было не ожидать цесарских отрядов.
В другое время можно было бы собраться всем под предлогом княжеской охоты, но сейчас крупная процессия неминуемо вызвала бы подозрения. И однако к Холму приехали не только Стефановы гости. Добрались сюда и вольные багады, те, что узнали о выборах от лесных собратьев. Хожисты багадов — вчерашние арендаторы или владельцы маленьких поместий, продавшие, как встарь, нехитрые богатства, чтобы снарядить бойцов. Они не были людьми князя, хоть со времен Станисласа обязаны были подчиняться воеводе. По “закону Велимира” их мнением не поинтересовались, и сейчас, если новый князь им не понравится — может завязаться драка, а то и вовсе провалится церемония.
Сам новый князь прибыл в закрытой карете. Добрый отец хотел было отправиться с ним, чтоб наставлять его по дороге, но Стефан сказал ему, что хочет провести дни перед церемонией в уединении и постясь.
Стефана облачили в тяжелый кафтан цветов Белта, пахнущий затхлостью и травами — слуги долго проветривали его, вытащив из сундука, но прогнать запахи не удалось. Подпоясали широким кушаком, вышитым золотом — вспомнились совсем некстати золотые кисти на покрывале, в которое завернули беднягу Кравеца. Меховой шапке Стефан был рад, несмотря на теплый день: она хоть как-то закроет голову от солнца. Подошел пан Ольховский и долго возился, опрыскивая Стефана дождевой водой из своей фляги и шепча заклинания. Предполагалось, что при таком колдовстве боец на открытом солнце будет ощущать себя, как под пасмурным небом. Стефан надеялся — этого хватит, чтоб не упасть замертво…
Если б ты знал, отец, что твоего сына станут посвящать в князи, а он будет только желать не изжариться на солнце…
Стефан не чувствовал ни смятения, ни радости, слишком хорошо помня, что выборы были игрушечными, да и выбирали не столько князя, сколько соломенное чучело, чтоб сжечь после праздника. Но когда он поднялся на Холм и коснулся большого серого камня, как делали это самые первые князья Бялой Гуры, от древнего камня ему передался трепет. Шершавая поверхность была теплой, будто кто-то из его предшественников только что убрал с нее ладонь.
Здесь, у этого камня стояли те, кто создавал Бялу Гуру из нескольких поселений, выстроенных вокруг Храма, и окружающих его диких лесов. Создавали — свободной.
Добрый отец ожидал Стефана на Холме с портретом Матери в одной руке и сосудом с Материнским молоком — в другой. Рядом его помощник держал княжескую булаву. Не ту, что вручалась князьям перед тем, как страну захватил Остланд. Та хранилась сейчас у льетенанта, на почетном месте в сокровищнице его супруги. Стефану же досталась древняя, потемневшая, которую удалось спрятать от врагов. Добрый отец сотворил над ним знак Матери, от чего к горлу подступила тошнота. Но хоть магия Ольховского работала исправно.
Стефан все ждал, когда кто-то из собравшихся на склонах крикнет: “Не хотим!”, “Вурдалак”, “Предатель!” Но люди стояли в напряженом молчании, вольные глядели с насмешливым ожиданием: как, мол, себя покажешь, новый князь?
И однако — не протестовали, хотя в вольных багадах обычно каждый хожиста — сам себе князь и господарь.
Добрый отец, молчавший, ожидая, не начнут ли протестовать, наконец отмер, надавил Стефану легонько на плечо, и тот опустился на колено.
— Свобода — это самый первый господень дар, самая первая заповедь. Добрая матерь, впервые отпуская человека в этот мир, сказала ему: иди и будь свободен. Потому что, если подумать, только вольный человек может услышать бога... . От нашей Матери мы наследуем волю, так же, как наследует ее наша земля. И сегодня вы избрали себе князя, который по вашему решению и с Ее благословения поведет Бялу Гуру к свободе. Повторяй за мной, — велел он, обращаясь к Стефану. — Я, Стефан Белта, сын Юзефа Белты…
— Я, Стефан Белта, сын Юзефа Белты, клянусь перед своим народом Матушкиным именем, отцовским гербом, княжеской булавой и своей саблей, что буду верным слугой Матери нашей и Бялой Гуры, что не посрамлю имени своего отца, что булаву буду использовать, чтобы творить закон в Бялой Гуре, а саблей своей буду защищать ее до последней капли крови. Что скреплено сталью, руки не расцепят.
Закончив, Стефан склонил голову, чтобы добрый отец смог оросить его молоком. Когда капли упали на его кожу, он едва не зашипел — и больше от обиды, чем от боли.
Разве не твою страну я только что обещал защищать?
Стой. Терпи.
Щеки и руки жгло огнем там, куда упали священные капли.
Но в конце концов Стефана подняли на ноги. А когда он распрямился, сжимая в руке княжескую булаву, под торжествующие крики собравшихся, то испытал вдруг огромное облегчение. Сейчас, с этой минуты — не важно больше, вампир он или человек. Важно лишь то, что он стал избранным князем, и теперь вся его заббота — вести за собой тех, кто доверил ему булаву. Жизнь наконец виделась предельно ясной — хоть и не слишком длинной. И с холма Стефан сошел легким шагом.
Оказалось, что дать княжескую клятву — это только полдела; надо и принять присягу у тех, кто хочет вступить в княжескую роту. Только теперь Стефан понял, зачем съехались вольные: не затевать драку, напротив — они желали присоединиться к его войску.
Они подходили к нему и произносили те же слова, что недавно — лесные братья, которым он раздавал “рыбу”. Но на сей раз передача оружия была символической — багады смогли худо-бедно вооружиться сами.
Солнце светило все ярче, и Стефан мог только надеяться, что колдовство Ольховского не выветрится слишком быстро. Он видел все, как в тумане, губы повторяли одни и те же слова механически, будто и без его участия.
Может быть, солнце и было тому причиной, но коогда Стефан в очередной раз моргнул, прогонял застившее глаза марево, картина перед ним была совсем другой: теперь у холма стояли не его бойцы, одетые и снаряженные кто во что горазд, но аккуратные ряды конных в новенькой форме, с ярким плюмажем на высоких шапках. А перед их рядами в щегольском белом мундире с золотыми эполетами гарцевал Марек. Он что-то кричал своим солдатам, но его почти не было слышно, как будто слова уносило ветром.
— … давно готовились и старались делать так, чтоб этот день скорее настал. Я обещал когда-то, что приведу вас домой, и посмотрите — Марек кивнул головой в сторону Стефана, растрепав темные кудри, — вот дорога, которая отведет вас в Бялу Гуру. Нам осталось только пересечь Драгокраину, и мы дома. Пойдете ли вы за мной?
— Пойдем!
Гул по рядам стоял такой, что становилось ясно: эти отправятся куда угодно, лишь бы за Мареком.
Видение пропало так же быстро, как и появилось, а рядом оказался добрый отец.
— Ну же, ну же, вернитесь к нам… Да что ж вы стоите, принесите воды! Говорил я вам, князь, не надо так себя изнурять, обычаи обычаями, а все же… Вот так, попейте, все и пройдет…
“Только пересечь Драгокраину”. Мышь так и не вернулась (да ведь они и не почтовые голуби, чтоб возвращаться домой), но теперь Стефан был уверен: Марек получил его послание.
 
Он не сказал Вуйновичу очевидного — воевода и сам наверняка это знал.
Выборы, что они устроили, иначе, чем театральной постановкой не назовешь. На сегодня хватит и этого, чтобы люди пошли за Стефаном. Сейчас никто в здравом уме на место Стефана проситься не станет. Но если вдруг задуманная дикость им удастся, тут же отыщутся претенденты. Что далеко ходить, тот же Самборский, который со своим багадом отправился покорять центр Швянта... Он первый объявит, что князя выбрали «не по правилам». И чтоб признали права Белта на булаву, чтоб голосовали потом за Марека — ополченцы должны уйти из города с оружием, полученным от князя Белты, а остальные — помнить, что именно князь Белта и повел их на Швянт, начав восстание.
 
К полудню солдаты уже приучились стрелять по крышам, и те из вестовых, кто не успел — или не сумел — распластаться животом по кровле, получали пулю. В отличие от Стефановой армии, остландцы порох не берегли. Окровавленных, переломанных мальчишек подбирали добрые сестры из «багада Бранки», они же помогали, ворча себе под нос, обескровленным вражеским солдатам — тем, кто сумел уберечься от гнева толпы.
 
 
Улицы Швянта были узкими — наследие старого города, тесно выросшего вокруг укрепленного замка. Корда сказал как-то, что в Чезарии такие улочки называют «режь-горло».
Чем мы, собственно, все и собираемся заняться...
Чтобы перекрыть такую улицу, достаточно поваленной набок кареты. Сложнее с центральными, что прорубали сперва по приказу князей Бялой Гуры, а после достраивали по велению цесаря. Все те здания, что надлежало взять первыми, стояли или по Княжьему проезду, или по аллее Станисласа, ставшей теперь Цесарской. И большие особняки, в которых легко забаррикадироваться и начать стрельбу — здесь же...
Если бы повстанцам удалось их взять, то им достался бы и главный городской проезд. Палац Белта, избавленный от нынешних жильцов, мог послужить и штабом и, если будет нужно, лазаретом. Что же до Княжьего дворца, его надлежало занимать князю Бялой Гуры, а не льетенанту Швянта.
— Детская выходка, — брюзгливо сказал генерал. — Снимут твою княжескую светлость с какой-нибудь крыши, и будьте любезны, панове, голосуйте снова…
— Там, где мы пойдем, уже нет чужих крыш и чужих окон, — терпеливо ответил Стефан. У Вуйновича появилась стариковская привычка обсуждать одно и то же по многу раз.
— Стацинского не брал бы, — пожевав губами, сказал Вуйнович.
Вуйнович покосился подозрительно, когда Стефан назначил мальчишку своим адьютантом. Протестовать генерал не стал, однако Стефану пришлось клятвенно пообещать, что он не станет рисковать жизнью Стацинского без особой необходимости.
— Стацинского я отправлю через тайный ход. Да и не волнуйтесь вы так за мальчика, он хорошо обучен.
— Все тут обучены, — сказал маршал, — а если его убьют, Стацинским останется только герб разбить...
 
Вуйнович полагал, что Стефан не знает, что делает — но князь Белта хорошо знал собственный дом. Даже если теперь там расположился генерал Керер. Он сомневался, что на окраинных улочках отряд встретит какое-то сопротивление. Крыш и окон следовало опасаться только на главной улице. И однако — фасад Палаца Белта выходил на парк. Вряд ли там разместят стрелков — они рискуют попасть под свой же огонь…
Стефан не торопился, кони шли спокойной рысью по заметно опустевшим улицам. Задержавшиеся на дорогах зеваки расступались, глядели с удивлением, кто-то улюлюкал. Скоро к арьергарду присоединился десяток дворовых мальчишек. Но до поры до времени отряд никто не останавливал.
Послушав генерала, Стефан взял с собой всего человек двадцать. В случае неудачи бойцам легче будет уйти врассыпную, чтоб после вновь собраться для атаки. Еще столько же осталось у закрытого храма, откуда древний тайный ход вел в подземелья Палаца. Стефан всей душой надеялся, что Керер не успел о нем разузнать.
О генерале Стефану доложили, что сперва он был у казарм, а после решил пробираться домой. Скорее всего — узнал о побеге льетенанта и решил тоже сбежать — хоть и не похоже это на Керера, вот так оставлять город. Скорее всего, он пожелал отправить семью подальше от смуты. У него, кажется, жена и двое дочерей...
 
Цесарь наверняка теперь пожалеет о своем решении — велеть, чтобы за порядком в Швянте следили остландские гарды, а из белогорцев — в уступку Стефану — сколотить гвардию льетенанта. Окажись во главе городской стражи капитан Гайос — и, возможно, все пошло бы по-другому. Сейчас, когда тлеющее недовольство наконец вспыхнуло и разгорелось всеми цветами, гарды, стоящие на страже покоя в Швянте, вдруг обнаружили что город, который они привыкли считать своим, их не любит. Горожане, распаленные чужой дракой, сами выбежали на улицы и атаковали стражу — кто камнями, кто скалкой, а кто и потемневшей дедовской саблей. Когда бойцы, ослабев и растерявшись, пытались найти укрытие в домах, их обычно не пускали, а то и обливали из окна помоями. В конце концов гарды стали просто бросать оружие и уходить, ворча, что они не регулярная армия, и на такое не подряжались.
«Регулярной армии» приходилось не лучше. Солдат, пришедших на помощь страже, безжалостно теснили в переулки. Те отстреливались, пока хватало амуниции, оступали — но за спиной их поджидали горожане.
Скоро Швянт наполнился телами людей и лошадей — последних было меньше, по коням не стреляли, предпочитая уводить. Не все они достались повстанцам — некоторых проворно и тихо увели саравы, не боясь раздававшихся над ухом выстрелов.
Раненых втаскивали на строящиеся баррикады или укрывали в квартирах; не одна простынь и батистовая рубашка была пожертвована на перевязки. Пострадавшие остландцы жались к стенам домов, пережимали зубами стоны — чтоб не услышали и не пришли добивать, и со страхом прислушивались к лязгу сабель совсем рядом. Кое-где среди ало-черных мундиров мелькали ало-зеленые — на помощь войску отправили гвардейцев льетенанта. Сам льетенант, как Стефану донесли «с крыш», бежал. Поговаривали, что видели его с супругой в неприметной карете, торопящейся выехать из города. Из льетенанта, возможно, получился бы ценный заложник, когда пришлось бы разговаривать с цесарем, но Стефан его отъезду не слишком огорчился. О гвардейцах своих он позабыл — в его отсутствие их срочно перебросили в распоряжение генерала Керера, но не все подчинились приказу. Были ли они злы на льетенанта, не желали ли стрелять по своим или просто проводили много времени не в тех кабаках — так или иначе, к разноцветью на баррикадах добавлялись и красный с зеленым.
Но большинство из них было верно присяге — как тот кордон, что преградил путь Стефану.
Бойцы были вооружены растопыренными “утиными лапами”. Все, кто прохаживался насчет “удобства” таких пистолей, сейчас смолкли.
Молчали все, прислушиваясь к звукам уличных боев.
Стефан придержал коня и велел своим людям остановиться. От кордона отделился офицер в сопровождении нескольких подручных; он подъехал к Стефану. .
— По распоряжению Его величества у вас нет права появляться в столице. Если вы немедленно не покинете город, я буду вынужден арестовать вас.
— Боюсь, я не могу этого сделать, — проговорил Стефан. За его спиной замерли.
— Отчего же?
— Как законно избранный князь Бялой Гуры, я приказываю вашим войскам покинуть мой город.
— Простите? — на него смотрели, как на умалишенного. И все же Стефан ощущал растерянность офицера. Здесь тоже наверняка ходили слухи о посланных в Бялу Гуру флорийских легионах…
Он уже растерян. Все, что осталось — немного надавить. Но офицер как назло отказывался смотреть Стефану в глаза. Будто знал...
— Город окружен, — отчеканил Стефан. — Я настоятельно советую вам не чинить нам препятствий, так мы избежим кровопролития…
Вдруг закапал дождь. Облака стянулись неожиданно, как по чьему-то зову.
— Прикажите своим солдатам сдать оружие, — сказал Стефан, глядя в испещренное каплями лицо капитана. — Льетенант сбежал из города.
Он еще не чувствовал усталости, хотя все они были на ногах с рассвета, но возбуждение от схватки потихоньку сходило на нет.
— У меня не было такого приказа, — сказал капитан бесцветным голосом.
— Теперь вам, возможно, не от кого будет его получить. Сдайте оружие, выведите солдат, вам дадут уйти.
Капитан пожевал губами:
— У меня не было такого приказа.
— Матерь с вами, — безнадежно сказал Белта. — Что же мы, должны стрелять друг в друга?
— Я давал присягу, — сказал тот и вытер мокрый лоб. Фамилию его Стефан уже слышал, но запомнить не смог. Не из благородных, но как-то оказался в гвардии. Остланд дал ему куда больше, чем могла бы дать Бяла Гура. Для него, наверное, и само княжество — давно стертое с карты воспоминание, он родился в великой остландской державе. И в его глазах Стефан — предатель.
— А вы... вы что затеяли? Вы думаете. вам это с рук сойдет? Р-революционеры...
Он; кажется, хотел сплюнуть, но передумал. Стефан понял вдруг, что их окружает четкая, настороженная тишина. Он чуть наклонился вперед.
— Я не склоняю вас к измене. Мне хотелось бы только избежать лишней крови... тем более, что это кровь белогорцев. Я прошу вас, капитан, во имя всего святого, не затевать сейчас боя...
Тот упрямо качнул головой. Стиснул челюсти. Не сдастся — именно потому, что не благородный, он и не может отказаться от клятвы.
— Да пес бы вас взял! Вы же видите, что нас больше, вы все равно проиграете!
Стефан вздохнул.
— Как представитель командования свободной Бялой Гуры, я вынужден вас арестовать.
Тот вскинул голову:
— Попробуйте.
— Солдат пожалейте, — тихо сказал Стефан.
— А вы — пожалели город?
Вот же демагог, прости Матушка, такого бы к Бойко на лекцию...
Выстрел прогремел неожиданно — Стефан не услышал, как сзади подъехали. Капитан поперхнулся и каким-то обыденным движением ткнулся носом в гриву своего коня.
И тогда тишина кончилась.
Кордон дрогнул. Первыми начали стрелять не люди Стефана, а схоронившиеся на крыше бойцы Студенческой армии. Княжескому багаду посеянного ими замешательства хватило, чтобы выхватить оружие и занять позиции. Кто-то из остландцев начал палить вверх, но промахнулся. Бойцы Стефана с явным удовольствием палили из “рыбного” оружия. Чезарские пистоли перезаряжались куда быстрее, давая преимущество, и скоро в кордоне появилась брешь.
 
У особняка генерала Керера — у Палаца Белта — алая стража стояла плотно, со взведенными курками ружей. Но стрелять пока было не по кому: этот отрезок улицы казался вымершим, хотя из боковых улочек доносился шум.
Через позолоченную решетку было видно, что в доме полным ходом идут сборы. Во дворе стояли две кареты, прислуга сновала туда-сюда с вещами. Непохоже это на генерала — вот так оставлять город...
— Не стрелять! — раздался резкий голос. Комендант Швянта сам подъехал к воротам, одетый по всей форме. Суровое лицо чуть смягчилось, когда он увидел Стефана.
— Князь Белта, — сказал генерал, глядя через ворота. — А на вас что нашло?
— Боюсь, то же, что и на моих соотечественников, — ответил Стефан.
— Это весьма опасная болезнь, князь, — покачал головой Керер. Люди его были напряжены и недвижны, хорошо он их вышколил…
Керер все еще говорил со Стефаном так, будто тот был — если не другом, то, по крайней мере, союзником. Союзником, который совершил ошибку и которого надлежало наставить на путь истинный. Тогда как Стефан глядел на него будто из-за призрачной стены — и он не знал, отделяет ли его эта стена от бывших остландских друзей — или от рода человеческого.
— Что бы вы ни затеяли, вы выбрали плохое время, — проговорил генерал все так же светски. — Сейчас война, князь, вас могут попросту повесить за предательство.
И вешать в таком случае будут по приказу самого генерала…
— Лучше одумайтесь и помогите обуздать ваших людей, пока не случилось трагедии, — только сейчас генерал бросил взгляд поверх Стефанова плеча на его бойцов.
Стефану же отлично было видно суету, что происходила сейчас в особняке за спиной генерала, мечущиеся за шторами силуэты. Окна на последнем этаже неожиданно ощерились дулами: Стацинский время не терял.
— Боюсь, ни у меня, ни у вас не хватит сил их обуздать. Швянт взят войсками свободной Бялой Гуры, и я настоятельно прошу вас сдать оружие. Чтобы не случилось трагедии.
— Да вы смеяться изволите, — начал Керер, но Стефан тихо сказал:
— Обернитесь.
По саду к генералу бежала одетая по-дорожному женщина, ухватив за руку девочку.
— Стой! — совершенно по-военному гаркнул Керер, но было поздно: женщина уже подбежала на расстояние выстрела. С лица генерала резко стекла краска, в глазах мелькнула паника.
Да за кого он нас принимает?
За белогорцев, сам себе ответил Стефан.
— Князь, — выдохнул Керер.
— Генерал, если вы сдадитесь и велите своим людям покинуть мой дом, мои солдаты эскортируют вашу семью к границе с Остландом. Иначе им не дадут даже выехать из города.
Женщина с девочкой остановились, переводя взгляд со Стефана на генерала и обратно.
— Поверьте, сейчас вашим близким будет безопаснее вдалеке от Швянта...
Керер уже не был таким бледным, он побагровел от гнева.
— Вы, — сказал он. — Ваши... канальи ворвались ко мне самым жульническим образом, и теперь вы смеете...
«Канальи» меж тем повысыпали во двор, переполошив прислугу, и схватились с солдатами Керера. Генерал открыл рот. Стефана держали на мушке, и он успел уже превратиться из князя в государственного преступника, освободив генерала от всяких сомнений. Пожалуй, его дело было бы уже сделано, если б не супруга генерала, которая теперь в страхе прижимала девочку к себе.
— Если вы прикажете им открыть огонь, я дам своим такой же приказ, — упредил Стефан.
— Не стрелять, — глухо велел своим генерал.
— Йоган, что происходит? — срывающимся голосом спросила женщина. Девочка глядела через решетку на Стефана и его армию скорее с любопытством, чем со страхом.
— Отзовите, — тяжело сказал генерал, — этих своих...
— Отзову, как только вьеду в эти ворота.
 
В полной тишине, под беспомощно-враждебными взглядами остландцев Стефан Белта въехал в ворота своего дома — через семь с лишних лет после того, как покинул его.
 
Генерала Керера увели, семья его благополучно уехала в двух каретах под эскортом.
Стефан успел, оказывается, забыть, как внушительно выглядел Палац Белта, как вздымаются башни против светлого неба. Может быть, остландское золото ослепило его, а может, просто забыл — но издалека дворец помнился ему небольшим, едва не замшелым.
Он тронул коня; остальные двинулись за ним.
Ровные квадраты сада остались почти прежними. Генерал Керер — человек военный, видно, было ему не до устройства сада, оставил, как есть... А разбитые фонтаны восстанавливать не стал, вместо них — клумбы, усеянные алыми цветами.
— А генерал-то патриот, — заметил Корда, — даже цветы у него остландские...
Он подкручивал ус, с удовольствием и открытым любопытством осматривал сад. Знай Стефан друга чуть похуже — решил бы, что происходящее ему нравится.
— Наконец я могу пригласить тебя отобедать дома, — сказал Стефан, прогоняя странную неловкость, что овладело им, когда он въехал в ворота — под чужим гербом...
— Боюсь, мой друг, нам будет не до обеда...
Во дворе выстроились слуги — те, что остались. Они стояли настороженно, неподвижно. Ждали чего-то. Ветерок чуть шевелил концы аккуратно повязанных бабьих платков.
— Я князь Стефан Белта, — сказал он. Зашептались; потом шепот затих, как шелест листьев после порыва ветра.
— Те, кто желает уйти, — сказал он в гулкую тишину двора, — могут это сделать. Но тем, у кого семьи, я бы советовал укрыться здесь.
— Осмелюсь доложить, — сказал высокий немолодой слуга. Лицо не такое морщинистое, но голова седая, лишь на висках немного оставалось черного. Он держался так, будто был главным. Видно, домоуправитель. — Те, кто хотел сбежать, уже сбежали.
Слуг и в самом деле было слишком мало для такого дворца.
— Вот как. А вы что ж остались?
— Хозяина ждали, осмелюсь доложить.
— Какого хозяина?
— Настоящего, — старик поднял подбородок. Лжет или нет? Да и какая, впрочем, разница... Лицо домоуправителя — смутно знакомое. Уж не родственник ли пану Райнису? Но Райнис не стал бы служить чужим.
Хорош из тебя князь, Стефко, собственных слуг не помнишь...
Впрочем, вряд ли они были настолько верны генералу, что стоит опасаться яда или удара кинжалом.
— Герб этот уберите с ворот, — сказал он сухо. Глупо, наверное; есть ли время заботиться о гербах...
Теперь ему заново открывались просторные залы, свет, начинающий розоветь, лился на полы, расчерченные знакомой клеткой. Стефан шел сквозь анфилады, и поначалу ничего не узнавал. Было так, будто он, поднявшись поутру, пытался вспомнить сон — а проявлялись лишь несвязанные куски, обрывки паутины. Вот инкрустированный кофр в углу, дед привез когда-то из Чезарии. Вот знакомая пузатая лампа — она давала прекрасный свет при игре в тени, и он пугал Марека сделанным из двух кулаков огромным волком...
А портреты на стенах — чужие. Из тех, что висели раньше, не все удалось и спасти. Что уцелело после пожара, висело теперь в поместье.
Явился домоуправитель.
— Осмелюсь доложить, герб с ворот убрали, я послал людей за старым, он зарыт в саду. Будут ли еще распоряжения?
— Кабинет отцовский открыт?
— Осмелюсь доложить, нет, ваша светлость. Генерал Керер его не любили. Говорили, там темно...
— Прекрасно. Откройте кабинет, приберите. Свечей туда. Будут приходить гонцы — отправляйте их туда. И уберите со стен портреты, — он не желал говорить так резко. Но сон, собираемый по кускам, никак не хотел возвращаться. "Если посмотришь в окно, когда проснешься — сон забудется", — говорила Катажина. Стефан с силой сжал стоящий на комоде позолоченный канделябр. Не откровенная безвкусица, как у льетенанта — но раньше этих канделябров здесь не было...
Корда, до того молча осматривавший гостиную, положил ему руку на плечо.
— Ну, ну...
— Катажина умерла, — проговорил Стефан. — Отец умер. Марек... пес знает, где он сейчас. А я даже не могу вспомнить. И портреты эти... теперь их обдирать — будто сам я мародерствую...
— Это твой дом, — спокойно сказал Корда. — Ты вернулся домой, Стефан.
Он хотел возразить; хотел сказать, что домом это было, когда здесь, над пианино, висел портрет прадеда, и из-под двери отцовского кабинета лился свет; когда Марек сломя голову бегал по коридорам, не боясь поскользнуться на мозаичном полу. Когда в бальной зале танцевали, и наверху в белой лепнине, синело небо. Но фреску убрали; потолок был белым, со строгим орнаментом и чужими вензелями по углам.
— Тут было небо, — сказал Стефан, вспомнив чуть облетевшую лазурь и белую дымку облаков. — Я помню, тут было небо.
Корда открыл было рот; видно, хотел утешить, но так и не нашел, чем.
Но в этот момент снова возник домоуправитель.
— Осмелюсь доложить, к Вашей светлости курьер. Вести сюда или в кабинет?
Уже? Быстро же они...
— Сюда, — велел Стефан.
Курьер — раскрасневшийся мальчишка из студентов Бойко, в этой нелепой шапочке с пером — в отличие от Марека, на полу поскользнулся. Влетел в гостиную, сделав пируэт.
— Доклад от генерала Бойко! — огоньки свечей встрепенулись, хрусталь зазвенел. — Полчаса назад бригада генерала Бойко захватила почтовую станцию!
— Потише, — поморщился Корда, но юнец не обратил на него внимания, он во все глаза смотрел на Стефана.
— Взяли? А как же маг?
— А что маг? — сощурился мальчишка, как будто с большим знанием дела. — Он же почтовый, нашему вешницу не чета! Вешниц его обезвредил! Были захвачены послания, которые следовало отправить молнией!
Стефан взял у него легкую холщовую сумку. Молния и самим им сейчас пригодится, а главное, теперь из Швянта нельзя будет обратиться за помощью к Остланду... Возможно, это даст им немного времени.
— Сколько людей на станции?
— Два багада, — отрапортовал курьер. — Вокруг уже поставлен караул. Когда освободят Княжескую дорогу, у нас будет сообщение прямо с Замком.
— Передайте... генералу... мои поздравления.
— Ну и кто сказал, что нам будет не до обеда?
— Накаркал, твоя светлость, — вздохнул Корда. — Глубоко извиняюсь.
 
Стефан, хоть и не простил до сих пор Бойко тех двоих мальчишек на виселице, не мог не поражаться тому, как хорошо поэт распланировал свою революцию. Хотя стоит ли удивляться, что студенты, привыкшие удирать от стражи, хорошо выучили окрестные крыши и черные лестницы кабаков. Захват почтовой станции не просто дал им выиграть несколько дней. В мешке с посланиями оказались и военные реляции. Война только началась, но солдаты Цесаря за Стеной уже терпели первые поражения. Вполне понятно, если знать, что последней победой Остланда стал разгром войск Яворского, да и на него понадобилось немало сил. Несмотря на всю свою мощь, армия Остланда слишком привыкла укрываться за Стеной. К тому же теперь цесарю не приходилось рассчитывать на союзников: чезарец, как и следовало ожидать, позабыл о всех договороенностях, в Драгокраине было вовсе не до чужих кампаний. В одном из посланий к льетенанту спрашивалось, за какое время он сможет набрать белогорский отряд, чтобы безотлагательно отправить его «на помощь нашему брату господарю Николае». Стефан пробежал глазами несколько депеш и сел составлять короткое сообщение об освобождении столицы Бялой Гуры войсками избранного князя. Их отправят молниями в Чеговину и во все шесть углов.
Марек, где бы он сейчас ни был — услышит...
Когда день перевалил за половину, остландцы поняли, что уже проиграли. Рассредоточенные по городу группы солдат теряли всякую связь друг с другом; второпях набросанные на улицах баррикады, если и не слишком хорошо защищали своих строителей то, по крайней мере, мешали лошадям. И не все солдаты соображали сразу, что нужно беречь пули — казармы взяты, склады погорели, а город окружен, и оружия взять будет неоткуда. Самые здравомыслящие занимали особняки, запирались, на крыши и к окнам ставили стрелков в ожидании, что подкрепление придет и вырвет их из мутного кошмара.
А город меж тем стремительно зеленел. Алые с черным полотна срывались отовсюду, и в окнах домов вывешивались зеленые флаги с белой горой и соколом. Те, кому неоткуда было достать спрятанное до лучших времен полотнище, наскоро крепили к древкам полосы белой и зеленой ткани. С баррикад, с улиц, с балконов неслось:
 
На вдовьих слезах,
На наших костях
Воля уродится.
Над родной страной
Летнею грозой
Небо разразится.
 
К утру оказалось, что две стороны в городе поменялись местами: теперь повстанцы завладели улицами, а оставшиеся в городе солдаты забаррикадировались где придется.
— Что же это за война, — плюнул перебравшийся к Стефану Вуйнович, — то мы брали города, а теперь берем улицы... и то не справляемся, смешно сказать...
Город стал пустеть. Бежавшим из города гардам и солдатам не чинили препятствий, задерживали только офицеров, да и тех чаще всего отпускали, допросив и забрав оружие. Пленные требовали лишнего внимания и средств, а ни того, ни другого у повстанцев сейчас не было.
— Мы их выбили! Выбили! — ликовали гонцы от генерала Галата. Ликовали слишком громко, надо бы объявить, чтоб реквизированных погребов не трогали до окончательной победы.
Или — пока только реквизирированным вином и останется запивать поражение...
На улицах солдат действительно больше не было, но те, кто остался, забарррикадировались в Княжьем замке и оттуда удерживали площадь. Храбрецы, которые пытались пробраться ближе к замку, так и остались лежать на выщербленных булыжниках — забирать тела уже никто не рискнул.
Другие, судя по донесениям, заперлись в здании суда — как раз напротив кабачка Гамулецкой, кто-то даже засел в крепости, откуда к тому времени сбежали пленные.
— В крепости они бы оказались и так и так, а вот остальных придется выкуривать...
Ночь цесарские солдаты провели в замке, удобно расположившись вдоль галерей и отстреливая всех, кто пытался приблизиться.
— Так, может, пусть они там и сидят, пока не устанут?
— Не скоро они устанут, — вздохнул Вуйнович.— В замке своя оружейная и полные погреба.
— В оружейной не так много порошка — после манифестаций в столице льетенант боялся, что кто-то может пробраться в замок и устроить фейерверк. Но погреба полны Остландцы будут спокойно ждать подкрепления, а оно придет куда быстрее, чем легионы Марека...
— Наш багад попытался их атаковать, — частил посланник от Самборского, — но мы понесли потери, трое убитых и... они едва не ранили нашего хожисту. И хожиста Самборский дал приказ отступать... Он поставил стрелков на ближайшей крыше, но там далеко, не попасть.
Так и вышло, что расставленные Самборским стрелки праздно сидели на крышах, время от времени постреливая в расставленный на площади кордон — но и то делая редко, справедливо полагая амуницию конечной, а дело — бессмысленным.
Самборский недотерпел; Стефан после давешнего сна этому не удивился.
— Что за затея, — ворчал Вуйнович, — передай, мальчик, своему хожисте, чтобы больше без приказа в такие атаки не ходил... да еще без разведки.
Самборский, конечно же, заартачится, но и он должен помнить, что со времен князя Станисласа даже самые вольные из багадов должны подчиняться воеводе.
Воевода меж тем смотрел на Стефана, будто тот знал, где эту разведку брать.
Хотя... Знал, если подумать. Вот только воевода его идею вряд ли оценит.
Кто-то предложил было вешницу запустить в укрывшихся там солдат “чезарским шариком”. Ольховский раскричался; выходило по его крикам, что, если использовать “шарик” в городе, то мало того, что от замка целого камня не останется, но и столицей Бялой Гуры станут Чарнопсы.
— Ничего, и без колдовства их выкурим…
 
— Твой дом полон проходимцев, Стефко, — с нарочитой брюзгливостью сказал Корда, имея в виду бесконечных вестовых, гонцов и хожист, появлявшихся время от времени и просивших у новоявленного князя то оружия, то солдат. Но Стефану нравилось это постоянное оживление — в хорошие времена дом Белта никогда не пустовал.
Но, пожалуй, насчет проходимцев Корда был прав. Никогда еще дом Белта не воевал рука об руку со студентами, владельцами кабаков и прочими разночинцами. Вольные багады существовали всегда, но прежде их сколачивали из знатных отпрысков-буянов, последних сыновей и княжеских бастардов. А не мелких помещиков, согнанных с земли, и оставшихся без дела крестьян.
Может быть, Бойко и здесь прав, и во время следующего восстания уже не будет нужды в князьях...
А Стефану за этих «проходимцев» придется отвечать перед своими. Теми, кто не понял еще, что времена изменились.
 
— У меня не шесть рук, — сказала Бранка Галат. — Ни у кого из нас не шесть рук, хотя они очень бы пригодились.
Бранка чем-то напоминала пани Гамулецку, наверное, деловитостью — потому что иначе трудно было найти сходство между юной пани Галат, в девичестве — княжной Томиславич, и вдовой держателя кабака. — На Хлебной горят амбары. То ли бомба попала, то ли солдаты подожгли, чтоб нам не досталось. На пожарных каретах ни души, все сбежали. Мои девочки держат гошпиталь, а у меня, как я уже сказала, не шесть рук.
— А что пан Галат?
— Пан Галат у казарм, и лишних людей у него нет.
— Сколько? — Стефан невольно перешел на ее деловой тон.
Бранка сверкнула по-саравски черными глазами. Белый платок сбился на темных кудрях, щеки раскраснелись.
— Двадцать, — сказала она. — Хорошо бы толковых.
— Пятнадцать, — ответил Стефан, — и уж каких есть, дражайшая пани.
Корда фыркнул.
— Какой в тебе торговец пропадает, Стефко!
— Вольно тебе шутить, — Стефан прищурился, — а моим торговым навыкам до твоих далеко. Назначаю тебя военным интендантом Швянта.
— Да ты умом повредился, твоя Светлость, — начал было Корда, но замолк и вздохнул, смиряясь с новой должностью. Как-то естественно в доме появилась пани Гамулецка, напомнив Стефану, что завтрак и обед солдаты в своем возбуждении пропустили, но об ужине непременно вспомнят. Пани Рута тоже надела эйреанку и белый платок; форма делала ее неожиданно хрупкой и серьезной. Она внимательно глядела на карту, тут и там помечая ее крестами.
— Вот это — наши кабаки, пусть солдатики туда кормиться ходят, я приказала, чтоб готовили на всю армию. Вот эти тоже будут наши, когда вы улицу вычистите. Лошади у меня есть, но людей под пули никто из нас посылать не станет...
 
Стефан их разговор не дослушал: почуяв близко закат, он ушел в бывшую детскую, наказав разбудить, лишь только сядет солнце.
Будить его не пришлось, Стефан проснулся сам, отодвинул занавесь и увидел белесые облака, плывущие по черному небу.
Корда обнаружился спящим на диване в гостиной. Стефан напустился на домоуправителя.
— Отчего не проводили пана Корду в гостевую спальню?
— Осмелюсь доложить, я пытался, но ваш друг изволили отказаться.
Стефан тихо вышел на балкон. Он скучал по Юлии. Так глупо, так непозволительно успел привыкнуть, что она все время рядом. Он опасался, что сложно будет уговорить ее уехать подальше от смуты. Но незадолго до того, как пришло время выступать, у Яворской разболелась спина, и она попросила Юлию сопровождать ее в в поместье. Стефан подозревал, что спина — всего лишь предлог, и был вдове несказанно благодарен. Прощание вышло скомканным, уезжали торопливо. Стефан только успел пожать ей руку.
Он отогнал мысли о Юлии и прикрыл глаза.
Около Княжьего замка горели костры, их зажгли гвардейцы под прикрытием своих стрелков. Освещенная ими площадь была пуста: повстанцам наглядно показали, что близко к остландским позициям подходить не надо. Но что делать дальше — никто не имел понятия. Растерянность, которой сперва не давали выхода — было не до того — теперь напала и обезоружила.
— Отставить панику! Будем дожидаться подкрепления! Долго ждать не придется, войска наверняка пошлют завтра же...
— Да все войска теперь в Драгокраине...
— Отставить разговоры! Ах ты ж... Кто запустил этих тварей? Вон, вон, закройте окна, тьфу!
Свора летучих мышей влетела в окно, забила крыльями. Начальнику досталось крылом по щеке, он крепко выругался. Остальные пригнулись, пока мыши с громким скрежетом пролетали над головами, устремляясь вдоль гулкого коридора.
— Льетенант, чтоб его, бросил нас. А внизу этот Гайос. Я ему не доверяю, он такой же, как эта братия...
— Отставить подозрения! — кажется, к концу заварушки начальник отучится говорить что-либо, кроме «Оставить». — Капитан Гайос давал ту же присягу, что и вы...
Это, кажется, никого не убедило. Перечить начальнику не стали по одной причине: только у него получалось изображать, будто он знает, что делать.
Мыши пронеслись по коридорам, покружили над внутренним двором, где тихо и беспокойно переговаривались гвардейцы Гайоса, развернулись и, пролетев над крышей дворца, отправились обратно к Палацу Белта. Когда они были уже близко, Стефан встрепенулся, приходя в себя. Он протер глаза, которые на время перестали видеть; под веками плясали цветные круги и казалось, будто он не видел, но слышал собственными ушами все происходящее в замке. Повернулся неловко; на миг показалось, что вместо рук у него крылья.
— Что это ты, друг, — зевнул Корда, — уже репетируешь речь с балкона?
Он выглядел заспанным и усталым, и Стефан в который раз пожалел, что вовлек его в авантюру.
— Рано, — он шагнул с балкона в комнату, к столу, взял бумагу и карандаш и стал быстро записывать, чтоб не забыть.
— Стрелки — на втором и на мансардном этаже, в галереях, в обоих крыльях замка... Внизу — люди Гайоса. Оружия у них немного, но в замке своя оружейная... Всего, — он снова прикрыл глаза, — всего там около двух сотен человек, считая людей Гайоса...
— Откуда ты все это знаешь?
— Гонцы принесли...
Корда вздернул брови, но промолчал.
— Гайос на их стороне, — проговорил он вместо этого. — И даже если б мы смогли склонить его на свою, прежде надо подойти к замку под огнем.
Стефан облизнул губы. Перспектива ночной вылазки уже наполняла его предвкушением.
— Ты что, опять собрался изображать Янко-Мстителя?
Стефан улыбнулся во все зубы. На сей раз Корду это не испугало.
 
Они с анджеевцем двинулись первыми, за ними — отряд, который Стефан привел в город. Огня было велено жечь как можно меньше, и бойцы вполголоса ругали темноту, хотя ночь выдалась лунной.
— Вот что, пан Стацинский, — говорил Стефан вполголоса. — Мы с вами — единственные, кто может... провернуть эту аферу, если выражаться жаргоном моего друга. Я видел вас в бою.
Анджеевец машинально потер висок.
— И не только видел, — Стефану опять стало совестно.
— Что мы собираемся делать?
— Глупость, — сказал Стефан. — За которую воевода, если узнает, по голове нас не погладит.
Конечно же, у мальчишки загорелись глаза.
— Нам с вами необходимо пробраться во дворец и проложить путь отряду.
Сначала пойду я. Я постараюсь прокрасться незамеченным через одно из окон. Вы, я думаю, не сомневаетесь, что у меня получится.
— Там два этажа стрелков, князь. Вы им всем глотки перережете?
— Даже... чудовище не способно в одиночку с ними справиться. Вы, думаю, тоже владеете наукой лазать в чужие окна?
Хотя — в окна к девушкам Стацинский вряд ли забирался, в его школе должны быть другие порядки...
— Вы подниметесь на третий этаж и бросите туда вот это, — Стефан протянул Стацинскому еще один глиняный горшочек.
— Все обрушится, — сказал анджеевец, покачав горшок в руке.
— Вряд ли.— Это не настоящая бомба... я слышал, бойцы господина Галата называют ее "пугалкой". Бросите — и тут же обратно. Огня не будет, но будет дым и шум. Остается только надеяться, что это отвлечет стрелков, и наш отряд сможет штурмовать ворота. Мы подойдем со стороны правой башни, она нас прикроет...
— Думаете, они не ждут атаки среди ночи?
— Думаю, сейчас они ждут чего угодно от кого угодно. Может быть, дня через три они бы раслабились, но, боюсь, через три дня уже придут выкуривать нас...
 
Город, над которым прочно, сомкнулась ночь — темная, непривычная — вызывал в сердце смятенную нежность. Редкие целые фонари высвечивали небольшие, почти провинциальные дома, стершиеся носы и локти статуй, полузатертые гербы на дверях особняков. Тревожная тишина полнилась запахом поздних белых роз. Стефан замер на мгновение, глядя через заросли пышных цветов на чье-то освещенное окно. Оттуда лилась музыка; показалось на миг, будто это та самая мелодия, что играла в доме с серыми ставнями. Но нет; конечно, нет.
— А что, — спросил он, — граф Лагошский отменил свой заказ на мою голову?
Мальчишка вскинулся:
— Откуда вы знаете?
А потом повторил заученное:
— Мы не берем заказов.
Возможно, и не берут. Стефану только теперь пришло в голову, что, возможно, он зря винит покойного Долхая. Может быть, никакого заказа и не было, но Орден Анджея сам был достаточно обеспокоен возможным союзом Белта и Лагошей. Логично предположить, что, вступив в союз с вампиром, Лагош перестал бы давать ордену деньги, а может, и лишил бы своего гостеприимства. Такие неприятные ситуации стоит подавлять в зародыше. Теперь он уже вряд ли узнает, но, возможно, «отступники», поджидавшие его тогда на дороге, стали таковыми только после неудачной охоты...
Но Стацинскому он о своих догадках не скажет.
— А следовало бы взять, — сказал он вместо этого. — Вам бы весьма пригодился гонорар, если бы пришлось бежать в Чезарию. Сейчас Лагош с нами, но если ветер переменится... возьмите вы заказ, пан Стацинский. Только на своих условиях.
— Вы хотите сказать, на ваших..
Стефана это рассмешило. Он потянулся и взъерошил мальчишке волосы. Тот шарахнулся, едва не упал с коня.
— А вы в прекрасном настроении, князь, — сказал он угрюмо, отъехав чуть подальше.
— Я дома, — только и сказал Стефан.
Не доезжая замка, он остановился и обратился к своему отряду:
 — Я и мой адьютант проникнем в замок первыми. Устроим переполох. Ваша задача — дождаться, пока в окнах появится свет, и атаковать. Лучше разделиться, половина — к главному входу, половина — к правому крылу, там, возможно, будет легче войти...
 
Тень на ярко освещенной площади стрелки упустили из виду. Стефан не сомневался, впрочем, что, даже начни они стрелять — он сумеет увернуться от пули. Но пока он осторожно крался вдоль стены, укрытый темнотой. Горящие костры на безлюдной площади придавали всему нереальный вид. Будто декорации для странного спектакля а пустой сцене. Все ворота были закрыты, решетки опущены, нижние окна заставлены чем попало. Даже старинный мост через реку умудрились поднять.
Стефан жалел, что не взял с собой Черныша — взлететь бы и опуститься на крышу...
Но и там выставлены стрелки, чтоб отгонять смельчаков из Студенческой армии...
Те, кто сторожил снаружи, переговаривались по-белогорски. Один из караулящих развернулся, краем глаза заметив движение. Стефан вжался спиной в стен, теряяясь в спасительном обрывке тьмы. Солдат покрутил головой и отошел обратно. Тем, кто засел наверху с ружьями, костры освещали площадь, но здешним караульным из-за близкого огня ночь должна казаться еще темнее... Стефан осторожно двигался вдоль стены. Окна первого этажа — низко, но все закрыты, заставлены на случай штурма.
Насколько Стефан помнил, помещения для слуг находились в правом крыле замка, с той стороны, что выходила на реку. Там наверняка следят, чтоб по реке никто не перебрался, но можно попробовать пробраться на нижнюю галерею...
Стефан подождал, пока нагонит его вторая тень — Стацинский, и двинулся вперед. Берег тут уходил вниз почти отвесно. Они со Стацинским пробирались неслышно, цепляясь за пожухшую траву и пытаясь отыскать окно, через которое можно проникнуть внутрь и не наделать шума.
Наконец им повезло: одно из окон оказалось приоткрыто. Свет не горел, как и во всем замке, но внутри разговаривали. Двое, судя по голосам. Стефан вытащил из-за пояса кинжал, одной рукой уцепился за оконный проем и, в тот момент, когда в галерее, почуяв неладное, замолчали, вбросил себя внутрь.
Первому гвардейцу, кинувшемуся на перехват, он сражу вонзил кинжал под мышку; тот бесшумно сполз по стене. Второй смотрел с ужасом, приоткрыв рот и, поняв, что в этот рот сейчас прорвется крик, Стефан рванул его на себя и полоснул по горлу. Крик захлебнулся, кровь хлынула — тяжелая, сладкая — Стефану на одежду; он развернул тело, наклонился и жадно хватал губами кровавый ручей, пока он не иссяк.
Если забравшийся вслед за ним Стацинский и смотрел с осуждением, Стефан слишком проголодался, чтоб обращать на это внимание. Он быстро отер кинжал и сунул за пояс.
Куртка мокро липла к телу, но что поделать. Они все рассчитали правильно и оказались в коридоре для слуг, вот только слуг здесь больше не было. Осторожно ступая по разукрашенным плитам, Стефан вспомнил вдруг, как приезжал в замок по приглашению льетенанта. Розовое вино и розовые конфеты, и белая сахарная ручка жены льетенанта — сейчас, верно, супруги уже на полпути к Стене...Интересно, висит ли еще в парадных покоях тот портрет?
Нужно было отыскать черную лестницу, по ней легче будет подняться наверх, туда, где залегли стрелки. Стефан, стараясь ступать бесшумно, устремился к черной лестнице; анджеевец так же тихо поднимался за ним. С лестницы было видно галерею второго этажа, бойцов, приникших к окнам. Галереи были темны; слишком широкие и высокие створки попытались закрыть. Где-то опустили шторы, где-то заложили стекла сорванными с кресел вышитыми подушками. На подушках там и тут почивали ружья. Бойцы явно опустошили замковую оружейную: на полу у их ног лежали сумки с патронами. Те солдаты, что не караулили у окон, забылись сном прямо на полу.
Он кивнул Стацинскому, и мальчишка рванулся вверх по лестнице. Через мгновение сверху грохнуло.
— Какого, — сказал вдруг один из бодрствующих солдат и вскочил.
— Измена!
Солдат, заметивший Стефана, надвинулся на него — и тут же получил лезвием в бок. Стефан действовал почти безотчетно. Стрелок завалился на пол. Затрещало чье-то огниво, запылал факел: солдаты пытались разглядеть гостя. Хорошо; он обещал своим людям свет...
— Нечистая! — вдруг взвыл один из бойцов, указывая на широкое зеркало в галерее в котором неожиданный противник не отражался. — Нечистая сила, братцы, бей, во имя цесаря!
Тут уж на него накинулись всем скопом. Стефан уже привык к своей новой легкости, к тому, как замедлялись в драке чужие жесты. Когда они поняли, что сабля его не берет, начали начали палить. От нескольких пуль он сумел уклониться, но другие вонзились в тело. «Не серебро, — твердил он себе, через силу двигаясь дальше, не позволяя резким вспышкам боли себя свалить. В глазах у солдат появился ужас. На лицах у них читался один и тот же вопрос:
«Что ты такое»?
Но теперь он мог ответить.
— Я князь Стефан Белта, — из его ран текла кровь, должно быть, чужая — своей-то почти не осталось. Но раны на глазах затягивались. — Избранный князь Бялой Гуры и полноправный хозяин этого замка. Извольте, — удар; парировать; да хватит терзать пистоль, ты же давно его разрядил... — извольте его покинуть.
Сверху доносились крики — и выстрелы. Стефан глянул на ступеньки — Стацинского не видно. Ах, пес, он-то не бессмертный.
Едва отдавая себе отчет в том, что делает, Стефан задрал голову вверх, закрыв на миг глаза, нащупывая сознанием летучих мышей, прикорнувших на чердаке. Мыши проснулись, встрепенулись, снялись с пыльных балок — и тут же влетели в галерею третьего этажа.
Что-то ударило в плечо, Стефан отвлекся, запоздало парируя удар. Стефан торопился; он рубил саблей почти не глядя, с одним желанием — обезвредить противника, а сам отступал потихоньку к лестнице. В нижней галерее уже гудело, слышно было, как в парадные ворота ударяют чем-то тяжелым. Он достиг черной лестницы в тот момент, когда его люди уже теснили солдат с другой стороны галереи. Затихший на время дворец наполнился шумом. Стефан взбежал вверх, на миг потерялся в задымленной темноте, поперхнулся и еле успел увернуться: на него кинулись сразу же.
— Стацинский! — закричал он. — А, пес... Феликс!
— Феликс ему!
— Ребята, бей!
«Бить» не вышло; в первого попавшегося он разрядил пистоль и снова схватился за саблю. Те, в дыму, плохо видели, против кого сражаются. Летучие мыши носились по этажу с бешеным скрежетом.
— Ах, чтоб тебя!
— Берегись!
Сомлевший Стацинский оказался за одной из колонн. По боку у него растеклось темное. Стефан вздернул его на ноги. Поддерживая бесчувственного анджеевца, Стефан ступил к окну, бросил взгляд вниз. И Самборский не терял времени: только заметил переполох в замке и вот его солдаты уже на площади, сцепились с гвардейцами, еще немного — и прорвутся...
С другой стороны галереи, с парадной лестницы, раздавался топот. Гвардейцы Гайоса бежали по ступенькам на помощь товарищам. Стефан торопливо усадил Стацинского, прислонив к мраморной вазе, и быстро пересек коридор — мыши последовали за ним, как собака за хозяином.
Огромная парадная лестница, раздваиваясь, шла вниз, и по ней уже поднимались люди. Стефан замер на самом верху.
— Не стрелять! — своим, не оборачиваясь.
— Стойте! — а это уже капитан гвардейцев. Замер внизу с обнаженной саблей в руке.
Солдаты его тоже замерли, как на странном батальном полотне; на лицах дрожали отсветы факелов.
— Капитан Гайос, — сказал Стефан. Тот чуть наклонил голову.
— Князь Белта.
Узнал, хотя с лицом, покрытым кровью, князь, должно быть, больше походил на беглого каторжника.
— Позволено мне будет спросить, что вы здесь делаете?
— Как избранный князь Бялой Гуры, я пришел занять место, предназначенное мне по праву.
— На сколько дней? — спросил Гайос. — И какую цену мы заплатим за эти дни?
Он говорил спокойно. Можно подумать, они ведут светскую беседу. Если бы не тревожные отблески факелов, не звуки борьбы сверху. Гвардейцы сейчас отомрут, решат, что незачем разговаривать с преступником — и бросятся.
Стефан сошел на несколько ступеней вниз. Поймал взгляд капитана:
— Прикажите вашим гвардейцам не стрелять. Что же мы, капитан, на Ее земле станем убивать друг друга?
Стефан заметил, как гвардейцы переглядываются.
— Льетенант сбежал, — проговорил Стефан, — вам больше некого охранять. Комендант города взят в плен. Я не уговариваю вас нарушить присягу. Я прошу только, чтобы вы приказали своим людям сдаться.
У Гайоса дернулся уголок рта.
Он явно сомневался. Совсем рядом шло сражение, гибли те, с кем он давал одну и ту же присягу. Красные отмороженные руки сжались в кулаки. Гайос отморозил их на Хуторах, куда попал за участие в восстании.
— Я прошу вас, — сказал Стефан четко и отчаянно, глядя в светлые глаза капитана, — сдавайтесь. Не будут же ее дети на ее земле убивать друг друга.
— Дайте мне слово, — медленно проговорил Гайос, — что вы сохраните жизнь всем моим гвардейцам.
— Я даю вам слово князя Белта, что сохраню жизнь всем, кто сдастся.
— Гвардия, — Гайос обернулся к своим. — Льетенант бежал из города, не оставив нам приказов. Город захвачен. Мы в отчаянном положении. Я приказываю вам сдать оружие.
По рядам гвардейцев прошло смятение: с десяток человек, закричав «измена», выломились из общего застывшего ряда и загрохотали по ступенькам свободной лестницы вверх, на помощь товарищам. Остальные застыли в нерешительности. Гайос шагнул к Стефану, вынул саблю из ножен и протянул ему.
— Благодарю вас, — сказал Стефан куда суше, чем ему бы хотелось — но он не сомневался, что Гайос поймет, насколько Белта ему признателен.
Залязгало: подражая своему капитану, гвардейцы бросали сабли на пол.
— А-а, да какого! — сказал вдруг один из них и стал ожесточенно срывать с себя эполеты. Несколько человек его поддержали; один стащил с себя кушак и разорвал его на две части, отбросив красную полосу.
В этот момент на лестницу высыпались люди Стефана, кашляя от дыма; кажется, бой на втором этаже кончился.
— Это же предательство, господа! — вдруг звонко сказал молоденький гвардеец. — Капитан, мы не можем сдаться сейчас, это предательство!
— Извольте подчиняться приказу!
Несколько гвардейцев бросились по ступеням вверх, на Стефана, а у гвардейца в руке оказался пистоль, и он целился в Гайоса. Стефан выстрелил раньше, выхватив пистоль у кого-то из своих: собственный он успел разрядить. Юноша охнул, выронил оружие и схватился за плечо. Зазвенели сабли: гвардейцы сцепились с повстанцами, ринувшимися на защиту князя. Поверх их голов Стефан поймал пораженный взгляд Гайоса: кажется, все произошло слишком быстро. Остландцев скрутили; впрочем, их только разоружили и вывели из города. Гвардейцев и вовсе отпустили на все четыре стороны. Многие остались, так же разорвав кушаки и получив обратно только что отданные сабли.
Велев препроводить Гайоса к себе домой, Стефан вернулся к Стацинскому. Анджеевец уже пришел в себя. Он оказался далеко не единственным раненым этим вечером, но, слава Матери, не попал в число убитых. Когда Стефан нашел его, юноша помогал уложить на носилки бойца с залитым кровью лицом. Белта с трудом узнал его: это был друг Зденека, еще один княжеский «милициант». Стефан склонился над раненым, сказал несколько ободряющих слов, но так и не понял, услышал ли его бедняга. Стацинскому сказал:
— А вам самому носилок не полагается?
— Пустяковая царапина, — ответил тот. — Все прошло.
Но говорил он с неестественным апломбом, и при этом от него несло чем-то, напоминающим Стефану его собственный эликсир. Поэтому он увлек анджеевца в сторону:
— Ну-ка признавайтесь, чего вы наглотались.
Стацинский сверкнул глазами.
— Это специальное зелье. Его делают у нас в Ордене. Оно в два счета ставит на ноги.
— И долго ли вы проживете, если после всякой раны будете так лечиться?
— Воины Ордена Анджея обычно долго не живут...
Еще один. Но у Стефана хотя бы есть причина...
— Так вы рискуете не дожить и до конца восстания. Сопроводите этого несчастного в приют и оставайтесь там сами. Отоспитесь хотя бы остаток ночи. И не вздумайте оспаривать приказ.
 
Ополченцы уходили из города тихо, без бравурных маршей и клятв на площади, под тихое благословение доброго отца. Так, чтобы не увидели еще остававшиеся в Швянте солдаты цесаря. Отправлялись нагонять багады, уже ушедшие к Планине и Казинке, ведя за собой подводы с оружием — тем, что вешницу удалось своими заклятиями спасти от пожара. Галат и его товарищи морщились: сколько же порошка потрачено впустую, сколько оружия они не успели спасти с пылающих складов…
— Так зато и остландцу не достанется, — беззаботно пожал плечами пожилой хожиста. Старики не слишком жалели о черном порошке, дай им волю — армия и вовсе обошлась бы без огнестрелов.
Галат и Бойко отказались покидать город, и Стефан не настаивал — оба гораздо лучше приспособлены к войне в университетских двориках и кабаках. Самборский же ушел, хоть Стефан и предпочел бы не выпускать его из виду. Но молодой князь так рвался защищать родину, что возражения оказались бесполезны. Вуйнович, хоть и подгонял бойцов, говоря, что раньше города и вовсе обороняли вдовьи роты да дети — сам остался в Швянте.
— Воевода должен быть одесную князя, — говорил он непреклонно. — Сейчас они все слетятся на нас, как пчелы на мед. Когда их одолеем, тогда нагоню остальных.
 
В полупустом городе оставались теперь только Стефан со своей ротой, студенческая армия да багад Бранки. И вяло отстреливающиеся из своих убежищ цесарские солдаты. Вопрос со взятой крепостью решили радикально — отыскали да повесили на ворота замок. Говорили, что ночью солдаты осаждали тюремные стены — только теперь уж изнутри, чтоб вырваться и бежать.
В конце концов потянулись прочь и горожане.
— Нужно сказать чтобы убирались подальше, — заметил Корда.
— О чем ты?
— Они доедут до тетки в деревне и счастливо там останутся. А завтра в ту же деревню заявится армия твоего друга, чтобы осадить город...
— Ты прав, — кивнул Стефан, с усилием не заметив «твоего друга».
— Я скажу Бойко, — проговорил военный интендант Швянта. — Пусть велит своим вестовым предупредить горожан.
Бежали не все; те, кто в начале восстания вышел на баррикады, оставались в подчинении у Студенческой армии. К роте Стефана на третье утро прибавилась семья саравов: отец и четверо сыновей, все здоровые, все — с оружие, которое неисповедимым образом добыли себе сами.
— Кто бы и кого сейчас не бил, кончится все равно тем, что станут бить саравов, — объяснил старший, когда его спросили, отчего он хочет сражаться. — Так уж лучше мы начнем первыми...
 
На четвертый день Стефана разбудили днем. Даже через темные занавеси солнце светило так, что заломило виски и заслезились глаза. Надо попросить у вешница еще порцию его колдовства...
— Что такое? — спросил он хрипло.
— Они прислали парламентеров. Там, у моста...
У моста действительно ждали несколько конных. Одного из них Стефан узнал даже с такого расстояния.
— Матерь добрая. Это же Голубчик!
— Голубчик? — смешался генерал.
— Маршал и военный советник Лотаря. Его так прозвали оттого... впрочем, неважно теперь. Я думал, он командует войсками в Чеговине...
Всадники стояли недвижно. Стефан перевел взгляд на здание у моста; на крыше засели стрелки. Как бы им голову не напекло.
— Я поеду, — сказал Стефан. — Нужно с ним объясниться. При дворе мы были... почти друзьями.
— Я, пожалуй, ничего не стану говорить о твоем выборе друзей, мальчик...
Стефан накинул плащ с капюшоном, чтоб хоть как-то уберечься от раскаленно-белого солнца. Хорошо, что благодаря Вешницу он вообще может выходить днем. Но солдаты наверняка уже косятся на князя Белту, спрашивают себя, что это за странный недуг.
Около моста, стояла тревожная, оглушающая тишина — такая бывает во сне, когда не слышишь выстрелов, будто заложило уши, только видно, как пули вспарывают землю, и как падают убитые.
— Вот уж удружили вы мне, голубчик, — сказал парламентер. На коне он смотрелся еще лучше, чем во дворце — картинка, да и только. — Сделайте милость, сдайтесь, пока это все не перешло в… — он поискал слово, — в погром, прости цесарь. Его величество любит вас, вы же знаете. Он в гневе, но я уверен, что он вас простит, если вы сдадитесь сейчас.
Голубчик усмехнулся:
— Помните, вы приглашали меня к себе? А теперь, кажется, вовсе и не рады…
— Я рад любому гостю, который не приходит в мой дом с оружием.
Стефан невольно оглянулся на крышу — тихо.
— Боитесь, как бы ваши люди не выстрелили ненароком в парламентера? — ухмыльнулся Голубчик. — Если вы со своими не можете совладать, как от чужих будете отбиваться?
— Как-нибудь, — сказал Стефан, — отобъемся.
— Я со дня на день ждал отправки в Драгокраину, — вздохнул маршал. — а его величество берет и посылает меня в Белогорию…
— Все-таки у вас в столице превратное представление о нашем княжестве. Я давно уже не влияю на распоряжения цесаря, но я сделаю все, чтоб вам здесь было не скучнее, чем в Драгокраине.
— Он разгневается, — тихо сказал Голубчик. — А вы сами знаете, что если Его величество будет в гневе и пожелает вас наказать… Он пришлет сюда войска, не глядя на войну. Вы с ним поссорились, пусть, ваше дело, но обрекаете вы не только себя.
Как же все они вдруг забеспокоились о судьбах Бялой Гуры. Хотя Редрику Стефан готов был поверить.
— Если цесарь пришлет сюда войска, армия Бялой Гуры будет иметь честь дать им бой, — улыбнулся Стефан.
— А я ведь вечно заступался за вас, — с неожиданной обидой сказал Голубчик. — Когда говорили, что все белогорцы по натуре буяны, что им нельзя давать волю, я всегда ссылался на вас. Да, видно, зря…
Он поехал по мосту обратно, не оглядываясь, и Стефан понял — больше Остланд с ними разговаривать не будет. Теперь их будут бить.
Глава 23. Дикая охота князя Стефана
В последнее время жизнь Стефана стала очень простой, чего раньше с ней не бывало. Она совсем упростилась, когда он оказался заперт со своими людьми в осажденном городе, который им предстояло защитить. Одно из посланий, полученных из Остланда сообщало, что в Швянте введено военное положение; после этого остландская почта замолчала. Зато пришло несколько молний из Чеговины (Ладислас поздравлял с избранием и клялся в дружбе), Чезарии и Флории (флорийцы обещали, что помощь в пути).
«Революционный совет» в лице Бойко и супругов Галат уже ждал — весьма оптимистично — молний из других городов, отбитых у остландцев. Стефан же считал, что и за Швянт, если удастся его защитить, нужно будет долго благодарить Матерь. Пока в небе над почтовой башней не было видно молний. Совет же едва не бесновался — они уже считали себя победившими и предлагали все более безумные проекты — как сместить цесаря с трона, а то и просто убить. Стефан отчасти понимал их: раз попробовав крови, трудно остановиться.
 
В конце концов у него кончилось терпение:
— Вольно вам, господа, отсюда грозить кулаком остландскому трону. Но обратите лучше свой взгляд на то, что у вас под носом. Мы сидим в осажденном городе, у нас нет связи даже с близкими городами, не говоря уж о Казинке...
Голубчик с его ультиматумом пришли в город, уже усаженный баррикадами. После взятия Швянта студенты, чуть отдохнув и наевшись из налаженной теперь в городе полевой кухни, перешли на позиции, что долго выбирал на карте Вуйнович. По ту сторону реки голосили посланники интенданта: князь дал приказ уходить из города, а те, кто не уйдет, познакомятся с остландскими орудиями.
Вуйнович велел устроить в городе три линии обороны. Одна — на самых подступах к Швянту, вторая — в городе и третья, наконец — в самом центре, огибая Замок, Княжий тракт и университет. Остландцы плотно окружили Швянт, и выйти из города не было возможности, но и войти — тоже.
 
Воевода опасался военных кораблей. Сколько ни толковали воеводе, что Длуга если и может что пронести по городу, так только легкую баржу — он оставался непреклонен. Но когда воевода отправил людей затопить баржу у входа в город, на тощеньком причале организовалась стихийная манифестация, ничем не уступающая выступлениям Бойко и его армии. И так уже разрушили город, навлекли на жителей цесарский гнев, но топить баржи бузотерам уже не позволят, как бы самим им не оказаться на дне Длуги.
Повстанцам повезло: отыскали суденышко остландской приписки, брошенное напуганным хозяином — его и отправили на дно, набив камнями. Но манифестация долго еще не расходилась, и «левоционеров» честили на все лады.
 
Стоило лавкам опустеть, как жители принялись за мародерство. Стефан послал отряд своей милиции искать вместе с Кордой любителей поживиться чужим добром. Из тех, что привели во двор Палаца, многие оказались проголодавшимися детьми, а у одной девушки в дырявой юбке на голове красовалось четыре шляпки — они с товарками совершили налет на шляпную лавку. Стефан, поборов брезгливость, велел детей накормить и отпустить, а взрослых — посадить в замковый подвал на хлеб и воду.
— Отчего ты их просто не повесишь? — спросил Корда.
Конечно, их следовало казнить. Но Стефана воротило от мысли, что придется восстанавливать виселицы, которые только что снесли.
Не сейчас бы.
И не ему.
 
Поначалу остландцы и впрямь жалели город. Они уже привыкли эти стены и эти трактиры воспринимать, как свои, а свое им было жаль рушить. А может быть, просто не верили, что не справятся с кучкой бунтовщиков без всяких хитроумных орудий.
Но и разговаривать с повстанцами больше не пытались.
Первые атаки захлебнулись еще на подступах к городу, на «первой линии» Вуйновича.
Стефан обещал Голубчику, что скучать в Бялой Гуре тому не придется — и намеревался сдержать обещание.
— То ли еще будет, — мрачно предрекал Вуйнович. — Они еще не привезли орудий. И, кажется, не привели магика...
Пока войско Голубчика обходилось без батареи, но все понимали, что это временно.
— Они не станут палить из орудий по Швянту, — отмахнулся Галат. — Они ведь считают его своим. Зачем разрушать свою собственность?
— Не станут, — Вуйнович поджал губы, — пока не разозлятся по-настоящему.
 
Сперва остландцы попытались войти через парк. Старинный, в котором еще князь Станислас охотился на зубров, был на самом деле прирученным лесом. Потом лес выстригли и приручили, сделав из него ровное полотно лужаек, прерываемое кленовыми рощами и усыпанное беседками и летними павильонами. Посреди в озерце плавали утки. Парк так понравился тогдашнему льетенанту Швянта, что он велел ничего в нем не трогать — только выловить из озера тела защитников города, чтобы не портить воду, — а после один из павильонов приспособил за летнюю резиденцию. Сейчас резиденция пустовала, а парк казался до смешного неопасным. Кто же будет воевать — утки из озера? Смешно...
Соладты двинулись вперед. И получили первый сюрприз, когда из маленькой беседки в них принялись стрелять. Стреляло явно несколько человек, потому что они успевали перезаряжать пистоли, и смертоносные хлопки частили без перерыва, один за другим. Беседка стояла на маленьком холме, и отряд на широком ковре из палых листьев оказался без защиты.
Отошли; выругались, перестроились. То, что в венчающем парк Летнем дворце наверняка кто-то засел, ожидали — но чтоб из кукольного павильона...
Отправили туда своих стрелков, а сами выбрали участок парка, где не было никаких построек — только ровные, засеянные осенними цветами лужайки.
Но стоило им немного продвинуться, как пасторальная лужайка вздыбилась, ощерилась саблямми, задымилась от выстрелов. Сам парк шел на них войной, и когда он с гиком и криком набросился на цесарских бойцов, некоторые не выдержали и обратились в бегство.
Бригадир Галка был доволен. К его замыслу рыть траншеи в парке сперва никто не отнесся серьезно: они, мол, просто взойдут на горку, да всех нас перебьют. Что же, бригадир поставил стрелков, чтоб не зашли. Воевода его затею одобрил, а до насмешников Галке было дела мало. А теперь, пожалуйте, его бригада одержала первую победу. Галка с сожалением глянул на дохлых уток, плававших в пруду печальными серыми комками. Тоже жертвы войны, бедные твари...
 
Отряду разведки было стыдно. Разведку следует проводить на территории врага, а тут что? Взбунтовавшаяся без причины молодежь да городская чернь. Им бы полагалось сражаться в Чеговине, покрывая себя славой — хоть уже доходили слухи, что сражения проходили не так славно, как должны были.
Им велели опасаться стрелков — предатели разорили склады с оружием, но пока и крыши, и окна молчали.
Мост перешли на удивление легко. Только застоявшаяся тишина слегка пугала. Перейдя мост, начальник отряда кивнул, показал жестами — половина направо, половина налево, — но не успели они разойтись, как в просвете меж домами что-то грохнуло, послышались возбужденные, грубые голоса, девичий крик. Скоро на солдат вылетело несколько перепуганных девиц. Капюшоны их плащей сбились, открывая взору прелестные встрепанные головки.
— Ох! Слава Матери!
— Помогите, помогите нам, господа солдаты!
— Вы не представляете, что там творится!
— Помогите, ой, помогите!
Девушки верещали, сгрудившись вокруг вовремя появившихся спасителей. Начальник решил, что с удовольствием расспросит их о творящихся в городе непотребствах. В особенности вот эту, темненькую, с колдовскими глазами — эти глаза смотрели на него, как на единственного защитника. Красавица протянула к нему руку, и на точеном запястье блеснул простенький белый браслет. Начальник на миг задумался: он что-то слышал уже об этом браслете. Но глаза с поволокой сбили его с мысли. Девушек становилось все больше,они заполошно верещали — что же это, подлецы напали на пансион?
Только когда из-под плащей сверкнула сталь, начальник вспомнил про браслет. У местных варваров считалось, что мать не может лишать человека жизни; и белые браслеты носят не рожавшие разбойницы, показывая, что им — можно.
Как многие последние мысли, эта пришла слишком поздно.
Бранке Галат не нравилось попусту тратить пули. Это мужчинам только бы пошуметь да попалить из огнестрелов, а ей ясно: если они собрались долго сидеть в городе, то оружие стоит беречь. И потом, сабля куда более к лицу приличной девушке, чем огнестрел.
 
Удобно устроившись на баррикаде — кто-то, по своей ли воле, или не в силах противиться реквизиции, пожертвовал повстанцам кресло, — молодой человек в форме студенческой армии что-то записывал, с трудом удерживая чернильницу.
— Что ты там строчишь, вражье семя?
— Хронику, — откликнулся тот. — Вот как мне писать: «Хожиста Горыль» или «Бригадир Горыль»?
— Пиши по-нашему, — посоветовал сидящий рядом человек постарше, — все эти «бригадиры» пусть остаются во Флории...
— Правильно было бы «сонер», — вставил кто-то, — как у древних, или у эйре, раз уж мы говорим «багад»...
— Правильно будет вообще на это бумагу не переводить, — вмешался первый. — Разве это война? Баловство одно...
— Капля камень точит... Ведь уже шесть дней стоим, братцы, и еще стоять будем... Вот ты в книжке потом напишешь: мол, Винная улица под командой хожисты Горыля стояла дольше всех...
— Значит, все-таки «хожиста», — кивнул хроникер и поскреб подбородок, тут же запачкав его чернилами. — Так и запишем. А младшего князя Белту, мы, значит, будем величать генералом, раз уж он идет с флорийцами...
— Какое «генералом»? Сказано тебе — командант!
Тут с крыши прокричали:
— Атанда! Идут!
Стало не до званий.
 
Скоро цесарские бойцы поняли, что легкой победы ожидать не стоит. Но слишком сильно не обеспокоились. Полки расположились в деревеньках вокруг города.
Ночь выдалась холодная и паршивая, облака скрыли луну. Было неуютно, но нападения никто не ждал — не станет это вражье семя оставлять свои баррикады. Разве кто решит улизнуть, пока не началось.
После говорили — Дикая Охота. Те говорили, конечно, кто, как местные, в эту охоту верил.
Но ведь хочешь-не хочешь, а что-то такое подумаешь, когда прямо из ночи на тебя вырывается замотанный в черное отряд. Те, кто выжил после столкновения с ними, после рассказывали, что у предводителя Охоты были огромные клыки, которыми он рвал горло солдатам, а у его коня из ноздрей вырывался дым, а пасть сверкала пламенем. И бился он не по-человечески, сабля его летала с такой скоростью, что тело, не успев понять, что уже лишилось головы, еще продолжало драться, а голова уже лежала у ног. Нет, не иначе как Враг рода человеческого явился им в этом обличье. Или повешенный бунтовщик Яворский вернулся оттуда, куда был отправлен справедливой рукой, и теперь веселится с такими же товарищами...
Несколько ночей спустя бойцы поняли, что от «охоты» не спрятаться никому. Как ни вглядывайся в ночь, как ни жги костры, каких зорких часовых не ставь — будто сами врата ночи распахивались, и вываливалась оттуда потусторонняя братия.
— Вот ведь трусы, прости цесарь, — сердился полковник. Он поклялся следующей же ночью вытрясти из этих ряженых душу.
Следующей ночью, после очередного нападения, полковника нашли обезглавленного и обескровленного.
Потусторонняя братия со смехом возвращалась в родные стены — еще горячая, взбудораженная после боя. Скакали через парк, доехали до поста, назвали пароль и стали наперебой рассказывать о вылазке завистливо глядящему патрулю. Выглядели они и вправду то ли как порождения тьмы, то ли как бродячие артисты: черные плащи, лица в саже с белыми подглазьями.
Это князь придумал. Будет, мол, остландцам их Охота. Обрядил свою милицию в это непотребство — а гляди, работает.
— Часового-то чуть родимчик не хватил!
— Как заорет: «Нечистая!» Они повскакали...
— А я с двумя сцепился, ей-Матери, обоих положил! А, чего там, они от страха обмерли...
— А князь на полковника ка-ак замахнулся, да как разрубил пополам, сверху донизу!
— Так уж и пополам — саблей-то!
— Да чтоб мне... Братцы, а князь-то где?
— Да вы что, песья кровь, вы куда смотрели-то?
Панические голоса взвились и тут же смолкли, потому что князь беззвучно возник рядом. Кто-то охнул от неожиданности, кто-то сотворил знак Матери. Все-таки тех остландцев можно понять: у самих ведь сердце в пятки рухнуло. Да и выглядел Его светлость, как вернувшийся с Того берега: бледный, весь в крови — но довольный.
— Не надо беспокоиться, — сказал он мягко и кивнул милициантам, чтоб ехали дальше.
 
Когда у Стефана было время передохнуть, он себе дивился. Тому, с какой легкостью он стал убивать — пусть и тех, кто с оружием. Тому, как удобно ему было теперь управлять теперь летучими мышами — а ведь давно ли и помыслить не мог, как это делается...
Бойко засылал в город своих людей: якобы мирных жителей, бежавших от произвола в городе, женщин из веселого дома на Кошачьей улице. Прибегали и мальчишки из пригородных поместий, где остландцы остановились на постой — дети просачивались в город без особого труда, но если их ловили, то вешали, не глядя на возраст.
И все же мышам Стефан доверял больше.
Он посылал их в разведку каждую ночь — чтоб понять, куда «Охоте» лучше бить в этот раз, но прежде всего — чтоб узнавать новости из Остланда. Мыши почти ничего не видели, летали по звуку — но вот слух у них был превосходный. И Стефан сам будто выскальзывал из окна и подслушивал — когда у костра, а когда — из-под потолка особняка, в котором расквартировалось военное начальство.
 
От цесарского гарнизона повстанцам достались пушки на бастионах и одна мортира. Оживили — не без труда — древнюю бомбарду, которая отдыхала на солнце возле барбакана, и использовалась разве что в детских играх.
Они едва не растерялись, поняв, что к орудиям поставить некого. Держать огнестрелы и милиция Стефана, и люди Бойко как-то научились, но с артиллерией дела никто не имел. В конце концов нашлись бывшие гвардейцы Гайоса, получившие вместе с остландцами какую-никакую подготовку, и бомбисты, утверждавшие, что, раз в самодельных зарядах они разбираются, так и в этих как-нибудь разберутся.
 
Рута Гамулецка думала — видел бы ее покойный супруг, решил бы — вот уж пошло у них дело. В трактире кипела работа, те из «Общества жен и вдов», кто хоть что-то соображал в готовке, и простые горожанки, жалевшие «наших солдатиков» — все были приставлены к делу. Шутка ли, накормить целую армию. Кто-то обедал на месте, но у черного хода уже переступали лошади, впряженные в телегу, ожидая, пока их нагрузят обедами. Из-за «стратегического расположения» ее трактир отвечал за бойцов по всему Княжьему проезду — а это столько ртов, сколько Рута в самые горячие годы не кормила.
И на кухне будто шла война: тут шипело, чадило и гремело.
— Поторопитесь!
Мальчишки принялись носить в телегу горшки с едой. Рута в который уж раз вытерла мокрый лоб и с удовольствием нащупала в фартуке записку от «своего студентика». И ведь подумать — не студентик уж давно, был за границей, приехал, как с картинки, Рута его грешным делом не узнала... И прикипел к ней так, что товарки шепчутся: мол, присушила. Что там, сама готова так подумать.
Если б только выбраться им живыми... Уж и устроили бы свадьбу. Не как ту, первую, на которую ее, совсем юную, потащили, как бычка на веревочке...
Но звон свадебных колоколов в ее грезах оказался всего лишь перезвоном колокольчика, сообщающего бойцам, что обед готов. Рута встряхнулась:
— Ну, одну подводу отправили, что стоим, грузите следующую!
Покойный пан Гамулецкий, увидев такую работу, был бы доволен. Но вот узнай он, что за такое никто не платит, пожалуй, снова сошел бы в могилу...
 
— И гляди, прут и прут... Сейчас я вот этого... — юноша привык уже к отдаче длинного чезарского «фучиля», не то, что в первые разы, когда тот просто выскакивал из рук.
— То, что ты сражаешься вместе со сбродом, Лойко, не обязывает тебя перенимать их жаргон, — важно сказал его товарищ и тоже выстрелил. Все-таки удобное это дело, когда не нужно после всякого выстрела перезаряжать...
— Не называй их сбродом, — серьезно сказал третий стрелок, с длинными волосами, забранными под сетку, и белым браслетом на руке. — Это непатриотично. И ты опять уложил моего..
— Откуда мне было... Баська, пригнись!
Пуля ударила в фигурку святой, украшающую галерею; пригнувшуюся Баську обдало белой пылью.
— Святая Барбара, храни нас, — тихо пробормотала девушка. — Взорвать бы тот мост...
— Без тебя взорвут. Знай стреляй.
Еще один солдат на мосту захромал и упал.
— Не обиделась бы на нас Матушка, — сказал Лойко.
Не их вина, в конце концов, что высокий храм Барбары-защитницы так удобно выходит галереей прямо на мост. И что из этой галереи им до сих пор удавалось сдерживать ало-черных, не давая им перейти мост.
— Мать на нашей стороне, — заявила Баська. — Или ты в этом сомневаешься?
— Как же, — фыркнул юноша. — Это было бы непатриотично...
 
А потом к Швянту подтянули подкрепление.
«Тьмы и тьмы их шли на благословенную землю Матери нашей, и не было им конца», — процитировал Вуйнович, глядя из бойницы барбакана на собиравшиеся к городу войска.
— Что это, воевода? Или мало нам здесь поэтов?
Старый генерал в последние дни становился сентиментальным. Уже по всему Швянту рассказывали, как Вуйнович пустил слезу, увидев, как развевается над Княжьим Замком бело-зеленое знамя. Cтефана же больше беспокоили слухи о том, что тот впридачу схватился за сердце.. Вот и теперь, рассматривая чужие войска, он теребил жесткий воротник мундира. Того самого, в котором сражался еще у Яворского.
Потерять Вуйновича сейчас — значило бы проиграть войну. Воевода отказывался уходить из города, как бы Стефан его ни просил, утверждая: хожистам своих, выпестованных багадов он доверяет как самому себе. Но Белта представлял себе, на что похожа белогорская вольница без присмотра, и уже опасался, как бы задуманная им кампания не превратилась в обычный лесной разбой...
Вуйнович опустил волшебное стекло.
— Твой друг цесарь тебя, очевидно, ценит... Точнее, твою голову.
Воевода сухо, дребезжаще рассмеялся.
— Их мало, — сказал Стефан, — Это, возможно, гарнизоны Чарнопсов и Вилкова... да и все.
Посреди дня он кутался в темный плащ, лицо закрывала шляпа с самыми широкими полями, которые он только смог найти — но всякий раз он возвращался с ожогами, и не все заживали за ночь. Пан Ольховский по несколько раз на дню укреплял свое заклятие, и только благодаря ему Стефан до сих пор не сгорел, как спичка.
— Матерь с тобой, князь. Не многого ли ты просишь? На твою роту, один мой отряд и студентов этих пятнадцати тысяч хватит с лихвойОн смягчился:
— Я понимаю, что ты хочешь освободить дорогу брату. Но Марек возвращается со своими легионами. Они и вооружены, и обучены куда лучше, чем наша полевая братия.
Полевая братия тоже на что-то да годится, подумал Стефан, вспомнив ночную вылазку с Охотой. Как там говорил Корда? «Возможно, они станут бояться князя — но с князем им бояться будет нечего...»
А сам-то себя не боишься, князь?
 
Стефан и на следующую ночь повел Охоту; и все было бы хорошо, если бы посреди самой драки едва не свалился. Его вдруг повело, тело ослабло, как после горячки. Он схватился за плечо оказавшегося рядом бойца.
— Князь? Что? Ранили?
Кажется, и вправду — колени подогнулись, он попытался удержаться на ногах, но едва не ткнулся носом в землю — кто-то подхватил.
— Твоя светлость! Да что же это...
Глаза заволокло, никого не видно, издалека доносятся невнятные голоса. Потом и голосов не стало.
Он снова оказался в цесарском дворце, из раскрытых окон знакомо пахнуло тяжелой, соленой водой, и надавила тоска: он ведь уже решил, что выбрался, что дома... Дворец меж тем был необычно пуст, как будто все уже перебрались в Летний — а его Лотарь не захотел брать с собой...
Верно — они же поссорились.
С нарастающим беспокойством Стефан из одной пустой галереи переходил в другую, пока не оказался в тронном зале. Высокие двери открыты, но и здесь — пустота.
— Ваше величество!
Стая летучих мышей, вспугнутая его голосом, слетела из-под потолка, обогнула пустующий трон — и только тогда Стефан увидел, что обитые тканью спинка и сиденье красны от крови.
— Вот и трон я вам приготовил, племянник, — брюзгливо сказал из-за спины Войцеховский. — Что же мне, и охотиться за вас прикажете?
Стефан пошел вперед, завороженный видом алых ручейков, стекающих по спинке и подлокотникам трона, сбегающихся в лужу внизу.
— Не пейте мертвое, — окликнул «дядя», — я говорил вам, это вредно для желудка.
Но Стефан уже не мог остановиться, он подставлял ладони под струйки, набирая кровь, пил и все не мог напиться.
 
Стефан обвел сухим языком потрескавшиеся губы. Что такое. Ведь только что пил...
Нет — это был сон.
В глазах все еще плясали алые отпечатки...
Закат. Ну конечно же. Он не заметил, как солнце стало садиться... Видно, оно и выжгло его до основания.
— Князь, наконец-то! — а это Стацинский. — Все так тревожились о вас, Каким-то образом Стефан оказался в Палаце. Повстанцы настаивали, что его место — в Замке, но там было слишком много зеркал. У себя же дома Стефан велел домоуправителю все поснимать — мол, начнется бой — и побьются.
Стефан снова попытался облизнуть сухие губы. Нет, просить напиться у Стацинского он не станет.
— Сколько... я проспал?
— Еще день, — сказал Стацинский. — И мы, кажется, проигрываем...
 
Остландцы навалились разом: хорошо вооруженные, многочисленные отряды — против армии, вооруженной с чужого плеча и успевшей поистратить черный порошок. Ало-черные наступали упорно, явно рассчитывая пробить внешнюю линию обороны и вступить в город, а там уж можно будет разместиться с удобством и бить по средоточию повстанцев, пока не сдадутся — или пока живых не останется.
 
Было не до роскоши — обирали убитых. Хожиста Завальничий придумал нанимать за медяк саравских мальчишек, чтоб те собирали патроны. Так и так ведь копошатся в грязи, а тут хоть будут с пользой. Один ребенок лет шести, быстроглазый, с проворными руками, повадился все трофеи приносить прямо «дяденьке хожисте». Дяденька ему улыбался, сажал на колени и кормил горячим обедом, что подвозили от Гамулецкой. А через день держал дитя на руках, пытаясь зажать рану; мордочка скуксилась, и ребенок тихо хныкал, пока не затих. Когда добрые сестры его переодевали, то на груди нашли мешочек со сложенными медяками. Хожиста сам донес ребенка до парка, где теперь хоронили, а после разогнал всю «детскую службу», сунув каждому по золотому и велев не крутиться возле баррикад.
 
Стефан этот гром слышал будто издалека. В ушах шумело. Он упал на диван в кабинете с зашторенными окнами. Теперь он понимал, почему для вампиров нет посмертия — они отбывают свою кару на бренной земле, и наказание бесконечно, потому что каждый день солнце поднимается вновь. Стефан успел подумать: вот сейчас бы и попросить анджеевца снести ему голову, но не успел — глаза сами собой закрылись, и наступила тьма.
Во тьме было блаженно.
 
О защитниках аванпостов на Винной и на Окраинной скажут, что они дрались, как львы, в этом хроникер не сомневался. Хотя львы — остландский символ, лучше написать «как соколы», пытаясь заклевать превосходящего числом врага. Но аванпосты пали; решение хожисты Готыля отступать к банку в начале Винной — пока не поздно — было неизбежным.
Хроникер не знал, остался ли кто-нибудь на Окраинной, но из их багада осталось четверо. Сам он где-то потерял чернильницу, а стопка листков с описанием битвы, которую он держал под мышкой, пропиталась кровью. Остаток багада поднялся на второй этаж — стекла тут были все побиты, кажется, хотели грабить, но княжеская милиция не дала. Тяжело дыша, хроникер устроился на подоконнике, неловко зажимая бок локтем. Незадача с этими листками, все придется переписывать..
Под окном неумолимо продвигалось цесарское войско. У хроникера еще оставалось несколько зарядов в фучиле, и он, тряся головой, чтоб стряхнуть со лба липкий пот, принялся целиться.
А потом увидел то, отчего выронил бы фучиль и хватился за чернильницу, если б не потерял ее раньше. Прямо на остландцев вылетела из переулка Дикая Охота. Вклинилась, врезалась, пошла косить. Хроникер никогда прежде не видел Охоты днем — никто не видел — и, наверное, при свете солнца бойцы с размалеванными сажей лицами больше напоминали бы скоморохов — если б та не дрались. Раскрыв рот, забыв о ране, он глядел на на предводителя Охоты.
«С каждым ударом его сабли валился наземь враг, а удары сыпались без остановки, ввергая в ужас вражескую армию», — шевелились губы хроникера. Вражеской армии и впрямь было неуютно, не привыкли они драться на таких узких улочках. Строй смялся, остальные охотники теснили остландцев с флангов.
О предводителе Охоты все знали, что это — сам князь, хоть никто об этом не говорил. Проломившись, как через бурелом, сквозь черно-красное войско, начальник охоты оказался перед сержантом. Взмахнул саблей — сейчас голову снимет — но тут один из опомнившихся стрелков попал ему в грудь. Всадник покачнулся в седле, уронив руку с саблей, и остландский сержант тут же вонзил штык ему в грудь. Хроникер едва сам не упал с подконника; как так, князя зарубили! Остальные «охотники», зашумев, тоже принялись стрелять. С соседней улицы к ним уже спешила помощь.
Чем кончился бой, хроникер не узнал; сомлел и сполз на пол.
 
Когда сознание вернулось, Стефан безошибочно ощутил за окном поздние сумерки.
... — буди его, Фелек. Люди беспокоятся, думают, что князь убит, — брюзгливый голос Вуйновича. — Да и что с ним такое, можешь ты мне объяснить?
— Князю стало нехорошо вчера, во время вылазки, — Стацинский умудрился не соврать. — Его светлость не пожелали ехать в шпиталь...
— Шпиталь! — раздосадованно воскликнул Вуйнович. — Да у нас сплошной шпиталь вместо революции! Этот чахоточный поэт, Марецкий еле на ногах держится, так теперь еще и князь...
— Я здоров, воевода, — сказал Стефан, выходя из кабинета в приемную. — А самому бы вам поберечься.
— С вами, пожалуй, побережешься... Матерь предобрая! Где же тебя так обожгло, мальчик?
Стефан, ничего толком не понимая, коснулся щеки и зашипел.
— Факелом, — он быстро придумал оправдание, — кто-то из остландцев решил, что духов Охоты лучше всего поджечь...
Вуйнович зацокал языком. С неприятным чувством Стефан взглянул на часы. Выходит, он пролежал в спячке весь день — а рядом шел бой...
Судя по отдаленному шуму, бои еще продолжались.
— Что в городе?
— Восточные аванпосты потеряли, — Вуйнович не дал Стацинскому доложить. — Первая линия пока держится. На Винной их отбросил твоей светлости отряд. Но капитан Новак убит, а люди решили, что это ты...
— Что значит — убит? Когда?
Тут уж отчитался Стацинский:
— В ваше... отсутствие был вестовой с аванпоста на Винной, сообщил, что там нужна помощь. Капитан Новак решил собрать Охоту...
— Охоту? Среди дня? Почему без приказа?
Он осекся. Некому было приказывать.
— Отчего не разбудили?
— Не смог, — честно сказал Стацинский. И добавил для Вуйновича: — Князю было слишком плохо.
— Так почему же...
— А меня бы они слушать не стали, — воевода вынул из кармана пузырек с каплями и отдал Стацинскому, чтоб тот накапал ему в рюмку. Дышал он тяжело. — Это не рота, а твоя милиция. На твоем месте, мальчик, я бы показался людям — раз уж ты пришел в себя. Они беспокоятся, подавай им князя.
— Будет, — сказал Стефан. — Будет им князь.
Новака отнесли в часовню в Палаце, в ожидании, пока приедет за ним похоронная служба и отвезет на кладбище, если дадут стрелки с чужой стороны, или в парк прямо перед домом Белта. Стефан не мог войти в часовню, но долго стоял перед ней, разглядывая лицо своего погибшего капитана. С него смыли сажу, но кое-где еще красовались черные пятна. Ведь как глупо, как глупо погиб... А ведь он был среди тех, кто клялся, что до смерти — и дальше... Стефана пробрало дрожью. Но ведь клятва — дана. И раз уж так клялись, то, возможно, можно было бы этого слугу сейчас поднять, чтоб служил, как обещал. Ведь совсем молодой еще, и погиб — да, по собственной глупости, но и по Стефановой неосторожности... И ведь сам сказал слова там, на Холме, никто не тянул его за язык. Можно дождаться, пока явится служба и вынесет тело из часовни, а потом под благовидным предлогом остаться с ним одному...
Стефана остановил взгляд Матери со стены — сейчас, кажется, гневный.
Что ты делаешь, сын мой? О чем думаешь...
Да ведь я тебе больше не сын, и в дом свой ты меня не пустишь...
Стефан оставил свою затею и со вздохом попрощался с капитаном.
 
Его «Охота» еще сражалась, но уже не на Винной, а на Кошачьей: первая линия обороны проламывалась под натиском остландцев. На Речной улице у защитников баррикады вовсе не осталось патронов, и единственное, что задерживало остланцдев — это сама баррикада и мебель, которую выбрасывали на них с верхних этажей.
В парке большой отряд в стальных нагрудниках сцепился с «траншейными войсками» и осадил Летний дворец, из которого отстреливались все тише.
Стефан обычно находил предлог, чтоб отозвать адъютанта — не желал, чтоб Стацинский смотрел, как он «охотится». Но на сей раз анджеевец поехал рядом. Низкая луна повисла над городом, покрытое пятнами желтое лицо словно всматривалось с интересом: чем же это закончится?
Стоило ей взойти — и Стефан чувствовал себя до краев наполненным силой, и плескалась в нем, грозя перелиться через край, злость — на остландцев и на себя. Он не стал закрывать лица или мазать сажей, и на заставах его пропускали с радостными возгласами:
— Князь! Князь! А говорили...
— Да ерунду болтали! Нашего князя так просто не убить...
Он вломился в драку сходу, едва разобрав, где чужие, где свои. Уворачивался от штыков, подставлял лицо под алую взвесь. В него стреляли, но даже пули сейчас летели медленно, и Стефан навострился отбивать их саблей. Почуяв рядом живого предводителя, ожила и Охота. И без того вымотанные остландцы дрогнули, отступили.
— Эгей!
— Так им!
— Князь с нами!
— За Бялу Гуру! Э-эх!
Стефан добрался до сержанта, тот, ошалев от ужаса, кричал солдатам:
— Отходить! Отходить к церкви!
Стефан настиг его и ударил по шее, поверх стального нагрудника, едва не снеся голову. Брызнул, обдал Стефана фонтан крови. Заулюлюкали сзади милицианты.
После победы на Кошачьей усталую милицию он отпустил спать, и отправился вместе со Стацинским в парк — на помощь бригадиру Галке, от которого прискакал перепуганный вестовой. Под утро в траншеях уже не сидели бойцы Галки, а лежали тела в красно-черной форме, а оставшихся в живых стрелков загнали в Летний дворец. Но ночь опять кончилась слишком рано, и пришлось торопливо возвращаться в Палац Белта, чтобы не зацепило рассветом.
Это было не смертельно. Все считали, что Стефану стало плохо из-за легкой раны, полученной в бою и утаенной из гордости. Днем воевода мог прекрасно обойтись и без него, а оставшимся «милициантам» он наказал в случае, если не найдут князя, идти к воеводе.
 
И все равно он не мог забыть насмешливый голос Корды:
Если ты будешь падать в обморок всякий раз на рассвете, из тебя выйдет плохой полководец.
 
В следующие несколько дней им казалось, что все может получиться. По остландским позициям били из пушек почем зря. Брошенный особняк в предместье, куда привыкли уже летать стефановы мыши, оказался разрушен, Голубчику и его офицерам пришлось переехать в помещичий дом неподалеку. В конце концов Вуйнович приказал артиллерии замолчать. Им-то батарею подвезут, а мы, если теперь поиздержимся, после разве что яблоком в них сможем бросить... Внесли в чужие ряды смуту, да и хватит. На «внешних укреплениях», как гордо именовали заваленные камнями и бревнами окраинные улочки, защитники пока выдерживали натиск.
— Не давайте им занимать дома, — приказывал Вуйнович, — и подниматься на крыши!
Если поднимутся — оттуда по нам и станут стрелять.
Все проходы было не перекрыть, и враг все равно просачивался в город. Случалось, что оставшиеся горожане сами проводили внутрь остландские отряды, устав прятаться по погребам.
Шпитали переполнились: и тот, что был при приюте святой Барбары, и университетский, и тот, что Стефан велел устроить в бальной зале Палаца.
И все-таки — пока— держались.
Тем более, что с побережья пришли наконец-то радостные вести.
 
Маршал Редрик, стоя на небольшом холме за разрушенной деревней, глядел на город по другую сторону реки с досадой и долей восхищения. Дома все сопровождали его сочувственными напутствиями, понимая, что цесарь просто-напросто отправляет его в ссылку. Сам он благоразумно молчал, понимая, что в Белогории лучше, чем на Хуторах, куда за пару дней до этого отправили Клетта. Тайника обвинили в государственной измене. Именно по его наущению Цесарь вернул мятежника Белту в Бялу Гуру — и поглядите, что он учинил. Впору задаться вопросом, для кого из наших врагов старался господин Клетт..
Потому сам он послушно отправился, куда приказывал цесарь, думая, что скоро вернется с победой.
И поди же ты.
Хотя восстание вызывало у него, как у любого остландца, праведный нгев, в глубине души он отчасти гордился своим противником. Обещал, что скучать они не будут — так и не скучают.
Но до чего упрямое племя! Битый месяц сидеть здесь, окружить город так, чтоб мышь не проскочила, и получить такой вот сюрприз. Хотя — тьфу, гниль! — мышей здесь как раз полно, только не обычных, а ночных тварей... Редрик брезгливо утер лоб, который тварь задела крылом. Говорят, они в темноте бросаются на белое — не ровен час, вцепится в лицо. Но возвращаться в ставку не хотелось — там все тут же разругаются, узнав о новом приказе. О том, что творилось в столице, когда там узнали новости, не хотелось даже думать. Поистине — иногда на фронте безопаснее...
— Да что это такое! Тут город битый месяц уж взять не можем, теперь еще и побережье! Никак взбеленились они все в этой Белогории?
— То-то и оно, что взбеленились. А я говорил, господа, я предсказывал, что одной столицей дело не кончится! Что они сделали? А? Что, по-вашему, они сделали? Стянули сюда войска, оголили границу... А теперь пожалуйте, к нам идут флорийские войска. Через наш же, простите за выражение, тыл...
— А приказ вы видели? Так и будут нас бросать туда-сюда, и хоть бы с толком..
— Ах, теперь вы изволите быть недовольным. Вы-то решили, что сможете отсидеться вдали от настоящей войны — и какая незадача!
— Да не стыдно ли вам сплетни повторять? Я еще в самом началае самолично просил о переводе на чеговинский фронт...
— Полно! — вмешался Редрик. — Что вы клюете друг друга, будто в девичьем пансионе... Никому не приятен такой порядок дел, но что ж, мы все служим цесарю...
Кто-то тронул Стефана за плечо; горница с препирающимися офицерами, которую он почти видел своими глазами, хотя и знал, что такое невозможно, исчезла; с кружащейся головой он снова стоял на балконе Палаца.
— Зачем ты выходишь, Стефко, — недовольно сказал Корда, — когда-нибудь в тебя попадут. Дождись Марека, а там уж можете оба сколько угодно красоваться на балконе...
— Казинка, Стан! — проговорил Стефан радостно, когда земля под ногами перестала быть ненадежной. — Они наконец-то высадились! У Голубчика новые приказы, возможно, их теперь отправят туда!
Стан не спросил, откуда он это знает. Он обрадовался хорошей новости, хотя Стефан был и не в состоянии сказать ни сколько кораблей прибыло, ни как далеко продвинулись те, кто с них высадились.
 
— Я пришел поговорить с тобой о том, о чем ты, князь, говорить не любишь. Как военный интендант города, должен тебе сказать, что городу в скором времени понадобятся деньги, — заявил Корда. — И понадобятся они, как водится, быстрее, чем ты думаешь. — Нужно будет заплатить... да хотя бы пани Гамулецкой — сколько дней вы уже едите горячие обеды, и никто не заплатил ни копейки? Я уже молчу о тех долгах, в которых влезли студенты Бойко, чтоб раздобыть форму и некоторое оружие... Да и город, — Стан кивнул за окно, — нужно будет восстанавливать.
— Что ты хочешь сказать?
— Мы были у твоей родни. Вспомни все эти... погребальные украшения. Я все больше убеждаюсь, что россказни о богатстве вампиров — не просто россказни...
— Матерь добрая, Стан. Пару месяцев назад ты и самих вампиров почитал сказками...
— Что же делать, если ты меня переубедил? — Корда пригладил ус. — Мы, стряпчие, имеем привычку верить доказательствам.
— Ты ведь говорил, что мой брат женится на чезарском состоянии. Я лучше попрошу денег у его родственников, чем... у своих. Тех я не приведу на свою землю и не буду у них одалживаться.
— Одного из них, — тихо сказал Корда, — ты сюда уже привел.
 
На исходе этих нескольких дней, когда положение повстанцев не казалось плачевным, вестовой прокричал, примчавшись в замок:
— Батарею тащат!
В подвижной батарее разглядели со стен четыре мортиры и по меньшей мере семь пушек. Судя по обрывкам разговоров, что слышали Стефановы мыши, орудия пришли не из Остланда — слишком далеко было бы везти, — а из соседних гарнизов — Чарнопсов и Ясенева. Это радовало: Галат надеялся на «товарищей из Ясенева», и теперь, когда их гарнизон обеднел, тем сподручнее будет действовать — если только их всех не перехватали на следующий же день после захвата столицы.
К вечеру окраины Швянта уже горели, и защитники баррикад «второй линии» кашляли от дыма.
Как оказалось, с кораблем Вуйнович как в воду смотрел. В темную воду Длуги, куда пришло судно, уставленное орудиями — и, напоровшись на затопленную баржу, бессильно поливала зажигательными ядрами предместья из которых, слава Матери, почти все жители сбежали заблаговременно. В центре Швянта теперь толкались те, кто вовремя не ушел. Они тряслись в храмах или искали убежища в приютах. Повстанцы, недолго думая, направляли на баррикады всех, способных держать оружие.
Остландские позиции теперь защищали цесарские маги, и как ни старались новоявленные артиллеристы, удар чаще всего сбивался, и снаряд не долетал до цели.
Пан Ольховский на вид был совсем плох. Сдобные щеки ввалились, и весь он как-то потемнел и, казалось, уменьшился.
— Вот что, панич, — проговорил он, задыхаясь, как после долгого бега, — силы мои кончаются, а эти, — он кивнул за окно, — давят и давят, песьи дети…
Стефан молчал, ожидая, когда вешниц соберется с мыслями — и с силами.
— Они там… навострились защиту ставить. Мне ее не сбить, даже с помощниками. А пока у них щит, по ним палить — только заряды тратить. Они удары отведут, а потом дождутся, пока мы без зубов останемся…
— Что же делать?
— Стихию бы… чистую стихию, чтоб колдовство растворила. Дождь или грозу, — вешниц нервно потер руки. — Только у нас уж силенок не хватит — грозу вызывать, да и не нам бы… Ты вот что, панич. Ты бы приказал своим собрать по городу ведуний.
— Ведуний?
— Ну да. Бабок, девок — знающих. Они-то все заговоры на призыв дождя должны помнить…
Так и получилось, что скоро бойцы Стефана уже стучались в двери не успевших опустеть домов в бедных кварталах, спрашивая, нет ли там “знающих”. В городе куда меньше нуждались в дожде, чем в деревнях — но путь к окрестным деревням был теперь отрезан. И все же во внутреннем дворике Княжьего дворца собралось около полсотни девушек и женщин постарше, небогато одетых и недовольных. Недовольны они были не тем, что оказались во дворце. Пан Ольховский строго-настрого запретил приводить ведуний насильно: колдовство из-под палки не будет иметь никакой силы, а вот приведший ведьму солдат может заполучить нехорошую болезнь. Собравшиеся костерили на все лады и остландца, и новых хозяев города, превративших этот город невесть во что. Бойцам на галереях они показывали кулаки, а стоило тем погрозить, как ему хором обещали все известные и неизвестные напасти. Женщины из “багада Бранки” пытались их успокоить, но шум во дворике унялся, только когда пан Ольховский спустился и попросил помощи. Тогда голоса снова взвились: каждая из ведуний пыталась убедить товарку, что ее заговор самый действенный — еще прабабка его пользовала в большую засуху, а от ваших, пожалуй, тут все возьмут да окривеют…
С той стороны снова заговорили пушки.
— Пообедали, песьи дети! Чтоб им подавиться!
Стреляли по бастионам.
— Да пошли ты им, панич, приказ не отвечать! Все равно ядра сейчас куда попало падать будут, еще обратно прилетят! Дождя пусть ждут, дождя!
Стефан отправил к Галату гонца, без всякой уверенности, что тот доберется. Стрельба все усиливалась, мутный воздух пах порохом и гарью; совсем рядом снова занялось зарево. И в этом почерневшем воздухе сперва тихо, а потом — все громче, пробиваясь через грохот пушек, раздались из внутреннего дворика женские голоса. Сперва нестройные — непонятно было, что у затянутого ими заговора одна мелодия. Но чем дальше они выпевали одни и те же четверостишия, без устали, не меняя интонации, тем слаженне становилась песня. Слова слышались все отчетливее, голоса сливались все плотней, и явственно проступал завораживающий ритм.
 
Дожди обложные, ливни проливные,
Идите сюда, сойдитесь.
Облака, все небо собой закройте,
Ливнем землю умойте,
Сойди с неба, вода,
Во славу Матери сюда.
Грому греметь, ветру шуметь.
Слова мои, все до слова сбывайтесь,
Потоки небесные, изливайтесь.
Ключ, замок, язык.
 
И повстанцы завороженно уставились в небо где ниоткуда собирались тучи — дохнуло влажным холодом, небо стало фиолетовым, и из фиолетового полило. А потом полило ядрами из пушек — на остландцев.
 
Они держались — и постепенно, то молнией, то голубем, стали доходить до них вести из других городов.
В Вилке повстали.
В Ясеневе отбили у остландцев оружейный завод.
Около Креславля вольные багады разбили остландский отряд, движутся теперь к городу.
За Бялу Гуру.
За князя.
 
На странный стрекот с той стороны сперва не обратили внимания. Кроме Вуйновича: он навострил уши, как охотничья собака, а потом выругался такими словами, каких Стефан прежде от него не слышал.
Отведя душу, он сказал:
— Ну, вот и конец нам, твоя Светлость. Картечницу притащили.
 
Первым досталось бойцам на берегу. Артиллерийский расчет только что бурно обсуждал, где им дальше брать снаряды, потому что имевшиеся уже почти закончились, а потом на том берегу что-то быстро зацокало, и стоящего над пушкой гвардейца подкинуло в воздухе, бросило на лафет. Тому, кто стоял рядом, голову проломило, как спелый арбуз, и как в арбузе, вскрылась красная мякоть. Студента в эйреанке прошило картечью, и он сперва тупо разглядывал пятна на куртке, а потом упал.
— В стены! Все в стены! — кричал во все легкие посланный Вуйновичем курьер, пока не поперхнулся и не замолчал. Картечница, как сама смерть, косила всех без разбору, и нельзя было предсказать, откуда она начнет бить в следующий раз. В шпиталях добрые сестры, призывая Мать, освобождали койки, сгоняя с них только пришедших в себя раненых, чтобы уложить других.
 
Бальная зала Палаца, ставшая шпиталем, была переполнена. Курьеры с переломанными ногами, солдаты с оторванными ядрами конечностями, дети, раненые случайным выстрелом. Совсем рядом добрые сестры заворачивали в простынь мертвеца, тихо напевая Материнскую колыбельную.
— Князь! — позвали его с одной из коек. — Князь Белта!
Парнишка, совсем молоденький; ноги под накинутым на него одеялом кончались у колен.
— Мы побеждаем?
Стефан склонился над ним:
— Как твое имя?
— Михаляк... Каетан Михаляк, товарищ из багада Фили... ой, то есть, из княжеской роты...
Значит, парнишка — из тех, кто присягал Стефану на холме. А ему так солнце слепило глаза, что он и не заметил.
— Побеждаем, — твердо сказал Стефан.
А ведь он полагал восстание плохо отрепетированной театральной партией, и участвовать в нем стал больше от безнадежности. И все это время он смотрел на происходящее остраненным, слегка скептическим взглядом.Как смотрел бы остландец. Но теперь шпиталь полон, и права на отстраненность у него больше нет.
Михаляк улыбнулся. Стефан велел ему отдыхать и, поднявшись, столкнулся с добрым отцом.
— Ложь во спасение не считается оскорблением Матери, — сказал тот вполголоса, — но ведь дела наши плохи.
Голос его и выговор показались знакомыми. Стефан пригляделся и выдохнул:
— Отец Эрванн? Какими судьбами вы здесь?
— В Цесареграде снова были погромы, — вздохнул тот. — А защитить от них моих прихожан теперь уж некому. Храм они подожгли.
— Как же... — Белта вспомнил библиотеку доброго отца.
— К счастью, — тот расправил плечи, — Матушка в милости своей не позволила случиться пожару. Но люди в этот храм больше не приходят...
Или Мать и в самом деле чудодейственно вмешалась... или — и это Стефану казалось куда более вероятным — сам отец Эрванн не так прост, как кажется.
— Многие из них покинули город, — продолжал отец Эрванн, — и я последовал за ними... А теперь матушка привела меня туда, где я нужен.
И еще как нужен. Будет вешницу хоть кто-то на смену...
 
Картечница замолкла только поздно ночью. Стефан оседлал Черныша и отправился к остландским позициям один. Одному было хорошо в просторной, привольной ночи. Хоть он и привык к лязгу сабель рядом, гиканью своих и брызгавшей в лицо чужой крови. С собой у него была полученная у бомбистов «смертельная смесь». Неизвестно, что именно в нее намешали, но Стефану было с гордостью обещано, что если это полыхнет, «так в Шестиугольнике будет видно, а в Драгокраине так и слышно».
Артиллерийский рассчет расположился в поле, в стороне от разрушенной деревни. Стефан с осторожностью пробирался мимо костров, незамеченный солдатами; кто-то, правда, оборачивался, почувствовав рядом движение, но не видел ничего, кроме пятен огня перед глазами. Тихо ступая, Стефан добрался до картечницы. Орудие, даже спящее, выглядело смертоносным.
Видели бы меня сейчас его величество, — некстати пришло в голову. Да и прочие остландские знакомые что бы сказали, увидев, как гоноровый советник по иностранным делам крадется, пригибаясь, к чужому орудию?
Даже отец бы, верно, удивился...
Звуки вокруг были обманчиво-спокойными: потрескивание веток в костре, храп, тихие разговоры. Он размотал сверток. Быстрее.
— А ну стой, — сказали из-за спины.
Стефан медленно обернулся. Совсем рядом стоял солдат с ясным недоумением на лице.
На секунду Стефан растерялся. Второй секунды солдату хватило бы, чтоб выстрелить, всполошить своих, но Стефан сказал очень быстро:
— Ты меня не видишь.
Тот завороженно продолжал смотреть Стефану в глаза; недоумение стало еще сильнее.
— Что там?
«Ничего».
— Ничего, — растерянно сказал солдат. — Летучая мышь либо...
Развернулся и пошел к своим товарищам. Стефан выдохнул; дождался, пока он отойдет, прежде чем вытащить огниво. Запалив шнур, он живо швырнул горшок и нырнул с низкого холма вниз, в траву.
Грохнуло. Стефана прибило к земле тяжелой горячей волной, сверху ожгло железом. Оглушило, так, что в первую беззвучную минуту он решил, что все же убило. Потом в уши пробились крики и ругань солдат. Подняться сразу не вышло; плечо ужасно болело — одна из отлетевших труб, кажется, проломила кость... Воспользовавшись суматохой, Стефан медленно пополз прочь, а после не без труда встал на ноги и торопливо захромал.
Хромота прошла, когда он добрался до вереницы брошенных домов — вернее, уже развалин — рядом с которыми оставил коня. И услышал, что за ним едут. Пригляделся: четверо. Ну хорошо же...
Он дождался, пока они подъедут ближе и развернулся, выхватывая саблю. Будь он совсем честным с собой, признался бы: не картечница гнала его в поле. Просто за недолгое время восстания он отучился быть голодным.
Двое умерли быстро; третий получил по голове и затих, четвертому Стефан уже привычно впился зубами в шейную жилу и с удовольствием напился.
Неприятности настигли после. Потому что за этими четверыми следовал большой отряд. Видимо, в поисках того, кто испортил орудие. Факелы горели ярко, расцвечивая все вокруг почти дневным светом.
Ах ты ж пес; если его увидят — такого...
Может, и не возьмут — но узнают...
Стефан рванулся вбок, едва не споткнувшись об обезглавленного солдата, к одному из целых домов — спрятаться в темноте, пока не проедут... Дверь оказалась приоткрытой, Стефан потянул ее на себя, различил низкую притолоку, увешанную пучками трав, шагнул...
И замер на пороге. Как тогда в храме, не в силах шагнуть внутрь — будто натолкнулся на стену.
Грохот копыт — совсем близко...
В порыве злости он еще раз попытался войти, но темнота внутри вытолкнула его обратно.
— Сто-ять!
В замешательстве он кинулся едва не под ноги отряду, факелы высветили его, как перепуганную дичь. И, как дичь на охоте, Стефан метнулся в сторону, туда, где ждал его Черныш. Хорошо, что его не надо стреноживать... Прыгнул в седло — и с места пустил коня в галоп. Понятливый Черныш едва не рванул прямо в воздух — нет, стой, не надо... Те принялись стрелять; одна пуля больно ударила в спину. Ерунда, не серебро, не попали бы в коня...
Конь замедлил бег, только оказавшись у повстанческой заставы. Спешившись, Стефан как мог, привел себя в порядок, долго оттирал лицо. Потрогал намокшую кровью прореху на рубашке: рана уже затянулась... И все-таки зрелище он должен представлять изрядное.
 
Стефан надеялся, что в общем экспедиция его пройдет незамеченной. Стацинский спал, прикорнув одетым на диване в приемной. Однако в кабинете оказался Вуйнович. Лицо у него осунулось, а по ясным глазам видно было, что он не ложился.
— Что же вам не спится, воевода, — с некоторой досадой проговорил Стефан. — Уверяю вас, у нас осталось не так много времени на отдых...
— Да ведь и ты не отдыхаешь, мальчик, — парировал Вуйнович. — Если ты намерен в одиночку выиграть восстание, так зачем ты нас всех собрал? Или же мы можем разойтись по домам?
Оставайся Стефан до сих пор человеком, он бы, верно, покраснел. Отца нет, но старый генерал может пропесочить не хуже.
— Вид у вас живописный, — даже тон, как у отца. — Ваша княжеская светлость фейерверки изволила устраивать... Ну, загубил ты одну картечницу — хорошо. Завтра новую приведут. А нового князя нам долго выбирать придется... Если тебя схватят — одного, без защиты — что нам прикажешь делать?
— Сражаться, — сказал Стефан.
— Мы, возможно, и станем, а вот что, по-твоему, будет делать коммандант?
Стефан опустил голову. Он не мог объяснить воеводе, что его не поймают; да и отчего он решил, что непобедим? Он двигается чуть быстрее, его не берет обычная пуля — но тем остландцам он едва не попался.
— Вы абсолютно правы, воевода.
Не следует ему выскальзывать из города одному. И даже не потому, что, как ни пляшет в венах новая сила, он все-таки уязвим. Вуйнович всегда был верен Белта, но если кто-то другой заметит, что Стефан выскальзывает из города и проходит обратно без всякого труда, что новости он странным образом получает раньше остальных — поневоле задумается, не для вида ли расплевался князь со старинным другом, и не поведет ли их всех в ловушку...
Ведь сейчас кажется, что в ловушке они и оказались.
Воевода тяжело сказал:
— Вся ваша семья. Что Юзеф, упокой его Матерь, что брат твой младший. Каждый мнит себя бессмертным. Будто проклятие у вас на гербе... Я полагал, что ты разумнее.
— Может быть, что и проклятие, — тихо сказал Стефан.
— Уж простите, князь, что я забылся и так вас отчитал...
Белта усмехнулся. Старик сейчас мог честить своего князя последними словами без всяких для себя последствий, и прекрасно это знал. Если Швянт до сих пор не пал, то заслуга в этом только Вуйновича — да помогающей ему Матери. Да ведь и резать князю правду в глаза всегда было привилегией воеводы...
— Отеческое наставление никогда не бывает лишним, — сказал он Вуйновичу к вящему и искреннему его облегчению.
Хорошо, что хоть Корды не было рядом, чтоб распекать его за «выходки Янко-Мстителя». Военный интендант взял за привычку присутствовать на похоронах. Выделенный ему отряд по ночам собирал тела и хоронил их прямо в парке, чтоб, не дай Матерь, не напустить на город мор. Что ни ночь, из парка слышалась Колыбельная матери, навевая тоску на тех, кто оказывался поблизости. Корда ни одной ночной службы не пропускал.
Пока больше не стреляли; Стефан понадеялся, что выведенная из строя картечница испортит остландцам планы.
Тишина успела стать непривычной. В ней чуялся подвох. Пустые сейчас коридоры Палаца тоже таили угрозу. Хотя, казалось бы, родной дом... То ли он так отвык от семейного особняка, то ли Керер так хорошо подогнал его под себя — но сейчас Стефан почти не узнавал Палац.
Вуйнович ушел, до рассвета еще оставалось время, а одному в Палаце было неуютно. Когда он открыл дверь в тускло освещенный салон, сидящий в кресле человек торопливо вскочил на ноги.
— Простите, князь Белта. Надеюсь, я не слишком злоупотребил вашим гостеприимством.
Белобрысая добродушная физиономия Гайоса оказалась весьма кстати. Тени прыснули по углам, затаились.
— Ну что вы, — сказал Стефан. Капитан Гайос был куда лучшей компанией, чем призраки. — Вам не спится?
— Какой уж тут сон... Слуги принесли мне вина, кажется, из запасов генерала. Поскольку остландской власти пришел конец, я счел себя вправе...
— Грабить награбленное?
— Именно. А вы отчего не спите, князь, раз уж вам выдалась передышка?
— Я вообще плохо сплю ночами в последнее время.
Слуга разлил по бокалам остатки "награбленного" и принес блюдо с торопливо собранным холодным ужином.
— Там совсем плохо?
— Совсем, — кивнул Стефан, — но мы ждем подмоги.
— Флорийский флот?
— О да. Наш флорийский флот.
Гайос качал головой.
— Вы погубите город, — сказал он наконец, глядя в бокал.
— Вполне возможно, — сказал Стефан.
— Как же я жалею теперь, что дал эту присягу... Вы... вы считаете меня предателем, князь?
Стефан рассмеялся:
— Вы нашли, в самом деле, кого об этом спрашивать... Думаю, вы не столько желали выбраться с Хуторов, сколько решили, что будет лучше, если в Швянте будут стоять войска капитана Гайоса, а не генерала Керера...
— А в итоге мне пришлось охранять льетенанта, — Гайос щедро плеснул себе вина и выпил залпом, как рябиновку, и как после рябиновки, поморщился и размашисто утер губы.
— Я советовал цесарю отправить вас в Пинску планину, — сказал Стефан.
Капитан отставил бокал.
— Не знаю, насколько я был бы там полезен...
— Уж точно полезнее Хортица. Но льетенант и генерал решили по-другому... Впрочем, сейчас я не уверен, действительно ли они нарушили цесарский приказ.
— Вы второй раз заставили меня пожалеть о моей присяге, — медленно проговорил Гайос. Он больше не выглядел добродушным.
— Кажется, в наши дни хотеть мира — занятие бесполезное...
 
Воевода был прав. На место уничтоженной Стефаном картечницы привели еще две и расставили так ловко, что к концу дня оставшиеся защитники города все скучились за «первой линией», а смертельный треск все не умолкал, да к тому же батарея принялась палить из всех орудий. Похоронной службе было приказано не совать носа дальше Княжьего тракта и не приближаться к берегу — и расстрелянные, разорванные мертвецы оставались там, где лежали.
К счастью, в городе еще оставалась вода, а вот еды, несмотря на все запасы, стало не хватать. Но если картечницы будут продолжать в том же духе — скоро некого станет и кормить...
Единственное, что было хорошо — теперь, когда заговорили орудия, смолк «Революционный комитет». Девушки Бранки были кто на крышах, кто в госпитале, ее муж до сих пор отказывался покидать замок, хотя его обстреливали больше всего. Бойко засел на почте, ставшей теперь их форпостом у начала Княжьего тракта. Пока почтовую станцию берегли потому, что не хотели оставлять башню — и потому, что с последнего этажа хорошо было наблюдать, — но никакого вреда остландцам студенты нанести уже не могли — те просто не подходили достаточно близко, позволив вместо себя говорить орудиям.
Небо над почтой было затянуто дымом; он, по крайней мере, предохранял от солнца, хоть и заволакивал улицы, которые для них теперь были потеряны. Стефан надеялся, что их подвижная батарея подвижна не настолько, чтобы подтащить орудия к Княжьему тракту.
Залпы на время стихли. Стефан заметил, как Бойко хлопает себя по уху, проверяя, не оглох ли.
— Обедают, — сказал он.
— Чтоб у них кость в горле застряла, — не очень поэтично пожелал Бойко.
— Уводите студентов в Университет. Здесь все кончено, и толку от вас нет.
По Университету тоже стреляли — через реку, по склону, на котором Вуйнович установил пушки. Но здание философского факультета отстояло далеко от реки. Построенное квадратом, с низкими проходами во внутренние дворики и широкими погребами, сейчас еще казалось надежной защитой.
Хуже всего — потерять почту, но оттуда надо отступать, иначе — разобьют вместе со студентами. В конце концов, Ольховский умудрялся когда-то и в чистом поле принимать молнии...
— Рано, — не согласился поэт.
— Рано? Вы желаете, чтобы нас всех здесь перебили?
— А разве не на это мы все соглашались, когда шли сюда?
Бойко согласился раньше прочих: он-то собирался захватывать город без всякой поддержки.
— Обойдемся без риторики. Я бы все же хотел сохранить столько людей, сколько возможно. И ждать подмоги.
Бойко вздохнул: как и остальные, он понимал, что команданта Белту они рискуют и не дождаться.
— Я велю оступать багадам Завальничего и Иглича, — сказал он мирно.
Он ушел отправить приказ, но скоро вернулся. По темному задымленному коридору он передвигался свободно. Война оказалась Бойко на удивление к лицу. Стефан — да и не он один — ожидал, что поэт, всю свою жизнь «сражавшийся пером», испугается настоящих пушек. Но чем хуже становилось их положение, тем с большим спокойствием и достоинством держался Бойко. Со старинным дедовским палашом на перевязи — который в бою оказался совсем не смехотворным, — покрытый копотью и пропахший гарью, он носился меж своих отрядов, спокойным голосом отдавая приказы, и вселял в людей уверенность одним своим видом. Если студенты готовы были и раньше за ними в огонь и в воду — и на виселицу, — то теперь и вовсе переступят порог смерти, не заметив.
Поэт надрывно закашлялся, напомнив, что ему грозит пересечь этот порог раньше других.
— Я тут сочинил кое-что новое...
Стефану показалось, что Бойко не столько желает похвастаться поэмой, сколько отвести мысли от своей болезни. — Хотите послушать?
— Извольте, — пожал плечами Стефан, — вот, даже пушки замолкли, склонившись перед вашим талантом...
Поэт на шпильку не обратил внимания. Прокашлялся еще раз и начал рассказывать — тихо, без всякой декламации.
Когда наступит первое мирное утро,
Когда замолкнут пушки, уйдут солдаты,
Когда наконец в домах приоткроются ставни -
Кто смоет кровь с камней твоих, моя родина?
 
Когда последний отряд в чужеземной форме
Исчезнет в тумане, вспомнив недобрым словом
Твоих детей, что лежат на земле недвижно -
Кто похоронит их и отпоет, моя родина?
 
Снова начали палить, но голос Бойко звучал четко и ясно, перекрывая идущий из-за окон шум.
Когда догорят развалины, смолкнут песни,
Когда оглушенный народ на улицы выйдет,
Когда не будет меня и тех, кто со мною
Кто вытрет слезы детям твоим, моя родина?
 
Тихи города, еще прибитые страхом,
Молчат часы на ратуше, смолкли горнисты.
Кто склеит новый рассвет из осколков заката
Кто вновь заведет часы после нас, моя родина?
— Что, князь? Вы притихли, — у Бойко настороженно встопорщились усы. Он весь подобрался. Казалось, сабля или пуля не могут нанести ему удара, но нелестное мнение о написанном — убьет.
— Мне... нравится, — проговорил Стефан. — Я просто... слегка растерян. В такое время поневоле становишься мнительным, везде видятся знаки...
— Любое искусство — это знак, — легко сказал Бойко, — который Мать передает через нас, недостойных проводников своего слова.
Вот только Стефана Мать оставила и вряд ли будет с ним разговаривать.
Их беседу прервала молния, ударившая в башню над их головами. Оба переглянулись и заспешили наверх. В башне один из учеников Ольховского держал руками в толстых перчатках еще горячую пластину, на которой проявлялись буквы.
— Эйреанна! — вдруг заулыбался он, прочитав. — Эйреанна повстала! Постойте, князь, горячо, не нужно...
Но Стефан уже перехватил послание и читал.
Эйреанна и в самом деле повстала. По сжатому изложению в «молнии» становилось ясно, что цесарь пожелал отправить набранные в Эйреанне войска вместо Чеговины в Бялу Гуру. На что гетман МакДара ответил цесарю, что как воевода Яворский в свое время не пошел усмирять Эйреанну, так и он не станет воевать с братом. Вместо этого — по «братскому» примеру — гетман поднял княжество. Ему это сделать было не в пример легче, чем белогорцам — цесарь хорошо вооружил «свои» эйреанские войска...
 
О Мареке пока вестей не было. Он, очевидно, все еще оставался в Драгокраине. Выжидал, чтобы в разгар поднятой в Казинке суеты появиться неожиданно. Ополченцы должны были уже достигнуть Планины, но от Лагоша тоже ничего не приходило. Впрочем, с почты пришлось уйти, и башню они потеряли, а все дороги наверняка были перекрыты, и за курьерами охотились.
В городе же все становилось плохо. Так плохо, что Стефан отправился к Ольховскому. Оказалось, что вешниц поднялся в барбакан. Он стоял, тяжело прислонившись к стене, и громко, с присвистом дышал.
— Что ж вешниц, — сказал ему Белта, — не пора ли нам доставать чезарские подарки? Пусть уж лучше столицей будут Чарнопсы, чем мы останемся вовсе без столицы...
— Сам ведь хотел игрушки приберечь, панич...
— Хотел... да только, боюсь, скоро играть станет некому.
— Что ж. Приказ князя...
— Приказ князя, — откликнулся Белта. — Вам бы отдохнуть, вешниц.
Ольховский махнул рукой: на том свете отдохнем.
И в этот момент заголосили дозорные:
— Подкрепление! Остландцам подкрепление идет!
Из бойниц барбакана видно было не слишком хорошо, но Стефан присмотрелся.
Защитники барбакана выхватывали друг у друга волшебные стекла.
— Да ведь это...
— Не подкрепление это! Неужто командант? Так рано?
Со внезапно вспыхнувшей надеждой Стефан принялся разглядывать подходящеее войско.
— Нет, — выдохнул он, — это не командант.
Конные ехали медленно, чинно, как похоронная процессия. Мерно колыхались на лошадях черные плюмажи. И сами всадники были в черном, и впереди со штандартом — маленькая женская фигурка, облаченная в мужское платье.
А потом снова заработала картечница — только шум теперь был отдаленный, будто стреляли не по ним. И Стефан уловил ответный стрекот орудия.
— Матерь добрая, — выдохнул кто-то за плечом Стефана. — Что это?
Реял над рядами обвитый черной лентой штандарт с соколом на клене.
— Траурная рота...
— Траурная рота Яворского! Да ведь это пани Барбара!

Глава 24

«Кто смоет кровь с камней твоих, моя родина?»
Строчка из последнего вирша Бойко навязла в зубах и никак не желала забываться. Крови на камнях было много,сами же камни почернели, и воздух над городом пропитался едким сухим дымом. Хватало вдохнуть его один раз, чтобы человек сразу начинал кашлять. Стефана, наверного, единственного он не беспокоил. Почта уже догорела, только башня, наполовину съеденная дымом, упрямо возвышалась над городом, напомнив Стефану старую церковь в имении. Теперь ему казалось, что кто-то другой дрался со Стацинским на дуэли.
Верно, другой.
Тот был — человеком.
Берег реки было теперь не узнать: все раздроблено, разбито ядрами, продырявлено картечью, обожжено. В замке были разбиты все окна, стена почернела после пожара на втором этаже. Стефану больше не страшно было ходить по коридорам — все зеркала разлетелись. Ядра взрыли землю и в парке, ставшем кладбищем. Революционный совет теперь переехал в Палац Белта. Защищенный парком и стоявший по другую сторону тракта, дом пострадал меньше. Стефан велел, чтоб у генерала Керера, помещенного в гостевые покои, усилили охрану. Керер, в отличие от повстанцев, дни проводил спокойно и праздно, в чтении и игре в карты с самим собой. С капитаном Гайосом он играть отказывался, почитая его предателем — хотя и сам сдался бесславно.
— И что же вам было, милая пани воеводова, не послать нам хотя бы весточку, — в который уже раз упрекал Вуйнович. — Мы ведь могли, прости Матерь, начать по вам стрелять!
— Ну полно, — отвечала Яворская. — Не верю, что вы настолько ослабли глазами, чтобы не разглядеть моих штандартов. Да и откуда бы я могла послать весточку? Отправь я курьера, его бы просто схватили. Тогда бы вы не удивились, но и они не удивились бы тоже... И у меня нет мага, способного послать молнию из деревни...
— Другие прекрасно обходятся голубями, — ворчливо сказал Вуйнович.
Голубей им действительно стали присылать: из Планины, из Креславля, из Вилкова. А из Ясенева прилетел гонец; он не прошел бы через осаду, но прибился по дороге к роте Яворской.
Молния за все это время пришла одна, и тот самый ученик вешница, который принял весть об Эйреанне, полез за ней прямо в обгоревшую башню, понадеявшись, что пластины в ней уцелели, и он сможет прочитать послание. Осторожно поднялся по краю обгоревшей лестницы, по оставшимся от пола закопченным балкам, кашляя от дыма. И не выдержал, прокричал, высунувшись из башни, на весь притихший город:
— Командант Белта! Командант Белта вошел в Бялу гуру! Соединился с Лагошем и взял Варад!
Матерь добрая.
Марек.
 
Вуйнович, хоть и злился на пани воеводову за театральное появление, признавал, что
без Яворской все дело было бы проиграно. Остландцы растерялись: с той стороны, откуда пришла траурная рота, они ожидали лишь подкрепления. Они оказались настолько не готовы, будто их дозорные и впрямь не разглядели штандартов.
Хорошо; числом рота Яворской точно не взяла бы. Пани воеводова привела тех, кто должен был защищать ее владения, да собранных по пути лесных братьев, присягнувших «матушке». И однако — не иначе, как с помощью Яворского, когда-то помогавшего Вдове выигрывать в карты, — они смогли, повстречавшись с остландским отрядом, разбить его и завладеть картечницей. Из нее и стали бить по спохватившимся остландцам.
 
 
Город прибодрился; стрелять было почти нечем, но пушки опять загрохотали.
— Не падайте духом, — во весь голос кричал Бойко своим бойцам, стоя на одном из бастионов. — У них тоже кончаются снаряды!
Голубчику и впрямь было не позавидовать. Генерал Керер оказался в плену, и маршал Редрик отвечал теперь за военные дела в Бялой Гуре. Стефан был уверен, что в Остланде для него уже обставлен дом на Хуторах. Ясенев взяли — неизвестно, долго ли продержатся, но ни новых ядер, ни уж, тем более, орудий с завода ему теперь не подвезут. А теперь его солдатам, которых уже потрепали за время осады, пришлось дать бой свежему — хоть и малочисленному — противнику.
Стефан, опешив, смотрел с остатка крепостной стены, как бойцы пани воеводовой без всякого страха идут прямо на остландцев.
— Так их! — ликовали на стенах, вдруг обросших народом. — Мы уж наелись, пусть они попробуют! Даже необычно острое зрение Стефана не позволяло видеть так далеко, но ему казалось, будто перед глазами снова — та же картина, что при Креславле.
Бойцы, марширующие прямо навстречу бегущей к ним вооруженной пехоте, бойцы, которые спотыкаются и падают, но продолжают наступать.
Рота Яворской наступала на оставшихся на левом берегу. За мостом, который тем утром в очередной раз удалось отбить. В этих улицах остландцы сейчас оказались сдавлены, но к ним уже спешила помощь, и теперь люди Яворской могли сами оказаться в ловушке.
— Пан Стацинский, — выдохнул Стефан, — разыщите мне капитана и велите собирать Охоту.
— Ваша светлость, люди из студенческой армии хотят пойти с нами. Что им отвечать
Обычно Стефан с трудом терпел чужих в своей милиции, но теперь...
— Пусть собираются все. Выходим, как только стемнеет.
Он ушел к себе, упал на диван в кабинете и под шум боя погрузился в сон. К счастью, все следили за боем, и его отсутствие вряд ли заметили. Проснулся он с первыми лучами луны, которую только что заволокло облаками. Охота уже собралась внизу; скучившиеся у ворот люди в черных плащах смутно напоминали иллюстрацию к чезарскому роману.
— Мы не поедем в город, — сказал Стефан. — По парку, потом на Воровской мост, выберемся из города и ударим с тыла.
— Так по мосту же не проехать!
Воровской мост — каменный и, несмотря на название, построенный на совесть, почти всякий день становился жертвой очередного опыта бомбистов. До сих пор состава, способного взорвать его, не нашли, но мост изрядно пострадал.
— Ну так увидим, может, он наконец рухнет, — отшутился капитан Войта, пришедший на смену злосчастному Новаку.
Подошел пан Ольховский, направляющийся в Палац отдохнуть. Во рту у магика была трубка, и развевающийся по воздуху густой и душистый дым ясно давал понять, что Ольховский курит запрещенную коччу, которой маги, по слухам, восстанавливают силы. Стефан отвел глаза: уж кто, как не вешниц, имел сейчас право отдохнуть. Страшно было, что он надорвется, что, напрягая последние силы, он рискует и вовсе силы лишиться — а это, говорят, худшее, что может произойти с магом.
Вешниц, однако, не выглядел расслабленным.
— Идете сейчас, панич? Ну... идите, — Ольховский внимательно вглядывался в охотников. — Хорошее дело.
Под это невнятное напутствие они выехали и миновали Воровской мост — который по-прежнему держался. Дальше — узкие темные переулки, ставшие чужими, и окраина, где до сих пор кипели завязавшиеся днем бои.
Бойцы Яворской не сдавались, но, затиснутые с двух сторон в незнакомом городе — который ало-черные успели как следует выучить — к утру будут разбиты, если им не помочь.
Факелы погашены, лошади идут тихо. Стефан со Стацинским в авангарде, вылетевшего навстречу дозорного успокоили штыком в грудь — не успел поднять шум.
Вышли в конце концов на дорогу к старой мельнице — как в ту ночь, когда освобождали Бойко.
Теперь повернуть — и возвращаться в город.
— Зажигай!
Передают друг другу притороченные к седлам факелы. Щелкает огниво, раз за разом, возбужденно смеются студенты Галата — для них это внове. Черные лица, черные кони, пятна огня.
— Вперед! — командует Стефан.
Стацинский пускает лошадь с места в галоп — красуется. Остальные срываются за ним, ночь свистит в ушах. Мчатся всадники, привстав в стременах.
— Впер-ред!
— За Бялу Гуру! За князя!
— Улю-лю-лю! — а это «новобранцы».
— Князь! — Стацинский поравнялся с ним. — Ваша светлость, глядите!
Стефан обернулся: позади них весь придорожный лес был полон всадниками: полупрозрачными, сотканными то ли из дыма, то ли из скудного лунного света, с такими же темными лицами, в длинных плащах и с факелами, мерцающими синим огнем.
От всадников за версту тянуло коччей, но они становились все материальнее.
На остландцев, занятых траурной ротой, налетели с тыла. Кто-то при виде призрачных всадников побросал оружие и побежал, кто-то вовсе оконфузился. Солдаты уже привыкли к Охоте, но такого еще не видели; они вспомнили старую веру и чертили рукой в воздухе кто «рогатку», а кто и круг. Помогли ли кому-нибудь древние боги, Стефан не знал: им снова овладела жажда, и он без устали размахивал саблей. В какой-то момент стало необычно тихо, и Стефан сообразил, что замолкли обе картечницы. Или снаряды кончились и у тех, и у других, — или кто-то метко выстрелил и уложил артиллериста.
Тут же к Стефану подъехал Стацинский, за ним — «охотники» в эйреанках.
— Разрешите отбить орудие!
— Знаете, где оно?
— Банк на Винной, второй этаж. В митральера только что попали!
— Разрешаю!
Стацинский умчался. Стефан остался с остальными пробивать дорогу к своим. Ночь выцветала, и штандарты Яворского виднелись все отчетливее.
— За князя!
Кто-то крикнул:
— За воеводу!
И все подхватили:
— За воеводу! За Яворского! Ур-раа!
А потом Стефан увидел — в первый раз за семь с лишним лет — как остландцы отступают.
Голубчик, скорее всего, дал приказ отходить и пропустить войско Яворской, чтобы потом вернее накрыть повстанцев в городе. Стефан пропустил ее триумфальное возвращение и не менее триумфальное явление Стацинского и студенческой братии с картечницей. Он успел увидеть только, как растворяются в воздухе всадники, и понял, что вот-вот небо разрежет закат. Он отдал командование Войте, и Черныш донес его до Палаца, еле успев. Очнулся Стефан уже глубоким днем — от мысли, которая неосознанно беспокоила его и во сне.
Пани воеводова оказалась в столовой, где Вуйнович и Галат наперебой пересказывали ей события последнего месяца. Она тепло поздоровалась со Стефаном, но стоило им оказаться наедине, как он спросил:
— Юлия приехала с вами?
Вдова кивнула.
— Она в шпитале. В том, что вы устроили вместо бальной залы.
— Вверяя ее вашим заботам, я полагал, что вы обе удалитесь от опасности...
Сейчас его наверняка сочли бы невежливым. Яворская сощурилась:
 — Увольте. Да разве вы можете вверять ее кому-то? Разве не она теперь — мать дома Белта? Скорее уж она может распорядиться вами...
— Я... — Стефан прикусил губу.
— Ну полно, — графиня смягчилась. — Я понимаю, отчего вы тревожитесь. Но в Бялой Гуре теперь не осталось мест, где можно укрыться от опасности. Я скажу вам честно, Стефан: будь Юлия моей дочерью, мне было бы покойнее знать, что она здесь, при мне...
День после битвы был тих. Обе «клятые машины» — и та, что привела рота Яворской, и та, которую отбил Стацинский — стояли горделиво на Малой площади, и около них крутились дети.
Кроме орудия и обоза с припасами, вдова привезла в столицу самое важное — новости.
В Казинку пришли всего три корабля, но и трем удалось ввергнуть остландцев в битву за побережье. В конце концов остландцы потопили все три, но те успели подойти близко к берегу, и теперь солдаты Казинского гарнизона и пришедшее им подкрепление целыми днями перестреливались с теми, кто успел высадиться и засесть в прибережных кустах.
В конце концов остландцы поняли, что их обхитрили, и «флорийский флот», о котором давно ходили слухи среди бунтовщиков — доносимые шпиками до нужного уха — не более, чем приманка. Но было поздно, из опасения перед высадкой в Казинке с самого начала войны был усилен гарнизон, да еще части переброшены после извещения о кораблях. Все те, кто пытался высадиться и был схвачен, охотно и в один голос твердили о задержанном бурей подкреплении — а тем временем командант, осыпанный цветами в столице Планины, въезжал в страну и объединял вокруг себя багады.
— В печальном положении оказались остландцы, — подытожила Яворская, откладывая кисет с курительной травой. Кисет был совсем новым, и Стефан отчего-то был уверен, что зеленеющий весенний клен на нем вышила Юлия. — Цесарь терпит поражение на всех фронтах, если верить тому, что долетало до меня в поместье. Только в Чеговине они немного продвинулись. Но цесарь пытался отправить войско в Драгокраину — родственники вашей матери разбили их наголову.
Да и в Чеговине Лотарь оказался внезапно без поддержки союзника, и значит, его победы могут в любой момент обернуться поражением...
Как же странно могут завертываться наши судьбы. Еще несколько месяцев назад Держава казалась монолитной, незыблемой. Огромная страна за огромной стеной.
Теперь же, стоило за эту стену выйти...
Лотарь, верно, жалеет, что не послушал советника... Но если и жалеет — то глубоко втайне, запретив в своем присутствии даже упоминать имя бунтовщика.
Стефан вспомнил сон с окровавленным тронным залом. Ему бы следовало ненавидеть Лотаря — после разрушенного города, картечницы и мальчишек с оторванными конечностями. Как ненавидели тут все остальные, с упоением слагая на баррикадах скабрезные стишки про остландского цесаря.
Остландские власти нельзя было упрекнуть в недостатке воображения. До Швянта газеты больше не доходили, но люди пани воеводовой привезли с собой несколько «почтовых листков», изданных специально по случаю восстания. Кажется, сбежавшие из города солдаты успели достигнуть Остланда. В газете публиковали леденящий душу рассказ о захвате Швянта, о том, как вчерашний цесарский советник, охваченный кровавым безумием, прокладывал себе дорогу, не щадя ни женщин, ни детей. Как дико хохотал, добивая упавших, и ему вторили другие повстанцы... Как облизывал кровь с губ — и ведь здесь не наврали.
И уже писали о том, что два восстания связаны, что о воспрянувших Деневирах ходят странные слухи, что династию их издавна преследует болезнь и, возможно, недуг этот перекинулся на князя Белту, так невовремя покинувшего Державу. А возможно, что болезнь уже спала в крови у князя, и этим можно объяснить его проступки, из-за которых цесарю пришлось отдалить его от себя. И те, кто удивлялся такой размолвке с милым другом, теперь могли только дивиться прозорливости Его величества...
 Но в том, что две заразы сообщились, никто уже не сомневался.
— Это плохо, — озабоченно сказал Корда. — Они хотят представить наше восстание как болезнь, как одержимость...
— Что же удивительного. Для Державы любое народное недовольство — это болезнь...
— Да, — кивнул Стан, — но это хуже. Это — проклятие. Теперь, что бы они с нами ни сделали...
— Они сделают это в любом случае. Нам не простят того, что мы заняли столицу у них за спиной. А если они будут уверены, что здесь засели вампиры, что ж... — Стефан усмехнулся, — больше станут бояться...
О цесарине сведения были довольно скудны. Было написано только, что ее величествао усердно молится о своем пропавшем брате и о Драгокраине. Стефан надеялся, что за этими строчками не таится ничего другого.
 
Стыдно было себе признаваться, насколько его тянет в шпиталь, и Стефан нарочно не позволял себе думать о Юлии. У него хватало дел — хотя о том, чтобы приготовить покои для Вдовы, расселить слуг и расквартировать роту, позаботились Стан с домоуправителем. Последний доложил проснувшемуся хозяину, что «Ее светлость княгиню-матушку приняли по всем правилам». Однако, едва приехав, Юлия спустилась в шпиталь.
Стефан же до заката так ее и не видел. Ночью, когда он проснулся, Юлия сидела рядом и смотрела на него. Не вполне придя в себя, Стефан решил было, что она — видение, посланное истерзанным сознанием. Она была во вдовьем платье, на волосах — белая косынка, как у сестер из «багада Бранки», и такой же белый браслет на руке. Стефан потянулся к ней, взял за руку, отодвинул браслет, чтобы поцеловать запястье. И только ощутив губами живое и бьющееся, понял, что это не видение.
Вскочил.
— Простите меня, ради Матери.
— Ничего. Это мне не следовало сюда приходить. Но я хотела убедиться, что вы... здоровы.
— Здоров, — пробормотал Стефан. Она снова взяла его за руку, и Стефан едва не вырвал ее — вспомнив, что его руки делали в последний месяц.
Юлия выглядела уставшей — неудивительно! — но не измученной и потускневшей, как после похорон отца. Глаза ее снова горели спокойным светом, который Стефан так любил.
— Поглядите, я тут бездельничаю, а вы и не отдохнули с дороги. Княжеским указом велю вам не появляться в шпитале хотя бы день.
Она засмеялась:
— Вы не можете приказывать матери своего дома, князь.
Они все еще не разжали рук. Хорошо, что в приемной — анджеевец, и он никого не впустит — как только позволил войти Юлии...
— Это безумие, Юленька, — сказал он тихо. — Вы здесь... Вуйнович говорит, что это проклятие нашего рода, выходит, теперь и вы его подхватили...
— Что ж, — она улыбнулась. — Я рада делить с вами и проклятие...
 
Через несколько дней прилетел еще один голубь: от Самборского. Тот сообщал, что со своим багадом захватил Крук.
Победе радовались все, даже Вуйнович разулыбался: Крук — и наш.
— А с чего бы ему становиться нашим? — вопросил Стефан. Его не поняли. — Но ведь, насколько нам известно, из Крука гарнизон не отзывали.
А гарнизон там знатный. Крук как раз на пути из Казинки в столицу. И Стефану очень слабо верилось, чтобы Самборский с его багадом был способен этот город занять...
Он глядел в карту. Крук стоял на полпути с побережья к столице, это верно. Но если взглянуть по-другому — он оказывался на пути у Марекова войска, шедшего из Планины.
На Стефана стали поглядывать с подозрением: уж не завидует ли князь удачливому сопернику, не боится ли славы, которую может снискать молодой Самборский?
Стефан не стал больше высказывать сомнений, но на душе было неспокойно. Тревога за брата, сопряженная с радостью, мучила его с тех пор, как получили молнию. Брат был совсем рядом — и в то же время подвергался самой большой опасности с тех пор, как уехал во Флорию. Ему уже случалось рисковать, проникая тайком в Бялу Гуру, но тогда документы на чужое имя и удача хранили его. Но теперь в княжестве и впрямь не осталось мест, где не подстрегала бы опасность, и Марек с этой опасностью оказался лицом к лицу...
Стефан уже проклинал самоуверенность — и свою, и брата — из-за которой они решили, что Марек, которому в прошлое восстание едва сравнялось восемнадцать, способен вести армию.
Но едва не больше страшило то, с чем Мареку придется столкнуться, если они все же победят.
— Я думаю — что мы сделали? — поделился он со Вдовой. — Мы напустили в страну отряды висельников, у каждого из этих висельников есть подобие армии, и каждый считает, что может вести за собой Бялу Гуру... Это можно сказать и обо мне, пани воеводова. Но меня бросает в дрожь от мысли, что в княжестве у нас скоро будет... как до князя Станисласа.
— Размышляете, не лучше ли будет нам остаться под строгой, но справедливой дланью цесаря?
— Нет, — честно ответил Стефан.
Цесарь поделил бы нашу землю так же верно, только — по своей воле...
— По-моему, у вашего страха глаза велики, Стефан.
Вдова собирала найденную в гостиной головоломку: если точно собрать узор на крышке шкатулки, та начнет играть победный марш. Яворская держала в руках один из элементов узора, размышляя, куда его вложить. — Те, кто пошел воевать от вашего имени — да хотя бы и Самборский — давали вам присягу на Холме. Ее им будет труднее нарушить, чем клятву цесарю. А те, кто не верен вам, верны мне или генералу. А есть и те, кто наслушался песен наших бардов...
Она вложила одну из деталей, сделала понюшку травы из кисета и принялась за другую сторону головоломки. Стефан, забывшись, следил за ее руками. Вот так и Мареку придется собирать головоломку из крестьянских отрядов, лесных братьев и вольных багадов...
Дойти бы ему, Мареку.
Себе Стефан уже не верил — после той экспедиции к картечнице. Не за орудием он туда пошел, а за кровью. И не нужно быть вешницем, чтобы понять: скоро веление крови станет для него главным.
Стефан неосознанно ждал плохих новостей — и плохие новости не заставили себя ждать. В Вилкове горожане не поддержали повстанцев, выдали их войскам. Правда, на виселице потом оказались и многие из предупредивших горожан — решив, что не могли они так много знать о бунтовщиках, не будучи с ними в сговоре. После виселиц Вилков уже не так тепло относился к остландским властям, но подниматься против них уже было некому. В Креславле артиллерийский расчет отбросил повстанцев от города. Под Трывами остландские патрули отбрасывали одну за одной атаки лесных братьев, не давая пройти к городу.
Самборского, как он и ожидал, заманили в ловушку. Попрятавшиеся до времени цесарские солдаты долго ждали, прежде, чем выйти на свет: надеялись, что Самборский пригласит в город команданта Белту, чтобы повязать обоих сразу. Но командант приглашение отверг — слишком спешил вернуться к брату — и разозленные остландцы за одну ночь скрутили весь багад Самборского, а сам князь оказался в крепости.
 
Остландцы оступили только на время. Теперь к Швянту стягивались серьезные силы, шла «Западная армия» из Зеленозерска, возвращались брошенные на фальшивую высадку в Казинке солдаты. Снова появился в Бялой Гуре полковник Хортиц.
Может быть, из-за этого Стефан, оглядев подошедшие войска, сказал вешницу:
— А вот теперь — время.
Тогда из тщательно спрятанных сундуков снова появились полупрозрачные чезарские шары. Вешниц сам отнес их артиллеристам, сам показал, как закладывать и куда целиться.
— Ну, князь, под твою ответственность! — от любопытства и желания на деле посмотреть, что будет, Ольховский даже взбодрился.
— Ну, с Матушкиным благословением — пли!
Взвился в воздух полупрозрачный шар, сверкнул, и тихо рассеялся, заполонив воздух спокойным белесым туманом.
Когда туман развеялся, половины стоящего за левым берегом войска не было. Полуразрушенные дома, пастбища за ними, деревья оставались прежними — а люди исчезли, и в воздухе разливался невиданный покой.
Что ж, Марек.
Вот твоя дорога, брат.
 
Из-за гостей и суеты Стефан забросил своих лазутчиков; и, когда наконец снова отправился в «мышиную разведку», вернулся с радостной вестью. Он бессовестно растолкал Корду, которому не повезло уснуть на диване в кабинете.
— Стан! Стан! Они уходят!
— М? — сказал Стан.
— Голубчик получил приказ — отходить к Зеленозерску.
Корда понял даже сквозь сон: Зеленозерск — у самой Стены. Это настоящее отступление — даже если Голубчика наверняка отзывают, чтобы перегруппировать оставшиеся войска и поставить во главе кого-то не такого благонастроенного.
И все же державное войско уходило, оставляя столицу.
Стан по такому поводу не стал даже жаловаться, что разбудили.
 
Собирались остландцы долго, Теперь уже цесарские отряды делали на город набеги, достойные лесных братьев, будто бы научившись у повстанцев.
 
Каким образом стрелки подобрались так близко — никто не ведал. Нужно было обладать немалым мужеством, чтобы забраться в город, который твои войска оставляют. Cкорее всего, они смешались с курьерами повстанцев, которые теперь почти беспрепятственно проникали в город, перебрались по крышам, и теперь залегли совсем рядом с Палацем Белта. Сначала высказывались в духе, что пусть их и стреляют, скоро успокоятся, не вечные же у них припасы. Но время шло, а заряды у стрелявших не кончались — оттого, что не расходовали их по пустякам. Они уже успели уложить двух человек из милиции Стефана, что охраняли Палац, и на беду случившегося рядом хожисту Готыля. Явившихся забрать тела добрых сестер стрелки великодушно не тронули, но каждый из посланного за ними отряда получил аккуратную, лично ему предназначенную пулю.
Улица опустела. Стефана и остальных милицианты заставили отойти от окон. Вуйнович так вовсе запретил Стефану выходить:
— Наверняка же за тобой охотятся, Твоя светлость...
 Весьма кстати: солнце снова принялось палить, и Белта ощущал, как сгорает кожа на лице и руках, и самого его то и дело бросало в жар. К тому же он чувствовал себя неприятно и непривычно слабым: всякое движение, всякая фраза требовала усилия.
— Вечером, — сказал он Корде пересохшим ртом.
Вечером, как стемнеет, он сам отправится за этими храбрецами
Отправили курьеров к Бойко и Галату, предупредить, чтоб их люди были осторожнее.
— Пошлем еще людей, мальчик, — Вуйнович беспокойно тер левое плечо. Стефан собирался отправлять его из города, чтобы воевода смог наконец возглавить «свои» багады. А на самом деле — старика бы в кресло у камина, с каплями и сиделкой...
Стефан потер слезящиеся глаза. Точно сказано — не революция, а шпиталь. Всякий раз днем ему не верилось, что станет легче, чо слепящее пекло смягчится, станет прохладной, родной ночью.
Но пока всякий раз он доживал до вечера.
— Люди уже сходили, воевода. Подождите ночи, пусть стемнеет, тогда его и возьмем.
Вуйновича отвлекли: прибежал чудом избежавший пули курьер, сказать, что к Воровскому мосту опять идет отряд.
Корда не подчинился приказу, то и дело подходя к окну и отодвигая занавеску.
— Перестань, — сказал ему Стефан. — Хотел бы я знать, как он здесь появился. Опять провел какой-нибудь торговец? Или один из наших?
Накануне владелец одежной лавки на Малой площади, отчаявшись из-за убытков, решил провести цесарских бойцов в город, обрядив в эйреанки, и спрятать у себя. Хорошо, что люди Бойко были начеку. На торговца пуль пожалели, вздернули на дереве недалеко от его лавки — кажется, там он до сих пор и висел.
— Зачем им это делать? В самом начале — понимаю, но теперь...
— Война не делает людей лучше, Стефко, — проговорил Корда, усаживаясь в кресло. — Твой Бойко сколь угодно может рассказывать о крови, которой нужно залить Бялу Гуру, чтоб очиститься... Ему не мешало бы иногда спускаться из поэтических сфер на землю.
Он пригубил вино, но тут же отставил бокал.
— Согласен, война может сделать храбрее, но подумай, сколько ненависти нужно для такой храбрости? И что нужно сделать с человеком, чтоб он так возненавидел? Я не говорю про тебя, Стефко, да и вообще про малый круг... Ты не можешь иначе, ты — это и есть Бяла Гура. Твой отец продал едва не последний камзол, чтоб оплатить восстание, ты сейчас делаешь то же самое, ты голову положишь за княжество, но это — ты, мой друг... А возьми простого человека, такого, скажем, как я или покойный муж пани Гамулецкой — земля ему пухом и спасибо, что упокоился...
— Все-таки тебе не стоит равнять себя с мещанами, Стан.
— Отчего же, — вскинулся Корда. — Знаешь, в Чезарии я был таким же мещанином, как и все — как и Капо. Там почти не потрясают титулами, иначе из них высыпется слишком много пыли... Так вот, возьмем лавочника. Его мир — это лавка. И он будет болеть за нее душой, как ты за княжество, не спать ночами, залезать в долги — только б она процветала. И представь себе, что пришли такие молодчики, как мы — и лавки у него не стало. И пошел он по миру с женой и детьми. Что ему осталось в жизни? И какая ему польза от нашей и вашей свободы?
Он снова взялся за бокал — и снова поставил. Эту привычку Стефан у него помнил еще с университета — увлекшись беседой, он забывал обо всем вокруг, и мог раз за разом подносить к губам кружку с пивом, так его и не отведав. И сейчас казалось, что Корда спорит о чем-то далеком, о теории, которая не страшна уже потому, что вряд ли воплотится в жизнь. Стефана охватил страх за него, неожиданный и такой сильный, что когда Стан опять встал и подошел к окну, он почти рявкнул, как на плацу:
— Отойди, ради Матери! Ведь пристрелят...
— Человек может быть в меру злым, — продолжал Стан, отмахнувшись, — в меру трусливым, как многие из нас. Но пока мир, он будет жить по законам Матери и умрет уважаемым человеком. А война даст дорогу страху и предательству. Или человек этот пойдет убивать соседа — оттого, что все убивают, и теперь это разрешено.
— Ты слишком плохо думаешь о людях, Стан.
— Нет, — резко сказал Корда, — я плохо думаю о войне.
— Да что ты высматриваешь?
— Скоро ужин... — хмурился Корда.
Припасы в замке закончились — не так быстро, как ожидалось, но, как и в Палаце, погреба опустели. Теперь обед его защитникам привозила пани Гамулецка собственной персоной. Никто уже не удивлялся, что она приезжает сама. Уединялись они со Станом ненадолго — да и не назовешь это уединением, — однако и этого хватало, чтоб у него выпрямилась спина и затуманились глаза. Шутили, что Корда собственноручно уничтожил все замковые припасы, чтоб чаще видеться с любимой.
— Придется обойтись без ужина, — перд глазами метались, мешая смотреть, светлые пятна. — Их предупредят, что ехать сюда нельзя.
— Предупредят ли? Ты уверен, что тех гонцов не пристрелили прямо у ворот?
Стефан не ответил. Ему было плохо, и он радовался, что их с Кордой на время оставили одних.
— Ты бы спустился в погреб, — начал Стан, — сейчас и объяснения не нужно...
И тут оба услышали знакомый колокольчик и стук копыт.
Стан страшно выругался, уже без всякий предосторожностей распахнул окно и крикнул:
— Рута! Берегись, Рута!
Он выхватил пистоль и разрядил его в сторону той крыши, наверняка зная, что не достанет — и кинулся вон, из кабинета — и по коридору. Стефан подскочил к окну — и обжегся; едва не упал, получив в лицо сноп солнечных лучей. Слезящимися глазами он никак не мог разглядеть того, что делалось внизу. Наконец, перевесившись через подоконник и прикрывая голову руками, он увидел, как Стан выбегает из ворот и бежит через улицу прямо к повозке, потом — как кидается к повозке, стягивает с козел пани Руту и толкает ее к воротам.
Стефан, недолго думая, перемахнул через подоконник. Он знал, что не убъется, и все-таки удар о каменные плиты выбил из него дух. Горячее солнце навалилось сверху, опалило спину. Со слезами и проклятиями, непростительно медленно он собрал себя с земли, и в поднявшейся пальбе не сразу различил два четких выстрела. Но увидел, едва поднявшись, как Корда хватается за живот, а потом падает на колени, ткнувшись лицом в булыжники.
Стефан на неверных ногах кинулся к другу, притянул его к себе. Взвалил на руки, прикрывая от стрелка, потащил к воротам. Что-то ударило в плечо, потом под лопатку, но Стефан не обратил на это внимания. Ношу его попытались перехватить милицианты, но он не отдал; сам занес друга в двери, уложил прямо на мраморный пол. Кто-то рядом сорвал с себя куртку, положил под голову.
— Вешница сюда! Доброго брата, кого угодно, быстрее!
Умчались.
— Куда тебя понесло?
Стефан распахнул куртку у Стана на груди.
— Матерь милостивая...
— Ничего, — прохрипел Корда. Усы у него были все в пыли. — Ничего, Стефан.
Стефан попытался пережать ему рану; вторая рука, которой он поддерживал друга за спину, тоже была вся в крови.
— Вот, — попытался улыбнуться Корда, — тебе и ужин.
Стефан не обиделся на друга за глупую шутку. Ужин, верно... кровь... «Я пролил кровь за дом Белта».
Ну конечно, понял Стефан, глядя в стремительно бледнеющее лицо.
— Уйдите! — закричал он на толпившихся вокруг, и, видно, был страшен, потому что они прыснули в стороны.
— Стан, — он склонился к нему ближе, — ты всегда был мне другом. И ты им останешься.
Но у того в глазах засветился ужас. Он попытался помотать головой.
— Тише, — сказал Стефан, — подожди, не двигайся.
Он расцарапал себе ногтем запястье.
— Не надо, — попросил Корда.
— Только не бойся, Стан, — сказал он тоном, которым в детстве говорил с Мареком. — Ты не умрешь. Ну, открой рот.
Но Корда отвернул голову и из последних сил стиснул зубы.
— Да что же это!
Совсем рядом безутешно, не стесняясь, плакала пани Рута.
Наконец прибежал пан Ольховский, склонился над Кордой, тяжело отдуваясь.
— Стефан... панич...
— Сделайте же что-нибудь! — закричал он дико.
Сделайте — вы, потому что от моей помощи он отказался...
Стан смотрел на него страшным недвижным взглядом.
— Прости, — бормотал Ольховский, — прости, панич, что же ты будешь делать...
Как будто бы очень издалека Стефан протянул руку и закрыл другу глаза.
 
Корда сказал бы: «Дождись вечера».
Сказал бы: «Вздумал поиграть в Янко-Мстителя на глазах у всего Швянта?»
Он сказал бы: «Терпение. Не уподобляйся Самборскому, Стефко».
Только вот незадача: Стан больше ничего сказать не мог.
Некого было слушать.
— Постой, мальчик, — позвал вернувшийся Вуйнович, но Стефан сбросил его руку с плеча.
— Подождите, князь, — а это Стацинский. Стефан никого из них слушать не стал.
Ему не полегчало от злости, пятен под глазами не стало меньше — но они были не важны. Важно было добраться до того, кто убил Стана.
Я ведь говорил ему.
Просил уехать.
Нет же было послушать...
Вслед ему что-то кричали, но чужой крик омывал его и спадал, как волна. Выйдя из ворот, он направился прямо к особняку, откуда звучали выстрелы. Кажется, и в него стреляли, когда он пересекал улицу.
Их оказалось трое. Один внизу, у дверей — Стефан зарубил его, едва взглянув, удивившись мельком и на краю сознания сумке с патронами, стоящей у его ног. Запасливые...
Двое других — на чердаке, в одной из комнат для челяди. Из-за солнца и злости Стефан не разглядел обстановки — в глаза бросился только дешевенький образ Матери на стене.
Что же, подумал он почти с ненавистью, закрой глаза.
Только что ведь — закрыла.
Один запаниковал, дрожащими руками навел на Стефана пистоль и все продолжал жать на курок, хотя заряда давно не осталось. Да и вырони он оружие вовсе, Стефан не вспомнил бы сейчас о запрете. Второй бросился на него со штыком, снятым с фучиля. Стефана вело, он пропустил удар в грудь, слишком далеко отвел руку с саблей, зацепив лезвием за узкое окошко, выронил. Вцепился остландцу в горло обеими руками и ногтями разодрал шейную жилу.
Даже кровь у него была безвкусная, с тяжелым привкусом железа, и Стефана едва не стошнило. Закончив, он распрямился, приходя в себя, окинул взглядом комнату. Дурное марево вокруг не исчезло, но красные брызги и потеки на образке он увидел четко. Едва соображая, Стефан взял сумку, оставшуюся у окна: в ней патронов почти не осталось.
Затылок невозможно чесался. Он завел руку за голову и вытащил пулю, застрявшую сзади в шее.
Когда он вышел из особняяка, пошатываясь, к нему подбежал Стацинский.
— В шпиталь, — только и сказал он.
 
— Матерь добрая белогорская, — покачала головой Юлия, — ну-ка, посадите его сюда, вот так... Ох, Стефан, как вы умудрились так обгореть? Ведь живого места нет...
Стацинский зашептал ей что-то на ухо, Юлия охнула, помянула Матерь. Подложила Стефану под голову подушку.
— Солнце, — пожаловался он.
— Солнце вам... Сейчас.
Он не открывал глаз. Руки Юлии вернулись, и с ними — что-то прохладное.
— Бальзам от ожогов, — сказала она, осторожно нанося мазь на его лоб и щеки. Бальзам вбирал жар и боль. Он невольно потянулся за ее руками, потом вспомнил о Стацинском и устыдился.
— У меня и так все заживет. Раненым нужнее.
— Я не собираюсь с вами спорить, — вздохнула Юлия, — я и без того устала.
— Нужно было уезжать за границу. С нами вы не отдохнете.
Даже смех ее был, как бальзам, утишающий боль.
— Да уж, с вами не отдохнешь...
— Стан, — пожаловался он, — Стана убили.
Она и это горе попыталась стереть с его чела, не стесняясь застрявшего в углу анджеевца. И в конце концов он закрыл глаза, смиряясь — хотя бы на время.
 
— А я думал, — сказал анджеевец, когда Юлию позвали, и она вышла из отгороженного закутка к другим раненым, — отчего ладанка вас не жжет...
— Это чрезвычайно дурной тон, пан Стацинский — вмешиваться в чужие дела.
— Подождите. Тут о другом речь. У нас в Ордене рассказывали, что есть такой закон. Если вампир при жизни был по-настоящему влюблен, то это чувство... может удержать его от жажды.
Стацинский кусал губы и краснел.
— Такое бывает редко, но случается... Вампир как будто «привязывается» к своей любви и не может удалиться от нее далеко, и поэтому не вредит другим, но и своей избраннице повредить не может.
Щеки у Стацинского стали ярко-алыми, не хуже остландского флага.
— И жажда крови... замещается жаждой другого рода.
— Пан Стацинский, — терпеливо сказал Стефан, против воли растрогавшись. — Верно, это те сказки, что ваши товарищи рассказывали, когда в спальне гасили газ...
— Есть ритуал, — упрямо покачал головой анджеевец.
— Что за ритуал, — Стефан даже обрадовался, что можно поговорить о таком: разговор не давал ему думать о Корде, — и кто проведет его в осажденном городе?
— Проведет... да хоть отец Эрванн.
Стефан позволил себе представить это. Ритуал, проведенный добрым отцом — почти как свадьба. Они с Юлией могли бы удалиться в дальний замок, жить там, где никто не взглянул бы на них косо. Где ему не пришлось бы убивать. Где он мог бы видеть ее, касаться — каждый день, с утра до вечера.
А Юлия была бы обречена оставаться с ним до конца дней своих. Жить на отшибе, где даже поговорить не с кем, кроме супруга-вампира... да и супруга ли. Терпеть его каждый день, сдерживать, знать, что клятву не разорвать, и больше не будет для нее ни света, ни радости...
— Не смейте, — страшным шепотом сказал Стефан, — не смейте говорить ей об этом.
— Может быть, княгиня Белта захочет...
— Может быть, и захочет. И поэтому я заклинаю вас: не звука.
Стефан вздохнул.
— Пан Стацинский. Мне не хотелось бы на вас это взваливать, но вы сами объясняли мне, что выбора нет...
— Я пообещал, — Стацинскй вскинул голову. — Нам в Ордене сказали, что каждый может сам выбирать себе чудовище. Я выбрал вас.
 
Днем было трудно думать: солнце, пусть и отраженное заклятием Ольховского, давило на голову, расплавляло мысли. Но сейчас, ночью, все стало предельно ясным. И Стефан удивился, что ждал так долго. Стана унесли в погреб, туда, куда складывали всех погибших. Там прохладно, а значит, ничего необратимого с телом еще не произошло. Дядя отсоветовал ему пить мертвых — но ведь Корда погиб совсем недавно, душа еще не успела отлететь в Сад матери, а значит, остается рядом с телом... Стан будет поначалу зол, однако лучше видеть его злым, но живым. Теперь Стефану виделась рука провидения в том, что он взял друга с собой в ту ночь, что позволил ему пролить кровь за дом Белта. Теперь, если поднять его, Корда не станет жадным чудовищем без разума и удержу. Стан наверняка не захочет добывать себе кровь, но Стефан напоит его своей…
Надо было торопиться. Но в коридоре путь ему неожиданно загородила Юлия.
— Не надо, — сказала она сразу, будто прочитав, что у Стефана на уме. Ласково взяла его за руки. — Не надо.
— Это глупо, — сказал он. — Так просто умереть. Он еще совсем молод.
— Стефан, — сказала Юлия, — не надо.
— Это ведь лучше, чем смерть, — сказал он. — Ну, посмотрите на меня… Я ведь … живу. Как бы кто это ни называл.
Капли крови, текущие по щекам, по губам, которые так сладко слизывать… Жизнь.
— У вас не было выбора, Стефан. А у Стана был, и он его сделал.
— Раненый не может мыслить здраво. А Стан — человек практичный, он выбрал бы жизнь, если б спросить его в нормальных условиях. Жизнь — которую я способен дать ему.
— Это не жизнь, — мягко заметила Юлия, — это посмертие. Вам понадобилось время, чтобы смириться с тем, кто вы есть — да вы до сих пор и не смирились… Каково будет ему? Думаете, он вас простит?
— Мне не нужно, чтоб он меня прощал! Мне нужно, чтобы он жил.
— А потом? — резко спросила Юлия. — Если убьют кого-нибудь еще, вы и его решите оживить?
Она была права. По легендам род Михала начинался с такого же — со внезапной смерти, несправедливой и беспощадной, ошибки, которую вдруг оказалось легко исправить…
— Стан не собирался в этом участвовать. Он хотел уехать в Чезарию. Я ведь говорил ему. Говорил, чтоб он уезжал…
— Это его жизнь, Стефан. И его смерть.
— Что же мне делать?
— Оплакивать, — сказала Юлия.
Он все равно спустился к другу, уже смирившись, уже дав самому себе слово, что не будет поступать против воли Стана. Но не остался: рядом с телом сидела пани Гамулецка и ласково перебирала пальцы на остывшей руке. Она подняла взгляд на Стефана, но сказала только:
— Завтра Юрек будет развозить. Я не смогу.
И вернулась к своему занятию.
Стефан вернулся в шпиталь. Он собирался найти Юлию, но она, кажется, отправилась спать.
— Говорят, — мягко сказали за спиной — что Древние были мудрее людей потому, что жили намного дольше.
Стефан обернулся. За спиной обнаружился отец Эрванн — с книгой в руках. Названия на серебристом переплете Стефан не мог прочитать.
— Некоторые знания идут не от особой мудрости, но от опыта. Крестьянин знает, что чистое небо предвещает холод, потому что пережил много зим. Человек редко познает последствия собственных действий в полной мере, потому что умирает раньше. Но если бы жил он дольше, то знал бы, что предвещают его действия, и, возможно, стал бы поступать обдуманнее...
Добрый отец закрыл книжку.
— «О нас и о людях», трактат Энвеля из рода Каштанов. Я нашел его здесь. Это весьма редкая книга, ваша Светлость, вы бы ее поберегли. Те, кто придерживаются теории Энвеля, говорят, что вешницы потому и обладают силой, что им вместе с магией дается видение жизненных закономерностей...
— Все это, без сомнения, интересно. Но почему....
Добрый отец подошел совсем близко, тронул Стефана за плечо.
— То, что вы в себя приняли, князь, когда-то называлось fall. На древнем языке это означает...
— Зло, — сказал Стефан, — я знаю.
— Верно, — покивал отец Эрванн. — Зло. Старое, тупое и равнодушное. Знаете ведь предание, что от черного порошка страдает и тот, в кого стреляют, и сам стрелявший..
— Держава использует порошок уже несколько веков, и не слишком пострадала...
— А ведь это как сказать, князь... Отгородиться стеной от соседей и веками не видеть свободы, зная, что соседи тебя ненавидят — это ли не проклятие?
Или засесть в глубине заброшенной шахты, рядиться в «погребальные украшения» и знать, что ты и твои подданные обречены на это до скончания веков...
У Стефана дрожь пробежала по спине. Человеческая реакция, от которой он успел отвыкнуть.
— И для тех, кто связан с этим злом — добрый отец будто читал его мысли, — тоже нет спасенья. Неважно, как далеко улетит листок, сорвавшись с ветки — он уже будет поражен болезнью...
Ты можешь это предотвратить. Чем скорее, тем лучше.
— Видите, — отец Эрванн снова открыл книгу и теперь показывал Стефану расчерченную завитушками строку — будто он мог прочесть. — Это поговорка древних. «Косу, сплетенную судьбой, не расплести, но каждая из нитей — ты сам».
Стефану почудился вдруг в словах священника совсем другой акцент; не мягкий эйреанский, а что-то глубже, искаженне, будто бы слова произносил кто-то, вовсе не владеющий человеческой речью.
А вот цитаты из древних у доброго отца выходили на удивление чисто — и чуждо, будто он застал еще тех, кто говорил на том языке. Показалось вдруг, что в спину уставились нездешние глаза с треугольными зрачками.
Дичь; разве стали бы Древние молиться Матери?
Стефан резко поднял голову. И увидел только пожилого и уставшего священника с красным кончиком носа, свидетельствующим о регулярных возлияниях. Должно быть, он и сам утомился, если воображение подсказывает ему такое...
Но, будь отец Эрванн хоть выжившим Древним, хоть деревенским колдуном — все, что он сказал, было правильно. И Ольховский не зря злился. Трудно желать смерти собственному воспитаннику, почти племяннику, которого в детстве поил зельями от простуды — но Ольховский маг, и ему, должно быть, открыты те же связи между вещами...
А Стацинскому теперь тяжелее будет снести ему голову... Слишком коротко они в последнее время сошлись, во время войны иначе и не бывает... Совестно принуждать мальчика к такому, ведь одно дело — в бою...
Но еще более совестно — нарочно подвергнуть опасности Стацинского. И об этом можно было подумать раньше. С человеком, вдруг посреди войны обезглавившим избранного князя, разговор короткий — еще короче, чем та веревка, на которой беднягу вздернут...
Правы древние: ты-то, князь, не видишь дальше своего носа.
Стефан зашагал по комнате. Написать анджеевцу охранную бумагу — но ведь Марек на ту бумагу и не посмотрит... Вдобавок по милости Стефана анджеевец, кажется, вдребезги рассорился со своим Орденом, и даже там не найдет укрытия... Написать собственным, знакомым брату почерком, что Стацинский все сделал с его благословения и по его просьбе — так Марек, пожалуй, и на Тот берег отправится за братом, чтобы намылить шею...
И ведь не отыщет, так и будет бродить по сумеркам...
Отослать. С поручением, как его самого когда-то отправил воевода. Так, чтобы никому и в голову не пришло, будто мальчик мог быть причастен...
 
По усталому городу ехал на белом жеребце коммандант Марек Белта. Ехал — и затихшая столица оживала, радовалась. Красавец коммандант, а за ним горделивые ряды легионеров.
За последние месяцы эти легионеры взяли Креславль. Заняли Вилк и Трывы, оставили там военное правительство — а сами неутомимо шли дальше, пока не дошли до освобожденной
Стефан ждал его на ступенях княжеского дворца. Когда наконец Марек соскочил с коня и пошел к нему, звонко стуча каблуками по камню — только Стефан видел, какого труда ему стоило не сорваться и не побежать к брату. И сам Стефан еле устоял на месте, вдруг представив себе засевшего на крыше чужого стрелка.
— Спасибо за город, — сказал брат, поднявшись по ступенькам. Совсем незнакомый, загорелый, с флорийскими тонкими усиками.
Стефан тронул Марека за плечо, чтоб убедиться — тот на самом деле здесь. Брат поморщился.
— Это еще что? Ранили тебя? Что же, вас, господин коммандант, не научили, что начальство должно сидеть в шатре, а не гарцевать впереди всех...
— Ну, Вашу светлость, этому явно не учили, — голос у Марека дрогнул, он совсем по-детски ткнулся головой Стефану в плечо. Тот обнял его, осторожно, чтоб не потревожить рану. Как все же человек глуп: они в полуразрушенном городе, и скоро остландцам стянется подкрепление — а ему отчего-то кажется, что теперь, когда брат рядом, ничего плохого уже не случится...
Если князь Белта разозлил успевших натерпеться горожан, то брата его с первого же взгляда полюбили. Посмотри, шептались в толпе, какой красавчик, как гарцует, и ведь совсем молодой еще, мамочки, а ведь успел уже взять Креславль и Трывы, а солдатиков-то каких привел, вот солдатики, а не наши, прости Матерь, оборванцы. гляди, Каська, гляди...
И глядели — восхищенно, завороженно — на движущееся по городу войско.
 
После Марек развел небывалую суету, которая только ему и была присуща — когда командант Белта был в ударе. В Замке, который Марек занял по настоянию брата, в Зале совета с только-только перестекленными окнами разложены были карты, а Марек представлял Стефану своих друзей-офицеров, пока тот не стал путаться в чезарских и флорийских именах.
— Представляю тебе, брат, Андреа Монтефьоре, — сказал он, сияя, — который скоро нам с тобой тоже станет братом.
Андреа долго кланялся князю. Более всего он походил на бандита с большой дороги, а разодет был так, будто этот бандит нарядился во все нарядное, что нашел в похищенных сундуках. Отчего-то это Стефана успокоило. Пока не вычистим остландца с нашей земли, знатоки большой дороги нам будут не лишними.
Вот только Марек, Марек...
Еле отбил он брата от друзей и родственников. Забрал в Палац, на обед. Марек по Палацу шел потерянно, брал в руки то одну статуэтку, то другую, разглядывал картины, которые в детстве были знакомы до последней фигуры, до мельчайшего штриха. А когда взгляд его упал на отцовский портрет — и вовсе сел и уронил руки. Стефан стоял рядом, не зная, что сказать.
— Почему не написал? — спросил наконец брат.
— Боялся, — честно ответил Стефан.
— Что узнаю — и не захочу домой? Дичь...
— Что не станешь беречься. Хотя... ты бы и так не стал.
— Лагош сказал мне. Стефко... я же с ним даже не попрощался.
— Как и я. Отец не хотел, чтоб мы знали.
— Пусто здесь, верно, Стефко?
— Ну что же, что пусто, — он принялся утешать брата, как в детстве, — все у нас на позициях, вот к ужину Юлия придет снизу, и Вдова будет, и Вуйнович обещал подъехать — опять будет тебя дразнить «мальчиком»...
Понимал, что не о том. Но — что еще делать?
— Хорошо, что ты живой, Стефко, — брат вдруг обнял его, стиснул. — Об отце я успел поразмыслить по дороге, но все думал: вдруг я приеду, а ты...
— Ну что ты, — у Стефана сердце упало. Марек ведь не знает, что он собрался делать. И узнает — не поймет. Хоть кто-то в его жизни должен оставаться бессмертным. — Расскажи мне лучше про марьяжные свои дела. Ты и вправду собрался жениться?
— Собрался, Стефан, — он думал, брат огрызнется, но тот выглядел усталым. — А если не соберусь, Андреа меня заколет в переулке. Чезарцы становятся на удивление глухи к титулам, когда речь заходит о кровной мести.
— Ты что же, успел... — вот негодник.
— Матерь с тобой, девицу я не трогал... зато с кошельком ее отца завел близкое знакомство.
— Не слишком ли дорого ты платишь?
— Ну, что ты. У каждого свои родственники, верно? Мои еще получше твоих. А мезальянс... да ты посмотри, с кем ты сражаешься бок о бок.
— Вуйнович говорит, что на нас проклятие, — ни с того ни с сего пожаловался Стефан.
— Вуйнович прав. Ни ты, ни я не вольны выбирать... и еще неизвестно, чьи родственники лучше.
— Отчего же. Твои проливают кровь в подворотнях, но не пьют ее на обед и ужин.
Марек рассмеялся, и это был такой знакомый смех — громкий и безмятежный.
Как же я его оставлю?
Но после, когда он глядел на Марека в окружении его солдат, в зале Совета, где он бодро строил планы, делил свое разбухшее войско уже не на багады, а на армии, определял, в какой час и куда каждой армии надлежит выступить — Стефан со смесью облегчения и грусти признал, что Марек вырос. И теперь, пожалуй, не только брата можно предоставить самому себе, но и доверить ему княжество.
С приходом легионов город ожил. Завязалась торговля в уцелевших лавках, вновь пооткрывали двери трактиры. Те, кто сперва был недоволен, что Марек-де привел на свою землю чужую армию, то и дело узнавали во «флорийцах» бежавших когда-то за границу друзей или родственников, и скоро об «иноземцах» ворчать перестали.
«Может быть, Марек, — про себя ответил Стефан покойному Бойко. Может быть, Марек и станет тем, кто «вновь заведет часы после нас».
Несчастного Самборского решено было обменять на генерала Керера, который, кажется, прочел уже все книги из Стефановой библиотеки. Город постепенно привыкал к тишине, и хоть все понимали, что тишина эта временная, и скоро загрохочет пуще, пока на улицах снова расцветали фонари, и с балконов гостиных, где принимали нарядных «флорийцев», снова полилась музыка. Стефан один страдал оттого, что был голоден — он и не заметил, как избаловался за этот месяц, как привык глотать чужую кровь — и теперь ему нужно было куда больше. Шпионов, смутьянов и отставших от отряда ало-черных, которых он с милицией вылавливал по улицам, уже не хватало.
Как-то днем он свалился мертвым сном, несмотря на эликсир, и снова пришел сон, который он уже видел в Остланде.
 
Окна Палаца Белта уютно светятся, свет пятнами расплывается по воде в пруду. Ветра нет, и деревья застыли в спокойствии и сгустившихся красках летнего вечера. Окна горят так ярко потому, что в доме званый вечер; вместе с сумерками сад заливают звуки клавесина. Верно; вечер уже начался, а он опаздывает, отец будет сердиться, а Кшися Марецкая надуется и демонстративно целый вечер протанцует с Мареком... Он готов был уже взбежать на крыльцо, бросить плащ и шляпу слуге и прокрасться в зал, на всякий случай приняв виноватый вид.
 
— Ваша Светлость! Ваша Светлость! — над ухом.
Да что такое. Стацинский.
— М?
— Ваш брат желал бы видеть вас на совете в Замке.
— А, — Стефан еще не мог взять толк, что не опаздывает на бал. — Да, сейчас...
Адьютант уже готов был уйти, но Стефан задержал его:
— Пан Стацинский? Присядьте на минуту.
Вид у анджеевца был подавленный. Стефану пришло в голову, что у мальчика, кажется, еще оставалась жива мать, не с ней ли что-то приключилось?
— Нет, — анджеевец повертел головой. Наедине со Стефаном он будто забывал о его титуле, и Белта не знал, чувствовать ли себя оскорбленным — или польщенным. — Я получил вести об Ордене Анджея. Цесарь... Цесарь пригласил нашего Старшего брата на беседу в Остланд. Он, кажется, хочет вновь позволить Ордену действовать в Остланде... и помочь действовать за его пределами. Старший брат созывает всех охотников в Орден...
— А вы не поехали.
— Не поехал, — с вызовом сказал Стацинский.
— Что ж... орден, возможно, потерял союзника в лице графа Лагошского — но при этом приобрел такого могущественного друга. Думаю, вы не много потеряли...
— Орден не много потерял, — проговорил Стацинский. — Теперь они по-настоящему сделают нас наемниками. И будут посылать... куда им заблагорассудится.
— Пан Стацинский, — мирно сказал Стефан. — Я не один видел вас в битве, и думаю, ни у кого не возникнет сомнений, что вы и сами прекрасно справитесь с монстрами... любого рода.
— Благодарю, — анджеевец смущенно улыбнулся.
Стефану не хотелось заговаривать с ним — об этом.
— Относительно нашего дела...
Тот сразу напрягся, взглянул исподлобья.
— Сегодня, после совета, вы отправитесь с посланием к гетману МакДара. Наши отбили дорогу на Дун-Руа, но я боюсь, что это ненадолго. О вас же я знаю, что вы помчитесь, как ветер.
Стефан подошел к секретеру, вынул письмо — оно было написано уже две недели назад, но он все тянул, не желая оставлять Юлию и брата.
— По пути вы заедете на старую мельницу. Я буду ждать вас там. А потом быстро направитесь в Эйреанну — чтобы ни у кого сомнений не возникло, что вы непричастны к моей смерти.
— Рано, — тихо сказал Стацинский. — Бяла Гура еще не освобождена.
— Поверьте, Феликс. Потом может стать поздно... а от таких, как мы, освобождать княжество будет труднее. Вы же наверняка читали в этих учебниках, что чем дальше, тем больше вампиру хочется крови...
Анджеевец склонил голову.
— А что же... помните, я рассказывал вам о ритуале?
Тут Стефан рассердился:
— Я сказал вам, кажется, больше не упоминать об этом... ритуале. И, не дай Матерь, не говорить об этом с княгиней Белта! Мне что, заставить вас покляться на могиле сестры?
У анджеевца глаза зло сверкнули. Вот и хорошо.
— Не надо... заставлять меня клясться, — выговорил мальчик.
— В конце концов, я дал вам приказ. Вы сами попросились ко мне в адьютанты. Извольте теперь выполнять.
Тот распрямился, кивнул, щелкнул каблуками. Забрал у Стефана письмо и перстень с печаткой.
— Ну, что же вы встали? Идите скажите команданту, что я сейчас буду.
 
Стефан написал только Вдове. Короткую записку, в которой сообщал, что, издавна терзаемый семейной болезнью, он старался, как мог, не показывать слабости ранее, но теперь час его окончательно пришел, и он уходит, не желая подвергать брата зрелищу собственной мучительной смерти. Догадается ли Вдова? Возможно, но после смерти Стефана эти догадки вряд ли что будут значить. . Возможно, это было бессердечно, но он не знал, что сказать — ни Мареку, ни Юлии. Со временем оба оправятся от потери, а он не в силах найти слов, которые утешат их сейчас.
На мельнице было прохладно, тихо, шебуршились наверху мыши — но Стефану больше никуда их не отправлять. Конечно, он с большим удовольствием провел бы свои последние часы в храме — но и обида на то, что Мать его отвергла, сейчас чувствовалась приглушенно.
Пытаясь занять себя в ожидании Стацинского, Стефан разглядывал паутину в углах и остатки разваленной мебели в том, что когда-то было комнатой мельника. Когда они привели сюда освобожденного Бойко, Стефан не думал еще, что их авантюра настолько затянется, что она — удастся.
Жаль... жаль, что не будет для него Того берега, что не увидится он с матерью и отцом, не попросит прощения у Стана за то, что не защитил...
Но, пожалуй, и мать, и отец, и Стан — каждый по своему гордился бы им. И если другое не могло принести ему утешения, то это — успокаивало.
По привычке он нащупал в кармане подаренного Лоти оловянного солдатика.
Лоти может теперь рассчитывать на защиту: если отец его отвергнет, за ним прилетит дядя.
Цесарина, успокоившись за сына и добившись воцарения брата «своей крови», наверняка продолжит править, как правила, и дожидаться, пока сын вступит в совершеннолетие.
Лотарь... Лотарь скоро разочаруется в военной игре и вернется за Стену, и упрямо будет пытаться подавить восстание. Но вряд ли ему удастся снова подчинить и Драгокраину, и Эйреанну — и Бялу Гуру.
Стефан устало склонил голову на руки, позволив себе наконец ощутить усталость. Закрыл глаза. Зарядил дождь, крупные капли падали ему на плечи, на колени — крыши тут давно не было. Сверкнула молния — неужто еще новости? Грянул гром.
«Как гроза пройдет, — отозвалось в памяти, — розой расцветет твоя капля крови...»
Когда за спиной заскрипела дверь, Стефан не стал оборачиваться.
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз