Роман «Земля Нод». Часть 1. Анна Тао


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Земля Нод
Часть 1
Глава 1
Москва, 20 августа 1939 года.
Летом все запахи становились настолько сильными, что начинало почти по-человечески подташнивать. Мария маялась бессонницей почти до полудня того жаркого дня, ворочаясь и сбивая простыни. Терракотовые, будто подгнившие, пионы на старых обоях расплывались, стекали на полки с джазовыми пластинками и капали на паркет.
Спасением стала музыка и старая газета. Пользуясь тем, что ее братья крепко спали — они переносили жару куда лучше, Мария достала одну из пластинок. Танцуя и обмахиваясь импровизированным веером, Мария хрипло подпевала Луи Армстронгу, а после, не выдержав, открыла и крышку рояля.
Пластинка кончилась, а тем временем Марию уже ожидала наполненная ванна. Мария легла на дно, погрузившись с головой, положила на бортик некрасивые костлявые ступни. Сквозь толщу ледяной воды алые ногти на пальцах ног тоже казались терракотовыми.
«Красный тебе к лицу».
Она даже ненадолго задремала, сон ее был недолог и неглубок и оборвался, едва на Москву спустились прохладные, сизые сумерки. Она почувствовала это так же ясно, как перелетные птицы, никогда не бывавшие в Африке, чувствуют воздушную дорогу, которая приведет их прямо на юг. Птицы в ее недолгом сне тоже летели на юг. К граду с белыми стенами и золотыми крестами.
Чистые пруды встретили ее желанной прохладой. Короткие, еще влажные волосы трепал ветер. Мария затворила ворота — как дверцу клетки — и отправилась на ночную прогулку. Вместе с ней, несмотря на поздний час, гуляла и молодежь. Свежая, терпкая. Запах юности сплетался с запахом плохих сигарет, отцовского одеколона или дешевой косметики. Мария любила охотиться на молодых — их горячая кровь бодрила ее, как запах кофе.
Она прошлась вдоль воды, пританцовывая под венский вальс, растекавшийся по Прудам из ресторанчика через дорогу. Музыку вбирали листья старых лип и вода, искрящаяся от оранжевого света фонарей. Пошарив в сумке, Мария нащупала пачку сигарет.
Панна Мария.
Голос Винцентия, как всегда исполненный вселенской скорби, заставил ее вздрогнуть и выронить сигареты обратно в недра сумки. Поляк был неуклюж и издавал непростительно много для молоха шума, но сегодня он подобрался к ней абсолютно незаметно. Ее так покорил вальс, каждую ноту которого она знала на память? Или она просто безбожно расслабилась?
«Чего тебе бояться в клетке, дорогая?»
Рубашка Винцентия была измята и застегнута не на те пуговицы. Последние месяцы он выглядел так, будто не спал пару недель, а до того — столько же не просыхал. Пальцы постоянно дрожали, он нервно сутулился и прятал под волосами миловидное, как у девицы, лицо, чуть подпорченное шрамом на губе.
Мария оставила попытки найти сигареты. Если Винцентий ляпнет об этом Андрею, очередной ссоры не избежать. Вместо этого она спросила:
Зачем ты пришел за мной? Что-то случилось?
Поляк вытащил из кармана свои папироски и облокотился на ограду рядом с ней. Затянувшись, он растеряно улыбнулся:
Ничего не случилось. Все в порядке.
«И именно поэтому он так похож сейчас на печального паяца из той оперы, да?»
Я... мне послышался ее голос. И я пошел искать.
А нашел меня, — подытожила Мария, не давая ему распыляться сильнее. Поляк мялся и хотел ей что-то сказать, явно что-то такое, что ее потом эмоционально выжмет и утомит. «Вот же злюка. Будто ты не лила слезы по Наташке».
Лила, ответила она. Но я смирилась с тем, что изверги говорили правду.
«Когда поняла, что Наташа, как тот рогатый жук, с которым ты в детстве возилась?»
Именно, ответила она. Винцентию тоже пора бы это понять.
Я не знаю, что думать. Это ужасно… Я так хочу найти ее, я везде искал. Всю Москву за два месяца вдоль и поперек обошел — нигде ее нет. Она мертва, панна Мария, мертва… и, мне стыдно, но я чувствую облегчение.
Тяжело вздохнув, он пожевал губу. Мария молча положила ему руку на плечо. Сказано и пересказано было многое, но это никак не отменяло действительности, в которой петербургские изверги сказали им правду. Отчего они не поверили сразу и ввязались в эту нелепую войну? Впрочем, война-то была делом решенным, Наташа была лишь «яблоком раздора», но сути это не меняло. Изверги мертвы, «яблочко раздора» — тоже.
Знаете, — нерешительно добавил поляк. — Есть еще одна квартира.
Он посмотрел на Марию так, будто она должна была знать что-то такое, чего не знал он. Не дождавшись ее реакции, Винцентий с горечью продолжил, вытащив еще одну папиросу и вертя ее тонкими нервными пальцами:
Я не уверен, что она действительно существует. Наташа как-то раз обмолвилась случайно, потом изо всех сил пыталась показать, что оговорилась и не имела в виду ничего особенного, — от волнения он переломил папиросу пополам и бросил на траву. — Вы знаете, что это за квартира? Если знаете, скажите мне! Если Наташа решила уйти от нас… от меня, я имею право знать! — и он вцепился в плечи Марии, приблизив к ней лицо. Зеленовато-карие глаза в темноте казались совсем черными.
Если бы я знала об этом, я бы тебе сказала.
Простите… Мне не следовало так себя вести.
Отпустив ее, он отвернулся. Повисла пауза. За пару лет Наташа окончательно потеряла связь с реальностью и говорила, порой, самые странные вещи. Верить в ее слова было последней глупостью, но Мария понимала, что Винцентий хватается за соломинку.
Вы не верите в то, что она может быть жива? — спросил поляк, словно забыв, что при встрече сказал обратное. — Она пропала всего два месяца назад!
Она была невменяема последние четыре года. А о последних месяцах я даже не хочу упоминать. Она сбегала уже четыре раза, дважды мы едва успели найти ее до восхода солнца… — вздохнув, она сдалась. — Пойдем домой. Спросишь у Андрея про эту квартиру — если она ее и могла купить, то только на его деньги.
У вас они тоже есть, — прошептал Винцентий. Будто клубок змей зашипел.
Мария выдержала его взгляд и холодно сказала:
Подумай дважды, рыцарь, прежде чем подозревать меня во лжи.
Простите...
Они молчали. Вальс давно закончился, играл фокстрот. Мария хотела поскорее уйти от Винцентия, тяготясь его дурным настроением и дерганым поведением, но в то же время не могла его бросить одного. Будто она не знала, каково терять тех, кто дорог. Поляк нагнулся к воде, всматриваясь в свое отражения. За длинными темными волосами Мария не видела его лица.
Винцентий, это уже давно была не Наташа. Она умерла четыре года назад. То... что от нас сбегало — это была не она.
Пойдемте домой.
Безутешный влюбленный, думала Мария. Редкая птица. Хотела бы она так пылко любить? Казалось, он сейчас выхватит из ножен острый меч и помчится, как пятьсот лет назад, спасать исчезнувшую жену из лап тевтонцев. Только безумие — не тот враг, которого можно сразить мечом. А из Винцентия плохой спаситель погибающих дев.
Безутешный влюбленный же, казалось, пребывал где-то глубоко внутри себя, куда не мог пробраться никакой проблеск надежды. Лицо — фарфоровая маска, глаза — черные провалы, рот искривлен в вечной гримасе плача, а брови заломлены треугольником.
«Печальный паяц, да и только. Не кажется, что еще немного и этот Канио начнет петь?»
 
У ворот их дома таращилась фарами блестящая черная «эмка». За исключением белого шахматного рисунка — точь-в-точь такая, как у них в гараже. Весь переулок пропах топливом и маслом, а еще отчего-то — тонким запахом женского парфюма. Принюхавшись, Мария узнала «пятую» Шанель и спрятавшийся под ее шлейфом гнилой душок молоха.
Неожиданная визитерша сидела на диване гостиной напротив Андрея, покачивая носком туфельки. Гостье оказалось хорошо за тридцать. Ее элегантность спорила с неправильностью черт смуглого лица, которое было сложно назвать красивым. Мария скользнула жадным взглядом по нарочито простому черному костюму, нитям жемчуга на шее, тщательно уложенным черным локонам — будто Коко Шанель сошла со снимка в журнале, который она хранила в своем столе. Рядом с этой женщиной Мария, неразлучная со своей флэпперской стрижкой, угловатой фигурой и стареньким платьем почувствовала себя девочкой-дурнушкой, которая пыталась играть в леди.
Андрей поднялся навстречу Марии, обнял за плечи и, церемонно поцеловав ручку, объявил:
Моя старшая сестра — Мария Николаевна. Как и я, лорд Москвы и всего Советского Союза.
А после уже улыбнулся и добавил:
В политике, быть может, я и главнее, но дома всем заправляет она.
От его белой рубашки, как обычно, разило терпким запахом «Шипра», а от поцелуя — мертвечиной. В его слишком острых зубах застревало больше плоти, чем он мог потом вычистить.
Мария была высокой, как и полагалось молоху, но жилистый, длинноногий Андрей все равно возвышался над ней на голову, хоть и вступил в новую жизнь всего в шестнадцать лет.
Прошло шесть веков, но их так и разделяли четыре года. Пусть их выносила одна женщина, они мало напоминали брата и сестру. Не от того, что у них был разный цвет волос или глаз, отнюдь. Жадность и всесокрушающая настойчивость Андрея — вот что разделяло их стеной, несмотря на столь близкое родство.
Очень приятно, — у женщины оказался мягкий грудной голос. Вместо рукопожатия она неожиданно притянула к себе Марию, расцеловала в обе щеки и улыбнулась, удивительно похорошев, благодаря этой улыбке. — Меня зовут Изабелла Белуччи. Я член Совета Девяти и новый куратор вашего региона.
Она говорила по-английски хорошо, но с заметным, даже несколько наигранным акцентом. Изабелла внимательно и немного лукаво посмотрела на Винцентия, и тот нехотя поцеловал ее руку. Мария кивком разрешила ему уйти.
Теперь, когда моя сестра пришла, мы можем поговорить о том, зачем вы приехали, — резюмировал Андрей, едва Винцентий удалился. — Прошу, садитесь.
Опустившись обратно в кресло, Изабелла поправила выбившийся локон и взяла в руки сумочку. Мария присела на диван рядом с Андреем, который, вальяжно развалившись, закинул ногу на ногу и следил за итальянкой. Его губы расползлись в легкой ухмылке, и между ними белели острые, как лезвия пилы, зубы.
Изабелла протянула Андрею длинный конверт с помпезным вензелем Совета: венценосным фениксом с арабской цифрой 9 в когтях. У Марии он всегда вызывал нервный смех. Не торопясь распечатывать письмо, брат спросил:
И давно вы попали в Совет Девяти? Нас даже не уведомили о смене куратора. Что если вы нас не устраиваете, синьора Изабелла, и мы хотим прежнего?
Это решение Совета, — невозмутимо ответила женщина. На ее тонких красных губах играла улыбка. — По правде, и я предпочла бы совсем другой регион.
Так как давно?
Прошлые выборы были год назад, в августе. Я хотела приехать к вам раньше, на самом деле.
Ах, эта их демо… демо… — Андрей старательно наморщил лоб.
Демократия, — подсказала итальянка, хихикнув. — Однако, в вашей стране тоже не знают, что это такое.
Диктатура, на мой вкус, куда интереснее.
Мария тоже не сдержала смешок.
Наконец, Андрей разорвал конверт и достал письмо. Водянисто-голубые глаза скользили по строкам, губы беззвучно шевелились, темные брови сошлись на переносице. Мария некоторое время за ним наблюдала, затем перевела взгляд на Изабеллу. Итальянка рассматривала их гостиную, теребя жемчужную сережку. Дольше всего ее интересовали огромный черный рояль и портрет Сталина, который Андрей зачем-то повесил над камином.
«Чтобы не так сильно тосковать по любимому генсеку холодными зимними ночами».
Запущенный вид гостиной не волновал никого из живущих в доме, но можно ли было приводить сюда такую гостью? Сразу после переезда они усердно занимались ремонтом, покупали мебель, ковры, картины, скульптуры, дорогие портьеры, стараясь украсить первое по-настоящему свое жилье. Но, вдоволь наигравшись за первые десять лет, Андрей потерял всякий интерес к убранству их особняка, рассчитывая, что в дальнейшем этим будет заниматься Мария. А она так и не смогла взрастить в себе того упоения, свойственного женщинам, ухаживающим за своим «гнездом». Только сейчас она обратила внимание на ржавые потеки на потолке, лампочку без абажура — куда он только делся? — выпачканный в саже камин, пыль на полках, потертые диваны, царапины на журнальном столике, на который поставила сумочку Изабелла.
Это все очень серьезно, поэтому я приехала, чтобы передать письмо лично вам, — сказала Изабелла, когда Андрей дочитал. — И поэтому я не тороплю вас с ответом, хотя затягивать тоже нельзя. Я останусь ровно настолько, насколько понадобится, чтобы вы приняли решение.
Вам есть, где остановиться? — вопрос был задан Андреем скорее просто из вежливости.
У нас два номера в «Метрополе». Пришлось оставить моего родственника в гостинице — мало кто из лордов считает нормальным, когда на деловые встречи приводят людей.
С вами приехал человек? — слово "изумление" вряд ли могло в полной мере описать чувства Марии.
Мое будущее дитя, — пояснила Изабелла, вставая с кресла. Она взяла сумочку и сняла с плеч тонкий батистовый шарф. — Пожалуй, мне пора идти. Мое дело сделано — сейчас я вам только буду мешать.
У зеркала в прихожей она повязала волосы шарфом и подкрасила губы. Мария отправилась провести ее до ворот, оставив в одиночестве погруженного в свои мысли брата. Прощалась итальянка так же сердечно, как и здоровалась. Повторив, что будет ждать их ответ, Изабелла села в такси и уехала. В ночном воздухе еще долго висел сладковатый запах ее парфюма.
Женщина в Совете Девяти, — Андрей сидел на прежнем месте и обмахивался письмом, как веером. — С каких пор они выбирают женщин?
Мария молча пожала плечами. В гостиную мышью проскользнул Винцентий.
А что скажет наш благородный шляхтич? С каких пор в Совет Девяти берут женщин? Ну? Отвечай мне.
Не знаю я, — поляк втянул голову в плечи. — Откуда мне знать?
А кто знает? Я не знаю, Мария не знает. Должен же знать хоть кто-то что-то в этом доме?!
Андрей, оставь его! — сердито перебила его Мария. Он замолчал, театрально подняв обе руки, будто бы сожалея. Но глаза Андрея при этом смеялись. — Какая разница, как она попала в Совет Девяти? Что в этом письме?
От Совета нам пришли интересные новости. Сама прочти.
Протянув ей письмо, Андрей склонил голову набок и устремил немигающий взгляд на Марию. Наверное, она единственная, кого этот хищный взгляд никогда не пугал. Разгладив порядком смятый лист бумаги, она принялась читать, то и дело по привычке кусая ноготь. В повисшей тишине было слышно, как Винцентий достает из серванта пепельницу и долго щелкает старой зажигалкой, которая никогда не давала огонь с первого раза.
Я даже не удивлена, — сказала Мария, задумчиво дергая старый серебряный кулон в виде рыбки. Краем глаза она увидела, как поляк, вытянув шею, пытается издалека заглянуть в письмо. — Германия, Пруссия и Австро-Венгрия — три кита Ордена. Рано или поздно Безликий влез бы к наци, как ты к «красным». Но вот… правда ли это?
Для провокации это уже слишком!
Андрей резко поднялся со своего места и прошелся взад-вперед по гостиной, ероша волосы. По обыкновению чуткого к чужим настроениям Винцентия как ветром сдуло. Мария наблюдала за тем, как Андрей рывком поднял крышку рояля, упал на стул и принялся неистово стучать по клавишам. Как всегда, от дурного настроения брата страдал рояль, жалобно вывший и скрипевший на все лады. Узнать, чье в этот раз произведение он настолько изуродовал, Мария не смогла. Она подавила желание достать сигареты и принялась снова грызть ноготь. Грядет новая война? Уж не потому ли, что с уничтожением извергов у Безликого стало меньше противников? Или в лице Третьего Рейха он нашел себе союзников, невиданных ранее? Почему бы и нет? Мария снова и снова проводила параллели между союзом Андрея с коммунистами и картиной, обрисованной в письме Совета. Да, подобные союзы молохов и людей были под строжайшим запретом со времен Столетней войны, но кто указ целой организации? Даже странно, что они не сделали этого раньше.
«Или просто никто о подобном не знал. Об Андреевом союзе с "красными" ведь не знают».
Наконец, выместив злость на несчастном инструменте, Андрей захлопнул крышку, едва не вырвав ее из пазов. Мария подняла на него взгляд.
И же что нам делать? — криво ухмыльнулся он.
Тебе решать, брат, — бросила Мария. — Ты главный.
«Разве тебе не хочется тоже в это влезть? Ты прошлепала почти все веселье с извергами. Неужто и эту возможность тоже прошлепаешь?»
Она оставила эти вопросы без ответа.
Андрей помалкивал, сцепив пальцы и упершись в них подбородком. Мария подошла к нему и ласково взъерошила густые медные вихры.
Слишком много сил вложено, — процедил Андрей. — Уезжать сейчас? Но как это, вообще, могло произойти? Мы же в союзе с Германией, Риббентроп уже в Москве. Потрясающее вероломство! А что думает эта дура Изабелла?
Мария пожала плечами. Андрей внимательно посмотрел на нее и, вздохнув, обнял за бедра.
Уезжай ты, — глухо сказал он, больно сдавливая пальцами кожу. — Должна уехать хотя бы ты. Я не смогу разобраться со всем, если буду каждую секунду думать о твоей безопасности.
Это уже слишком! Эта не та ситуация...
Ты все еще злишься на меня из-за Ленинграда?! Очнись же, Мария! Так было лучше для тебя! Мало ли, что взбрело бы в голову этому мальчишке через пару лет после всего… что он видел.
Мария сбросила его руку и отошла. В груди поднялась глухая волна злобы.
Не помню, чтобы я позволяла тебе распоряжаться такими вещами.
«Один раз позволила, когда согласилась уехать из Питера. Может, и Матвей был бы жив, если бы ты не уехала...»
Да, я злюсь, — сказала она, грызя ноготь. Рот наполнился вкусом горечи. — Ты перегибаешь палку. Вдобавок...
Мария запнулась. Это было не то, что стоило говорить Андрею в лицо... что она боится, как бы он в одиночку не наворотил дел.
«Да, с Великим Пожаром он перегнул палку. Но ведь вышло чертовски эффектно!»
Дело в Киеве, — она быстро нашла отговорку, в которую мог поверить Андрей. — Ты хочешь, чтобы наш город опять делили, как кусок говядины? Ты думаешь, Дмитрий и его шайка будут его защищать?
Киев — больше не твой город! И не мой! У тебя другая земля, а у него — другие лорды, — Андрей вскочил на ноги и, подойдя со спины, вцепился ей в плечи.
Потому что ты отдал его этой троице ни за что ни про что?
Потому что это было их условием!
Жаль только, что пользы от них не было. Они не заработали права владеть моим городом, — прошипела Мария, отталкивая его. — И твоим тоже! Мы там выросли. В этой земле покоятся наши предки, наши мать и отец. Или для тебя это больше не имеет значения?
Хватит! Надоело мне спорить про Киев! Ты все время переводишь разговор на него.
Да, действительно, хватит. Поговорим обо всем завтра, когда ты успокоишься, — оборвала она его, глядя на перекошенное от злости лицо. Удивительно, что она до сих пор не могла с этим смириться. С тем, что он отдал ее город Дмитрию только для того, чтобы не отпускать ее от себя. Вплоть до того, что на пару минут забыла о том, что это была просто попытка увести разговор в безопасное русло. Сама себе же оттоптала больную мозоль.
Дав ему понять, что не желает больше продолжать разговор, она вышла из гостиной и заперлась в своей комнате. Мягкое кресло заскрипело, принимая в себя углы, из которых состояло ее тело. Мария положила руки на подлокотники, откинулась на спинку и уставилась на гниющие пионы на стенах. Николай тенью стоял у нее за спиной.
 
В свои следующие визиты Изабелла Белуччи приходила со спутником. Высоким, крупным, но несколько рыхлым мужчиной лет сорока. Он был одет с иголочки, в начищенных до блеска ботинках. В густой черной шевелюре поблескивали первые серебряные нити. Мужчина здорово нервничал и потел, когда Изабелла его представляла:
Сонни Белуччи, мой… прапра… ох, каждый раз забываю насколько праправнук.
Сальваторе, — он несколько растерялся. — Я же просил вас, мадре.
Но ведь тебе нравилось, когда мадре называла тебя Сонни, — Изабелла игриво потрепала его за гладко выбритую щеку.
Мне тогда было десять лет.
Но Сальваторе, несмотря на ироничное знакомство, чувствовал себя достаточно уверенно для человека в окружении одних только молохов. С блеском он поддерживал тему любой беседы, был учтив, галантен, умел тонкой шуткой разрядить напряженную обстановку в их доме. Даже совсем впавшего в меланхолию Винцентия Сонни сумел развлечь, несколько раз виртуозно обыграв его в триктрак.
Вы хорошо его воспитали, — отозвался Андрей в один из вечеров, оставшись под впечатлением от долгой дискуссии о политике Муссолини. Он любил беседы о диктаторах и войнах. — Он сможет стать настоящим украшением любой семьи.
Отпив несколько глотков крови, смешанной с дорогим коньяком, Изабелла кокетливо опустила глаза и скромно сказала:
Я так воспитываю всех членов своего дома. Конечно, можно отыскать на стороне таланты, но проще вырастить и отобрать их самостоятельно.
А как же вышло так, что вы выступаете против союзника своей страны? — вдруг спросил Андрей, цепко всматриваясь в лицо женщины. — Как относятся к этому ваши смертные дети?
На какую-то долю секунды Изабелла закусила губу и опустила густые черные ресницы, а затем поспешно ответила:
У нас есть на этот счет определенные разногласия, но я также нейтральна к политике живых, как и вы, — она чуть помолчала и добавила, очаровательно улыбнувшись. — Да что мы все о делах, да о делах всегда говорим? Я видела афиши — через два дня в Большом театре будет балет. Я уже лет пятнадцать грежу российским балетом. Прошу вас, не откажите составить нам с Сонни компанию...
Насчет билетов, конечно, пришлось подсуетиться Андрею, поскольку никакая богатая иностранка, даже член Совета Девяти, не смогла бы купить их в кассе накануне выступления.
 
«Лебединое озеро» Мария знала, должно быть, наизусть. Непонятно, куда было интереснее смотреть: на сцену, где кружилась легкая, словно перышко, Одетта, или же в ложу. Изабелла, до глубины души потрясенная балетом, охала, вздыхала, потрясенно вскрикивала, прижимая к груди маленький золотой бинокль. Порой, она принималась ворковать на своем нежном, мелодичном языке, комментируя происходящее Сонни, который, в отличие от нее, смотрел балет со спокойным и даже несколько скучающим видом.
Ее брат тоже не слишком следил за балетом. Андрей сверлил тяжелым взглядом затылок Изабеллы. Мария успела подметить за это время, что брат, не говоря ей ни слова, сам решил следить за итальянской донной, ожидая, что она сболтнет что-нибудь не то. Что-нибудь, что Совет намеревался скрыть от них. За долгие века она научилась отличать это параноидальное настроение Андрея, когда он подозревал врага в каждом столбе.
«У каждого свои слабости».
Из-за этой слабости у нас совсем нет нормальных союзников и товарищей, ответила она.
Мария уже думала о том, что будет, если все пойдет по плану Безликого. Если они не сбегут, а останутся защищать Украину, то окажутся в самом сердце войны. Втроем. Может быть, можно было бы понадеяться на Щуку или Борховых, но Андрей умудрился растерять все доверие первого и фактически решил предать вторых, когда не предупредил их о совместных планах Гитлера и Сталина на Польшу. И до сих пор не собирался предупреждать. Очень глупо, как и Великий Пожар, но Мария в это не лезла. Это была его игра, он был главным.
«Не нужно было, вообще, на это соглашаться. Сдался тебе этот покой».
Этот, да не тот... Не того покоя она себе желала. Не бездействия и апатии, не безопасной клетки, а спокойствия души.
Лишь иногда она могла вернуться к этому состоянию, когда вспоминала родной дом, улыбку отца, прятавшуюся в густой рыжеватой бороде... белые стены и золотые кресты, над которыми смыкалось куполом синее, полуденное небо. Такое же синее, как ее глаза и глаза матери, которая умерла во время родов Андрея, и которую так старался заменить ей отец. Он видел в ней сразу и покойную жену, и наследника, учил ее езде верхом, охоте, стрельбе из лука, которая ей совсем не давалась, и бою на мечах, что давалось ей куда лучше... Андрей был брошен на попечение нянек и престарелой бабки и разочаровывал все больше. Не только убил горячо любимую жену, но и вырос плаксивым и пугливым. Отец запоздало кидался на нянек с упреками (а порой и с кулаками), что чрезмерно избаловали и изнежили его, будто дочку, собирался взяться самолично за воспитание, но не успел...
Даже вспоминая об этих ссорах, от которых она сбегала подальше из дома, Мария чувствовала себя куда лучше, чем здесь, в богатой ложе Большого театра спустя шестьсот лет. Она смотрела на свои руки с обгрызенными заусенцами, темневшими вокруг ярко-красных ногтей, и думала о том, как хотела бы снова вернуться туда... Она даже готова была бы выслушивать эти ссоры и успокаивать ревущего Андрея каждый день.
Но изнеженный и пугливый мальчик превратился в агрессивного и параноидального мужчину. А любимица отца оказалась предательницей.
«Ты же знаешь, это не то, в чем ты виновата...»
Мария отшвырнула Николая на задворки сознания и сжала зубы.
Первый акт подходил к концу. Взмокший от духоты, стоявшей в ложе, Сонни теребил воротник рубашки и галстук и с надеждой смотрел на сцену. Похоже, он не мог дождаться антракта. Марии даже стало жаль его. К тому же, адская смесь запахов «Шипра», духов Изабеллы и гнилого тяжелого духа, от жары только еще больше усиливавшегося — все это могло стать испытанием даже самому крепкому желудку, если только, конечно, она не переоценила обоняние человека.
Едва прозвенел звонок, Сонни стал пробираться к выходу. Извинившись, он объяснил, что проголодался и хочет посетить буфет. Изабелла наградила мужчину укоризненным взглядом и, хихикая, погрозила ему пальцем. Радуясь возможности выбраться из жаркой ложи и пройтись, Мария предложила показать Сонни, где буфет и составить ему компанию.
Взяв Сонни под руку, Мария невольно сглотнула слюну. Близость бьющегося в груди сердца, тепло кожи, запах… Заметив ее взгляд, мужчина только улыбнулся и лукаво спросил:
Похоже, вы тоже проголодались?
Его голос отогнал наваждение.
Вы забываетесь, — Мария облизнула губы.
Это не так-то сложно в вашем присутствии.
Большие толпы людей уже давно перестали быть для Марии испытанием. Колоссальная сила воли, выработанная за долгие века, удерживала на коротком поводке чудовищные инстинкты и жажду крови. На коротком, но поводке. Какой-то частью сознания Мария не отказывала себе в удовольствии вдыхать запахи чужой крови, уникальные, как отпечатки пальцев. Проходя мимо, невзначай прикасаться к незнакомцам, стоящим в очереди в буфет, чтобы обжечься о чужую горячую кожу. Думать о том, как она могла бы убить кого-нибудь из них, уведя в один из темных коридоров… разорвать горло, упиваясь чужой жизнью…
Мария случайно увидела свое отражение в оконном стекле и с отвращением мгновенно стряхнула с себя все эти мысли. На искаженном до неузнаваемости лице горели хищным огнем безумные голодные глаза.
Похожей на человека ее делало только самообладание.
Она заняла столик в отдалении от всех. В небольшой темной нише между колоннами. Пока Сонни отходил за едой, категорически отказавшись, чтобы Мария ему помогла, она боролась с нахлынувшим стыдом и брезгливостью по отношению к себе. Вряд ли Сонни заметил то, что с ней происходило, и это к лучшему — незачем, чтобы кто-то чужой знал об этой части ее натуры. Сцепив пальцы, Мария положила на них подбородок и невольно уставилась на итальянца. Жестикулируя, он пытался объяснить буфетчице, что хочет купить. Интересно, каково это — загодя знать, что превратишься в ночное чудовище и терпеливо этого ждать? Возможно, даже и не терпеливо. У нее не было времени выбирать что-то, взвешивать какие-то варианты. Их было всего два — стать молохом или умереть. Так же дело обстояло и с Андреем. И с Наташей.
На подносе Сонни стоял кофе и бутербродики с икрой. Мужчина поставил перед Марией крохотную чашку и сел напротив.
Мария вдохнула горький бодрящий аромат и отпила маленький глоток, только чтобы почувствовать вкус. На белой чашке остался отпечаток красной помады.
Мадре тоже иногда пьет кофе, — заметил Сонни, откусывая кусочек бутерброда. Из всех людей, с которыми Марии приходилось общаться, никто больше не ел бутерброды с таким небрежным изяществом. — Только жалуется, что не может пить его чаще, а разбавлять кровью не хочет.
Я редко пью что-либо, кроме крови, просто атмосфера располагает.
Задумавшись, Сонни спросил:
Наверное, трудно столько лет не чувствовать никакого другого вкуса? Не есть и не пить ничего, кроме крови? Она должна была чертовски надоесть!
Трудно, разве что, в первое столетие, — Мария снисходительно усмехнулась. — Когда спишь, снится любимая еда, ароматы цветов, пение птиц, солнце… Просыпаешься, а ничего этого нет. Все вокруг темное, безмолвное и холодное. Во рту всегда стоит вкус крови. А нос улавливает только ее запах. Но потом привыкаешь. Ночь перестает быть темной и скучной — ведь глаза становятся все острее. Кровь перестает перебивать все прочие запахи, хотя, поверьте, когда вы будете чувствовать ее, вы забудете обо всем прочем, что вас окружает… И вкус крови. Вы поймете, что и она бывает на вкус очень разной.
Она сделала еще один глоток. И пробормотала, снова уперев подбородок в сцепленные пальцы:
Но вам будет легче. Вы заранее к этому готовитесь. Вас будет окружать многочисленная и любящая семья, — задумавшись, она смотрела уже куда-то сквозь Сонни. — Ваши друзья будут рады, что именно вас Изабелла избрала своим учеником, ваши соперники будут втайне завидовать… Вам будет легко пережить самое сложное время потому, что вы не будете одиноки.
Сонни молчал, неловко поправляя запонки. Внезапно подобравшись, он выпалил:
Значит, вам было тяжело привыкнуть… к новой жизни?
Усмехнувшись, Мария неопределенно повела плечами и закуталась в легкую, полупрозрачную шаль. Сонни, должно быть, поняв, что сказал лишнее, попытался разрядить обстановку:
Думаю, мне будет тяжелее всего отказаться от еды, — сказал он, улыбаясь. Мария хихикнула. — Как представлю себе, что больше не смогу съесть тарелку канелонни с сыром и соусом бешамель, да запить бокалом кьянти — мир мне становится не мил.
Мария, не выдержав, хрипло расхохоталась. Меланхолично съев еще один бутерброд, Сонни продолжил:
А еще я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что молодые девушки и юноши оказываются на деле древними существами, повидавшими крушения и зарождения не одной эпохи, повидавшими столько стран, что мне даже сложно охватить это своим умом, пережившими столько жизней, но не изменившимися. Вокруг вас меняется мир, но вы остаетесь прежними. Не представляю, как можно с этим жить.
Можно привыкнуть ко всему, — медленно сказала Мария. — И со всем можно научиться жить.
Ее последние слова потонули в трескучем звоне, заглушившем все прочие звуки в буфете. Антракт закончился. Неторопливо допив кофе, они ушли последними.
 
Кабинет Андрея, залитый мутным светом уличного фонаря, выглядел неживым, будто старая желтая фотокарточка. Привычный тяжелый стол, диван с креслом, вытертый ковер, секретер и тяжелые шторы казались подернутыми неприятной призрачной пленкой. Не выдержав, Мария включила торшер. Она не любила ночное зрение и то, какими неправильными оно делало привычные вещи. Лучше было не видеть в темноте вовсе, чем видеть мир мертвым и серым. Казалось, это станет просто вопросом времени и привычки, но привычкой стало использовать огонь или электричество, как это делают люди.
Андрей не поменял позы ни когда она вошла, ни когда включила свет. Он так и сидел, вцепившись в столешницу, будто боялся упасть, и смотрел куда-то перед собой. Последняя встреча с Изабеллой Белуччи закончилась полчаса назад, но Андрей так и сидел в выходном костюме-тройке. Только галстук снял и расстегнул ворот рубашки. Из-под него выглядывал тонкий белый рубец на ключице, увидев который Мария вздрогнула. У нее холодело все внутри, когда она видела шрамы младшего брата. Пусть его били нечасто. Но каждый раз за ее неповиновение.
Почему ты держишь эту Изабеллу в Москве? Какое ты принял решение? — она подтянула кресло к столу и села, поджав под себя босую ногу. В отличии от Андрея, она успела переодеться в домашнее платье — одно из тех самых любимых флэпперских платьев, уже порядком вытертое и лишившееся доброй половины отделки.
Какое бы я не принял решение, я бы хотел, чтобы ты уехала. Ты сама этого хотела...
Нет, — вырвалось у нее.
Ты понимаешь, что я хочу защитить тебя? — он поднял пугающе мутный взгляд.
Мария ответила не сразу.
Это слишком, — наконец, сказала она. — Если ты думаешь, что справишься со всем сам, то ты ошибаешься.
Андрей дернул челюстью. Его взгляд прояснился, стал таким же жестким, как и обычно.
Я не один, еще есть Винцентий... Ты не понимаешь. Я постоянно думаю о том, что с тобой может что-то случиться! Во всем этом деле что-то нечисто! Вдруг это подстава? Вдруг Совет решил вывести на чистую воду мой союз с коммунистами и уничтожить нас? Вдруг они только и ждут, что я побегу к Сталину, рассказывать о планах Ордена Неугасимого пламени, и скажу готовиться к войне? Я не могу позволить, чтобы ты во всей этой каше пострадала...
Он провел по лицу ладонью и торопливо продолжил:
А что, если нет? Если Совет Девяти просто пытается натравить нас на Орден, а потом, когда нас уничтожат, прибрать к рукам мою империю? Или использует нас, чтобы подточить силы Ордена, а потом избавится от нас?.. С помощью наемных убийц, например. Наша земля, Мария — вот, что на кону. Не, Киев, нет. Только ты в него уперлась и ничего больше не видишь. Вся наша земля, вся моя империя... Кто нас защитит? Мы одни с тобой против них всех.
А Винцентий? — иронично улыбнулась Мария, теребя кулон-рыбку. Андрей раздраженно махнул рукой. — Ты понимаешь, что ты видишь врага в каждой тени? Если Совет Девяти хочет от нас избавиться, то зачем им обращаться за помощью к нам?
Затем, что потом от нас можно будет избавиться... убить двух зайцев, — процедил он сквозь сжатые зубы.
И снова молчание. Мария едва сдержала желание найти сигареты, еще раз напоследок дернула рыбку и принялась грызть ноготь. Исключать подозрения Андрея не стоило, но она видела, что в них больше паранойи, чем реальных фактов.
Это твои домыслы, — наконец, сказала она. — Плохо обоснованные подозрения, далекие от реальности.
Неужели ты не видишь? — в голосе Андрея она услышала отчаянье, которое ее не тронуло, а скорее удивило. — Скоро начнется война вне зависимости от того, какое решение я приму. Орден уже протянул руки к моей земле, а Совет Девяти планирует меня подставить! Они любой ценой будут пытаться избежать войны с Орденом, сохранив при этом свои территории… наши территории! И пожертвовать нами… Они сделают это, не моргнув глазом. Меня, тебя, Изабеллу — лишь бы выйти сухими из воды!
«И он еще хочет, чтобы ты уехала?»
Андрей долго и путано излагал свои опасения. Говорил о том, что они слишком долго стояли в стороне от всего общества. Они занимали слишком обширную территорию, которая была закрыта от других молохов и даже вампиров. Недоверие к ним возрастало с каждым годом все больше.
Совету куда больше пользы стравить нас с Орденом, чтобы мы уничтожили друг друга, — внушал Андрей. — Если погибну я, все рухнет… Совет отнимет мои земли у вас, а заодно они подсуетятся и, возможно, смогут претендовать на спорные с Орденом земли… На Польшу, например, или Данию…
Мария помассировала висок и сухо сказала:
Андрей, я прошу тебя... Твои подозрения не имеют под собой почвы, но если ты этого боишься, то давай просто уедем. Все бросим и уедем. Вместе.
Запоздало она поняла, какую ошибку совершила. Услышав слово "боишься", Андрей сузил глаза и раздул ноздри. Мария похолодела.
Я не брошу все. Слишком много сил для нашей империи, для той жизни, которой ты хотела... Если ты уедешь, я смогу мыслить здраво и все решу.
Как решил претензии Геогра Суздальского на Москву? Или то, как Северные рыси и клан Шиманьских не хотели признавать твою власть? — тихо спросила она. — Твои здравые решения ведут только к бессмысленным убийствам...
Когда же ты запомнишь?! Я сделал это для нас! Какая же ты... упрямая!
Вздохнув, Андрей встал из-за стола и прошелся по кабинету, едва не сбив стопку газетных подшивок у секретера. Мария, не оборачиваясь, слушала шаги, приглушенные мягким ворсом ковра. Неприятная холодная дрожь все еще блуждала по ее коже. Хлопнула дверца шкафа, звякнули стаканы. Устало закатив глаза, она невольно наткнулась на другой портрет генсека — справа от стола Андрея. Вождь хитро улыбался уголком рта из-под начищенного до блеска стекла, покуривал трубку, и его взгляд, казалось, неотрывно следил за Марией.
«Хорошо, что рояль на первом этаже. Представляешь, что бы с ним сейчас было?»
Нужно это заканчивать, ответила она. Все это.
Андрей...
Он бесшумно подошел к столу, сжимая в руках коньячные бокалы, алюминиевую фляжку и бутылку "Хеннесси". Бокалы стали на стол напротив Марии. Сначала Андрей плеснул туда коньяка, потом налил почти до краев крови и протянул один Марии.
Упрямица… Какая же ты упрямица, — он взял второй бокал,сделал глоток и сел на столешницу. — В этой истории слишком много темных пятен. Например, зачем Совет хочет прислать нам своих людей… Я не могу разобраться во всем сразу, сейчас… Мне нужно время. Мы всегда успеем сбежать, оставив поле боя Совету Девяти и Безликому. Но я еще хочу побороться за мою империю… За твою безмятежную жизнь, которую я созидал все эти годы после того, как…
Внутренне колеблясь, Мария отпила из бокала. Коньяк придавал крови резкий терпкий привкус.
Мы справимся, — сказала она, все еще борясь со своими сомнениями, и выдавила из себя улыбку. — Обязательно справимся. Как и всегда.
«Ты решила дать ему еще один шанс?»
Лицо Андрея прояснилось. Он поиграл прядями ее коротких волос, погладил по щеке и неожиданно прижался лбом к ее лбу.
Тогда мы будем следить за ними. За каждым их шагом. Ты будешь милой с ними всеми, покажешь им, что наша лояльность Совету тверже камня, усыпишь бдительность… А я буду ждать, пока они оступятся. И тогда смогу убить их всех!
Захихикав, страшно и безумно, Андрей отшатнулся, закрывая лицо руками и отступил назад. Наткнувшись спиной на секретер, он обтер лоб, словно снимая паутину, и хрипло сказал:
Пожалуй, мне стоит подумать над этим… одному, — глаза Андрея забегали. — Оставь меня сейчас. Я найду способ защитить нас… Как и всегда.
Марию снова пробрало до озноба от предчувствия беды.
 
Изабелла Белуччи радовалась положительному ответу Андрея, как дитя новой игрушке. Едва ли не в ладоши хлопала. Ее радость, впрочем, быстро угасла, когда Андрей начал наседать со встречными требованиями. Конечно же его больше всего злило то, что Совет «навязывает ему своих людей».
Поймите же, — терпеливо убеждала его Изабелла, — это для вашей же пользы. Не будете же вы втроем заниматься этим опасным делом!
Удобно усевшись в кресле и поджав под себя одну ногу, Мария делала вид, что читает и совсем не интересуется разговором, но за все это время она не прочла ни строчки, а лишь наблюдала за итальянкой поверх текста. В гостиной были только они трое. Сонни остался в «Метрополе», а Винцентий рисовал что-то на балконе, будто бы в гостиной ничего не происходило. Сквозь тонкую ткань гардин Мария видела силуэт поляка, скорчившийся над эскизом.
У меня хватает и лояльных людей, и преданных друзей, — огрызнулся Андрей. Мария устало прикрыла глаза. Щука мог бы стать хорошей поддержкой, как тогда с извергами, а не просто патрулировать границу, если бы Андрей не задвинул подальше свои обещания ему. И, быть может, пока не поздно, предупредить Марьяна и Катаржину Борховых? Пусть бы перебрались поближе к ним вместе с Хевелем... А еще Торкель, но слишком уж давно они не общались... Про Дмитрия Мария даже не думала — крысы были отважнее его и его семейки.
...Но никто из них не является первоклассным шпионом, как братья Даллес!
Ну, допустим. А этот третий… Вендиго — зачем он здесь?
Даже Даллесы не сравнятся с ним… — голос Изабеллы чуть слышно дрогнул. — Поверьте, его услуги обойдутся Совету так же дорого, как и ваше участие…
Мария позволила себе несколько секунд веселья от мысли о том, как Андрей не упустил шанса ободрать Совет Девяти, как липку. Чтобы были средства, в случае чего, удрать подальше из Советского союза. Все равно она никогда не любила Москву и уж скучать по ней точно не будет. Может быть, Америка? Она еще ни разу там не была.
Глава 2
 Мюнхен, 20августа 1939 года
Добыча ускользнула. Антоний раздраженно зарычал, ударив кулаком по стене дома. Так и есть. Две девушки вошли в пивную и сели за столик к трем молодым солдатам. Высунувшись из переулка, Антоний отчетливо видел сквозь огромные окна, как одну из девушек обняли за плечи, а второй — пододвинули кружку с пивом. Эдак они всю ночь там могут просидеть! Эти прекрасные молоденькие девицы, такие румяные и хорошенькие!..
Настроение было безнадежно испорчено.
Пощипывая бакенбарды, Антоний оперся на стену и принялся сверлить взглядом паб. Длинный хвост ударял то по одной ноге, то по другой. Ада всегда говорила по этому поводу: «Только коты так сучат хвостом. Ты выглядишь просто глупо».
А может быть, девицы поругаются со своими ухажерами и уйдут из паба?..
В любой другой день он мог бы ждать их хоть всю ночь — длительное ожидание только распаляло его аппетит — но сегодня он обещал встретить Аду, и времени оставалось не так много.
Антоний ухмыльнулся и облизнул тонкие губы, подумав о том, что можно было бы ворваться внутрь пивнушки и устроить резню. Было бы забавно хоть раз такое попробовать. Кроме того, Мюнхен бы потом еще долго гудел от этой новости. Жаль только, что он был слишком осторожен для подобных забав. Только «мясо» ближе к концу жизненного цикла и в конец тупые химеры, у которых после Метаморфозы отшибало остатки мозгов, могли бы до такого додуматься. Но такие долго не жили. Антоний и сам нередко принимал участие в забое «мяса», хотя с химерами предпочитал не связываться. Их способности нередко поражали воображение своим разнообразием и извращенностью.
Охотишься? — раздался за спиной голос. — Только зачем на пьянчуг-то? После них потом голова кружится.
Берлинский акцент, голос молодой. Антоний обернулся. Обладатель голоса, так бесшумно подкравшийся к нему сзади, действительно был молод. А еще черноволос и смазлив, с гнусными тонкими усиками над верхней губой. Кто он, вообще, такой?
И на солдатиков этих, — добавил парень, тыча пальцем в сторону пивной, — теперь ведь охотиться нельзя.
А ты учить меня вздумал, — с интересом прищурился Антоний. — Очень самоуверенно. Назовись, как полагается!
Юрген Вайс… То есть, сержант Вайс.
И как же ты говоришь со старшим по званию, сержант? — он ухмыльнулся, оскалив зубы.
Сержант испуганно заморгал и попятился, но Антоний быстрым ударом сбил его с ног. Отплевавшись от грязи и помотав головой, тот поднялся на четвереньки. Антоний зажал ладони между колен и наклонился к нему:
Так значит сержант?.. Сдается мне, что ты мне врешь. Я и сам-то капитан всего год, но сержантов мне видеть приходилось. И уж все немецкие сержанты знают старину Антония — да и как меня не узнать-то? — он раскинул руки и повернулся на босых пятках, демонстрируя себя со всех сторон. Величественная картина: засаленая рубашка без пуговиц, подвернутые до колен штаны с дыркой для хвоста да нечесаные патлы до плеч. — Ну-ну, неужели такие, как я, каждый день встречаются на улицах? Ну, если не считать бродяг! Что ты головой машешь? Ты ко мне со спины подошел — ты хвоста, хочешь сказать, не увидел?! И не почуял, что от меня волком пахнет?..
Да, я только позавчера приехал из Берлина, — принялся оправдываться сержант. И, увидев, что Антоний заносит ногу для пинка, добавил, — Капитан.
Уже лучше. Быстро учишься, господин странный сержант.
И Антоний расхохотался.
Тут хлопнула дверь. Девушки вылетели из пивной, одна из них красиво залепила пощечину солдату, пытавшемуся ее удержать за руку. Вот черт! Антоний на секунду забыл про сержанта и, заскулив, смотрел, как его девицы удирают на всех парах. Солдат, так и не пожелав отстать от них, широким шагом шел следом.
Кретин! — рявкнул Антоний на сержанта, пытающегося подняться, и все-таки пнул его в бок. Что-то хрустнуло. Парень жалобно охнул. — Да встань уже!
Он схватил его за грязный ворот бушлата и рывком поднял на ноги с земли. Глядя ему в глаза, парень залопотал:
Я сержант, честно. Меня перевели из Кенигсберга… Вам должно было прийти письмо. Да вот же, вот моя татуировка, я не шпион Совета, честно.
А ведь и правда, было какое-то письмо… Антоний наморщил лоб, припоминая. Но всей подобной ерундой занимается Ада, она эти все письма читает. Сержант совал ему руку под нос и продолжал нести какую-то чушь:
Я не дождался ответа… Сидел в гостинице день, потом мне надоело… Я гулять пошел. Я не думал, что вы капитан. Я привык…
К чему?
Ну, капитаны — они немного другие.
И чем они другие? — голос Антония стал грозным.
Они… босиком не ходят.
Дрожащие губы сержанта расплылись в улыбке. Антоний не удержался и тоже усмехнулся в ответ.
А я вообще необычный капитан, понял? Привыкай теперь.
Так точно, капитан!
Антоний раздраженно уставился на пивную. Там еще оставался народ, но все это были полупьяные солдаты. Днем они вышагивали строем по Кёнигсплац — благо, Антоний их не видел — а по ночам просиживали в пабах, распивая пиво и прижимая к себе вчерашних одноклассниц или хорошеньких медсестер. Слухи о грядущей войне превращали многих из этих зеленых юнцов в отчаянных гуляк, надеющихся пожить впрок, прежде чем они погибнут во славу немецкого народа.
Естественно… он мог бы наплевать на запрет, он и наплевал бы… Но на кой черт ему эти воняющие пивом юнцы? А девушки, девушки были так хороши… Прищелкнув языком, Антоний сказал:
Как же мне это не нравится! Еще немного и мы превратимся в мальчиков на побегушках. С каких пор нам запрещают охоту на смертных?!
Сержант согласно затряс головой. Смерив его презрительным взглядом, Антоний сказал:
Дай закурить. Надеюсь, сигареты у тебя есть?
Есть, капитан.
Зови меня лучше Антонием, — сказал он, затянувшись сигареткой и невольно отметив, что они у сержанта хороши.
А солдаты…
Он вопросительно на него посмотрел, и сержант принялся тыкать пальцем в сторону пивной:
Они же, вроде, наши союзники. И мы, вроде, нападем с ними на Советский Союз… Это ведь правда?
Ну, правда.
Но ведь они тоже наши союзники.
Какой-то ты глупый, — вкрадчиво сказал Антоний. — Как ты только стал сержантом?
Но это правда?
Правда, правда. По крайней мере, Ада, то есть, капитан Миллер постарается, чтобы это были именно мы… Ладно. Слушай. Мне некогда тобой сейчас заниматься, понял? — он затушил окурок о стену. — Мне нужно ее встретить на вокзале и все такое. Ты… ну я не знаю. Возвращайся в гостиницу свою, а там видно будет. Как там тебя, говоришь, зовут? Юрген Вайс?..
Квартира, которую они с Адой снимали, находилась под самым чердаком небольшого дома, утопавшего в зелени разросшихся лип. Уютная комната, поскрипывающий лестницами дом, гудящий всеми щелями в ветреную погоду. Аде нравилась дешевизна маленькой квартирки. Антонию же нравился приветливый старый дом, нелюбопытные жильцы и огромная ванна на бронзовых ножках в виде звериных лап. Когда он увидел ее в первый раз, то пришел в дикий восторг. Для него не было с тех пор ничего приятнее, чем набрать полную ванну горячей воды и лежать в ней часами. Нередко и Ада присоединялась к нему, что делало процесс купания еще приятнее.
Антоний повесил ключи на гвоздик возле двери. Едва не уронив вешалку, он первым делом двинулся в ванную. По плиточному полу была расплескана вода, и Антоний понятия не имел, откуда она взялась. Прошлепав по самой большой луже, он оперся на заскрипевшую раковину и уставился на себя в грязное залапанное зеркало.
Нда, запустил ты за два месяца и квартиру, и себя, — недовольно пробурчал он, ероша когтями длинную чёрно-бурую гриву. — Красавец.
Первым делом он подравнял бакенбарды. Затем наспех состриг косматые нечесанные волосы. Получилось не слишком аккуратно, но хотя бы коротко. Послюнив палец, он пригладил густые брови и мокрой расческой зачесал назад с лица волосы.
Красавец, — еще раз проворчал Антоний, разглядывая себя в зеркале. Пожалуй, ему было лучше, когда волосы закрывали пол-лица. Да, черт с ним!
Переодевшись в приличную одежду, он нашел в ящике стола несколько купюр и спрятал их в карман. С большой неохотой отыскал носки и ботинки и спрятал хвост в штанину. Последним штрихом стали затемненные очки, за стеклами которых Антоний прятал горящие глаза, и — шляпа.
Почти приличный гражданин. А для особо придирчивых полицаев у него была татуировка, напоминавшая хакенкройц на флагах, висевших на каждом углу, и нашивках солдат, которых теперь было запрещено убивать.
Поезд Ады прибывал в одиннадцать. Антоний велел водителю ждать и отправился искать платформу. Оставалось, пожалуй, еще минут пятнадцать. Несмотря на, казалось бы, позднее время, Восточный вокзал привычно весело горел огнями и гудел, пропуская через себя людей. Все они очень вкусно и приятно пахли — куда лучше молохов, от которых всегда несло полуразложившимся трупом или чем похуже.
Черная гусеница венского поезда подползла к вокзалу, оглушительно грохоча и гудя паром. Антоний не знал, в каком вагоне приехала Ада. Выскочив на платформу, рассеяно прошелся вдоль двух вагонов и остался стоять.
Знакомый голос он услышал где-то слева. Высокая блондинка в летнем костюме, громко цокая каблучками, отмахивалась от чрезмерно галантного проводника.
У вас очень большой чемодан, — ну и противный же был у него голос. — Позвольте мне вам помочь. Вас кто-нибудь встречает?
Толстяк-проводник замолчал, увидев Антония. Тот расправил плечи, стараясь выглядеть нарочито грозно, и выхватил у Ады из руки чемодан.
Надеюсь, ты взял такси, Антуан? — спросила девушка, смахивая со лба волосы. Она поблагодарила проводника и, тут же о нем забыв, пошла рядом с Антонием.
Ты отвратительно прямолинейна, — захохотал он своим странным лающим смехом. — Спросила бы для начала как дела. Или хотя бы поздоровалась.
Таксист, ожидая их, успел уже выкурить несколько сигарет. Сморщив нос при виде консервной банки с окурками, Ада села на заднее сиденье. Антоний не упустил случая выклянчить сигаретку, за что заслужил уничижительный взгляд девушки:
Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не брал ничего у посторонних?
Под посторонними подразумевались все, кроме членов Ордена, разумеется. Антоний скорчил недовольную мину, но все же выхватил у таксиста сигарету и поспешно защелкал зажигалкой. Ада это никак не прокомментировала и расслаблено откинулась на спинку сиденья. Облокотившись о дверь машины, она устало прикрыла глаза и затихла. Антоний, наконец, смог прикурить.
За окном мелькали темные силуэты домов. Улицы были практически пусты. Окна смотрели черными пустыми глазницами, брусчатка жирно блестела желтым в свете фонарей. Веселый и гостеприимный Мюнхен, который Антоний так любил, по ночам затихал — впрочем, это касалось только его смертных жителей. Мюнхенские молохи, столь же жизнерадостные и открытые, с наступлением темноты выползали на улицы, открывали свои магазинчики и кабаки — там можно было не только пьянствовать до утра, но и остаться дневать; свои собственные бордельчики, где можно было развлечься с красоткой, а то и отужинать — сейчас правительство сквозь пальцы смотрело на обескровленные трупы эмигранток и евреек, которые после особенно шумных гуляний находили у берегов Изара… Самым посещаемым местом, конечно, была подпольная гладиаторская арена, которая находилась глубоко в подвалах под одной из заброшенных пивоварен на Марсштрассе. Да, Мюнхен был родным городом Ады, но, когда Антоний приехал сюда, он влюбился в него раз и навсегда. Когда его спрашивали, не скучает ли он по Франции, он лишь отшучивался:
Да я скорее себе хвост отрежу, чем вернусь в эту гнусную страну!
Ада выглядела необычайно усталой и изможденной — этого не скрывали даже безупречно отутюженный костюм, легкий макияж и аккуратная прическа. Под глазами залегли темные круги, скорбные складки собрались в уголках губ. Она так и сидела, закрыв глаза и не двигаясь. Уж не заснула ли она? С нее бы сталось.
Выглядишь ужасно, — хмыкнул Антоний, нарушив молчание.
Девушка тут же открыла глаза удивительного зеленовато-голубого цвета и ответила:
Ты не многим лучше. Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не стригся сам? Похож на какого-то проходимца.
Едва оказавшись в квартире, она снова наморщила носик и принялась стаскивать туфли. Антоний отнес чемодан в комнату.
Я так и знала — на тебя совсем нельзя положиться. Меня не было каких-то несколько месяцев, а ты уже развел свинюшник, — отчитывала его она. — Почему в квартире стоит запах крови? Ты убивал кого-то здесь? Сколько раз говорить тебе, не убивать людей в доме?..
Расплывшись в довольной улыбке, Антоний только старательно отшучивался в ответ.
А эта вода в ванной? Отвратительно. Убери все немедленно.
Пока он выполнял указание Ады, она уже успела разобрать вещи. Она всегда первым делом после поездок разбирала чемоданы — это было чем-то вроде ритуала. Одежду — на плечики и в шкаф, туфли — на полочки, чемодан — под кровать. А многочисленные папки и документы — в огромный стол, который уже грозился развалиться под их весом. Затем открывала окно, садилась на единственный стул и смотрела на кусочек сада и скаты соседних крыш, наматывая на палец прядку. Еще раз прокручивала в голове все увиденное и услышанное.
Все как перед отъездом, только в обратном порядке.
Антоний подошел к ней со спины и положил руку на нежное округлое плечико, выступающее из-под водопада светлых волос, от которых так сладко и томительно пахло. Ада уже и раздеться успела — сидела в одной комбинации и чулках. Краешек пояса призывно выглядывал из-под бледно-голубого шелка, едва прикрывавшего бедра.
Как все прошло? — спросил Антоний неожиданно охрипшим голосом. У него в голове вдруг завертелась одна единственная навязчивая мысль. — Увиделась со Свеном?
И тут же прикусил язык. Ну и трепло! Мало было того, как в прошлый раз они из-за него ругались? Антоний с болезненной ясностью вспомнил, как Ада два месяца назад сидела на этом же самом месте, холодная и неподвижная, как мраморная статуя, а он рвал и метал, снедаемый ревностью и нес… Нес совсем уж откровенную чушь, которую должно быть слышали на соседней улице.
Да какого черта ты во все это лезешь?! — орал он. — Из-за Свена? Точно ведь из-за Свена! Думаешь, так он тебя заметит? Думаешь, наконец-то оценит тебя?! — он уперся ладонью в подоконник и взмахнул рукой перед ее лицом, понижая голос почти до шепота, — А этого не будет. Ты не нужна ему — можно было это понять за столько лет!
Бирюзовые глаза Ады, кажется, еще немного и испепелили бы его. Но он уже не мог остановиться, чтобы не высказать все, что наболело за все годы:
Ты так и погибнешь, гоняясь за его признанием. А он пройдет мимо и даже не посмотрит на твой труп!
Его тираду все-таки прервала хлесткая пощечина, от которой он покатился кубарем в другой конец комнаты. Как шавка от хозяйского пинка. Он поднял чумную голову, которая гудела как медный таз, и уставился на Аду, утиравшую глаза. Да, хорош герой. Довел ее до слез…
Ты как дитя, — тихо и спокойно сказала она, вырвав его из мучительных воспоминаний. Она подняла голову и пристально посмотрела ему в глаза. — Мы ведь уже с тобой это обсуждали. А ты опять за старое.
Не выдержав, Антоний наклонился и поцеловал ее. Ее губы сначала плотно сжались, а потом неожиданно уступили его ласке. Он скользнул ниже, целуя ее восхитительную белую шею, сжимая ее плечи в объятьях еще крепче.
Антуан, — прошептала она. — Перестань.
Но он и не думал останавливаться. Свен, Свен, Свен — крутилось у него в голове. Проклятое имя стучало в висках набатом. Ну, уж нет! Она была только его. Принадлежала только ему одному. Свен — не более, чем тень, которая растает с восходом солнца.
Кровать была рядом, но подоконник еще ближе. Сдернул ее со стула и, словно девочку, подхватив под руки, усадил на окно, покрывая поцелуями ее лицо, шею, плечи… Ада впилась ногтями в его спину, полосуя едва ли не до мяса. Зарычал, сдергивая с нее сорочку. Его губы заскользили по прохладной коже, руки стиснули округлые бедра. Вжав ее в холодное стекло, Антоний услышал, как она выдыхает его имя. Она вскрикнула, когда он вошел в нее, и вцепилась острыми зубами в шею у самого плеча… В голове, в унисон его движениям, исступленным молоточком билась одна единственная мысль, заменяя бешенный стук сердца. Только ему. Только ему. Только ему. И пошли все остальные к черту!
Тяжело дыша, Антоний уткнулся лбом в ее плечо. Ада, прошептав его имя, поцеловала его волосы и сползла с подоконника на стул. Кажется, она разбила локтем стекло… Или это он?
По спине стекали и капали на пол тонкие струйки крови, но боли не было. Каждая косточка в теле сладко ныла. Пошатываясь, Антоний дошел до своих брюк и, запустив руку в карман, запоздало вспомнил, что сигарет у него все-таки нет. В памяти всплыли глупая рожа сержанта и трясущиеся щеки усатого таксиста. За спиной раздался мелодичный смех, и Ада протянула ему дымящуюся сигарету.
Последняя, — хрипло прошептала она.
Сигарету они, по очереди затягиваясь, выкурили, сидя на холодном полу и опираясь на спинку кровати. Ослепительно прекрасная Ада в одних чулках, по которым все-таки поползла предательская стрелка, смеялась и выдыхала дым ему в лицо. Лишь после еще одного раза, когда он взял ее прямо на полу, она положила светлую головку ему на плечо и прошептала на ухо:
Я лезу в безумное дело, Антуан Шастель. И ты поможешь мне его осуществить. Мы сделаем это вместе.
Ее глаза торжествующе блестели.
 
Восточный вокзал казался мертвым. Он горел огнями, как и всегда, но был пуст и безмолвен. Только на дальней платформе, где стоял товарный поезд, готовый сегодня ночью увезти их в Глейвиц, сновали несколько теней, и Ада терпеливо ждала у входа прибытия людей-союзников.
Сначала Антоний прошелся по платформе, неприязненно рассматривая тех, кого выбрала Ада для задания. Спору нет, среди солдат она никого не могла бы найти лучше, а тут еще и химера. Хотя какого черта была нужна химера в деле, когда нужно было убить всего несколько человек — тот еще вопросец. Химера околачивалась возле незнакомого молоха со шрамами на лице. Выглядела она, как ни странно, не так отвратительно, как большинство химер, ее можно было бы назвать почти симпатичной, если бы не покрытые шерстью звериные ноги и раздвоенная губа, как у кошки. Да, еще и уши, выглядывающие из копны волос, какие-то странные, острые… Нет, пожалуй, никакая она не симпатичная, а такая же уродливая, как и все эти твари.
Химера, поймав его взгляд, робко улыбнулась, и Антония передернуло. А тут еще Шип прошел мимо, без конца поправляя свой нелепый парик и шляпу. Неужели этот идиот думает, что под париком не видно рогов?..
Герр Эрман, у вас сигаретки не найдется? — Шип подошел к Хансу Эрману.
Просто Ханс, — замахал тот руками. — Ты как неродной прямо-таки...
Услышав про сигареты, Антоний вспомнил о сержанте, которого на платформе не было. Куда только делся? Стрельнув папироску у Ханса и закурив, он пошел вглубь вокзала.
Слишком длинные штанины тихо шуршали по каменному полу, хвост цеплялся за полы тренчкота, наброшенного прямо на голое тело. Антоний выбросил окурок и задумался, стоит ли рявкнуть на весь вокзал «Сержааант!» или нет. Когда он уже решился, со стороны зала ожидания вынырнул стройный силуэт Юргена Вайса. На нем был тот же мятый и грязный бушлат, что и в их первую встречу.
Ты вовремя, сержант. Сигаретки не найдется? — фыркнул Антоний. Ему нужно было чем-то перебить вкус дрянных папирос Ханса.
Юрген пошарил по карманам и, услужливо моргая своими щенячьими глазами, протянул ему пачку с верблюдом. Антоний поднял брови.
«Кэмэл»? Соришь деньгами, дорогуша.
Вот это уже ни в какое сравнение не шло с тем, что он курил последнюю неделю. Антоний с удовольствием выпустил изо рта дым и, прежде, чем Юрген спрятал пачку, ловко выдернул еще одну сигаретку и убрал за ухо.
Ты чего без дела болтаешься? — спросил он, с удовольствием глядя, как вытянулось лицо сержанта. — Шел бы к остальным грузить ящики в вагон.
Да я приказа не получал… Никого там не знаю. Я вообще только недавно ведь из Кёнигсберга…
Как такой несамостоятельный тип только стал сержантом? — спросил Антоний без особой симпатии. Его, поди, пока не ткнешь носом в какое-то дело, так и будет глазами хлопать.
Да я, это, раньше протеже Азур был. Она…
Конец фразы утонул в сумасшедшем хохоте Антония.
Вот значит, где собака зарыта. Азур. Поговаривали, она как раз любила таких глуповатых смазливых парнишек. Она их содержала, как каких-то болонок — воспитывала, одевала в дорогие вещички, выгуливала в театрах и галереях… А когда надоедали, выбрасывала с глаз долой. Антоний раньше в это не верил — как бы это Безликий позволил ей держать любовников? А тут такое наглядное подтверждение.
Юрген смотрел на Антония мрачно и обиженно, но молчал.
А у тебя есть какой-нибудь дар? — спросил Антоний, отсмеявшись. И добавил мысленно: «Или ты совсем ни на что не годен?».
Он ответил немного неохотно:
Я могу находить других молохов.
Хороший дар, — одобрительно кивнул Антоний. — Если с умом его применять…
Он замолчал, не договорив. К стоянке вокзала, судя по урчанию мотора, подкатила машина. Кивком позвав за собой Юргена, Антоний пошел к входу. Ада, увидев их, обратилась к сержанту:
Ладно, Антуан — с ним обсуждать этот вопрос без толку, но ты-то мог найти что-нибудь, кроме этой грязной тряпки? У тебя есть под низом рубашка? Чистая? Так сними с себя это рванье и оставайся в рубашке, сержант.
Ее молодое, красивое лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Антоний всегда поражался тому, как она так может. Дверь подкатившего «Мерседес Бенца» открылась, и девушка впилась пальцами в предплечье Юргена:
Иди на платформу и выстрой там всех. И предупреди Ханса Эрмана, что если он выкинет одну из своих штук, я спущу шкуру сначала с него, а потом с тебя. Понял? Так иди.
Повторять два раза не пришлось. Юргена как ветром сдуло. Осторожно проведя по гладкому пучку пальцами, Ада поправила пиджак, юбку — серая униформа Ордена всегда была ей к лицу.
Из машины вышли двое. Вряд ли это были мелкие сошки, — по правде сказать, Антоний быстро забывал лица людей, — но выглядели они довольно просто и скромно. Ада растянула губы в вежливой улыбке.
Как-то это все несолидно, — проворчал Антоний, глядя на приближающихся людей. — Кто эти невзрачные офицерики? Ни сопровождения, ни охраны.
Они здесь инкогнито. А о солидности не тебе говорить, Антуан… — шепнула она в ответ.
Антоний с сомнением почесал волосатую грудь и, оскалившись, помахал офицерам рукой. Они слегка замедлили шаг, и он ухмыльнулся еще шире. Ада незаметно наступила ему каблуком на ногу. Безжалостная женщина! Она что, не видит, что он босиком?
Мужчина помоложе заметно побледнел и стиснул зубы. У него даже выступили капельки пота на лбу. Сердце громко и неритмично колотилось. Кажется, сердечник. Антоний с любопытством наблюдал за ним, напрочь забыв о втором офицере, который уже рассыпался в любезностях перед Адой. Она ему явно понравилась.
Генрих Гиммлер, — неохотно представился мужчина Антонию, отпустив ручку Ады.
Рейхсфюрер, — подсказала ему девушка настолько тихо, что никто, кроме него, не услышал.
Вот это да! Никогда не жал руку такому высокопоставленному лицу. А меня можете звать Антонием.
С усердием он тряс влажную, холодную руку рейхсфюрера, пока тот не выдернул ее. Сердечника, ненавязчиво отступившего за спину начальника, как оказалось, звали герром Брандтом. Он был секретарем.
На платформе все прошло без заминок. Разве что, господину Брандту, кажется, совсем стало нехорошо при виде химеры, которую Юрген не додумался куда-нибудь убрать. Ада и люди прошлись вдоль стройной шеренги. Девушка перечисляла имена молохов:
Сержант Юрген Вайс… Солдаты Шип, Ханс Эрман и Павел Ландовский.
Ханс беспокойно переминался с ноги на ногу, скребя затылок под котелком. Он явно что-то подготовил, «чтобы сделать отъезд незабываемым», но Антоний, в другое время с удовольствием бы посмотревший на это, кивнул в сторону Ады и многозначительно провел пальцем по шее.
Это неполный состав, — продолжала Ада. — К моменту атаки на Польшу к нам присоединятся еще солдаты.
Рейхсфюрер и герр Брандт, должно быть, с большим облегчением восприняли окончание официальной части и отвели Аду в сторону, чтобы обсудить еще несколько деталей. Антоний присел на край открытого вагона и, достав расческу, принялся расчесывать лежащий на коленях хвост. В глубине соседнего вагона виднелся чемоданчик Ады и кушетка — поди, всю дорогу спать будет. Она никогда не упускала такой возможности.
В их вагоне — пустом, если не считать ящики и спальники — задраили все окошки и люки. Шип тут же извинился, что не переносит полной темноты и достал узелок с маленькими стеклянными шариками, похожими на детские игрушки. Они светились приятным желтоватым светом.
Держи их теперь, чтобы по полу не катались, — хмыкнул Ландовский и улегся головой на колени к химере. Он говорил на «высоком», но, интересно, понимал ли баварский говор? У молохов из Германии с этим не было проблем — Свен имел гадостную привычку время от времени перемещать их из региона в регион «для ознакомления с чужими диалектами и культурой».
Антоний уселся на ящик повыше и продолжил процедуру вычесывания хвоста. За сутки шерсть спутывалась и сваливалась в колтуны, и приходилось все время уделять этому внимание. Он мог не следить за своей шевелюрой, но всегда любил, чтобы шерсть на хвосте со знаменитой черной полосой была блестящей и шелковистой.
Поезд тронулся. Колеса приятно застучали по рельсам.
Гребешок Антония продолжал скользить по шерсти, а сам он незаметно наблюдал за остальными. Ханс поначалу безуспешно щелкал зажигалкой, пытаясь прикурить, но потом раздраженно бросил ее в угол и сделал свой знаменитый «фокус с огнем», напугав Юргена. Когтистые лапки химеры гладили густые волосы Ландовского — Антония даже передернуло от мысли, что будет, если она вдруг его оцарапает. А Шип… Шип таращил красные глазища прямо на него.
Ты стал капитаном, — сказал он. — Поздравляю. Не думал, что ты меня тут обгонишь.
Казалось, что он язвит, но голос Шипа звучал вполне мирно. Антония это застало врасплох, и он только буркнул:
Спасибо.
Его, сам того не зная, неожиданно выручил Юрген. Он воровато оглянулся, словно боясь, что кто-то подслушивает, и тихо спросил:
А что за история со Свеном и капитаном Миллер?
Тебя это не касается, — отрезал Антоний.
Ландовский расхохотался.
А ты не знаешь, что ли, что наша капитан была всю жизнь в него влюблена?
Заткнись, а? — перебил его Антоний.
Заткнулся. Злобно зыркнул и замолчал. Химера принялась успокаивающе гладить его по плечу. Юрген недоумевал:
Но зачем он ей сдался? Ведь капитан Миллер такая красивая и умная женщина. А Свен, наверное, самый уродливый молох Ордена; он чокнутый…
И, к тому же, ему кое-чего не достает… Но, так как капитан Миллер и красивая, и умная, она предпочитает проводить время с Антонием, — подмигнул Ханс. Вот же сволочь!
Антоний оскалил зубы, и Ханс, кажется, понял намек. Выждав секунду, он сменил тему, обратившись к Ландовскому:
Эй, Павел, а что за химеру ты с собой таскаешь повсюду? Она у тебя что-то особенное умеет?
Хочешь, могу показать?
Естественно, все отказались. Все химеры были еще теми монстрами. От яда в их когтях или зубах даже самые могучие молохи корчились в муках и погибали. Помимо прочего, химеры теряли почти все воспоминания и личность и уподоблялись, зачастую, умным и жестоким животным. Существовали и такие твари…
Псоглавый, например…
которые сохраняли остатки себя, но вряд ли эта была из их числа.
А чего твоя химера все время молчит? — спросил Антоний, вздрогнув от пробежавшего по спине холодка. — Она совсем тупая, что ли?
Ничего не тупая! Нормальная она. Просто стесняется.
Он не сомневался, что Ландовский именно это ему и скажет. Кто признается, что его ручная химера не умнее собаки? Он внимательно посмотрел на нее, и встретился с вполне осмысленным взглядом. Химера снова улыбнулась и опустила длинные ресницы. Антония передернуло.
Ну и компания. Вздохнув, Антоний принялся шарить по карманам, напрочь забыв про сигарету за ухом. Сержант, словно очнувшись, встрепенулся и протянул ему пачку «Кэмэла» и зажигалку. Ханс, тем временем, достал колоду карт и начал рассказывать одну из своих цирковых баек.
 
Немцы на станции в Мюнхене, немцы на станции в Глейвице — в следующую ночь Антония одолевало стойкое чувство дежавю. Он шепнул довольной и отоспавшейся Аде, что человеческое руководство им совсем не доверяет, раз считает необходимым ходить за их группой хвостом.
Конечно, — не удивилась Ада. — На их месте я бы тоже не доверяла.
Антоний думал, что вышку будет видно. Если бы он был поэтом, то сравнил бы ее, возвышающуюся над этим городишком, с роковым знамением. Но он не был поэтом, а вышки с платформ видно не было. Как потом он узнал, она находилась далеко за городом.
До отеля их подвез на своем грузовичке Альфред Найуокс, который отвечал здесь на месте за осуществление операции. Отель находился совсем недалеко от вокзала, так что Антоний не успел как следует рассмотреть Глейвиц. Почему-то он вызывал ностальгию — такой скучный, маленький, темный… Совсем не такой, как Мюнхен, в котором даже по ночам было светло. Антоний невольно вспомнил Жеводан, такой же скучный, как Глейвиц. Ровно до того момента, пока он не решил его расшевелить.
Альфред помог Аде сойти с машины. Пока остальные молохи выгружали чемоданы и ящики (в самом большом из которых спрятали химеру), Антоний сидел на капоте и меланхолично докуривал остатки пачки «Кэмэла». Дымок сигареты струился к по-летнему ярким звездам и зловещей красной луне, выползавшей из-за горизонта. В теплом воздухе разливались умиротворение и покой.
И запомните, сигнал к началу операции: «Бабушка умерла»… — прозвучал где-то справа тихий шепот Найуокса.
Антуан Шастель тихонько засмеялся.
 Глава 3
Москва, 24 сентября 1939 г.
На Садовом кольце в четыре часа пополуночи Мария чувствовала себя воистину вольготно. Заблаговременно отмытая до блеска "эмка" — Мария никому другому не доверяла эту миссию — повизгивала и рычала двигателем, который всегда капризничал на скорости выше семидесяти, а ведь сейчас она выжимала из него максимум. Оранжевые в свете фонарей дома и пустая в такое время дорога слились в единый коридор. Тяжелое небо, так и не сбросившее всю влагу, рыжело над дорогой, зеркально отражая свет улицы. Давно уже прошли времена, когда большие города смердели потом, навозом, мочой, рыбой, лошадьми, старым гниющим мясом — многие молохи избегали столиц именно по этой причине. В открытые окна влетал вкусный воздух, пахнущий землей, сырыми листьями и мокрым после недавнего дождя бетоном. Едкий, химозный запах заводов и фабрик Москвы к этому времени уже поднялся высоко в небо, не тревожа ее обоняние, как днем.
Мария откинулась в кресле, сбив набок шляпку. Обе ее босых ступни стояли на педалях: та, что на педали сцепления была расслаблена, та, что на газе — напряжена до предела, вдавливая педаль в днище. Даже зимой она ездила босой. Мертвенно-белые в темноте руки покоились на руле, лишь изредка выворачивая его в нужную сторону. В пальцах левой, вдобавок, Мария держала дымящуюся сигарету.
Все это заставляло чувствовать себя вернувшейся в детство. Она обожала быструю езду, но естественно, тогда машиной не располагала. Зато, когда Мария встретила седьмую весну, брат отца, Тимофей, привез ей в подарок из самого Константинополя маленькую и крепкую кобылку Ночку. До этого отец учил ее ездить верхом на апатичном мерине, который, кажется, не испугался бы даже стаи волков. Довольно было только сидеть в седле да дергать поводья в нужную сторону, а на рысь и, уж тем более, галоп старый конь переходил неохотно. Однако, даже такие занятия доводили бабку Любомиру до истерики, поэтому в лунные ночи, задолго до рассвета отец будил Марию, одевал в мужское платье, и они тайком, будто воришки, выводили мерина и уходили из Киева на один из лысых холмов неподалеку от стен. Мария любила даже не столько сами прогулки, сколько то чувство, будто совершаешь что-то запретное с одобрения взрослого. Отец и сам, как нашкодивший мальчишка, смеялся и подмигивал ей, когда бабка ругала ее за веточки в растрепанных косах или запачканное лицо и руки.
Когда появилась Ночка, Мария точно так же удирала из дому, но уже днем. Она боялась, что кобыла споткнется во время галопа в темноте и сломает ногу. Бабка злилась и пугала отца, давно разрешившего дочери кататься самой, что от слишком частой езды в седле у девицы станет плоским лоно, и дети пойдут с плоскими лошадиными лицами. Она же не слушала бабкиных страшилок и носилась на Ночке по окрестным лугам, пока кобыла не начинала хрипеть и пускать пену. Ничто не могло сравниться с чувством бьющего в лицо ветра и полной свободы за плечами. Машина гнала куда быстрее Ночки и никогда не уставала, но то чувство вернуть не могла.
«Ах, эти воспоминания! Ты ведь не можешь обойтись без них?»
С сигареты опал столбик пепла и замазал юбку. Мария чуть притормозила машину.
Николай сидел рядом, скрестив руки, и ехидно улыбался. Она любила представлять себе, как он мог бы выглядеть сейчас, в это время. Почему-то виделся он ей коротко остриженным, в простой белой рубахе и черных полосатых штанах с подтяжками. На ногах, фривольно закинутых на приборную доску, черные лакированные туфли. Черный пиджак в полоску и фетровая шляпа лежат на заднем сидении "эмки".
«Сделала из меня какого-то кулачка»
Мария невольно посмотрела в зеркало заднего вида. Кулачка не кулачка, а жили они теперь по-другому. Николай бы не выглядел, как мальчик-бродяжка.
«Э, нет, дорогая, Николай бродяжка и есть. Изящного франта ты из него не сделаешь»
Мария промолчала.
«Жалеешь, что некого покатать?»
К чему это ты, спросила она.
«Я про Наташку вспоминаю. Она любила с тобой кататься».
Да, в последние годы это было лучшим развлечением Наташи. Она радостно смеялась, высовывала голову в окно, хлопала в ладоши, как ребенок, указывала на какие-то дома и дергала Марию за руку: "Посмотри, посмотри, как красиво" — хотя они проезжали эти места постоянно, и маршрут можно было выучить наизусть. Когда Наташа была в здравом уме, они гуляли оживленными вечерами, заходили в галереи, посещали музеи, театры, музыкальные встречи. Нынешнее положение ее семьи открывало любые двери. Когда-то Наташа упивалась этим, знакомилась с самыми высокопоставленными персонами, ходила на различные закрытые мероприятия, увешавшись доброй половиной всех своих украшений — одна, в компании Винцентия или Марии — но это было так давно. В последний раз, когда же в последний раз они с Наташей гуляли? Когда шли по улице, не боясь, что Наташа внезапно оскалит зубы и бросится на прохожего или не опустится в прострации прямо на асфальт? Неужели это происходило со всеми вампирами? А ведь когда-то Мария этому не верила.
Мария сделала по Кольцу уже третий круг за ночь, и хотела сделать еще один или два прежде, чем вернется домой до рассвета. Она уже начала давить на газ, как с ней поравнялась машина. Из открытого окна высунулся Андрей и широко ухмыльнулся. Машину, естественно, вел не он. За рулем сидел мужчина в форме комиссара НКВД. А рядом… Взгляд Марии невольно зацепился за профиль лысеющего человека в круглом пенсне, но она так и не вспомнила сходу, где могла его видеть.
Что ж так лихачишь, красавица?
Она сбросила скорость, вторая машина тоже. Они остановились у тротуара. Мария неохотно втиснула ноги в слишком твердые и холодные туфли и вышла.
Андрей вылез из машины, но Мария не отводила взгляд от человека на пассажирском сидении. Он, заметив ее взгляд, сказал с заметным акцентом:
Доброй ночи, Мария Николаевна. Так ведь у вас принято приветствовать друг друга?
Мы… — она хотела спросить, откуда он ее знает, но осеклась. Акцент показался ей знакомым. В голове будто что-то щелкнуло. — Доброй ночи, Лаврентий Павлович.
Они виделись лишь единожды. Год назад на каком-то празднике в Кремле, уже после того, как Берию назначили заместителем наркома Ежова. Андрей потащил ее на это мероприятие, чтобы отвлечь от прогрессирующего безумия Наташи, от которой Мария не отходила уже три года, фактически став ее тенью. Вечер она помнила смутно, обрывки лиц, фраз, накрытые белые столы, гремящая музыка… Она была бы и рада провести его, забившись в какой-нибудь угол, но Андрей настойчиво вытаскивал ее танцевать, знакомил с какими-то людьми… Среди тех, кого она запомнила, были Берия и Ежов. И, словно в дымке — черные глаза Иосифа Сталина и улыбка, скрытая усами. В висок воткнулась тупая игла при воспоминании о том, как он пожимал ей руку.
Она знала, что обязана этим людям своим нынешним положением, деньгами, домом и кормушкой. Точнее, обязана Андрею, который несколько лет с помощью Ефрема крутился в верхах советской власти, пока не нашел Сталина, тогда еще народного комиссара по делам национальностей, который нашел идеи и планы брата привлекательными. Говорить, что империя Андрея принадлежала ему одному, было большой ошибкой — фактически все держалось на его союзе с «красными»… Беспрецедентный случай, когда человек и молох совместно управляли одной землей, но не сталкивались сферами влияния. По крайней мере, такой была официальная версия для нее — она бы не удивилась, если бы Андрей от нее что-то скрыл. Что касается Совета, то они поверили, или же сделали вид, что для поддержания закрытого режима в СССР хватает нескольких лордов, разбросанных по стратегически важным городам, и Щуки с непревзойденным талантом ищейки отлавливающего молохов и вампиров на границах.
Андрей действительно смог этого всего добиться, чему она не переставала удивляться до сих пор. Длительная многоходовка, начавшаяся в Санкт-Петербурге, привела их на нынешнее место, на вершину новой империи. Может, она действительно не ошиблась?..
Почему ты здесь? — спросил Андрей, постукивая каблуком сапога по асфальту.
Гуляю. А ты? — Мария опустила глаза и стряхнула пятно пепла с юбки. Она чувствовала, как сталкиваются в промозглом воздухе запах ее табака с запахом "Шипра".
Андрей фыркнул и подмигнул:
Государственная тайна. Связанная с очень затяжным делом в тридцать седьмом…
Берия тихо кашлянул.
А у меня тоже есть маленькая тайна. Даже просто секретец. Но этот тебе будет интересен…
В пальцах Андрея белела телеграмма. Мария развернула листок. «Поймал в вашем пруду еще двух карасей. Подробности письмом. Щука»
Мария поспешно сложила и спрятала телеграмму в карман. Говорить с Андреем в присутствии людей она не хотела, но все же осторожно сказала:
Но письма ведь не было. Когда пришла телеграмма?
Вот только принесли на Лубянку, кхм... я заезжал туда к товарищу Берии, вот и решил наведаться домой пораньше, — губы Андрея расползлись в натянутой улыбке. — Вдруг Бобби уже принес письмо.
Лубянка... Маленький "секретец" Андрея, о котором он тоже предпочитал не ставить в известность Марию и почему-то считал, что она не догадывается. За столько лет Мария успела понять, что кровь, которую он приносил домой для Наташи в подозрительного вида сумках, появлялась не из воздуха, и что нехитро спрятанная коллекция плетей, от которой ее бросало в дрожь, появилась не просто так. Чего она только не поняла или не хотела понимать — сам ли брат вызвался пытать и стирать из истории арестантов НКВД или же ему пришлось... И получал ли он от этого удовольствие?..
Подкинуть тебя, сестрица? Нам ведь по пути.
Мария натянуто улыбнулась. Она не любила ни "красных", ни машины, набитые людьми. Запах крови щекотал ноздри, и она теряла всякий человеческий облик.
Я поеду на своей, вы езжайте за мной. Дома увидимся.
Кивком она попрощалась с Лаврентием Берией и села в свою нынешнюю Ночку. Напоследок она не отказала себе в удовольствии выжать из нее всю сотню километров, фурией залетев в переулок на Чистых прудах спустя какие-то пятнадцать минут.
 
В прихожей ее встретила плачущая песня флейты, а в коридоре — странный запах, выдававший независимого посланника. Привычная нотка гнильцы, тонущая в специфическом смраде перьев, жира и помета живой птицы. Винцентий не вышел ее встретить как обычно. Марии это показалось недобрым знаком, хотя она никогда не могла похвастаться хорошей интуицией. Николай тоже помалкивал. Не разуваясь, она прошла в гостиную и бросила плащ и шляпу на спинку кресла.
Винцентий сидел на диване, перебирая какие-то альбомы и фотокарточки в старом дорожном сундуке. Он не поднял головы, когда она вошла.
Где Бобби? — отрывисто спросила Мария, надеясь, что не застала его. Ее раздражало странное имя посланника, никак не вязавшееся с его внешностью индейца, раздражал его запах, манера ходить почти голым, его дерзость — причин она могла бы назвать с десяток, но все они были далеки от истины.
Одновременно с этим клацнула и зашипела игла граммофона. Винцентий, все так же опустив голову, встал, чтобы поставить другую пластинку. Неожиданно ударили скрипки, начиная трагичную сарабанду.
Улетел только что. Очень торопился, — наконец ответил поляк, возвращаясь к сундучку. — Письма на каминной полке.
«Согласись, он раздражает. Давай поставим ему Леонкавалло, пусть, наконец, споет!»
 Мария взяла с полки письма, ничего не ответив Николаю.
Ты что, вскрывал конверты?
Да… я думал, что одно из них может быть от Наташи.
Он либо лгал, либо совсем тронулся умом от горя. Только молох мог призвать независимого посланника. Мария сжала зубы. Винцентий раньше не позволял себе читать их письма.
Одно письмо со знаком Щуки. Хочешь сказать, ты не узнал его? — холодно спросила она. Его конверт легко узнавался по темно-синей печати с вписанным в круг воином с ружьем и полустертой надписью: «ПЕЧАТЬ ВОИСКА ЕГО КОРОЛЕВЬСКОИ МIЛСТИ ЗАПОРОЗЬКОГО». Второй конверт был без подписей.
Да, узнал… — тут же сознался Винцентий. — Простите, что солгал вам, моя панна.
Зачем тогда его читал? Андрей взбесится, когда узнает.
Об этом я и хотел поговорить… Поговорите со своим братом о ваших порядках. В нынешнее время… — подал голос Винцентий. Он сидел, опустив голову. Мария со своего места у камина видела затылок с выступающими буграми позвонков и тонкие нервные пальцы, сжимавшие фотокарточку Наташи в праздничном белом платье. Мария любила эту карточку — она висела у нее в комнате — но еще в августе, после визита Изабеллы Белуччи, Винцентий настоял убрать из дома все снимки с Наташей.
Что в нынешнее время? — раздался из прихожей веселый голос Андрея. Хлопнула дверь, звякнул молоточек.
Громко стуча каблуками сапог, он вошел в гостиную. Встал в дверях, поигрывая снятыми перчатками, и уставился на поляка, наклонив голову на бок. — Ты хочешь мне что-то сказать, но так боишься, что используешь мою сестру в качестве секретаря. Очень интересно… Похоже, это будет отличаться от твоего традиционного в последнее время нытья о Наташке.
Винцентий поднял голову, но ничего не сказал. Мария обошла комнату, чтобы хорошо видеть обоих. Бросив перчатки на столик, Андрей пошел к ней навстречу и взял у нее из рук конверты. Он спрятал в карман кожаного пальто конверт без подписей и вытащил письмо Щуки.
Ну? — бросил он, устремив взгляд на чернильные строки. — Чего молчишь? Или мне выйти, пока вы поговорите о моих порядках?
Отложив рамку, поляк неуверенно поднялся. Его руки дрожали, а потемневшие глаза горели незнакомым Марии огнем.
«Под маской паяца еще не сгинул рыцарь, моя дорогая!»
Отмените эти людоедские правила.
Какие людоедские правила? — рассеяно спросил Андрей. Похоже, он был полностью поглощен письмом.
Мария коснулась локтя брата, увидев, как Винцентий сжал кулаки, но тот даже не поднял глаз. Николай восторженно присвистывал.
Эти правила! — выкрикнул Винцентий. Прежде он никогда не осмеливался поднять голос на Андрея. — Они бегут сюда, потому что верят, что им помогут. Вы же лорды Совета — они ждут защиты от вас…
И того, что мы построим «империю для всех вампиров»! — Андрей дочитал и захохотал, закрывая лицо рукой, — Мария, ты только почитай. «Империя для всех вампиров»!
Кажется, пластинку заклинило, потому что сарабанда вдруг вдарила снова, причем раза в два громче прежнего. Смяв листок и ухмыльнувшись еще раз, Андрей бросил его на пол.
Я прошу о временных мерах, — настойчиво продолжил Винцентий. Его скулы резко выступали на неожиданно переменившемся лице. — Они всего лишь бегут от Ордена. Мы могли бы просто предоставить временное убежище… Над ними же там просто издеваются. Их не гонят, как молохов, из их домов! Их жестоко убивают просто за то, что они слабее…
Смерть для них — избавление. Или ты до сих пор не понял, о чем нам говорили изверги? Лучше им быстро и безболезненно умереть от руки Щуки, чем от рук солдат Ордена. Или прожить какое-то время и свихнуться, — заметил Андрей.
Наташа, конечно… Похоже, об этом никому из них не забыть. Винсент тоже понял, в чей адрес была последняя фраза.
Не говори так о ней, — зло сказал Винцентий. Он расправил плечи, но все равно оставался ниже Андрея на голову.
Да хватит уже этого скулежа, — брат ухмыльнулся. — Наташа, Наташа, Наташа — каждый день, каждый ты говоришь о ней. Я думаю, тебе другую бабу надо найти, чтобы ты потрахался и, наконец, успокоился. Могу даже сам поискать, если хочешь. Тоже рыженькую найду, да только, чтобы в этот раз не была потаскушкой из соседнего подъезда… Или тебе нравилось именно то, как она умела ублажать мужиков?
Придержи язык, — оборвала его Мария, рассердившись. — Наташа была мне подругой. Выбирай выражения, когда говоришь о ней!
Да что ты, вообще, о ней знала, сестрица?..
Не дав ему договорить, Винцентий бросился на Андрея. У его лица просвистел кулак, но брат успел увернуться. Он ударил в ответ, прежде чем Мария успела его остановить.
Тяжелый удар, способный убить медведя, отбросил Винцентия на кофейный столик. Стеклянное крошево разлетелось по ковру. Брызнули темные капли.
Винцентий сел, закашлявшись. Изо рта хлынула кровь. Он выплюнул в ладонь два зуба.
Ничего, отрастут, — хмыкнул Андрей и вышел, хлопнув дверью.
«Никогда ты не можешь принять сторону».
Да, Николай верно подметил. С одной стороны, ей было жаль Винцентия, вдобавок, Андрей действительно не должен был распускать свой злой язык. С другой — он понес справедливое наказание. Не имел он права ни письма читать, ни уж тем более бросаться с кулаками на своего кровного отца. Как она должна была поступить? Чуть поколебавшись, Мария присела рядом с поляком и положила руку ему на плечо.
Я сам разберусь, — грубо бросил Винцентий, сбрасывая руку. Потом добавил уже мягче:
Я знаю вас, знаю, что вы не захотите лезть между нами, моя панна… Я сам разберусь.
Пошатываясь, он встал и пошел к двери. Обернувшись, он открыл рот, будто желая добавить еще что-то, но потом мотнул головой и молча вышел. Мария слышала, как мягко тонут в ковре его тяжелые шаги.
Мария увидела возле дивана скомканное письмо Щуки. Вокруг звездами сияла разбитая столешница. Она подняла его трясущимися пальцами и развернула, едва не порвав. Слишком уж взволновала ее эта сцена. Она не выносила быть свидетелем склок и скандалов.
 «Достопочтенные пани Мария и пан Андрей», — говорил Щука исключительно по-украински, но письма им писал на русском.
«Прошу принять мое глубочайшее почтение, которое я питаю к Вам, и ознакомиться с нижеизложенным.
Настоящим сообщаю, что тринадцатого числа девятого месяца нынешнего года мной были пойманы два вампира неподалеку от города Сокаль. Настоящие особы поведали мне, что бежали из города Варшава, Польского государства. Совместно с немецкими и советскими войсками в Варшаву вступили молохи Ордена Неугасимого Пламени, которые той же ночью устроили массовое убийство вампиров, по традиции Ордена называемое «забой мяса».
Беглецы поведали мне о том, что в Советском государстве, именуемом среди народа немертвых Империей Медведей, нет власти Ордена Неугасимого Пламени. Что это, цитирую, империя вольного народа, что правят в Москве лишь два могучих вампира, которые свергнут власть красных и построят империю для всех вампиров.
Выслушав настоящих вампиров, я осуществил казнь в соответствии с нашим соглашением.
 
Да осенят небеса род Медведя! Да процветает он тысячи лет!»
Вместо подписи — все та же печать с воином.
Мария долго не могла сосредоточиться и прочла письмо дважды. Если все так, как описывал Щука, то наплыв вампиров в ближайшем будущем станет просто колоссальным. Винцентий был прав. Нельзя убивать тех, кто ищет у тебя защиты. Необходимо было что-то менять.
О чем задумалась, сестрица?
Веселый голос Андрея выдернул ее из размышлений. Он стоял, опершись на дверной косяк и улыбаясь. Будто не было только что той размолвки с Винцентием.
Угадай, от кого второе письмо? — задал он новый вопрос, не дождавшись ответа на первый. Его веселье стало казаться Марии несколько наигранным.
Понятия не имею, — хрипло ответила она. — Я хочу поговорить…
От Торкеля, представляешь? — создавалось ощущение, что Андрей ее не слушал вовсе. — Да брось, не смотри на меня так. Лучше прочти. Да читай вслух, я-то еще не читал. Хотел вместе с тобой.
Ничего не оставалось, кроме как взять конверт, который Андрей настойчиво совал ей в руки. Мария повертела его, разглядывая, достала письмо и прохладно спросила:
Почему же он не написал раньше? Последнее письмо от него было лет сто назад, наверное.
Еще до того, как они обратили Наташу.
Андрей улыбнулся и развел руками. Но Мария прекрасно знала причину. У Торкеля давно была своя жизнь с женой и новыми друзьями. На фоне веков, что они прожили порознь, те полтора столетия для Торкеля могли ничего не значить. Это для нее и Андрея он стал первым компаньоном и учителем. Если бы не он, они бы не протянули и года: ничего не знающие, нищие, лишенные дома и надежды. Вздохнув, Мария заставила себя развернуть письмо. Андрей наблюдал за ней, склонив голову набок.
Он писал о своем новом доме, который построил во фьорде. Писал о красотах гор, о полярной ночи, о своей нехитрой жизни. И, в отличие от прошлых писем, звал в гости. «Прежде я был скитальцем, которым вы меня запомнили. Но мне надоело. У меня уже давно есть дом, который я хочу вам показать, и моя жена, с которой я хочу вас познакомить…» — на этих строках, написанных хорошо знакомым почерком, Мария сложила письмо. Ей слабо верилось, что Торкель вот так вовремя вспомнил о них. Как раз тогда, когда Андрей настойчиво предлагал ей уехать.
Ее реакцию он истолковал по-своему. Или сделал вид. Взяв ее за руки, он присел на корточки спросил:
Ну, что же ты? Неужели ты расстроилась из-за этой Фрейи? Не стоило Торкелю писать о ней, конечно. Но ведь это пустяки…
Ты так и не научился мне врать, — она стряхнула его ладони. — Не смог выслать меня из России своими силами, так решил Торкеля на помощь позвать?
Лицо Андрея перекосило. Мария молча смотрела в его бледные жестокие глаза.
Так и поехала бы! — рявкнул он, вскакивая. — Не надоела тебе еще Россия? Мы тут торчим уже полтора века. Пожила бы у них годик-другой для разнообразия. Пока вся заваруха не кончится.
О, а как же Фрейя? — с издевкой спросила Мария, театрально заламывая руки. — Пощади мои чувства, брат!
Издеваешься? Да тебе на Торкеля плевать уже давно. Я знаю…
Заткнись, — перебила она его, догадавшись, о ком сейчас пойдет речь. Но он упрямо продолжал:
— …что кроме этого твоего человечка, тебя больше никто не интересует.
Дрожа от ярости, она встала и ударила его по щеке. Дернувшись, Андрей отступил на шаг и сжал губы. Волосы упали ему на глаза.
Нельзя так со мной. Ведь ты, ты… погубил его…
Андрей схватил ее все еще занесенную руку.
Хватит меня уже винить в этом! — он сильнее сжал холодные пальцы. — Ты с самого начала меня обвиняла, хотя и знала, что я не причем. Я бы никогда…
Пойми уже, наконец, что ты не можешь мне врать! Я никогда и не думала, что ты отправил Матвея в лагеря. Но ты мог его спасти! Ты мог сделать так, чтобы его никогда не трогали. Один единственный звонок! Но ты не сделал этого. Даже больше! Ты ведь изначально был инициатором этих репрессий.
Я сделал это для нас!
Мария, похолодев, оттолкнула его, и Андрей от неожиданности разжал пальцы. Озноб пробрал ее до самых костей от осознания того, в чем он признался.
Это ты подстроил… — прошептала она, чувствуя, как сжимается ком в горле, а зрение начинает плыть. — А я, дура, не хотела верить, что ты можешь быть таким выродком. Плевал ты на мои чувства, я это всегда знала, но хотя бы мог отдать Матвею последний долг. Ведь без него не было бы твоей гребаной империи.
Она, не выдержав, засмеялась и повернулась к нему спиной. Мария чувствовала, что ее охватывает неуместное состояние, близкое к истерике. Ей не удавалось овладеть собой, более того, она не понимала, как ей себя вести и что говорить. Она доверила Андрею жизнь своего самого близкого и дорого за все годы вечности друга, и вот как он распорядился ее доверием.
Дьявол, да ты боялся! Боялся дряхлого больного старика. Боялся, что я обращу его против его воли. Неужели ты трясся в страхе все те годы?
Вздрагивая от истерического смеха и размазывая по губам помаду и слезы, она вышла в свою комнату, бессильно упав в кресло перед зеркалом.
Какой же ты кусок дерьма, братишка.
Она знала, что Андрей пойдет следом и услышит ее. Его силуэт вырос в темноте, склоняясь к ее уху. Когти скрежетали по спинке кресла.
Я делал это для нас, — прошелестел он. — Этот мальчишка был опасен с того момента, как отказался принять обращение… Это было к лучшему.
Да тебя послушать, все к лучшему! К лучшему, что Щука убивает беззащитных вампиров, к лучшему для них… К лучшему, что расстреляли Матвея. Может, к лучшему, что и Киев пал? — скривилась Мария, вдавливая ногти в ладони. Она испытывала отчаянное желание причинить ему ту же боль, что чувствовала сейчас. Но как? Существовала ли на свете боль сильнее ее?
А разве нет? — Андрей наклонился еще ниже, касаясь губами уха. Она чувствовала тошнотворную смесь «Шипра» и зловонного дыхания, пахнувшего ржавчиной и гниющим мясом. — Может и так. Если бы не монголы, кто знает, встретили бы мы Волчьего Пастыря? Или ты предпочла бы состариться, умереть в окружении слюнявой родни и отправиться кормить червей?
Никогда прежде она не задумывалась ни о чем подобном. Никогда даже не позволяла себе таких мыслей. До сих пор ей являлся в кошмарах сожженный дотла родной город, истерзанные знакомые тела, нанизанные на монгольские копья, висящие на деревьях… Смрад, кровь, пожары, крики насилуемых женщин, плач истязаемых стариков и детей… Монгольский черноглазый демон и его твердые руки, не позволявшие ей даже дернуться. Боль, пронзавшая ее тело с каждым его движением.
Мы построили империю, Мария. Мы. Потомки Медведя! Мы превзошли нашего прапрапрадеда! Превзошли всех князей, их бояр и воевод! Ты променяла бы это на то, чтобы гнить в земле под Киевом?
Что ты несешь? — прошептала она. — Какие из нас князья?
Не глупи!
Гори ты в аду! — она сцепила пальцы и уткнулась в них лбом, закрыв глаза.
Андрей вышел и хлопнул дверью.
 
Сигаретный дым вился угрем, скользя вдоль гниющих пионов на стенах. Вся комната просмерделась этим дымом и старыми окурками. Мария лежала на расстеленной кровати, закинув ноги на изголовье, среди пуховых одеял в одной лишь ночной сорочке и шелковых панталонах. Стопки старых писем обступили ее руинами древнего храма. На полу темнела ваза, куда она стряхивала пепел. Еще одна ваза на тумбе уже была забита пеплом и окурками до самого верха.
Она не выходила из своей комнаты уже, должно быть, неделю, испытывая некое извращенное удовольствие от бессмысленного лежания на кровати, выкуривания одной самокрутки за другой — благо у нее в комнате стояла целая коробка английского табака и несколько пачек папиросной бумаги — перечитывания писем Матвея, раз за разом, по какому-то заколдованному кругу. Лишь дважды она вышла из комнаты днем. Первый раз она вышла, чтобы унести в спальню граммофон, но задорные звуки джаза, под которые ей раньше хотелось танцевать, нагоняли тоску. Второй раз она вышла, чтобы вернуть его на место.
Она ни с кем не разговаривала, сколько бы они не стучали в дверь. Андрей, ко всему прочему, грозился ее выбить, но она и по эту ночь оставалась на месте. Один раз к ней зашел и Винцентий. Мария даже не помнила, что он говорил. Она смутно помнила все проходящие дни, затянутые одной серой дымной пеленой, не слышала никаких звуков, кроме своего дыхания. Самое явное, что она помнила и ощущала — это состояние крайней усталости. Будто только сейчас она осознала, какой вес прошедших веков пронесла на плечах. Какие-либо иные эмоции и чувства рождались, лишь когда она читала письма, которые знала наизусть.
Все как и семнадцать лет назад. Мария могла бы удивиться тому, что она помнит это все настолько отчетливо, будто это было вчера, но сейчас ее ничто не удивляло. Тогда она тоже перечитывала письма по одному и тому же заколдованному кругу. От Матвея-юноши, который писал с ошибками на обрывках исписанных с одной стороны бумаг, уже настолько истончившихся, что казалось, они, подобно крыльям бабочки, расползутся у нее в руках, до Матвея-иеромонаха, Матвея-арестанта, впопыхах пишущего последнее свое письмо в ночь перед расстрелом. Каждое слово, каждая строка пробуждали в ней воспоминания, настолько ясные, будто она возвращалась назад во времени.
Яснее всего были два из них.
Первым воспоминанием было их прощание на вокзале перед отъездом в Москву. Теплые сильные руки, объятье, пахнущее мужским потом, махоркой и свежим, душистым сеном. Почти ангельский ореол света, позолотивший русые кудри. Желтые искорки в ясных серых глазах. Улыбка и шершавые горячие губы, внезапно коснувшиеся ее губ. Поцелуй пах не сеном и не махоркой, он пах любовью и юностью, свежей счастливой юностью, по окончании которой ни один мужчина ее больше не целовал.
Она в последний раз предложила Матвею принять новую жизнь и уехать с ними. Матвей в последний раз отказался.
Второе воспоминание было сумбурным, страшным. Она помнила письмо, исписанное быстрым неразборчивым почерком, и фото обритого наголо старика со сжатыми в нитку губами. В фас и профиль. Следом в какую-то кашу смешались скандал с Андреем, обгрызенные до крови пальцы. Стук колес и тот самый вокзал, куда она, не помня себя, приехала. Места, где они с Матвеем бывали, изменившиеся за столько лет до неузнаваемости, как и сам Матвей... Она бы хотела найти и монастырь, где он принял постриг — адрес на конвертах она знала наизусть — но знала, что не сможет подойти и к ограде...
Догоревшая самокрутка обожгла пальцы. Мария ойкнула и уронила ее на одеяло.
Вернувшись в реальность, она тут же бросила окурок в вазу и захлопала рукой по обуглившейся ткани. Огонь дальше не шел, и Мария с облегчением выдохнула. Воняло паленым. Это была уже шестая прожженная дыра.
Сбившись с привычного лада, Мария села и взяла в руки последнее письмо и карточку. До этого она читала другое письмо — об осени 1914 года и уходе за первыми раненными, которых привезли в их монастырь.
Обритый старик смотрел строго и грустно. Ни следа желтых искорок и прежней улыбки. Последние слова Николая ранили ее в самое сердце снова и снова.
"...Боюсь я, что не смогу простить себе, если уйду к Спасителю Моему, не сознавшись Вам в том, почему раз за разом отказывал Вашей просьбе. Так вот, ответ мой таков: я знал, что у Вас с братом никого нет более и что семья Ваша давно мертва. Узрев силу Всевышнего в ту ночь, когда я исполнил просьбу Вашего брата, я осознал, чего Ваш народ лишен, что участь ваша по окончании земного пути неясна. Эта мысль не покидала меня. Уже тогда я решил в своем сердце, что не смогу стать таким же, как Вы, однако я не мог перестать думать и об ином. О вечной разлуке, которая предстоит нам после коротких человеческих лет, которые мне отмерены.
Я осознал, что должен приложить усилия ради того, чтобы после короткой разлуки однажды воссоединиться с Вами в вечности и вечно быть Вам другом. Вам и Вашему брату. Что долг мой, ибо я не любил никого сильнее Вас, денно и нощно, в этой жизни и последующей, молиться за Вас перед ликом Спасителя и Пречистой Богородицы, дабы они простили Вам прегрешения Ваши, ибо не по своей воле стали Вы тем, чем стали. Я ухожу к Господу с чистым сердцем, зная, что осуществляю сокровенное желание моего сердца, к которому стремился.
До тех пор, пока мы встретимся снова".
От подступивших слез глаза снова затянуло серым туманом. Если бы только она не доверилась тогда Андрею, если бы сама попыталась спасти Матвея...
"И что было бы тогда, моя дорогая? Сколько лет ты бы выиграла 83-летнему старику?"
 
Вскоре после этого, в один из вечеров, Андрей вошел к ней молча и без стука. Мария не сразу вырвалась из плена воспоминаний, но все же села на край кровати, потерла переносицу и заставила себя посмотреть на брата.
Андрей потянул воздух носом и скривился. Мария безразлично молчала. Он пододвинул кресло к кровати и сел, закинув ногу на ногу. Рубашка с накрахмаленным воротником сияла белым флагом.
Еще раз попытаюсь донести до тебя, зачем я это сделал.
Зачем?
Затем, что я считал, что этот твой человеческий дружок заперся в монастыре с одной лишь целью. Чтобы собрать против нас армию людей, вооруженных крестами и молитвами, чтобы устроить нам новые Темные века, новую инквизицию. Где еще было это делать, кроме как за стенами монастыря? Я не мог допустить этого... Ни один нормальный человек не откажется стать вечно молодым и бессмертным! Ты хоть раз видела таких? Ты должна понять, чем я руководствовался... — Андрей чеканил каждое слово, нервно сцепляя и расцепляя пальцы.
Нет, ты не дал мне сказать. Зачем ты мне это рассказываешь сейчас?
Потому что ты нужна мне! Сейчас.
А...
Мария достала коробку с табаком, бумажку и начала медленно сворачивать самокрутку. Закурила. Поджала под себя ногу.
Почему ты веришь его слюнявой сентиментальщине в письмах, а не мне? — спросил он.
Молохи Совета должны скоро приехать, да? Поэтому ты пришел?
Молохи Совета — это то, что волнует меня сейчас наименьшим образом!
Тогда почему ты поднял эту тему только сейчас? — Мария в первый раз посмотрела брату в глаза. — Перед их приездом?
Чтобы у тебя был рациональный довод прислушаться ко мне. Чтобы ты понимала, что сейчас не самый подходящий момент страдать из-за ушедшего. Нам нужно объединить силы.
Мария хотела оборвать его, но не стала. Она видела, как кирпичик за кирпичиком рушится твердыня ее доверия к брату. Она хотела бы ему поверить, хотела. Что значил Матвей на фоне тех веков, что они прожили бок о бок? Что значила смерть глубокого старика, который принял ее за благословение, на фоне того, сколько раз они с братом спасали друг другу жизнь?
Хотела, но могла ли?
Я попробую поверить тебе снова, брат, — хрипло сказала она, туша сигарету о ладонь. — Попробую, но не обещаю, что смогу.
Сердце Марии все больше и больше стыло от холода. Андрей использовал, а затем убил Матвея. Андрей обманул ее, предал ее доверие. Что, что еще он такого должен сделать, чтобы она не смогла его простить?
Ее брат встал на колено у кровати и поцеловал руку, которая еще горела от прикоснувшегося к ней огня.
 
Шелк платья, подаренного ей когда-то Андреем, струился у нее меж пальцев рекой пролитой крови. Мария стояла у зеркала, утонув в ней по самую шею.
Андрей уехал встречать молохов Совета на вокзал. Ей и Винцентию предстояло собраться и приехать в ресторан при Доме литераторов. Мария не протестовала против того, что Андрей уготовил ей пассивную роль в этом мероприятии. Она ни против чего не протестовала в последние дни, потому что не понимала, как ей действовать дальше. Плыть по течению казалось ей пока что единственной доступной стратегией.
Она могла отказаться от договоренности с братом и забрать все дела с Советом в свои руки, вернуть его на прежнее место, но в последний момент спасовала. Да, она могла бы его таким образом наказать, но за что? За то, что он, как ему казалось, поступил верно, пытаясь их защитить? И стоило ли этим заниматься в то время, когда на них всех надвигалась одна общая беда?
Мария чувствовала, что сомнения, которые одолевают её, мешают ей здраво мыслить и принимать решения. Она запоздало поняла состояние Винцентия, превратившегося в молчаливого, нервозного меланхолика, потому что сама сейчас страдала тем же. Будто пытаясь искупить свою прежнюю черствость, Мария после примирения с Андреем старалась подбодрить поляка в меру своих скудных эмоциональных возможностей, поездила с ним по городу в поисках Наташи, помогла с примерками нового смокинга и подбором под него блестящих новых туфель. Вдобавок, она уговорила Винцентия коротко остричь волосы, по более современной моде, и заставила его принять в подарок новые серебряные часы и хорошую зажигалку. С горечью Мария сознавала, что юношу скорее смущало, чем радовало ее внимание, но все же не оставляла попыток, не в последнюю очередь потому, что это было нужно ей.
В комнату постучали. Мария отложила платье и запахнула кружевной пеньюар.
Войдите.
Винцентий неуверенно помялся в дверях и вошел. В этом изящном франте в новом смокинге, туфлях, с блестящими от воска волосами трудно было узнать сутулого и печального юношу, каким он был пару дней назад. У нагрудного кармана поблескивала серебряная цепочка часов.
Прекрасно выглядишь, — искренне похвалила она, улыбаясь.
Спасибо, моя панна. Я пришел сказать, что такси приехало и ждет. Вы готовы?
Почти. Дай мне еще пятнадцать минут.
Едва он вышел, Мария поспешно сбросила пеньюар и надела платье.
«Красный тебе к лицу».
Красное платье, красные туфельки, красная шаль, красные перчатки, красная помада, красные гранаты в ушах и красная шляпка на завитых волосах, которые, казалось, тоже отливали киноварью. Только глаза будто стали еще более синими, но даже в них то и дело вспыхивали желтые и красные искры.
Последний штрих: неизменная серебряная рыбка отправилась в кармашек клатча, а на ее место Мария надела ожерелье с гранатами, похожими на крохотные капли крови на белой коже.
Мария с удовольствием разглядывала свое отражение. Она не любила зеркала, стараясь не смотреть в них без особой необходимости, но сейчас она не хотела отводить взгляд. Она себе нравилась, что было редкостью.
 
Прислонившись лбом к холодному стеклу машины, Мария смотрела на мелькавшие огни улиц. Винцентий сидел рядом, скрестив руки. Она никогда не обсуждала предстоящую встречу с молохами Совета ни с ним, ни с Андреем, чрезмерно увлекшись своей меланхолией. Она ничего о них не знает, ни об их возможностях, ни о том, какую функцию, вероятно, они будут исполнять.
Мария нервно закусила губу. Если уж она решила в будущем вновь поменяться с Андреем ролями, пусть даже не сразу, такая беспечность была непростительна. Время игр и развлечений закончилось.
Почему именно ЦДЛ? — спросила она тихо.
Ваш брат хочет произвести впечатление на гостей. Все равно... Я все равно не думаю, что он планирует обсуждать с ними какие-либо вопросы прямо сейчас.
Мария едва сдержала смешок.
Мой брат собрался пускать пыль в глаза каким-то желторотикам? Очаровательно...
А может быть, ей стоило оставить брата здесь, а самой уехать в Киев?.. Указать на дверь шайке Дмитрия и жить там, где она давно мечтала? Только могла ли она, впервые за семь веков, добровольно разлучить себя с Андреем? Даже после того, что он сделал.
На влажной от вечернего тумана кованой ограде блестел свет фонарей. Окна сияли рождественскими огнями, но у ворот не стояло ни одной машины. Мария не видела людей, кроме одинокого швейцара. Обычно оживленное здание Центрального Дома Литераторов было пустым и мертвым, сверкая будто начищенный золотой саркофаг, скрывающий внутри себя разложение и прах.
Винцентий провел ее под руку до самого Дубового зала, непривычно пустого и кажущегося от этого еще больше. Огромная хрустальная люстра искрила и разбрасывала по темным панелям и паркету тысячи радужных зайчиков. Вкусно пахло лаком и деревом, немного стиральным порошком, немного пылью — от тяжелых портьер. В камине потрескивало дерево. Зал хранил все запахи еды, которую подавали в этот день до закрытия: свежевыпеченный хлеб и булки, суп с молодым ягненком, запеченная курица с ананасами, какая-то рыба, вероятно лосось или форель, зажаренная на углях, и другое рыбное блюдо... Мария принюхалась — уха из щуки. Отдельно витало облако специй: базилик, розмарин, кориандр, карри. И чеснок, который доминировал над всем этим, душа остальные ароматы. Запахи еды ей нравились, но более не пробуждали аппетита. Она даже не помнила, на что это похоже — проглатывать слюну, чувствовать сосущее урчание в животе, когда чувствуешь запах похлебки из молодого ягненка. Сейчас она предпочла бы ягненка живьем: подвесить на дерево за задние лапы, перерезать горло и подождать, пока сок жизни стечет в подставленную посудину. Андрей и Винцентий не понимали ее любви к крови животных, но она иногда находила определенную прелесть в горячей крови с примесью резкого звериного запаха.
У камина стоял большой стол, топорщившийся накрахмаленными салфетками и углами скатерти, и шесть кресел с помпезной обивкой, расшитой золотом. Мария хмыкнула, щуря глаза от ослепляющего света люстры, и присела в самый темный угол. Тишину вдруг нарушил резкий визг настраиваемой скрипки — напротив, в другом конце Дубового зала, на подмостках стоял квартет музыкантов. Едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза, Мария велела приглушить верхний свет и убрать квартет.
Но что скажет ваш брат? — Винцентий опешил.
Я знаю, что он хочет произвести впечатление, но сейчас он слишком перегнул палку. Это не какой-то банкет... Не переживай, я сама с ним объяснюсь.
Винцентий отошел поговорить с управляющим. Мария нашарила в клатче портсигар и пододвинула поближе пепельницу. Не только Андрея одолевало волнение. Кто знает, что это за молохи и какую роль уготовал им Совет Девяти? Нельзя было полностью исключить вариант с подставой. Это было бы слишком опрометчиво.
Верхний свет погас. Теперь комнату освещал только огонь в камине и небольшие светильники на стенах. Такой полумрак был куда приятнее ослепительного света или же полной темноты. Без людей в зале стало тише, только потрескивали поленья и из-за плотных портьер доносился шум с улицы. Вернувшийся Винцентий сел напротив и кротко улыбнулся. В дверях зала маячили силуэты прислуги, слишком далеко, чтобы отвлекать своим шумом или запахом.
Вы знали, что эти молохи будут жить с нами? — прошептал Винцентий.
Что?
Придвинувшись ближе, юноша прошептал так тихо, что Мария его едва слышала:
Он боится. Он хочет не спускать с них глаз.
Она с раздражением поймала себя на том, что покачивает пепельницей. Бросив ее и сцепив пальцы, Мария сказала:
С чего ты взял? Он сам так сказал?
Что вы... Это видно.
Что за очередное безумие задумал Андрей? Уж не решил ли он, что от молохов Совета нужно избавиться? Это было в его духе. Мария похолодела, снова вспомнив о Матвее. Она старательно гнала от себя мысли о случившемся, но временами возвращалась к ним. Андрей вел себя слишком непредсказуемо и опасно, более того, он был достаточно умен, чтобы не позволять себя заподозрить. Либо достаточно везуч.
А как ты думаешь, он оправдано боится? — спросила она Винцентия, пытаясь отвлечься от этих мыслей. Она не там искала врага. Андрей, что бы он не делал, был ее братом, которого она должна была защищать.
"В том числе и от него самого. Не считаешь?"
Верно, ответила она, решив все же полностью не отказываться от привычки вести внутренний диалог с собой, с "Николаем", хотя время игр уже прошло. Если Андрей попадется на агрессивном поведении в адрес посланников Совета, возможно, попадется на некую провокацию, последствия могут быть непредсказуемыми. Быть может, именно этого от него и добиваются?
Не знаю. Я не думал, можно ли верить Совету. Я… я хочу верить в нас, в нас всех… — Винцентий сглотнул и продолжил после заминки, — в то, что мы делаем.
"И в то, что Наташа вернется", — мысленно закончила за него Мария. Она видела по взгляду поляка, что он сейчас где-то очень далеко, но не могла его более осуждать. У нее самой мысли крутились сейчас вокруг исхудавшего монаха с грустными глазами. Она опустила тяжелые от туши ресницы и все же вытащила сигарету. Пошарив по карманам, Винцентий протянул ей неожиданно элегантным жестом новую золотую зажигалку.
Представляете, Ваш брат выбросил мою зажигалку.
Как так? — Мария не сдержала смешок и наклонилась к пляшущему огоньку.
Увидел, как я пытался прикурить и выбросил ее в тот горшок с растением. А потом дал мне новую, золотую. И… Как же сказал? «Не позорь меня этим мусором», кажется.
Мария хрипло захохотала, представив себе эту сцену.
 
В Дубовый зал прошествовали четверо. Расточающий любезности Андрей чеканил шаг слева от светловолосого мужчины с бородкой. Длинное, узкое лицо с острыми чертами и пока лишь (уже навсегда) наметившиеся залысины у высокого лба сходу выдавали в нем потомка кельтов. Позади шли еще двое — тоже блондины. Один из них сильно хромал, опираясь на трость.
Мужчины по очереди поцеловали ей руку, давая возможность рассмотреть себя поближе.
Хью Даллес. Для меня большая честь лично работать с семьей Медведей, — сдержанная речь мужчины с бородкой лилась гладко и чисто. Казалось, он говорил по-русски всю свою жизнь. — Позвольте представить также, госпожа Мария, моего младшего брата Уильяма Даллеса.
Уильям, кажется, был лет на десять младше и общего с братом имел немного: светлые волосы да странного чайного цвета глаза. Должно быть, ему было лет девятнадцать-двадцать, когда он стал молохом. Симпатичный, со светлыми кудряшками, спадающими на высокий лоб, и ямочками на щеках, он показался Марии сущим ребенком. Даже несмотря на щегольские усики, с помощью которых он явно пытался казаться старше.
Необычайно рад знакомству. О Медведице ходит немало слухов, но ни в одном из них не упоминается о ее красоте.
Грубая лесть, сальная улыбочка и джентльменская осанка не могли скрыть страха и неуверенности во взгляде. Но Мария отметила, что он держится неплохо. Отметила она и то, каким внезапно злобным взглядом смерил младшего Даллеса Андрей, но не придала этому особого значения.
Последний гость был удивительно хорош собой, даже Уильям смотрелся на его фоне блекло, но Мария смотрела лишь на его хромоту. Он чуть заметно морщился, когда приходилось двигать больной ногой. Такие травмы у молохов не были редкостью: свежие раны в период обращения заживали полностью, но все старые шрамы и увечья они забирали с собой в новую жизнь, застывая в своем несовершенстве, как мухи в янтаре.
Белокурый молох поправил очки в тонкой оправе, вцепился в ее ладонь и принялся тарахтеть на ломаном русском:
Я есть в восхищении от встречи с вами. Это есть очень большая честь для меня. Я много наслышан о вас и вашей семье. То, как вы разрешили ситуацию с извергами достойно места в мировой истории...
Вклад моего брата куда больше моего, — сказала Мария. Она не любила чрезмерно красивых людей, считала, что в них есть какая-то гнильца. Незнакомец был чрезмерно красив, но и весьма несовершенен. Это ей нравилось. — Если на то пошло, я была изначально против этой затеи.
Помолчав, она добавила:
Мы можем перейти на ваш родной язык, если хотите. Вам необязательно говорить на русском.
Правила негласного этикета были таковы, что гости должны были говорить на языке хозяев, пока хозяевами же не будет предложено иное. Мария не хотела ни мучить беднягу, ни слушать то, как он коверкает язык.
Нет-нет, я хотеть говорить на русском. Я люблю ваш язык. Когда-то мне доводилось бывать в России, еще в прошлом веке. Меня завораживает то, как он звучит! Даже имя мое на ваш лад звучит лучше — Йеремая... нет, Иеремия.
Он приосанился, ударил в пол лаковой тростью и широко улыбнулся, от чего яркие голубые глаза за стеклами очков превратились в узкие щелочки.
Иеремия Свифт к вашим услугам.
О, не стоит уговаривать его, миледи, — немного запоздало влез Уильям. — Мы с Хью уже пытались. Вендиго ужасно упрям: вбил себе в голову, что хочет «улучшить свой русский» и все тут. А то, что он позорит нас своим смешным акцентом — это ерунда, конечно.
Когда Иеремия отпускал ее руку, Мария заметила блеснувший на безымянном пальце перстень-печатку. Будто невзначай она повернула его ладонь так, чтобы разглядеть перстень — на золоте чернела крохотная лягушка. Гильдия убийц Йотуна. По спине Марии пробежал мороз. Вот уж с кем нужно было держать ухо востро и ни в коем случае не обманываться нелепой речью, легкой эксцентричностью или жалеть за мнимые увечья. За вычетом Андрея опаснее молоха в этом зале не было.
Весь вечер, откинувшись в кресле, Мария курила и наблюдала за ним. Он сидел почти неподвижно, но выглядел расслабленным. Постоянно отпускал какие-то шутки, активно влезал в разговор — настолько бессмысленный и пустой, что она уже давно за ним не следила. Никто не обсуждал бы важные дела здесь, в человеческом ресторане, где было полно лишних ушей. Андрей лишь хотел пустить пыль в глаза, не более. Показать себя гостеприимным хозяином. Но Мария знала, что малейшая ошибка со стороны этих трех молохов или еще большее обострение паранойи Андрея — и они не уедут из Москвы живыми. Даже убийца Йотуна.
 Глава 4
Москва, 24 сентября 1939 г.
Андрей вернулся в свою спальню, закрыл дверь и только потом, хрипло выдохнув, взъерошил волосы, сорвал с себя фрак и галстук и навалился всем весом на дверь, сползая на пол.
Неподвижный, он так и сидел, стискивая голову дрожащими пальцами, пока квадрат света не стал подбираться все ближе к его ногам. Поморгав слезящимися от солнца глазами, Андрей поднялся, осторожно обошел комнату, стараясь держаться в тени, и задернул плотные двойные шторы. Руки все равно ожгло, и кожа задымилась. Проклятый жар пополз вглубь тела.
Но это и близко не могло сравниться с тем, что жгло его изнутри. Как солнце выжигало сухое терние...
Он пытался стянуть с себя одежду, но только оторвал несколько пуговиц и разодрал рукав. Улегшись спать прямо в брюках и рубашке, Андрей понял, что сон к нему не придет.
В камине в гостиной все еще тлели несколько углей. Андрей снова разжег огонь и уставился на языки пламени, с шипением вытягивающие влагу из поленьев. Яростно вороша кочергой дерево, он думал только о том, что ему стоило поддаться и свернуть шею этому человеческому щенку, Матвею, еще когда в первый раз увидел его обнимающимся с Марией. Жаль, как жаль, что он сам не смог сжать пальцы на его горле и увидеть, как медленно угасает его взгляд. Похожие сожаления Андрей испытывал от того, что просто отрубил монгольскому выродку голову, а не повесил его на собственных кишках на дереве…
Кочерга полетела в камин, рассыпав снопы искр. Сложив ладони и прижав их к губам, он закрыл глаза, пытаясь изгнать подальше думы, одолевавшие его, так или иначе, почти каждый день. Он знал, что одержим. Закрыв глаза, он видел белое, красное и черное… Белая спина, красные рубцы, черный кнут и разметавшиеся волосы. Что еще оставалось его? Что еще не сгорело в этом огне? Непонятная дрожь прошла по всему его телу.
О, боги, боги… — прошептал он, упершись лбом в каминную полку и тихо посмеиваясь. Одержимый. Что может исцелить его?
Крик, раздавшийся из комнаты Марии, пронзил все его существо. Не раздумывая, он бросился к ней. К его сестре. Она кричала так пронзительно, как кричала… только тогда. Андрей бы никогда не признался, но и ему тоже иногда снились кошмары. В них Мария кричала от боли и пыталась вырваться из рук монгола, а он не мог ничего сделать. Не мог прийти ей на помощь. Он закрывал глаза и слышал только ее протяжный крик, захлебывающийся плачем, переходящий в тихий, почти звериный стон.
Он едва не выломал дверь спальни. Смятые простыни, перекрученное, отброшенное в сторону одеяло, мокрые от пота волосы, прилипшие к белому, как подушки, лицу. Стиснув простынь худыми пальцами, на которых можно было пересчитать каждый сустав, Мария выгнулась и снова закричала.
Тише, тише… — прошептал он, прижимая ее к себе, баюкая, будто дитя. — Это просто сны. Не кричи больше, умоляю… Все хорошо…
Что толку, что толку было просить силу у Волчьего пастыря, если ее недостаточно, чтобы защитить Марию? Что толку от его могущества, если он не может заставить ее забыть какие-то жалкие шесть лет?
«Я готов отдать душу тьме, только бы у меня была сила, чтобы защитить ее».
«Чтобы никогда больше не зависеть от чьей-то прихоти, не быть чьей-то игрушкой… Мы уйдем во тьму вместе, брат».
Тонкие губы Волчьего пастыря скривила усмешка.
Или не так звучали слова их обещания? Андрей уже не помнил их, помнил только, что за ними стояло. С ведомым ему одному усилием Андрей опустил ее на влажные подушки.
Он гладил ее волосы, проводил кончиками пальцев по ее горячему лбу, скулам, подбородку, чувствуя, как внутренности стягивает в такой тугой узел, что становится больно. Припухших, искусанных губ Марии он коснулся лишь на секунду, тотчас одернув руку. Он заставил себя снова повторить их общение данное друг другу, но огонь, сжиравший его, разгорался все сильнее. Его пальцы скользнули ниже, от подбородка по шее, к выступающим ключицам и яремной впадине, пока не коснулись вытертой серебряной рыбы. Единственного, что осталось от подарка того подмастерья кузнеца, с которым Мария целовалась за конюшней, когда никто не видел. Сорвать бы эту рыбу с ее белой шеи да вышвырнуть в окно.
Липкие от пота пальцы Андрея сомкнулись вокруг подвески и уже потянули ее, как вдруг что-то остановило его. Рыба упала обратно на грудь Марии, едва скрытую полупрозрачным шелком длинной сорочки.
Все его тело пылало в огне, лицо, ладони, все горело в груди и внизу живота. Как можно тише Андрей вернулся в гостиную и снова сел перед камином. Он сунул руку в огонь, но даже боль, пробившая до самой головы, не остудила его.
Одержимый, одержимый. Осталось ли в нем хоть что-то еще?..
О, боги, боги…
 
С прискорбием должен заметить, что на данном этапе нам нечего обсуждать, — Хью развел руками. — Мы располагаем очень малым количеством информации. Только обрывочные сведения, догадки.
Все собрались в его кабинете следующей ночью. Андрей сидел за своим столом, упершись подбородком в сцепленные пальцы. Почему Мария села на диван рядом с этим разодетым, как павлин, Уильямом?
Значительным усилием он заставил себя вникнуть в сказанное старшим Даллесом и раздраженно хлопнул ладонью по столу. Они издеваются? Все, кроме Иеремии и Марии вздрогнули. Андрей оскалился:
А что же, позвольте спросить, вы тут делаете, если у вас нет информации? — довольно было изображать радушного хозяина. — Как вы собираетесь действовать? Или вы решили, что всем будем заниматься мы, а вы лишь поедете и отчитаетесь перед Девятью?!
Мария неодобрительно сощурилась и, поймав его взгляд, незаметно покачала головой. Хоть как Андрей не противился ее присутствию, она все же пришла. Даллесы молчали, будто языки проглотили. Винцентий скорбной серой тенью стоял у дверей, опустив голову. Вот уж кто предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь.
Наш общий товарищ неверно выразился, — подал голос Иеремия. Хромой убийца потер больную ногу и продолжил, тщательно подбирая слова. — То, что у нас нет информации, не означает, что нет и плана действий.
Тут заговорила Мария.
А что насчет плана Совета Девяти? Мы на грани войны с Орденом. Они же не думают, что шестеро молохов смогут ее предотвратить?
Вы не вполне правильно понимаете ситуацию, госпожа, — за эту снисходительную интонацию в голосе младшего Даллеса Андрею захотелось вырвать ему язык. — Совет всеми силами будет пытаться избежать войны…
Помолчи, Уилли. Не лезь в то, в чем ничего не смыслишь, — насмешливо перебил его Иеремия. — Совет действительно очень боится возможного начала войны. Они вцепятся в любую возможность разрешить все мирным путем. И Безликому это на руку. Он намеренно путает все карты, тянет время. Если все и дальше так пойдет, то его молохи, не встречая никакого сопротивления, обоснуются в Польше. А дальше и до броска на Советский союз рукой подать.
Это только твои догадки, Свифт, — холодно заметил Хью.
Андрей, ухмыляясь, наблюдал за ними. Юные молохи злились друг на друга и теряли осторожность. Это было ему на руку. Возможно, сболтнут что-то такое, о чем ему не положено знать. Возможно, не сейчас, а после этого подобия на совещание. Не зря ведь он пригласил их в дом. Он сможет следить за каждым их шагом.
Почему догадки? — поинтересовался Андрей. Он развел руками, изображая сомнение. — Звучит вполне здраво.
Звучит здраво. Но доказательств нет, — Хью сверлил Иеремию взглядом.
Тот усмехнулся.
О, да! Доказательства… Сейчас они стали для вас важны.
Стоит ли тратить наше время на выяснение ваших отношений? — глухо спросил Винцентий, обращаясь, скорее, к своему ботинку. — Раз уж вы работаете вместе, то почему не можете поладить?
Редкий случай, но в его голосе зазвучали неприязненные нотки. Высказавшись, он еще больше съежился и принялся мусолить прядь волос.
Старший Даллес кашлянул, поправил галстук и пробормотал:
Поладить… Да мне и работать с ним… — он поднял глаза и заговорил громче, тщательно сдерживая рвущееся наружу раздражение. — Хотите знать, почему Совет сейчас так медлителен в своих действиях? Одна из причин, которая существенно нас тормозит сейчас, но, одновременно, очень хорошо играет на руку Ордена — это недавняя смерть одного из Девяти. Внезапная смерть. Очень вовремя погиб куратор Польши, Испании и Дании. Он почти два века был бессменным членом Совета Девяти после того, как нам удалось оспорить претензии Безликого на Испанию. И он всячески сдерживал его экспансию на Польшу и Данию. Теперь, когда Брнович погиб — все рухнуло. Совет в спешке пытается найти хоть кого-то, кто смог бы его заменить. И одновременно с этим из Варшавы исчезают Марьян и Катаржина…
Они погибли? — удивился Андрей. Смерть Брновича не была для него новостью, но Марьян и Катаржина были друзьями его семьи. Он увидел, как забеспокоилась Мария. Ее глаза потемнели, и она закусила губу.
Нет. Они сейчас живут и здравствуют в Эдинбурге — там их видели в последний раз.
Только их двоих? С ними не было молодого парня? Такого черноволосого.
Просите, но какое это имеет отношение? Никого с ними не видели, ни черноволосых парней, ни каких-либо других, — влез Уильям. Дерзость этого щенка была забавной. Вместо того, чтобы разозлиться, Андрей развеселился. — Может быть, вы позволите моему брату закончить? Ладно, я возьму смелость закончить за него. Когда кто-то так неожиданно и на руку кому-то погибает, понятно, что это дело рук гильдии убийц.
И он обвиняюще ткнул пальцем в Иеремию. Тот только развел руками в ответ.
Гильдия убийц — независимая организация. Мы не поддерживаем ни Совет, ни Орден. Это решение Йотуна. Если хочешь высказать — выскажи ему.
Вам только на руку сложившаяся ситуация, — процедил Хью. — Наемники без стыда и чести.
А Олаф и независимый посланник тоже не имеют чести? — поддел его Иеремия.
Хватит.
Голос Марии был как всегда тихим, но ее услышали все. Она продолжила:
Вы слишком разгорячены и не можете здраво рассуждать. Бросаетесь друг на друга, желая укусить больнее… — она скрестила руки на груди. — Сейчас мы не сможем ни к чему прийти. Предлагаю небольшой перерыв.
Никто не возражал.
Она открыла окно и закурила, опершись бедром на подоконник. Андрей не мог отвести взгляда от сигареты в ее пальцах и дыма, скользящего по красным губам. Хью увел Уильяма в коридор, практически таща за плечо. Винцентий тоже куда-то делся. А Иеремия, подволакивая ногу, подошел к Марии и тихонько сказал:
Вы сделали правильно, что остановили все это безобразие.
Вначале она дернула плечом, но потом улыбнулась. Андрею это не понравилось. Этот Иеремия напоминал прожженного ходока по женским койкам. То, как он смотрит на Марию… Неужели он думает, что этого никто не видит? Чертов белокурый красавчик. Хоть он и хромает, и говорит с нелепым акцентом, и одет неброско, но самоуверенность из него так и лезет в этих улыбочках, и взглядах, и воркующих интонациях, которые откуда-то вылезли, когда он решил заговорить с Марией. Андрей заставил себя опустить глаза и потер пальцами виски. Ему нужно было сосредоточиться. Стоило бы прислушаться к тому, о чем говорят в коридоре Даллесы. Но взгляд то и дело скользил по изгибам ее тела, обтянутым узким платьем, по пальцам с зажатой в них сигаретой, по губам, которые она почему-то стала красить такой яркой красной помадой…
Она заметила его странный взгляд. Последний раз улыбнувшись Иеремии, который, похоже, пытался сказать что-то остроумное, она попросила оставить их наедине.
Подойдя к столу, Мария положила ладонь ему на голову и нежно поворошила волосы. Отойди, отойди от меня…
Ты выглядишь каким-то больным, — тихо сказала она.
Я устал думать обо всем и сразу, — признался он. — Голова трещит по швам.
Андрей знал, что сочувствие это временное. Застарелая обида так и сквозила в ее взгляде, жестах, в чуть более прохладном, чем обычно, голосе. Но Мария все равно притянула его голову к себе. После секундного замешательства, он позволил ее рукам обвиться вокруг своих плеч. Андрей едва не заскулил, чувствуя напряжение внизу живота. Он больше не чувствовал успокоения в ее объятьях. Так было только хуже. Вырвавшись из плена ее запаха, тепла, из ее тонких рук, он мотнул головой и попросил:
Оставь меня ненадолго. И скажи, что мы продолжим через пятнадцать минут.
В последние дни ты ведешь себя странно...
«Я всю свою проклятую жизнь веду себя странно!» — он едва не заорал на Марию, но она вовремя ушла, задумчиво качая головой.
В столе он нашел бутылку с коньяком и отпил несколько глотков. Спиртное никогда не помогало. Яд уничтожался его телом до того, как успевал дойти до мозга. Андрей устало опустил голову на прохладную столешницу и закрыл глаза. Она никогда не поймет, что с ним. Никогда не примет этого. Его желания обладать ею безраздельно. Он боролся с этим желанием уже столько веков. Неужели кровь Волчьего пастыря отравила его? Или он был таким с самого начала? Что-то ветхое и истлевшее кричало в нем, что он должен уберечь ее, защитить. Но новое, новый Андрей, жаждущий владеть всем, до чего дотягивался, и, в первую очередь, ею, заглушал этот голос. Он просто рассыпался на части, и того, что держало его единым и цельным, больше не было.
Все сгорело. Без остатка.
И все тяжелее было нести это бремя безумия в одиночестве.
Он закупорил бутылку и убрал в стол.
Наталья. Как же некстати она свихнулась и пропала! Вот она могла бы помочь ему расслабиться… Андрей с силой потер лицо, надавливая на глаза. Ему нужно было загнать поглубже эти лихорадочные мысли. Как же они мешали... Как же мешали… Только не сейчас, не тогда, когда он должен быть собран и внимателен.
В дверь постучали. Мария вошла первой. Андрей бросил взгляд на часы. Пятнадцать минут прошло.
Продолжим? — он выдавил из себя кривую ухмылку. Если опять начнется прежний балаган, он просто вышвырнет этот чертов молодняк за порог дома и пошлет Совет во главе с Изабеллой куда подальше.
Похоже, они чувствовали его злобу и напряжение. Хью, наконец-то, излагал их план действий, и никто его не перебивал. Но Мария одна его не слушала. Она сидела в кресле напротив Андрея и с непроницаемым лицом наблюдала за каждым его движением.
Позвольте уточнить, — подчеркнуто вежливо перебил Андрей Даллеса. — Вы собираетесь проникнуть под видом солдата Ордена в Варшаву? Это звучит… слишком нереально. Солдат, возникший из неоткуда, вызовет подозрения.
Мы обдумали этот момент. Независимый посланник работает сейчас на нас. Силы Ордена все еще подтягиваются в Варшаву. Он убьет кого-то из солдат, заберет его документы и одежду, и я смогу внедриться в стан врага под личиной одного из них. Когда я окажусь среди них, я выясню как их мотивы, так и будущие планы. С помощью моего брата вы будете знать о том же, о чем знаю я.
Допустим. А знак Ордена вы себе несмываемыми чернилами нарисуете? — его остроту никто не оценил, но губы Иеремии все же дернулись в усмешке.
Вместо ответа Хью закатал рукав. На сгибе руки чернела кривая свастика, закручивающаяся спиралью вокруг окружности в центре. Знак Ордена. Андрей подался вперед:
Он настоящий?
Да.
Как? — спросил Винцентий, удивленно тараща глаза. — Вы что же… перебежчик?
Идиот, — злобно бросил Андрей. — Членство в Ордене пожизненное. Или ты забыл?
Поляк втянул голову в плечи.
Это действительно татуировка. Но как? — прошептала Мария, тоже подаваясь вперед, чтобы лучше разглядеть.
Вам о чем-нибудь говорит имя Слава?
Нет, — Андрей пожал плечами. Но Мария закивала.
Да, да, мы знаем ее.
Она сейчас в Лондоне. Она нередко вспоминала о вас… и о том, что осталась жива благодаря вашей родственнице Наталье. Вне Ордена Слава единственная, кто может наносить татуировку молоху, чтобы рисунок сберегся и не исчез через какое-то время.
Вот о ком речь. Последняя из петербургских извергов, этой кучки грязных мракобесов, в прошлом державших под контролем всю его империю. Поддавшись на уговоры Марии и Натальи, он не убил эту жалкую тварь, а изгнал ее подальше. И вот теперь… она делает татуировки для Совета. Везучая стерва.
А если вас раскроют? — лучезарно улыбнулся Андрей. — Вы ведь понимаете, что вас никто не будет спасать?
Уильям задохнулся от возмущения.
У меня не будет шанса на спасение. Меня убьют, как только раскроют. Не сомневаюсь, что меня ждет медленная и жестокая смерть. Но благодаря Уильяму вся информация, необходимая, дабы остановить войну, будет в ваших руках, — спокойно ответил Хью.
Услышав его ответ, Андрей поскучнел:
Лучше бы вы просто послали его, — кивнул на убийцу Йотуна, — убить исполнителей. Было бы куда быстрее.
Это бессмысленно. Убью одних исполнителей — на их место поставят других, — хромой убийца поправил дужку очков. — Нужно рубить под корень, а не обрывать листья.
Тогда старейшин. Дьявольских сестер. Безликого.
Совету не хватит никаких денег, чтобы это оплатить, — Иеремия Свифт оскалился, демонстрируя тонкие, как у кота, клыки.
 
Промозглый, липкий туман белесым одеялом скатился с Воробьевых гор и окутал всю Москву. Все исчезло, утонув в молочном озере — улицы, дома, башни, деревья, только редкий свет фонарей вырывался из этой пустоты, подобно блуждающим огням на болоте. Странная тишина оглушала. Казалось, он остался один в целом мире. Неужели, неужели она была где-то там, в пустоте, в нескольких кварталах от него?
От холода стыла кровь, убивая любое желание двигаться и куда-то идти. Андрей развалился на своей лавке, окруженный белой бездной, стараясь казаться как можно более расслабленным. Он всего лишь гуляет. Он всего лишь случайно вышел на Лубянку. Он ничем не выдаст себя шпионам, сверлившим его спину взглядом, стоило ему только выйти за порог дома. Кто же, кто же это был? Если бы он только знал. Он мог бы просто убить их всех… Может быть, ему стоило убить чужаков? Плевать, что скажет Совет — ведь это они прислали их, это они хотят завладеть его империей. Это они хотят убить его и Марию.
Нет, он не должен думать о ней. Она, она одна занимала сейчас все его мысли. Если бы только он мог отвлечься. Черная плеть…. Красные рубцы на белой коже…
А потом он увидел собаку. Обыкновенную черную дворнягу, тощую и грязную. Туман вытолкнул ее из своей белой утробы, будто что-то чужеродное. Она бесстрашно заковыляла к Андрею и подняла голову, уставившись на него мертвыми, пустыми глазами.
Его бросило в жар и в холод. Липкий, ледяной пот мгновенно пропитал рубашку. С желтоватых клыков собаки на асфальт капала тягучая слюна. Невольно вжавшись в лавку, Андрей сглотнул и пробормотал:
Сгинь… Тебя нет.
Он затряс головой, отгоняя наваждение, но собака все так же таращилась на него своими бессмысленными глазами. Странная тварь даже ухом не повела, когда он потянулся к ней, желая схватить за холку и швырнуть подальше. Рука Андрея дрогнула. Он облизнул пересохшие губы.
Да не сошел же я с ума, в конце концов, — прошептал он. — Что ты такое?.. Уйди! Пошла вон отсюда! — он топнул ногой, пытаясь напугать собаку, но так же безуспешно.
Страх липкой змеей полз по позвоночнику, холод сковывал тело. Нервы Андрея не выдержали. Он вскочил с лавки и, втянув голову в плечи, пошел прочь от проклятой собаки. Уже сделав несколько шагов, он почувствовал себя идиотом и обернулся. Странная, безмолвная тварь просто исчезла. Будто туман поглотил ее без следа.
Тяжело дыша, он неуверенно дошел до лавки и схватился за спинку, словно боясь упасть. Взгляд скользил по дороге в туман и обратно, будто пытаясь зацепиться за следы, которые могла бы оставить собака. В конце концов, он опустился на свое прежнее место и застыл, как изваяние, напряженно всматриваясь в пустоту.
Сколько он так сидел, Андрей не понял. Когда от неудобной позы затекли плечи, он обхватил голову руками, уперся локтями в колени и закрыл глаза.
Тихо, так тихо было вокруг, что и редкие удары его сердца казались чем-то ненастоящим. Он уже и забыл, зачем вообще сюда пришел. Шаркающие шаги Винцентия раздались, когда он собрался уходить. Андрей чувствовал себя совсем разбитым и больным, он даже не осознал вначале, что эти звуки — не плод его воображения.
Он опустился на лавку рядом, такой же помятый и неряшливый, как и всегда. Взгляд Андрея цепко ощупывал его нескладную фигуру, пытаясь найти что-то, что выдаст в поляке еще одну галлюцинацию, но одновременно с этим в воспаленном мозгу тяжко заворочалась одна единственная мысль, сходу вытеснившая остальные.
Почему ты оставил Марию одну с чужаками? — хрипло спросил Андрей, глядя на него исподлобья.
Не думаю, что ее кто-то украдет, — огрызнулся Винцентий, откидываясь на спинку лавки. Он взъерошил волосы и достал из кармана портсигар и зажигалку. Глядя куда-то в пустоту, он с вызовом продолжил. — Мне нужно искать Наташу. Наверное, я единственный, кому еще есть дело до ее пропажи.
Если хочешь быть убедительным, смотри на того, с кем говоришь.
Поджав губы, поляк все-таки поднял на него глаза.
Ты видел собаку?
Какую еще собаку? — угрюмо процедил Винцентий. — Ты издеваешься?
Нахмурившись, он принялся сосредоточенно потрошить одну из папирос, вместо того, чтобы закурить. Хотелось схватить его за ворот и трясти, пока не ответит, видел эту чертову псину или нет. Отогнав эту мысль, Андрей сцепил дрогнувшие пальцы и, щурясь, уставился на Винцентия. Настоящее ли, вообще, все, что он видит? Может быть, все это ему просто снится, пока он лежит в своей постели в Киеве? Собака — это отцовская старая гончая, бродящая по дому… Винцентий — черная тень на стене… Сознание уплывало куда-то. Больше всего Андрей сейчас хотел закрыть глаза и очнуться, наконец, от этого затяжного кошмара.
Я хочу поговорить о Наташе, — голос с шипящим польским акцентом вернул его в реальность.
Это ты следил за мной?! Ты шел за мной следом?
Винцентий глядел на него испуганно и возмущенно.
Я… с чего ты взял?! Да что с тобой такое? Я ищу Наташу! Я только и делаю ночи напролет, что прочесываю город…
Да пора бы уже и прекратить, — перебил его Андрей. От бесконечных разговоров о Наташе его уже начинало мутить. — Твои поиски затянулись. Довольно уже тратить время на мертвую девицу.
И осекся. Будто уже говорил когда-то что-то подобное. Лицо Винцентия обреченно вытянулось, но тут же дернулось в яростной гримасе.
Ах, да… мертвая жена. Он и забыл об этом. Андрей ощущал, как со скрипом вертятся уцелевшие винтики его разума, вытягивая на поверхность воспоминания пятисотлетней давности.
Не указывай мне, что делать, — круглые глаза Винцентия стали узкими, как щелки, брови напряженно дрожали. Он повторил уже увереннее. — Не указывай мне, что делать.
Андрей молчал, впервые подумав о том, что судьба снова сыграла с этим рыцарем злую шутку. Вторая на его счету мертвая женщина, которую он не мог спасти… Мертвая женщина… Неужели все, кроме ее лица, обратилось для него пылью и пеплом? Как он устал…
Да? — он посмотрел на Винцентия в упор. — Забыл, что дал присягу вечно быть моим слугой, а, рыцарь?
Я никогда этого не забуду, — его голос бы полон ненависти.
Он хотел сказать что-то еще, но осекся и замолчал, кусая губы. Поднявшись с лавки и поправив пальто, Андрей бросил через плечо:
Иди домой.
Постой, — угрюмо сказал Винцентий. — Ты должен мне помочь. Не верю, что тебе нет дела до Наташи — она тоже часть нашей семьи.
Это потаскуха никогда не была частью его семьи. Она была лишь жадным маленьким ротиком, который его ублажал, красивым телом, которое выгибалось под ним в экстазе, нежным голосом, который выкрикивал его имя… Но семья, нет, она не была его семьей. Она была игрушкой, которая помогала ему забыться на несколько минут, прежде чем все мучения пойдут по новому кругу.
Винцентий, знай себе, и дальше лопотал что-то. От звуков его голоса начинала болезненно пульсировать голова.
Заткнись, наконец, — прошипел Андрей, резко наклоняясь к нему и зажимая ему ладонью рот.
Квартира… у Наташи была квартира… — рыцарь испугался, но не замолк. — Только ты мог что-то знать об этом…
Заткнись! Услышу еще хоть звук — голову раздавлю.
Он сжал пальцы сильнее. Из-под ногтей, впивавшихся в щеки Винцентия, выступила кровь. Какое ему должно быть дело до этой шалавы? Он день и ночь думал только о том, как уберечь его семью, как уберечь дом и тот образ жизни, который у них теперь был!.. Даровав рыцарю новую жизнь, он рассчитывал обрести помощника, а получил лишь балласт.
Можешь искать свою потаскушку и дальше, но порог моего дома ты больше не переступишь. Ты слишком много позволяешь себе, сучонок, — голос Андрея стал тихим, а фразы — совсем бессвязными. — «Наша семья»… С каких пор ты причисляешь себя к моей семье?.. Знаешь, вы с ней отличная пара, — он захихикал. — Шлюха и слуга. Вот только она со своими обязанностями справлялась лучше…
Оцепенев, Винцентий смотрел на него расширившимися глазами. Андрей отпустил его и широкими и быстрыми шагами пошел прочь.
Пришел в себя он на какой-то незнакомой улице. Тяжело дыша и стуча зубами, он прислонился к дому. Туман, казалось, понемногу рассеивался. Черная собака сидела у его ног. Андрей, не выдержав, нервно захохотал.
Вильнув хвостом, собака поднялась и пошла вглубь переулка. Следуя за ней, Андрей то выходил на широкие улицы, то сворачивал в какие-то закоулки, блуждал он долго, пока не решил, что совсем заблудился. А собака и пропала вовсе. Он стоял в одиночестве посреди внутреннего дворика. Где-то за спиной зашипела кошка, удирая прочь. Вспугнутые его присутствием воробьи стаей взлетели в ночное небо. Облизывая пересохшие губы, он растеряно озирался, пытаясь понять, где находится. Подъезд с заплетенным диким виноградом козырьком показался знакомым.
Он стоял возле дома, где находилась квартира Натальи.
В подъезде привычно пахло сыростью, как в старом подвале. Давно уже он не поднимался по этим ступенькам. Когда Наталья обезумела, свидания потеряли всякий смысл. Андрей в этом не хотел признаваться, но порой он даже скучал по ее влюбленному собачьему взгляду и тому, как она всячески пыталась ему угодить.
Один пролет, следующий… Цепкий взгляд Андрея невольно подмечал все перемены, произошедшие за эти несколько лет. На первом этаже жильцы центральной квартиры сменили дверь. Стекло на площадке между первым и вторым покрыла сеточка трещин. На ступенях темнели несколько капелек засохшей крови… Третий этаж, дверь слева. За центральной дверью жалобно заскулила какая-то шавка, удирая вглубь квартиры.
Андрей провел ладонью по пыльному ящику, висевшему на двери, и сорвал с него замок. В подставленную ладонь выпала какая-то квитанция и ключ. Вертя его в пальцах, Андрей усилием воли старался прояснить затуманенные мысли, но они ворочались слишком медленно и неохотно. Он вздохнул и воткнул ключ в замочную скважину, едва не погнув его.
Квартира встретила его душной темнотой и легким запахом Натальиных духов. Странно, что выветрился даже запах гнили, но аромат туберозы все еще витал в воздухе. Разувшись, Андрей прошел прямиком в спальню. Лампочка залила комнату тусклым светом, то и дело, мигая.
Что он вообще здесь делает? Сколько времени прошло с тех пор, как он говорил с Винцентием? Винцентий…
Прежде чем нужные ответы успели родиться в расползающемся по швам разуме, хлопнула входная дверь.
Ты был ее любовником, — рыцарь не спрашивал, он утверждал. На какую-то секунду его поза и взгляд исподлобья показались даже угрожающими.
Андрей тупо смотрел на то, как он сжимает и разжимает кулаки. И, наконец, произнес:
Зачем… ты шел за мной?
Винцентий грязно выругался.
Какого черта, Андрей?! — он схватил его за грудки, едва не рыча. — По-твоему, это было смешно? Игра такая? Трахаться с моей женой?!
Уходи.
Лампочка замигала в каком-то совсем адском, рваном ритме. Естественно, Винцентий и не думал его слушать. Вместо этого, он продолжал трясти его и браниться. Когда Андрею это надоело, он отвесил рыцарю смачную оплеуху.
Веди себя тише, Винцентий. От твоей ругани раскалывается голова, — он потер висок. Лампа продолжала вспыхивать и гаснуть, перегорающая спираль едва слышно трещала.
Винцентий поднялся с ковра. От оплеухи, пусть и не слишком сильной, из носа закапала кровь, марая рубашку.
Я просил оставить меня в покое! Почему ты не оставил меня в покое? Зачем ты пошел за мной? — Следующая оплеуха была тяжелее. Он присел рядом с упавшим на четвереньки Винцентием и потянул за волосы, поднимая к себе измазанное в крови лицо.
Я не был ее любовником. Какой любовник, очнись? Она была просто дыркой, которая всегда под рукой, — продолжил Андрей уже тише. По его телу прокатилась жаркая волна. Лицо Винцентия отражало просто невероятные эмоции… Гнев, боль, унижение. — То, что она посчитала забавной мою идею соблазнить тебя… Что ж, оставим это на ее совести. Она делала все, чтобы ублажить меня, эта славная по уши влюбленная шлюшка... Знаешь, я поначалу считал ее такой же бесполезной, как тебя, но она хотя бы могла доставить мне удовольствие.
Глаза Винцентия потемнели, он весь дрожал. Какой-то частью сознания, самой жалкой и ветхой, Андрей хотел бы остановиться, но его несло все дальше. Если Винцентий что-то и говорил, то он его не слышал.
В самом деле… ты злишься? Почему ты злишься? Не хочешь послушать дальше? О том, как на этой самой постели, здесь, она отдавалась мне с такой страстью и восторгом… Ты ведь знаешь, да? Я могу делать то, что захочу.
Интересно, а если бы я переспал с твоей сестрой… Как бы тебе это понравилось? — это было больше похоже на змеиное шипение, чем на человеческий голос…
 
А что же было потом?..
 
 
Что было потом? Не могу вспомнить… — шептал он, раздирая ногтями лицо.
Единственный его слушатель — собака с мертвыми глазами — сидела рядом, положив слюнявую морду ему на ногу. Ночной холод пробирал до костей, туман заволакивал зрение.
Одежда была изорвана. Все его руки были в крови. В своей и чужой крови. Неужели он убил собственное дитя? Это было немыслимо убить свое дитя. Винцентий был жалким и скучным, абсолютно бесполезным, способным только изредка ляпнуть какую-нибудь сентиментальную глупость… Абсолютно жалкий. Но ведь он оставался его сыном, его ребенком, рожденным из его крови. Раскачиваясь на лавке, Андрей твердил одно и то же:
Я не мог убить его…
Собака внимала ему с участием. В ушах звенел его собственный вопль:
ОНА ТОЛЬКО МОЯ!!!
Глава 5
Варшава, 27 сентября, 1939
Нравится? — она выскользнула из объятий Антония в тот же момент, когда это слово соскользнуло с ее искусанных губ.
То была их первая ночь в Варшаве. Едва стихли взрывы, он скинул провонявшую гарью, порохом и грязью Бзуры одежду, чтобы привлечь к себе Аду. Их ласки были быстрыми и жесткими, но не успел он и перевести дух, как она поспешно отстранилась.
Ада встала с постели и подошла к окну в их теперь новом доме, будто желая еще раз окинуть взглядом город, легший под ноги Германии. И Ордену Неугасимого пламени. Антонию же был виден лишь светлый, будто мраморный, силуэт Ады и чернильно-синее небо. Вопреки всем суевериям людей, он почти не видел в полной темноте.
Это только начало, Антуан.
Она потеребила край шторы.
Я докажу, что Свен ошибся, оттолкнув меня. Я помогу ему покорить Россию, а следом — и всю Европу, — в ее голосе зазвучали возбужденные нотки. — И тогда он поймет…
И от этого своего плана она не отступала. Вернее было бы сказать, что она не отступала от него с самого первого дня обращения. Все, кто становились у нее на пути, были растоптаны, сметены безудержной, ослепляющей силой обиды отвергнутой однажды женщины. Это не было преувеличением, Антоний знал об этом, как никто другой. Ведь и он тоже ей нужен был ровно до того момента, пока она не добьется расположение Свена.
Антоний спрятал эту здравую мысль поглубже, подальше… куда-то туда же, куда он спрятал сожаление и стыд, что от зависти погубил своих братьев. Но в отличие от стыда эта мысль последний месяц рвалась наружу. Просто потому, что он был осторожным и никогда полностью не доверял Аде.
И чем дальше, тем он доверял все меньше.
Глядя на ее белую спину с выступавшими бугорками позвонков, пока она, выкуривая очередную сигарету, чертила какие-то схемы и цепляла на стену в их комнате фотографии или фотороботы каких-то мужчин и женщин, Антоний думал только об одном.
Когда же я стану тебе мешать, безжалостная ты сука?..
Эта мысль становилась все более и более навязчивой. Зудела в ушах комариным писком и доводила до нервной почесухи.
Антоний перевернулся на другой бок, чтобы не видеть свою благоверную и уставился на стену, не занятую непонятными чертежами Ады.
Тебе не надоело? — вяло спросил он. — Ты только встала и опять чертишь свои чертовы схемки. И так начинается каждый мой вечер. Ты и какие-то схемки, ты и какие-то папки, ты и изображения каких-то молохов... И хорошо, если только это, — он вспомнил зачастившего в последнее время независимого посланника. Если поначалу первый попавшийся Антонию молох-перевертыш заинтересовал его, то уже очень скоро начал раздражать. Как манерой поведения, так и слишком частыми визитами.
Ты просто так ноешь или ты недоволен, что я тебя не посвящаю в то, что делаю?
Вздрогнув, Антоний подумал, не читает ли она его мысли.
И то, и другое, — проворчал он, с удовольствием зарываясь носом в подушки. Постель Марьяна и Катаржины Борх мало напоминала их продавленную кровать в Мюнхене. Или лежанку в избе папаши Шастеля. Он сам смеялся над своим детским восторгом от мягких перин, огромных, невесомых подушек и тонких пуховых одеял. В первый раз казалось, что он спит в пушистом лавандовом облаке. Он даже отмылся дочиста, потому что боялся испачкать это воздушное великолепие…
Иди сюда.
Не сразу поняв, что Ада хочет, он, ворча, вылез из нежных объятий одеяла. Пол был устлан мягким толстым ковром, в котором ноги тонули едва ли не по щиколотку. Куда приятнее холодного, деревянного пола и постоянных заноз. Жаль, что жизнь в Ордене не предусматривает такой роскоши постоянно.
Еще одна крамольная мыслишка. Антоний тут же согнал ее на задворки сознания, зная, что она ведет его к бунтовским идеям, которые его так или иначе скоро погубят.
На столе беглых варшавских лордов, а нынче — Ады, аккуратной стопкой лежало несколько папок. Прямо перед ней были разложены несколько схем и сшитых листочков, похожих на досье, которые Орден заводил практически на каждого более-менее значимого молоха Европы. Шпионская сеть, еще больше расширившаяся, благодаря сотрудничеству с независимым посланником и человеческими шпионами, работала хорошо. Антоний не сомневался, что и его подноготную Ада знает до последней запятой. А на стене…
А на стене красовалась гигантская карта-схема, состоявшая из цветных шнурков, соединявших собой имена и города, цветных флажков и очерченных уверенной рукой Ады границ влияния.
К.. когда ты успела?
Днем, — ответила она, постукивая химическим карандашом по столу. Ее пальцы были в пятнах. Под глазами залегли темные круги и морщины. Ада сделала пару пометок на одном из досье, пожевала карандаш. По губам тут же растеклись новые пятна. Антоний хотел сесть прямо на стол, как он часто делал, чтобы отвлечь ее от раздумий (и немного позлить, конечно же — ему нравилось, когда она злилась), но передумал.
Наконец, когда ему уже надоело стоять, она сказала:
Как ты думаешь, зачем это все?
С напускным равнодушием он пожал плечами.
Я не хочу ждать, — объявила она, ножами вонзив в него яркие бирюзовые глаза. И понизив голос до едва слышного шелеста, продолжила:
Я не буду ждать. Я хочу, скажем так, немного ускорить все события. Безликий хочет развязать войну, хочет, чтобы Совет напал на нас. Но выжиданием у границ он этого не добьется. Это бессмыслица. Напрасная трата времени и ресурсов. Да, мы стягиваем силы, да, это нервирует московских лордов и Совет в целом… И что?
Она нервно постучала по столу карандашом.
Что говорит о том, что они первыми нападут на нас? Только то, что мы заняли этот город?
Нельзя быть такой нетерпеливой, — поразился Антоний. — Еще и месяца не прошло…
Но он знал причины ее нетерпения. Каждый день ожидания отдалял ее от триумфа. Распалял, заставлял терять голову.
Ада подняла светлые брови.
Что изменится через месяц? В их возрасте выжидать годами, десятилетиями — это не предел…
Адхен, детка, — он неожиданно для себя повысил голос, ощущая все нарастающее раздражение, — да я знавал людей терпеливее тебя!
Между светлыми бровями залегла морщинка. Ада снова постучала карандашиком по столу. Должно быть, и сама понимала, что порет горячку. Антоний позволил себе немного расслабиться.
Они терпеливее всего Ордена вместе взятого. Они никогда не нападут на нас просто потому, что мы заняли Польшу… Плевали они на Польшу, — кажется, она говорила сама с собой. Замолкнув, она подняла на него глаза и подтолкнула пальцем одно из досье. Антоний покорно взял его в руки.
Это на младшего, на Медведя.
Кого?
Антуан, ты хоть для приличия иногда интересуйся тем, что мы делаем… Дети Медведя, — она снова постучала карандашом по столу и нахмурилась. — Лорды Москвы зовут себя так. Брат с сестрой.
К папке с досье крепился листок с простым гербом — медведем, стоявшим на задних лапах. Другие лорды выбирали более замысловатые и сложные символы. Может, кто-то из них медведь-перевертыш?
Они захватили единоличную власть в стране, которая в девятнадцатом веке была одной из самых населенных молохами. Медведь в середине девятнадцатого века сумел собрать целую оппозицию извергам, а потом уничтожить их…
Антоний едва не уронил досье.
Так это они?! Это мы с ними драться будем? Да ты с ума сошла!
Он знал, что какие-то отчаянные ребята сумели уничтожить извергов, стоявших поперек горла всей Европе. Даже старших братьев изверги настроили против себя. Не сказать, чтобы он знал много. Даже имен не знал. Хватало того, что они были достаточно могущественными, чтобы не переходить им дорогу… да Ада с ума сошла!
Успокойся, — она даже бровью не повела. — Чего ты так разволновался? Да, они уничтожили извергов. Но их тогда было с полсотни. Самые могущественные молохи России — тогда она еще была империей, если помнишь… Сейчас советская коалиция составляет около десятка молохов. Не такая уж и могущественная сила, как можно подумать.
Да ты… ты… — Антоний подавился словами. Потом выдохнул, отложил папку и помассировал веки. Осмотревшись, он нашел взглядом стул, подтащил его к столу и проникновенно начал:
Адхен, золото мое, ты понимаешь, к кому сейчас хочешь полезть? Нам был дан четкий приказ — сидеть и не дергаться. Иногда содействовать немецкому командованию, если это не будет мешать целям Ордена. Все. Нам не давали приказ лезть прямо в глотку молохам, которые, черт тебя дери, самоуверенная ты стерва, когда-то уничтожили извергов!
Безразличное выражение на лице Ады его едва не доконало. Она продолжила с таким видом, будто ничего не случилось:
Их сейчас не больше десятка, Антуан…
И куда делись остальные сорок? — неожиданно кротко спросил Антоний, сцепив пальцы. От бессилия ему хотелось опрокинуть что-нибудь тяжелое. Эта женщина его не слушает совсем?!
Это назвали Вторым Великим Пожаром. Совет несколько лет пытался докопаться, что же случилось… официально говорят, что это все старая проводка. Злейшая шутка природы: столько могущественных молохов погибли от такой мелочи, — Ада тоненько рассмеялась. — Я придерживаюсь версии, что это было хорошо спланированное убийство. Уж не знаю, как Медведю удалось собрать всех неугодных ему молохов империи в одном месте и устроить пожар днем, но следующей ночью он проснулся единоличным владельцем этих земель… А по случайности оставшиеся в живых молохи только поддержали его власть. Ты веришь в такие случайности? — ее глаза горели веселым огнем. Она закурила и снова засмеялась.
Так же, как и в случайную смерть Жойи Брновича.
Ада закивала. А потом расхохоталась, скаля острые белые зубы.
Он сам вырыл себе могилу! Было бы их столько же, сколько раньше, Орден бы даже носа сюда не сунул. А так, представь себе — только он, его сестра и десяток прихлебателей. На весь Советский союз. Слабовата империя, не находишь?
Но как-то же он власть удерживает. И Совет к нему не лезет, — попытался урезонить ее Антоний. — Значит, не все так просто, как кажется.
Да нас уже больше, чем их...
Зато они уже гниют заживо, как ты сказала. Ты этому Медведю на один зуб.
Ошибаешься…
Не хочу даже слушать весь этот бред.
Антоний сдернул с досье фотокарточку: молодые парень и девушка на каком-то приеме. Абсолютно ничем не примечательные. Внутренне Антоний содрогнулся. «Гниют заживо». Карточка упала на стол перед Адой.
Мы будем делать так, как приказал твой драгоценный Свен. Сидеть тут и ждать, сколько понадобится. Прости, золотко мое, но мне пока не расхотелось жить на этом свете.
Отвернувшись от нее, он отошел к шкафу, чтобы одеться. В огромном дубовом гардеробе висели только несколько комплектов новой формы, похожей на униформу немецких офицеров, для него и Ады, одно платье и пара сорочек. Он раздраженно сдернул с вешалки чистый плащ. Потуже затянул ремень штанов на впалом животе. Хвост попал в плен правой штанины и противно щекотал ногу. Надо будет сделать прорезь, подумал Антоний, и уже развернулся к выходу из спальни, как Ада окликнула его.
Он круто развернулся на пятках. Хвост дергался в штанине, отчего чесалась нога. Ада сидела вполоборота на стуле. Такая же соблазнительная и прекрасная, как и всегда. Бледно-розовый шелк сорочки струился по всем изгибам и выпуклостям, практически не скрывая обнаженного тела. Антоний сглотнул, глядя на темные бугорки сосков под полупрозрачной тканью. Чертова сука, как нарочно, повела плечами. Полушария грудей от этого незначительного движения дрогнули.
Нас много, — сказала она. Тон оставался сухим, что, тем не менее, заводило Антония сильнее всего. — Нас больше, чем российских молохов. А горло у медведей такое же мягкое, как у людей. Мне хватит солдат, чтобы выиграть время… Мы победим их. Представь себе наш триумф, когда мы положим под ноги Безликому головы Детей Медведя...
Под ноги Безликому или под ноги Свену? — так же сухо спросил Антоний. Что-то царапнуло его в ее монологе куда сильнее этого, но он не мог пока понять, что.
Не дожидаясь ее ответа, он вышел и хлопнул дверью спальни.
 
Как тебя зовут?
Анна-Роза, — ответила девушка, хихикнув, когда рука Антония по-хозяйски стиснула ее ляжку. — Но ты можешь звать меня просто Роза.
Девицы, светловолосые и сероглазые, были похожи на сестер. Но Роза была выше и тоньше, а потому сразу заняла место на коленях Антония. Ее собственные округлые коленки призывно белели под задранным подолом юбки.
Откуда ты знаешь немецкий, Роза?
Она выдернула у него из пальцев сигарету и с удовольствием затянулась.
Наш папаша — немец. Учил нас с Элизой немецкому, слушал берлинскую волну, носил в бумажнике фотографию фюрера и надеялся сбежать обратно на родину… Добежал до ближайшего фонарного столба после начала бомбежки — там и вздернули…
И ты, ясное дело, все глаза выплакала… Соседи тебя пожалели и взяли к себе вместе с малышкой Элизой… — предположение Антония утонуло во взрыве хохота.
Это коровища Элька-то малышка?..
Вторая девица, смущенно розовея, выслушивала какие-то нежности, которые шептал ей на ушко Юрген Вайс в его вечном потрепанном бушлате, который он так и не сменил на форму. Ханс Эрман, сидевший слева, то и дело подливал Элизе в стакан пива, пока она совсем не захмелела.
После приятной беседы с Адой Антоний ушел из штаб-квартиры Ордена с одним единственным желанием — надраться, как он еще никогда не надирался. Даже при жизни, когда ему приходилось не раз просыпаться где-то в лесу в луже своей блевотины. Или в объятьях Мадлен — настолько старой и уродливой потаскухи, что она уже и денег-то не брала, лишь бы на нее кто-то позарился.
Долгожданный бар для немецких солдат встретил Антония и увязавшегося за ним Юргена шумом и толкотней. Заведение было так себе: открыли на скорую руку, стянули двадцать ящиков с выпивкой, нашли певичку и пару хорошеньких официанток. Антоний ждал открытия, обещанного еще в сентябре офицерского ресторана, но за неимением лучшего отправился сюда. Если бы Вайс не высмотрел в толпе столик в углу, за которым уже сидели Ханс и Шип вместе с девицами, кто знает, как сложился бы этот вечер.
— …Эй, Шип, а как тебя по-настоящему зовут-то? — перекрикивая гул голосов, спросил Ханс. Зря это он.
Шип угрюмо промолчал. Он все это время сидел с такой кислой миной, что, казалось, пиво от одного его взгляда скиснет. Впрочем, когда это он, вообще, был веселым? Сколько они уже знакомы, Антоний его таким и помнил: нервным, неразговорчивым и мрачным.
У него дурацкое имя, поэтому он стесняется. Флоренс или как-то так, да?
Если бы взглядом можно было убивать, Антоний уже был бы мертв. Целиком и полностью. Ему всегда было интересно, что будет с трупом молоха, если его не сжечь или не выкинуть на солнце. Он так и останется лежать и смердеть? Хотя они и так все смердели, да еще как. Странно только, что люди не ощущали этого. Вот и Роза эта жмется к нему, ластится, будто он благоухает цветочным садом.
Ладно, ладно, — добавил Антоний, отогнав образ себя в венке из роз. — Не приставайте к Шипу по поводу имени. Он не любит вспоминать о своей жизни до начала муштры.
Есть ли жизнь после муштры… — начал напевать Ханс Эрман, но Антоний пнул его под столом. Популярная среди молодняка дразнилка была сейчас некстати. Не то, чтобы он переживал за Шипа, но эти… разговоры его самого раздражали. Самую малость. Он пришел сюда отвлечься, а не вспоминать Псоглавого и Лилию.
От одной только мысли об этой парочке Антония тут же передернуло. И все бы ничего, но тут влез Юрген, отлипнувший от своей девицы.
А что такое муштра?.. Вы о чем сейчас?
Потом! — рявкнул Антоний. Сержант удивленно захлопал глазами.
Но Ханс будто его не слышал. Он в ответ тут же заржал, схватившись за объемистое брюхо:
А ты не знаешь, что ли? Хорош сочинять! Муштра, тренировка, подготовительный период… Как же это еще называют? Обучение? Пред-инициация? Да, что б тебя, Вайс, у нас это называли просто муштрой и все. Ты как, это… человек с Луны.
Ааа, я, кажется, понял, о чем вы…
А у тебя были еще варианты?! — хохот Ханса стал еще громче. Роза тоже захихикала. От нее ощутимо пахло хмелем.
Юрген заерзал и попытался объясниться:
Да я это… Азур как-то …
Азур просто не хотела, чтобы ее щеночку подпортили шкурку, — подмигнул Ханс Элизе. Смех стал еще громче. Эти девицы нравились Антонию все больше. Так услужливо смеялись, даже над непонятными шутками. Он на секунду представил лицо Ады, если бы он обратил Розу и привел в штаб… А что, она достаточно высокая, может статься так, что молох из нее и получится. Впрочем, если он облажается и притащит «мясо», будет еще забавнее. Может быть, Ада немного поревнует? Самую малость... Антоний кисло ухмыльнулся.
Что случилось? — прошептала Роза, ероша его волосы. Ее мягкие горячие губки мазнули по щеке. Пальцы будто невзначай задели дужку очков с темными стеклами, но Антоний мягко оттолкнул ее руку.
— …Вообще, Вайс, куда это годится? Даже поговорить с тобой, оказывается, не о чем.
Это еще почему? Только потому, что я этого вашего Псоглавого в глаза не видел?
Мимо их стола со свистом пролетела бутылка. Пронзительно завизжала официантка. Двое солдат, пьяно ругаясь, толкали друг друга. Антоний отвлекся, чтобы посмотреть на драку, но парней быстро вытолкали на улицу.
Кто такой псоглавый? — смущенно шепнула Роза. Антоний только отмахнулся от нее и крикнул:
Кончай, Ханс! Надоело уже про это дерьмо слушать.
А про что ты хочешь послушать? — захихикал тот. Его зрачки заметно расширились, а глаза блестели. Он облизнул красный палец. — Может, про Лилию?
Антоний хватил по столу кружкой пива. Кажется, это была кружка Розы. Ответом ему было лишь пьяное хихиканье Ханса. Шип сидел с каменным лицом и молчал. Юрген спросил:
А кто такая Лилия?
Ой, меня что-то укусило, — запоздало заныла Элиза, вытирая за ухом кровь. Ее запах, перемешанный с запахом выпитого девицей пива, уже плыл над столом.
Лилия — это первая принцесса Ордена. Куда там Азур и Скарлет, — Ханс снова захихикал и обратился к Элизе. — Это был комарик, душечка. Еще пива?
Лилия — гребанный педераст, и хватит уже о нем, — прорычал Антоний.
Что было потом, Антоний помнил очень смутно. Сначала, кажется, Ханс перешел к делу и деловито предложил Элизе «покормить еще комариков». Антоний не был поклонником «кормления комариков» и выволок Розу на улицу. После этого он не помнил уже ничего.
Сознание вернулось к нему, когда он брел по улице… какой? Антоний подумал, что крайне важно узнать, по какой улице он… На доме висела табличка. Пытаясь прочитать надпись, Антоний оторвал табличку и уронил ее себе на ногу. К горлу подкатывала непонятная тошнота.
Из окна выглянула какая-то женщина и, испуганно охнув, задернула штору. Антоний запоздало спросил:
Какая… это… улица?
Земля приятно покачивалась под ногами, дома плыли. Антоний уверенно пошел вперед. Он был уверен, что сейчас встретит кого-то и узнает, на какой он улице. Еще одно окно в следующем доме было приоткрыто. Антоний приподнялся на цыпочки и хотел уже позвать хозяев, но тут увидел вазу… и полузавядшие тигровые лилии.
Гребанный педераст! — заорал он, потрясая кулаком.
Тут же ему выплеснули в лицо воду. Пока он изумленно отряхивался, хлопнула рама.
Это все… Это все Лилия… — пробубнил он и, отряхнувшись, побрел дальше. Его тошнило все сильнее. Несомненно потому, что он вспомнил эту скотину. — Орден… Сукины дети… Нет, ну тут конечно хорошо… Но, черт тебя дери… кому нужно это обучение… муштра… как оно правильно называется? — Антоний уже забыл, куда шел, и просто сел на лавку. Кажется, это был какой-то полузаброшенный сквер.
Он уставился в небо. Рядом с серпиком луны чернел остов полуразрушенного во время бомбежки здания.
Нет… ну, обещали, что будет лучше, — рассуждал он вслух. — Обещали… Ну, с деньгами хорошо, конечно. Но я… я не бродяга. Не нужно мне… Это Шип бродяга… Он и сам не рад… деньги ему дали, а взамен… Ада… — как его мысли снова вернулись к Аде, он так и не понял, но уж лучше бы он думал о Лилии. Внутри все противно сжалось, завязалось, будто узлом.
Борясь с желанием ударить кулаком ближайшее дерево, только чтобы новая боль отвлекла его от этого ощущения в груди, Антоний встал с лавочки и пошатнулся. Нужно было возвращаться. Не мог же он всю ночь тут бродить. Дурнота снова подкатилась к горлу. Ну, что за дрянь?! Подумав, он добрел до какого-то переулка и вспомнил, что нужно делать, когда тошнит. Ну да, верно. Он же пьян. Пьян вусмерть. И наутро голова ой как будет болеть… Черт, вот ведь дерьмо. Завтра воскресенье. Если он придет на мессу, воняя перегаром, папаша-Шастель переломит через его спину очередной стул. Антоний мог не просыхать всю неделю, но в субботу вечером он должен был, как богобоязненный христианин, быть трезв и молиться. Интересно, если он помолится сейчас, ему станет лучше?
Первый рвотный позыв Антоний кое-как сдержал. Он оперся на стену дома.
Аве… — начал он. И тут его скрутило.
Он с трудом сфокусировал взгляд на кровавой лужице у носков его сапог. Какого черта он сапоги-то надел? Антоний стянул один сапог, не сводя взгляда с кровавой лужи, пошатнулся, и брусчатка рванула ему навстречу.
В последний момент он подставил руки и упал на четвереньки. В нос ударил запах чего-то того, чем свежая кровь не должна пахнуть…
Чертова сука… — прохрипел Антоний. Он ощутил, как по его внутренностям идет волна судорог. Чертова сука… Сифилитичка. Где Ханс только откопал ее?!
Этот спазм был более долгим. Его рвало с такой силой, что, казалось, желудок должно было разорвать на куски. В красном озере на брусчатке плавали темные сгустки старой крови. Сначала его рвало жидким, вперемешку с комками тромбов, потом одним уже сплошным черным студнем. Боль когтями раздирала его изнутри. Кажется, его вывернуло наизнанку, до самых дальних уголков тела.
В какой-то момент все закончилось. Антоний пришел в себя, лежа щекой в собственной полупереваренной крови. Она уже начала подергиваться пленкой. Запах был таким, что резало глаза. Запах разложения и тот особый душок, который примешивался к крови сифилитиков от использования ртутной мази. На языке еще перекатывались остатки полусгнивших комочков. К горлу подкатил еще один спазм, но рвать уже было нечем.
Разум постепенно прояснялся. Неужели из-за перегара этой суки он не почувствовал запаха болезни? А ртутная мазь? От нее же несет за версту! Его начала бить дрожь — от злости или же это были последние затихающие спазмы. Ладно, девка мертва, но Хансу он рожу набьет. Только пусть попадется!
Ты как? — раздался над головой чей-то голос.
С трудом повернув голову, Антоний увидел стоящего над ним Шипа. Как обычно, он выбрал место против света луны и фонарей. Черный силуэт в шляпе да красные глазища, сверкавшие в темноте, совсем как у его самого.
Давай помогу, — сказал он и протянул руку, но Антоний только отмахнулся и, кряхтя, встал сам. Накопившуюся злость очень уж хотелось выплеснуть хотя бы на Шипа. Просто потому, что он увидел его в таком виде.
Зачем пошел за мной? Следил, что ли?
Где твой сапог?
Да какой, к черту, сапог? Чего ты тут шляешься?!
Антоний стащил с ноги второй сапог и швырнул его в сторону мусорного бака. С неожиданно ироничной ухмылкой Шип проследил за его полетом и сказал:
Не помню, чтобы тебя назначали лордом Варшавы. Я волен гулять, где хочу. А вот тебе стоит вернуться в штаб, капитан.
Это еще почему? — огрызнулся Антоний. Почему бы этому уроду просто не свалить самому?
Да ты будто свинью задрал, — кротко сказал Шип.
Чуть пошатываясь, Антоний наклонил голову и обнаружил, что вся его грудь выпачкана кровью. Кровь была на ладонях. Небось, и рожа вся была в ней. Вздохнув, он кое-как обтер лицо рукавом плаща.
Немного погодя они вернулись в сквер. Не торчать же в переулке под окнами, тем более, что там теперь так смердело гнилью. Шип присел на лавку, зажав ладони между коленями, и задумчиво прищурился в пустоту.
Сигаретку дай, — хрипло сказал Антоний.
Шел бы ты в штаб, Бет, — он протянул ему пачку папирос. Не «Кэмел», но курить можно.
Услышав набившее оскомину «Бет», Антоний весь ощетинился. Перекушенная сжатыми зубами папироса упала на землю. Впрочем, вряд ли Шип знал о том, что его уже давно тошнит и от старого прозвища, и от всей этой истории с Жеводаном.
Ты сильно изменился, — сказал Шип. — Любовь к Адхен не идет тебе на пользу.
Антоний внутренне сжался. Поднял папироску внезапно задрожавшими пальцами и постарался сказать как можно увереннее:
Какая любовь? Ты о чем?
Да брось… Себя обманывай, если хочешь, а меня даже не пытайся. Я тебя насквозь вижу, не хуже Псоглавого. И когда вижу, думаю: как же хорошо, что Ада снизошла к тебе, а не ко мне.
Непривычная многословность Шипа раздражала. Антоний демонстративно отвернулся, но тот не унимался.
В тебе что-то надломилось за то время, пока мы не виделись. Нельзя сказать, что мне это не нравится. Ты был таким самоуверенным ублюдком тогда, в лагере, что даже мне, порой, хотелось тебя убить. Но то, какой ты сейчас… Это выглядит жалко.
Шип с шумом выдохнул дым папиросы и запрокинул голову к небу. Слабый ветерок уносил запах табака куда-то в сторону. Шип стянул шляпу и парик и положил себе на колени, странно улыбаясь. Мелкие шипы, покрывавшие его голову от макушки до лба причудливым бугристым ковром, за последние сто лет заметно подросли. Кажется, они были уже с пол-пальца длиной. Интересно, у Азур и Скарлет рога тоже растут?
Я ведь только из-за этого в Орден пошел, — задумчиво сказал Шип, проводя рукой по голове.
Да кому это интересно! — зло сказал Антоний. Он наконец-то тоже закурил и подумал, почему просто не встанет и не уйдет. Кровь подсыхала на лице противной пленкой, стягивая щеку.
Мой тебе совет — брось ты это все. Ты не нужен Аде. И никогда не был нужен. Ей подошел бы любой, чтобы посмотреть, будет ли ревновать Свен. Просто ты оказался достаточно настойчив или… удобен, чтобы тебя не прогонять, когда эта затея потерпела фиаско. Фиаско… — добавил он, будто смакуя это слово. — На тебя в последнее время тошно смотреть, честное слово. Крутишься возле нее, как собачонка. А еще над Вайсом смеешься…
Тошно было это слушать. Но, по сути, Шип был прав, хотя Антонию этого ни хотелось признавать. Но как тут не признать, если он сам это понимал. Где-то глубоко-глубоко. Гораздо глубже, чем лица убитых братьев и потускневшие от горя глаза отца. Если бы не холодная стена гордости, мешавшая ему смотреть глубже, внутрь себя, он бы давно перестал отрицать, что для Ады всегда существовал только один мужчина… одно единственное существо, которое имело хоть какую-то значимость для этой сумасшедшей.
Гордость — вот он бич всех старших братьев. Кто только додумался с рождения вбивать им, что они едва ли не небожители? Эти существа из плоти и крови, которые едят, болеют и гадят, как и люди? И как он смог только поддаться этой фамильной черте? Он никогда не был волком, как братья и отец. И никогда он не был мужчиной, который что-то значил для Ады.
Не волк, а собачонка.
Папироса превратилась в столбик пепла, осыпавшийся на землю. Шип все это время молчал. Хоть что-то хорошее было в этом моралисте, который черт знает, что забыл в Ордене.
Уходи, — сказал Антоний коротко.
Шип молча поднялся с лавки.
Ты не понял, отсюда уходи. Из Варшавы, — Антоний еще не был готов предать Аду, но предупредить Шипа он мог. — Затевается большая игра. И если Ада решит в нее играть, то все мы будем просто пешками. Поэтому… по-дружески предупреждаю. Собирай манатки и беги отсюда подальше.
Куда же я убегу? — Шип криво усмехнулся. В бледном свете блеснули длинные, как у кота, клыки. — Из Ордена пути назад нет. Да ты и сам знаешь.
Мое дело предупредить.
Антоний поднялся и сбросил на лавку плащ и штаны. Происходящее сегодня неизменно его раздражало. И он знал еще один способ хорошенько забыться.
Охота.
То единственное, что было в нем от волка — желание охотиться. Инстинкт, который отравил его, еще когда он был в яйцах папаши Шастеля. Он не был зверем по природе, но был им по праву крови. И Жан Шастель знал это. К нему он был ничуть не менее внимателен, чем к сыновьям-волкам. «Ты тоже зверь, — сказал он Антонию однажды. — Ничуть не меньший, чем твои братья. Но ты навсегда останешься в шкуре человека. Это страшное проклятье, когда твое тело — это клетка. Следи за собой, и не дай зверю взять верх. Потому что успокоить ты его не сможешь».
И не смог. В детстве он швырялся камнями в кошек, пинал собак, колотил палками жалобно блеющих коз и овец. Став старше, постоянно ввязывался в драки, весь ходил в синяках и шрамах, частенько доставалось и девушкам, которые уходили от него в слезах, когда он был не в духе… А потом… потом был зверь из Жеводана. Но ничто не погасило костра врожденной злобы, горевшего во всех детях волков. Лишь спустя полтораста лет он начал постепенно слабеть сам собой.
Антоний потянулся и опустился на колени. Превращение заняло меньше секунды. Абсолютно скучное, в отличие от эффектных появлений независимого посланника. Чертов метис превращал каждый свой визит в небольшое представление: неизменно изящные позы, пелена разлетающихся перьев — Антоний так не смог бы, даже если бы захотел. Он превращался быстро и скучно.
Он всего лишь становился тем, кем должен был быть с самого начала.
Братья рассказывали ему, что когда становишься волком, мир становится тусклее, но звуки и запахи — ярче. Как будто начинаешь видеть носом и ушами. Ему было трудно это представить, пока с ним самим незаметно не произошла подобная метаморфоза. Постепенно, в первые несколько лет после обращения в молоха. Он сразу и не заметил, что цвета потускнели, а сам он стал куда больше полагаться на слух и обоняние. Поначалу он думал, что так происходит со всеми или что это сказывается жизнь в постоянном полумраке, но потом понял, что это так проявляет себя его волчья половина. Не только внешне, но и внутренне проявилась сила, которую он унаследовал от семьи Шастелей. Меняясь, он менялся только снаружи. Первое время его забавляло то, что его ощущения оставались прежними — лишь говорить он не мог, да смотрел на всех снизу вверх. Часто даже забывал, волк он сейчас или же человек…
Погрузившись в воспоминания, Антоний не особо следил за дорогой. Он лишь старался держаться неосвещенных переулков, двориков, скверов, теней зданий. Во время охоты Антоний полностью полагался на интуицию. Под лапами изредка похрустывал гравий или щебенка (от этого звука по его спине пробегали приятные мурашки, и шерсть вставала дыбом).
Пока что Антонию не попадались подходящие жертвы. Трое мальчишек — двое из них характерной жидовской наружности — кравшихся под окнами. Молодой немецкий офицер, задумчиво сидевший с бутылкой под фонарем. Полноватая женщина, испуганно глядевшая по сторонам — явно шла от подруги домой… Уже интереснее, но больно уж непривлекательным казалась ему это рыхлое тело в старом пальто и взбитые обесцвеченные кудряшки. Неужели не будет ничего лучше?..
Но на подходах к набережной Вислы Антонию все же, похоже, улыбнулась удача. Возле полуобвалившегося забора какого-то прежде роскошного дома полушепотом спорили парень с девушкой. Девушка, даже почти девочка, была прехорошенькая. Она заламывала руки и плакала, а парень злился и отталкивал ее прочь… Ну и, балбес. Такую куколку Антоний бы ни за что не прогнал. Интересно, о чем они спорили? По-польски он знал только несколько слов, и те, кажется, были какими-то ругательствами. Ханс бы его нормальным словам точно не научил.
Курва!.. — донеслось до Антония. Пригнувшись, он подкрался чуть ближе, надеясь на скорую развязку.
В конце концов, девушке надоело. Посреди тирады парня, она развернулась и пошла прочь, цокая каблучками. Сжавшись внутренне, Антоний думал, что парень пойдет за ней, попытается успокоить или позовет домой, но он только сплюнул и зашел внутрь.
Девушка шла к реке, вытирая щеки. Неужто думала топиться? Ну уж нет, так не пойдет. Но, к счастью, она свернула в путаную сеть переулков Варшавы, так и не дойдя до набережной. Можно было бы здесь ее и укусить… Он чувствовал теплый шлейф ее запахов, ее кожи и волос. От девушки веяло потрясающей чистотой. Она даже парфюмами не пользовалась. Антоний чувствовал только горьковатый аромат ромашки и мыла… Слюна оставляла на асфальте дорожку влажных капель, но он не спешил схватить свою жертву. Ему хотелось немного растянуть удовольствие, тем более, что запах страха делал кровь только слаще.
Пугать ее, заставляя сворачивать в нужные Антонию переулки, оказалось нетрудно. Девушка оказалась достаточно нервной, чтобы малейшие шорохи заставляли ее вздрагивать, останавливаться, менять маршрут. Антоний держался очень близко к ней, если бы его жертва знала насколько близко, она бы уже давно неслась по улицам визжа от страха… Но пока она лишь нервно оглядывалась и кусала губы.
Еще переулок… Кажется, она все-таки заблудилась. Тихо рыкнув, пока только предупреждающе, он показался из тени. Девушка смотрела на него расширившимися от ужаса глазами. Ее сердце стучало, как у кролика, а дышать она, кажется, и вовсе перестала.
Наконец, она сделала вдох и стала медленно отступать назад. «Только не завизжи и не забеги в какой-нибудь дом», — мысленно взмолился Антоний, на секунду испугавшись, что такая соблазнительная жертва уйдет. Охота разгорячила его, глаза застилало красным туманом, а пустота в желудке жгла, как кипяток.
Девушка бросилась бежать. То, что нужно! Самое уязвимое положение из всех возможных. Теперь Антоний мог гнать ее, как дичь, куда пожелает.
Антоний преследовал свою дичь короткими бесшумными скачками, не давая ей выдохнуться раньше времени. Преследование было его любимой частью охоты. Он терял голову, забывая о том, что в любой момент все может быть испорчено тем, что им навстречу попадутся люди, или девчушка начнет кричать.
Не то, чтобы его обычно волновали несколько лишних трупов, но это изрядно портило финал.
Краешком мысли Антоний отметил, что впереди один только пустырь и квартал заброшенных лачуг, где до прихода немцев жили бродяги, цыгане и прочие отбросы. Вот тут можно было и перейти финальной части.
Тяжело дыша, девчушка едва не осела на землю, увидев миг превращения. Антоний с неожиданной толикой смущения понадеялся, что ее больше напугало именно превращение, а не его внешний вид.
Она бросилась на порог единственного более-менее целого дома и заколотила в запертую дверь. Антоний, позабыв смущение, оскалился и медленно пошел к ней, приветственно раскинув руки. Она так и не кричала, словно онемев от страха. Жаль. Крики сделали бы картину намного ярче.
Неожиданно дверь распахнулась. Невольно отпрянули и девушка, и сам Антоний.
Услышав польскую речь и спокойные интонации, его дичь сама упала в руки нежданного спасителя. Антоний нахмурился и приосанился, пытаясь разглядеть в черном проеме хоть что-то, кроме белых рук.
Порыв ветра, растрепавший волосы, принес с собой знакомый запах тухлой крови. Молох. Антоний нахмурился еще сильнее и оскалил зубы.
Молох вышел на порог. Длинное белое лицо и руки в монолитной черноте. Чуть присмотревшись, Антоний разглядел черные кудряшки над высоким лбом, большие темные глаза, длинный нос и капризно изогнутые полные губы. Антоний даже сплюнул. Незнакомец выглядел еще гаже и смазливее Вайса.
Прижав к себе плачущую девочку, тот вскинул ружье, которое держал в правой руке, оскалился в ответ, показав внушительные клыки, и сказал на вполне четком немецком:
Уходи.
Шут его знает, откуда он тут взялся. Антоний был практически уверен, что молохов Совета здесь не осталось. После того, как сбежали Марьян и Катаржина Борх, а их дом стал штабом Ордена, прочие молохи и «мясо» стали потихоньку разбегаться на все четыре стороны. «Мясу» они помогали исчезнуть поскорее, но молохов пока особо не трогали… И все же, все же остался один какой-то странный хрен, да еще и немец, который покусился на его добычу…
А немец ли? Чем дольше Антоний смотрел на него, тем больше ему мерещилось что-то не то жидовское, не то румынское, не то цыганское… Короче, что-то поганое, юго-восточное.
Жид поглаживал девочку по голове и бурчал ей на ухо что-то успокаивающее. Она вся как-то обмякла и всхлипывала у него на груди. А дуло ружья, тем временем, было направлено прямо на Антония. Молох держал винтовку одной рукой, как какой-то паршивый «люгер», и только это удерживало от каких-либо немедленных действий. Голод и злость подстегивали Антония, затуманивали здравый рассудок, но все же он пока ничего не предпринимал.
Это моя добыча, красавчик, — он постарался сделать свои интонации как можно более спокойными. — Посягая на мою добычу, ты посягаешь на собственность Ордена Неугасимого Пламени. Ты… понимаешь, вообще, о чем я говорю?
Тот только хмурился и кривил губы.
Если понимаешь и не хочешь проблем, отдай мне ее.
Антоний, усмехнувшись, сделал шаг вперед. Но молох вдруг отпустил девушку, отпихнул ее за спину и свободной рукой взвел курок. Дернувшись от этого сухого щелчка, Антоний оскалился. Ответом ему был точно такой же полный злобы оскал.
Пошел отсюда, — процедил жид, поднимая приклад к плечу.
Уверенность этого смазливого мальца с ружьем не нравилась Антонию, но раздумывать ему не хватало никакого терпения. Он должен был уже вцепиться в горло этой девушке и насытиться ее горячей кровью. А вместо этого он только стоял и… смотрел. Что-то удерживало его от немедленной атаки, и это злило еще сильнее.
Ты идиот? — прорычал он, балансируя на грани превращения. — Полный город девок. Но нет, ты решил сожрать ту, которую выбрал я! Я — капитан Ордена! Это моя охота, и ты тут лишний, красавчик.
Оставь ее в покое и уйди.
Ты других слов не знаешь, что ли?!
Его непоколебимое спокойствие и уверенность окончательно распалили Антония. Превратившись в прыжке, он разомкнул челюсти, метя молоху прямо в горло.
Удар прикладом отбросил его далеко в сторону. Изо рта текла кровь. Кажется, он прокусил язык. Молох так и стоял на пороге, только дверь закрыл. Закрыл в своей поганой хибаре его добычу!..
Пошатываясь, Антоний встал. Плечо неприятно хрустело и отдавало болью в спину. Не дожидаясь, пока он подойдет ближе, молох выстрелил ему под ноги. Антоний не отреагировал.
Уходи, — повторил он, поспешно перезаряжая ружье. Еще один патрон он взял в зубы.
Интересно, как он умудряется мазать с такого расстояния, подумал Антоний перед вторым прыжком. Первым делом нужно забрать у жида ружье. У самых его ног он припал к земле, и удар прикладом в этот раз скользнул по воздуху, задев лишь шерсть на спине. Второй прыжок — и зубы Антония сомкнулись на стволе.
Потеряв равновесие, они вместе покатились по ступенькам с низкого порожка. На земле молох без труда столкнул волка со своей груди и вдобавок врезал кулаком ему под хрустнувшие ребра. Пожалуй, даже удар молотом был бы менее сильным и болезненным. Откатившись в сторону, Антоний вскочил и тяжко задышал, роняя на землю слюну.
Воспользовавшись секундной заминкой, молох потянулся за ружьем, но Антоний бросился на него снова, отхватив, наконец, ему правую руку до локтя. Во рту все наполнилось горечью от его гнилой крови.
Молох так и остался стоять на коленях, как-то тупо рассматривая окровавленный обрубок на месте руки. Но торжество Антония быстро угасло. За все годы видеть подобное ему не приходилось. Из красного месива на его глазах вытянулась кость, ее тут же обтянули мышцы, серые полосы сухожилий, нити сосудов… а следом и кожа. Еврей шевельнул пальцами, с таким ужасом глядя на кисть, будто на ее месте появилась какая-то дрянь.
«Беги», — отчетливо послышался внутренний голос Антонию. Тут бы ему и послушаться… Внутренний голос его никогда не подводил.
Или же он мог побежать, когда молох страшно взвыл, обхватив голову руками. Антоний уже забыл и про неудавшуюся охоту, и про подвернувшийся шанс добить противника. Молох невероятно изогнулся, будто в одночасье сломав хребет, на лбу, между черных завитков волос вспухли рожки.
«Беги, беги, беги», — зудело в голове. Он сделал шаг назад. Из спины молоха вырвались две тонкие тени, которые развернулись парой перепончатых крыльев. По всему его телу шли конвульсии, руки и ноги росли рывками, рвалась одежда. Антоний увидел, как хлещет по земле длинный тонкий хвост, покрытый серой кожей. Опомнился он только тогда, когда жид поднял голову и внимательно на него посмотрел.
Он оказался неожиданно резвым. Антоний рассчитывал быстро оторваться, сходу нырнув в густую сеть переулков, но эта… штука следовала, как приклеенная. На четвереньках она одинаково быстро и бесшумно передвигалась как по земле, так и по стенам. Как огромный уродливый паук. Кажется, и вспухшие горбом крылья не особо мешали… Отчего он только бегал, а не пытался взлететь? Может, летуном он был так себе или боялся потерять свою жертву?..
Жертва…
Свернув в очередной переулочек, Антоний, кажется, потерял своего преследователя. Глубоко выдохнул несколько раз, восстанавливая дыхание, и остановился, чутко прислушиваясь к звукам ночи. Запоздалый страх прошелся дрожью по задним лапам, поднял дыбом шерсть на загривке. Будь он человеком, то уже обгадился бы. Кем бы ни был этот красавчик-жид, чудище, которым он стал, могло составить конкуренцию любому из уродов Ордена. На ум Антонию неожиданно пришел Свен.
Тихо… Антоний слышал только унылое «сплююю» совы на чердаке над собой, топот ножек каких-то насекомых… жужжание мухи… треск приемника где-то в доме… дыхание спящих там людей (двое взрослых, двое, трое, нет, четверо детей), да шум ветра в щелях. Вялым, но сильным толчком сократилось сердце, прогнав по телу остатки крови. Кровь… Ему срочно нужно поесть. Антоний нервно сглотнул слюну, которая показалась ему неожиданно горячей.
Только сейчас он понял, что стоит в очень неудобной напряженной позе, пригнув голову к земле. Едва он немного шевельнулся, как острая боль пронзила плечо. Где бы ни был монстр, кажется, он потерял Антония.
Крохотный шажок в сторону… еще один, еще… Дойдя до пятидесяти, Антоний перестал считать шаги и пошел смелее. Теперь его уколола гордость. Крадется, как какое-то ничтожество. Он охотник, он Зверь из Жеводана, он капитан Ордена, в конце концов. Он должен найти этого чужака, посягнувшего на его добычу, и убить его, как и положено настоящему охотнику…
Над головой раздался какой-то хлопок. Взвыв от ужаса, Антоний рванул без оглядки. Теперь он бежал, не разбирая дороги в мешанине улиц и переулков. Понимание того, что его никто не преследует пришло не сразу. Он снова остановился и прислушался. Трусливый идиот…
В этот же момент на него с неба упала черная тень. Антоний едва увернулся, ощутив, как острые когти полоснули по шкуре. В следующий раз монстр уже не промахнулся, упав ему прямо на спину. Боль ослепила Антония. Он метался по переулку, пытаясь стряхнуть с себя нападавшего, но бесполезно. Пытаясь вывернуться из хватки, он принял человеческий облик… А затем он упал.
Очнулся он от смердящей воды, затекшей ему в нос, рот и глаза. Над ним высоко в темноте щелкал зубами его несостоявшийся убийца. Он пытался пролезть в люк коллектора, отчаянно рыча. В смутном свете, иногда пробивавшемся в люк, Антоний видел то жуткий оскал, то налитые кровью глаза под гривой черных волос, то лапу с когтями, похожими на длинные ножи. Должно быть, он мог пролежать вечность, глядя на то, как молох пытается до него добраться и не может, но течение воды пополам со всем тем дерьмом, которое регулярно исторгали из себя варшавяне, понемногу уносило его подальше.
Вокруг пахло Парижем, каким его Антоний запомнил единожды. Когда приехал туда из Жеводана вместе с тем, кто дал ему новую жизнь. Париж — огромная клоака огромной клоаки, какой была Франция.
Он будто вернулся домой…
Из оцепенения его вывел непривычный, новый звук. Быстрый, дробный топоток, плеск, шуршание чего-то крохотного… И запах крысы. Запах живой крови лезвием прорвался сквозь окружавшее зловоние. Антоний с плеском перевернулся, забыв обо всем, даже о боли, которая понемногу начинала пульсировать в его спине. Ноги плохо слушались. Крыса… где же крыса?! Антоний вцепился в край канала, лихорадочно высматривая добычу. Совсем рядом! Только бы зверек не испугался раньше времени и не удрал!
Наконец, его пальцы вцепились в мокрую вонючую шкурку. Крыса возмущенно запищала, пытаясь вырваться, и укусила Антония за руку. Но ему было все равно. С предвкушением обнюхав столь желанную добычу, он вонзил клыки в мягкое брюшко. Ее кровь казалась слаще и желаннее крови девушки, которую отнял у него жид… жаль лишь кончилась слишком быстро. Уже через пару секунд Антоний поймал себя на том, что просто жует крысиные кишки в надежде выжать еще хоть каплю.
Но ничего… крыс здесь было еще много. Как только он будет ловить их? Вцепившись в край канала, Антоний истерично засмеялся. Охотничек… Он не чувствовал ничего ниже пояса. Кажется, та тварь сломала ему хребет. В его теле оставалось слишком мало крови. Если его не найдут в ближайшие сутки, он просто подохнет.
Где бы ему поймать еще крыс? Сколько их еще нужно поймать, чтобы дотянуть до спасения? Вот уж он наохотится от души! Антоний еще раз представил, как он выглядит. Голый, в синяках и ранах, в дерьме и крови крысы… Он представил себе лицо Ады, когда она его увидит. На секунду он позволил себе слабость и вообразил, как она встревожено вскрикнет, как испуганно закусит губу, как обнимет, обрадовавшись, что он не погиб.
Но, по правде сказать, Антоний знал, что на ее хорошеньком личике не будет ровным счетом никаких эмоций. Даже отвращения. И он снова истерично расхохотался, отпустив край канала и позволив течению нести себя.
Глава 6
Варшава, 1 октября, 1939 г.
Теперь крыс ловить было несколько легче. Тушки товарок становились отличной приманкой. Как оказалось, крысолов из Антония так себе. Почти десяток тварей удрали, потому что он был слишком неповоротлив. Одна даже утащила кусок приманки за собой в канал.
Хорош охотничек, — хвалил Антоний сам себя, когда ловил очередную крысу. За эту ночь и остаток прошлой он похвалил себя всего дважды. Мало… Слишком мало после того, как он потерял всю кровь. Его бил озноб, в то время, как изнутри разгорался неугасимый жар. Положение было безнадежным. Все, что он мог — это орать и бить кулаками, в надежде, что его услышат. В надежде, что его услышит не тот монстр. Первое время Антоний сидел тихо, боясь, что тот его все еще выслеживает, что он вернется за ним на следующую ночь, но страх сгореть от голода в итоге пересилил.
Но и шуметь слишком много он не мог — это распугивало крыс.
Антоний смотрел в потолок. Непонятно, что его терзало сильнее: бездействие, злость или голод. Или страх. За первый же час ему хватило ума уплыть по течению футов на двести ниже. Течение было сильным, даже бесполезные, нечувствительные ноги не мешали — знай, подгребай руками и все. После этого он разорвал тушку крысы на несколько кусков и разбросал вокруг себя, чтобы приманить новых… А потом он мог только ждать. Ничего не делать. Это было хуже всего. Он проклинал то, как медленно заживают его раны. Раньше он уговаривал себя, что достаточно лишь избегать стычек, не подставляться под удар, и этот… недостаток не будет давать о себе знать. Если бы он только был таким, как Ханс или Шип. Он не раз видел, как на них заживают переломы всего за пару часов. Да что там, даже уродливой химере Ландовского он сейчас завидовал. Интересно, кто кого бы одолел, если стравить ее с тем молохом?..
Следующие полчаса Антоний развлекал себя мысленными боями между жидом и кем-нибудь, кого он знал. Наибольшее удовольствие у него вызвали бои с Псоглавым и Свеном. Первого вчерашний молох разорвал бы на сотню маленьких уродцев, а уж его самого бы прикончил Свен. Мало кто в Ордене был сильнее Свена. Может, только Дьявольские сестры или Безликий. От этих мыслей Антоний невольно скис. Неудивительно, что Свен был для Ады желанней него.
Но его мысли недолго задержались возле Свена и Ады. Антоний мимоходом даже удивился тому, что он о ней даже не вспоминал все это время. Его куда больше занимали поимка крыс и тот вчерашний монстр. Как бы Антоний хотел разнести его голову из какого-нибудь крупнокалиберного ружья, просто всмятку, чтобы осталось только месиво посреди этой копны мерзких кудряшек. Или сжечь. Медленно. Заживо. Интересно, как бы он тогда исцелился… Но все картины расправы не приносили ему не малейшего удовлетворения.
Какого ж черта ты ко мне полез, урод, — прошипел Антоний в который раз. Сдалась ему та девчонка. Понравилась она ему, что ли? Или он бы не поделился с ним? Можно ведь было решить все это мирно, но нет, дело было не в дележке… Неужели он такой идиот, что не понял бы такого простого решения… Или это была его смертная любовница?
Антоний не сразу поймал себя на том, что пытается оправдать того еврея. Это показалось ему нелепым и странным, и он поскорее выбросил все эти мысли из головы. Тем более, что на край канала вылезла огромная черная крыса и стала медленно подбираться к приманке… Когда он был занят делом, его не одолевал ни страх, ни дурацкие мысли. Как только Антоний выберется отсюда, он сразу снарядит отряд за тем жидом, его притащат к нему, а потом… потом он придумает, как наиболее медленно и мучительно его убить. Чтобы знал, как переходить дорогу Bete du Gevaudan!
А он выберется. Антоний помнил, что Юрген говорил о своем даре искать того, кого он пожелает. Оставалось надеяться, что мальчишка-сержант достаточно над ним трясется, чтобы отправиться на поиски.
К счастью, он ждал не так долго. Еще пара упущенных крыс, пара часов мучительного безделья (к тому времени он решил не только, что жид за ним не придет, но и то, что если он придет, то сильно пожалеет) и вдали послышался голос. Шум воды мешал его расслышать, но поток воздуха принес запах гнили молоха.
Капитан! Антоний! Я смог найти вас, — глаза Вайса сияли, как две горящие плошки. Он зачем-то притащил с собой газовый фонарь, которым слепил теперь Антония.
Погаси эту дрянь, — щурясь, приказал он сержанту. — И вытащи меня отсюда поскорее. Хватит пялиться, не в цирке.
Юрген вынес его из канализации на закорках. Фонарь бросили возле крысиных приманок. Первым делом сержант дал Антонию своей крови, и тот едва удержался, чтобы не выпить всю. Никогда еще горечь тухлой крови не казалось ему настолько приятной. Но он удержался. Выпил лишь несколько больших глотков, надеясь, что этого хватит, чтобы унять внутренний жар. Вцепившись в плечи Вайса, он с завистью смотрел, как быстро затянулись маленькие ранки. Даже воротник толстовки почти не измазался.
Вы такой… — Юрген тогда замялся, боясь, видно, что прозвучит слишком двусмысленно.
Горячий? А то я не знаю.
Наверху тарахтела двигателем машина. Военный фургончик, возле которого стоял Ханс и курил. Бывший фокусник, радостно охнув, помог им выбраться из люка, завернул Антония в какое-то колючее одеяло и затащил в кабину фургона.
Уж прости, дружище, что не полез следом, — подмигнул Ханс, хлопнув себя по животу. — Не втиснулся бы в люк.
Капитан я, — вяло ответил Антоний. В один момент накатила какая-то усталость и нежелание говорить.
Может, сигаретку, капитан?
Рука Вайса подсунула ему под нос пачку с верблюдом. Где он только их тут нашел? Антоний с удовольствием закурил, закрыв глаза.
Машина тронулась с места. Ехала она ровно, почти не подскакивая на брусчатке, но Антоний все равно ощущал это. Нехорошо. Он пока не чувствует боли, но, как только срастется хребет, начнутся веселые ночки. Надо бы сказать Хансу остановиться, чтобы его переложили в фургон, откуда сейчас торчала голова Вайса — Антоний видел ее в зеркале заднего вида. Но Антоний не был готов унизиться перед ними еще сильнее. Вместо этого он, докурив, постарался отвлечься сначала на вид за окном, а потом — на саму кабину. Ханс быстро обжил эту машину. Под крышей были прицеплены несколько знакомых Антонию снимков с Хансом во фраке и девушкой-ассистенткой в пышном коротком платье. Внизу на стекле, в щель между ним и приборной панелью были воткнуты еще две фотографии. Все тот же Ханс, но уже в простом черном пальто и котелке, а с ним — герр Ларс. Его дитя и лучший друг со времен цирка. В отличие от Ханса, лишенный какого-либо дара. Антоний и видел его только на этой фотографии, потому что Ларс всегда сидел в Кёльне. Слишком бесполезный. Такие годились только на пушечное мясо, которого в Ордене было большинство… Со второго снимка улыбалась девушка. Довольно милая, несмотря на щель между передними зубами и слишком круглые щеки. Этого снимка Антоний не помнил.
Кто это?
Где?.. А, это? — Ханс коснулся пальцем лица девушки. — Это Катрин.
Не помню, чтобы ты раньше таскал с собой фотографии своих девиц.
А это другое… — он, кажется, даже смутился. — С ней все по-другому.
Антоний прищурился.
Ты хочешь обратить ее?
Да ты что! Это дурная манера — обращать всех, с кем спишь!..
Он замолчал. Потом через пару минут, понизив голос до едва слышного шепота, продолжил:
Я не могу, Бет. Она слишком маленькая… Капитанше нашей даже до плеча не достанет. Ну, ты понимаешь?.. Она не "щенок", она просто человек. Из нее не получится молох.
Остаток дороги они ехали молча.
 
Спальня встретила Антония ярко-изумрудной кляксой, которое на проверку оказалось платьем. У Ады не было таких нарядов. Она предпочитала светло-серые, голубые, бледно-розовые, белые цвета, нередко сплываясь в потускневшем нынче мире Антония единым светлым силуэтом. Платье, видно, было из гардероба Катаржины (а, может, и Марьяна — шут их знает) и сидело на фигурке Ады просто великолепно.
Увидев всю троицу, Ада вздрогнула и подлетела к ним яркой бабочкой. Судя по шевельнувшимся губам, она хотела что-то сказать. Судя по удивленному и одновременно раздраженному лицу, она не сказала бы ничего хорошего. Ханс и Юрген, чутко уловив ее настроение, поспешно ретировались, оставив перемазанного, как черт, Антония на маленькой белоснежной тахте.
Капитан Шастель появился очень вовремя.
Знакомый гортанный голос и запах курятника. Как только Антоний сразу не почувствовал? Метис сидел на спинке их с Анхен кровати, как на насесте. Вместо одежды, как всегда, один лишь плащ из перьев, с капюшоном в виде орлиной головы. Грудь перетянута ремнями для писем.
Внутри Антония ехидным, жгучим клубком скрутилась ревность, сдавив горло. Чем искать его, эта стерва крутилась в новом платье перед этим индейцем… Он вдруг ощутил себя особенно жалким и никчемным. Бобби, напротив, сидел с довольной ухмылкой на губах. Мускулистый и лоснящийся, как гнедой жеребец.
Лицо Антония перекосило, он оскалился и почти зарычал. Слишком уж он был зол, чтобы себя контролировать. Бобби повезло, что у него сломана спина. Иначе он уже глодал бы его косточки! Говорят, они у него легкие и пустые, как у птицы — так, может, он и на вкус, как курица!
Антуан, держи себя в руках, — прошипела Ада. Она буквально вытолкала Бобби вон. Только мелькнули стекляшки вместо глаз на капюшоне, и независимый (и чрезмерно неприкосновенный) посланник улетел в ночь. Остались только птичий запах да горстка перьев под окном.
Ада присела рядом с ним на тахту.
Ревнивый идиот, — просто сухая констатация. — Я не твоя, забыл?
Нет.
И никогда не была.
Я знаю.
Кротость в собственном голосе поразила его. «Собачонка», — тут же прозвучало в голове обвинение Шипа. В самом деле, мало ли в мире баб?
«Полный город девок!»
Нет, не мало, ответил он сам себе. И красивее есть, и уж точно добрее. Он отвел глаза и, лишь бы не смотреть на Аду, уставился на фиолетово-черные разводы внизу живота. На бедре вспух странный бугор, оплетенный веревками темных вен. Ада, видимо, тоже проследила за его взглядом.
Тебя надо отмыть, — тон такой же сухой, как и ранее.
Может, спросишь, что случилось? — пусть хоть сделает вид, что ей интересно, черт ее дери. Но лицо Ады оставалось бесстрастным. Она лишь сказала:
Всему свое время, должен понимать.
Не пререкаясь более, она втащила его в огромную ванную комнату Борхов, примыкавшую к спальне. Царство белоснежного мрамора, зеркал и запахов мыла. Ванна была раза в два больше той, что стояла у них в квартире, но впервые водные процедуры не доставляли ему удовольствия. Ада оставалась такой же немногословной, пока смывала с него кровь и грязь. Лишь один раз спросила, прикоснувшись кончиками пальцев к его темному животу:
Тебе что, совсем не больно?
Антоний вяло покачал головой. От теплой воды ему хотелось спать.
Плохо…
Он хотел ответить что-то колкое, но мысли жуками расползались в разные стороны.
Уже оказавшись в постели, чистый и благоухающий, как надушенная болонка, он спросил:
Что тут делал Бобби?
Ада отпустила мягкие подушки, которые ему поправляла. Хотя она старалась отвернуться, закрыться пеленой светлых волос, Антоний увидел, как знакомо блестят ее глаза. Действительно, ревнивый идиот. Как она могла предпочесть кого-то Свену? Этой ненормальной даже красавчик-индеец недостаточно хорош.
То же, что и всегда. Приносил письма…
И насколько хорошие новости нужно принести, чтобы ты решила переодеться, м?
Губы Ады дернулись.
Мне лишь хотелось попробовать вытянуть из него что-либо сверх… Все мужчины одинаковы, а я видела, как он на меня смотрит. Тем более, что он меня и за капитана не считает. Так... думает, что я выслужилась перед тобой…
Это бессвязное бормотание вместо привычных рубленых фраз удивило Антония.
Удалось?
Ты все испортил, — коротко ответила она, передернув плечами, и снова взялась за подушки.
Святые угодники… Неужели у него не осталось ни капли достоинства? Или она не была такой раньше? Не была ведь?..
Но ничего, — добавила она. — Время еще есть. Да и того, что он сказал, мне вполне хватит.
О чем речь, вообще? — раздраженно спросил Антоний. Он не понимал ничего из того, что она говорит.
Мне пришло интересное письмо от… доброжелателя, — бледные губы Ады снова дернулись в усмешке.
Письмом оказалась коротенькая кляуза, якобы расставлявшая положение сил в империи Медведей. Кое-что, на взгляд Антония, она может и объясняла. Но по сути — ничего, как он и сказал в итоге Аде. И добавил, что от этой писульки было бы больше пользы, если бы он мог ею подтереться.
Ты просто в дурном настроении, Антуан, — проворковала она, с демонстративной заботой поправляя воротник его халата. Антоний вновь ощутил себя какой-то безмозглой собачонкой. — Я думаю, тебе стоит отдохнуть, а после мы вернемся к этому разговору.
Ее руки, словно невзначай, скользнули по его груди, животу и немного ниже.
Зря стараешься, — оттолкнул ее руку Антоний. — Забыла, что я ничего не чувствую?
Может, это и нужно ему, чтобы включить мозги? Его осенило нехорошее подозрение… Ведь не раз уже так было. Когда Ада помогала ему «отдохнуть перед важным разговором». Даже по ее приезду в Мюнхен… Вначале был секс, а там уже, когда он забыл про их ссору и Свена — ее «заманчивое» предложение поучаствовать в людской войнушке. Забавное и легкое на первый взгляд.
Антоний поймал ее взгляд. Удивленный и, кажется, немного раздосадованный. Возможно, и хорошо, что она вернулась к старой тактике. Значит ли это, что она его до сих пор не раскусила? Или наоборот, раскусила его и пытается усыпить бдительность?
Он чуть повозился, вздохнул и сказал, жалобно заломив брови (он ведь не переигрывает?):
Адхен, детка, прости меня… Я действительно устал.
Ее взгляд чуть смягчился, лицо посветлело. Надо же, он никогда не замечал, какое оно у нее простое. Анна-Роза, пожалуй, была даже красивее.
— …Меня чуть не убили, я провел сутки в канализации, питаясь крысами, — Антоний старался сделать свой голос как можно нуднее и противнее, жалея, что не может повилять хвостом, как провинившийся пес. Великолепный хвост Жеводанского Зверя жалкой меховой тряпкой лежал, наверное, где-то у него под ногой. — Я не в состоянии проникнуться сейчас твоими наполеоновскими планами, когда ты недоговариваешь. Ты же всегда мне все нормально объясняла… Схемок до черта нарисовала, но мне суешь какие-то бессмысленные писульки и загадочно улыбаешься. Объясни мне, что нужно делать, да и только.
Когда она объяснила, Антоний захотел откусить себе язык. Лишь бы только не начать орать на нее, как в прошлый раз. Ада смотрела на него абсолютно сияющими глазами, будучи в полном восторге от своего плана. Отступив от всех приказов Свена и Безликого, она выдумала такое… что до этого ни одна тупая химера не додумалась бы.
Антоний вдохнул и выдохнул. Улыбнулся.
Детка, да твои планы поистине наполеоновские. Мне явно нужно это переварить… И, кстати, о переварить. После крыс и Вайса мне не помешало бы немного нормальной крови, сама понимаешь.
Недоверчивая гримаска исказила лицо Ады. Он, наверное, все же перестарался, так легко согласившись с ней. После той сцены в это слишком трудно поверить. Ведь ее идея выходила за все рамки. Воистину, нет никого безумнее и страшнее отвергнутой женщины. И откуда только в ней столько самоуверенности? Да, он всегда знал, что она амбициозна. Да, он делал скидку на ее куда более юный возраст. Но это...
Не смотри на меня так.
Не ожидала, что ты воспримешь все так спокойно…
Скажем так, я решил не плевать против ветра, — весело бросил он. — Я всегда слушался тебя, и где мы сейчас? В особняке самых могущественных лордов Польши. Что мы делаем? Пытаемся развязать войну, сродни которой не было уже много сотен лет. Это все чудесно, но мне нужна передышка. Хотя бы маленькая. Если ты хочешь, чтобы я все обдумал, конечно, и высказал пару своих мыслей… Ведь без меня ты не обойдешься в этом деле, верно?..
Его голос был веселым, но внутри все скрутилось от ужаса. Что он должен был делать теперь? Не убивать же эту идиотку. Увидев впереди последний рубеж, она потеряла все самообладание и рассудительность, что у нее были…. Эта идея сведет ее на тот свет, и Антоний больше всего боялся, что она утянет его за собой.
А мог бы он убить ее прежде, чем она сделает то, что задумала? Кто она? Всего лишь женщина, с которой он спит. Он фактически убил своих братьев, неужто пожалеет ее? В конце концов, лучше она, чем он…
Антоний надеялся, что лицо не выдаст его, но Ада Миллер, кажется, ничего не заподозрила. Она лишь согласно кивнула и вышла. Быть может, найти ему кровь, быть может, за чем-то еще. Он пропустил мимо ушей ее последние слова и, когда хлопнула дверь, наконец, стер с лица неискреннюю ухмылку.
Неожиданный выход из ситуации пришел к нему, когда Ханс меньше, чем через час приволок к нему по приказу Ады какого-то паренька. Уже и без того бледного, шатающегося, со следами укусов на руках и шее.
Наверное, подкармливал Борхов за деньги… А может, как знать, и спал с этими извращенцами, — пояснил Ханс. — Он приперся сюда пару дней назад, так его капитанша в подвал приказала кинуть.
Антоний пожалел, что это мальчишка, а не девушка, но выбирать не приходилось. Но на свою беду он встретился взглядом с его полными слез глазами. Губы паренька дрожали, сердце колотилось, как у мышонка. Он пытался что-то лопотать по-польски, но тут же получил от Ханса затрещину. Бывший фокусник истолковал заминку Антония по-своему и подтолкнул мальчишку к кровати, заставив присесть.
А у Антония как ком в горле застрял. Внезапно у него перед глазами встало дуло ружья и еврейский молох, обнимавший девушку. Антоний протянул руки, чтобы схватить парня за плечи, и застыл. Он едва не убил меня, чтобы защитить ее… Из глаз мальчишки закапали слезы, причем прямиком ему на халат.
Друг, с тобой что-то не так, — вкрадчиво сказал Ханс.
Я знаю, черт возьми! — рявкнул Антоний, отталкивая паренька с непонятно откуда взявшейся силой. Если бы не Ханс, он бы так и упал. — Этот сукин сын что-то сделал со мной! Я не могу его укусить! Он так и стоит у меня перед глазами. Он и та девчонка!
Кто? Ты его знаешь?
Толстый, как сосиска, палец Ханса уперся парню в плечо. Он, уже не сдерживаясь, разразился рыданиями и жалобными мольбами, которые тем больше раздражали, что Антоний их не понимал.
Причем тут он?! Убери его! — его голос сорвался на визг. — Нет… Нет, стой. Дай его назад.
Пересилив себя, Антоний впился зубами в горло парня, раздирая его как можно сильнее. Горячая кровь залила его лицо, руки, халат, постель, но не принесла удовлетворения. Напротив, он с трудом заставлял себя глотать ее. В ушах стояли захлебывающиеся крики о пощаде. Но едва они стихли, Антоний угрюмо уставился на Ханса.
Что с тобой? — повторил тот.
Антоний утерся рукавом.
И только потом понял, куда можно перенаправить энергию Ады. Убить сразу двух зайцев. Отомстить жиду и отвлечь Аду пока, возможно, не поступит каких-нибудь приказов сверху. Вскоре должны были прибыть еще солдаты, значит, у Свена должен был быть какой-то план. А пока он использует свой шанс сбить ее с намеченного пути.
Позови Аду.
Терпеливо выслушав ее негодования по поводу испачканной постели и халата, он сказал:
А теперь послушай, что случилось той ночью. Сядь и послушай меня, — Антоний вновь едва сдерживал раздражение. Хочет она того или нет, не только ее проблемы имеют значение. — Прошлой ночью я встретил молоха Совета. Это он меня изувечил. Этот тип опасен, как никто другой, с кем мы имели здесь дело. Может, ты и считаешь это незначительным, но такого противника у нас еще не было. Я не знаю, кто мог бы выстоять против этой твари, кроме Свена и Безликого… Он отнял мою добычу и едва не убил меня. Более того…
Он запнулся. А надо ли, вообще, говорить ей о том, что только что случилось? Это наименьшая из всех его проблем. Ну, возвращается он постоянно мыслями к жиду. Так ведь, Антоний и не встречал раньше никого, кроме Псоглавого, кто мог бы справиться с ним. И уж тем более никто не отнимал у него прежде добычу. Никто не превращал в добычу его самого. Никто не унижал его сильнее. Естественно, он зол так, что ему кровь в глотку не лезет.
Но, несмотря на эти увещевания, где-то глубоко засела крючочком мысль, которую он никак не мог понять. И мысль эта была далека от мести.
Что «более того»? — холодно спросила Ада. Но морщинка на ее обычно гладком белом лбу говорила о том, что она уже обдумывает случившееся. Антоний не льстил себе тем, что она хотела поквитаться за него. Скорее всего, просто думала о том, что незачищенный до конца город портил пока безупречное исполнение их миссии.
Его нужно найти и… устранить! — да, «устранить» хорошее слово.
Этим займется Вайс…
Вайс слабак! Ты слышала, что я говорил о его силе? Вайс никогда бы…
Вайс его просто найдет, — перебила она. — Расскажешь все, что помнишь. Жаль только, что имени ты не знаешь… Он, случайно, не представился?
Случайно нет.
Боюсь, если у него достаточно ума, он уже сбежал из города. Если же нет, то мы его найдем и устраним, — привычно скатилось с губ Ады.
Несмотря на ее ответ, Антоний был вне себя от злости. Это и все? Вся ее реакция? Тем больше его раздражало то, что он не мог дать этим чувствам выход. Ведь Ада должна думать, что ее болонка все еще при ней.
 
Поиски Юргена в первые два дня так ничего и не дали, но Ада на время притихла. Лишь сидела с полубезумным видом, записывая что-то на листочках, сминая их и марая новые. К утру на ковре вырастали целые пирамиды из исписанной бумаги. Изредка она бросала хищные взгляды на Антония и его пока неподвижные ноги. Он знал, что причина этих взглядов проста: ей больше некого отправить на эту ее «миссию». Некому это доверить.
Едва поняв это, он в первую очередь предложил:
Ты могла бы нанять убийцу. Никто не справится с этим лучше. Сама понимаешь, воровать посылают вора, убивать — убийцу.
Для Брновича этот вариант подходил. Но здесь нужно, чтобы рука Ордена была явно причастна. Наша рука. Да и денег таких у нас нет… Ты и сам справишься, я знаю. Только когда заживут твои ноги и спина?
У Антония встала бы дыбом шерсть на хвосте, если могла бы. Когда на третью ночь он почувствовал первый укол боли, ему пришлось терпеть. Чем дольше он будет казаться Аде беспомощным, тем больше времени у него будет для принятия решения.
В ту же ночь Ада получила телеграмму о том, что еще одна часть подкрепления из отряда венгерских солдат прибыла в Варшаву. Кроме них, кажется, ожидались еще румыны, но много позже. Взяв с собой остатки нынешнего состава, за исключением химеры, она отправилась к въезду в город, чтобы встретить новоприбывших. С самого начала было решено расквартировать их прямо в нынешнем штабе, в чем теперь Антоний видел исключительно недобрый умысел. Почему именно здесь? Особняк Марьяна и Катаржины Борх был огромен, настоящий дворец, и он мог бы вместить в себя их всех. Но не правильнее было бы рассредоточить их силы по городу? Зачем собирать всех в одном месте?.. Немногим позже он хотел поговорить с Адой об этом, но пока было не до того.
С ее отъездом удачно совпало возвращение пыльного и взмыленного Вайса из первого рейда по городу. Плюхнувшись на кровать и жалобно скривив рот, сержант сказал:
Не знаю, не могу. Не могу найти его. Я не могу его даже представить толком… Я смог найти один только дом там, где вы сказали...
И?!
— …Я обшарил все, все, даже подвал нашел. И следа его нет. Я нашел только это… Кажется, он забыл.
Юрген вывалил из сумки свои находки. Прямо на одеяло. Несколько затертых брошюрок, катушка ниток, две на редкость вонючие папироски, перчатка, отчетливо пропахшая гнилью молоха, и обломок гусиного пера.
Думал, поможет мне как-то представить его… Ой, стойте.
Он пошарил рукой в сумке и вытащил маленькую стеклянную пробирку, судя по всему, с кровью.
За подкладку завалилась.
Пробирка небрежно упала на кучку остальных вещей. Юрген расстроено перебрал их все, взял в руку одну из брошюр.
Это еще что?
Сам не понимаю, что он такое читает. Ерунда какая-то… Да оно на немецком написано. Какие-то легенды и еще какая-то ерунда. Легенды оборотней, что-то про вампиров, что все знают… Кстати, а почему вы называете вампиров «мясом»? Я спрашивал у Азур, но она всегда смеялась. Людей людьми называете, а вампиров «мясом». Что же, люди лучше, выходит? — бормотал Вайс, листая страницы.
Лучше конечно, — вяло откликнулся Антоний. — Человек может срать, а вампир и того не может.
Это была шутка его собственного изобретения, и когда-то казалась ему и окружающим ужасно смешной. Но теперь ему не хотелось смеяться, а Вайс лишь натянуто хихикнул. Видно, привычка угождать была сильнее него.
Антоний протянул руку к одной из брошюрок и без интереса пролистнул. На ней был чернилами, от руки, нарисован странного вида корабль в море.
Сотворение оборотней. Мифы, легенды, Твардовский Х., — почерк был мелкий, строгий, как у церковного писца.
Этот Твардовский Х. все их написал, — подсказал Юрген. — Не знаю даже, кто это. Местный собиратель легенд, что ли?
Какой же он местный, если все по-немецки написано?
Он пролистнул все три брошюрки и отложил. Вместо этого взял в руки пробирку. Все прочее показалось ему мусором. Откупорив ее, Антоний принюхался.
Кровь? Зачем он хранил кровь в пробирке?
Может, про запас? — легкомысленно предположил Юрген, листая «Сотворение оборотней». — А он неплохо пишет, на самом деле. Очень интересно. Я про оборотней, вообще, не знаю ничего... Вот, допустим, послушайте: «Вторым проклятьем оборотней стала их страсть к людской плоти, кара Адоная за то, что они ели сердце и пили кровь нефилима. Даже те оборотни, что воплощали травоядных тварей, в зверином обличье имели когти и клыки. Людская плоть для оборотней самый страшный соблазн. Не будучи смертельно зависимы от нее, как наш народ от крови…»
Внезапная догадка осенила Антония. Еще раз принюхавшись, он осторожно лизнул кровь, оставшуюся на пробке. Она была жгучей на вкус.
Это кровь оборотня…
Антоний не сразу понял, что это значит. А едва понял, тихо и быстро зашептал:
Спрячь ее. Спрячь сейчас же. Ада видела ее? Отвечай же!
Н-нет, ее никто кроме…
Отлично! А теперь спрячь ее немедленно.
Но куда? — Юрген послушно вскочил, выхватив у Антония пробирку и едва не расплескав ее содержимое.
Осторожнее, болван! Давай ее… Открой шкаф. Там висит мой новый плащ. Там есть тайник под подкладкой, спрячь туда.
Он прятал в этом тайнике украденные у людей деньги и украшения, которые был обязан передавать в казну Ордена. Пробирка отлично туда впишется. Он надеялся, что сможет доверять Вайсу, потому что выздоравливать в его ближайшие планы точно не входило.
Как он и ожидал, находки мало заинтересовали Аду. Разместив всех солдат, она лишь под утро поднялась в комнату. Антоний, тем временем, раскладывал пасьянс на одеяле, рядом с кроватью сидел Юрген и пытался нарисовать портрет жида. Как оказалось, «ему бы помогла картинка». Как также оказалось, рисовал он неплохо, но подсказки Антония помогали мало. В очередной раз устав разглядывать неудачные попытки Юргена, он забрал у него наиболее похожий портрет и дорисовал жиду длинные, мохнатые, как гусеницы, ресницы и пухлые кукольные губы. Результат был похож на привокзальную проститутку, и, как наиболее удовлетворивший его вариант, был торжественно прикноплен среди схемок Ады.
Сама она первым делом отправила Юргена «помочь новоприбывшим», сняла с ног туфли, села на тахту и, вынув шпильки из пучка, опустила голову, изредка ероша волосы. Антоний какое-то время смотрел на нее (точнее даже сказать, на коленки, выглядывавшие из-под юбки), а потом вернулся к пасьянсу.
Как прошло? — спросил он. Больше для проформы, потому что он помнил, с какими проблемами с венгерскими солдатами Ада сталкивалась в первый раз.
Они ни черта не понимают по-немецки… Прошлые хоть как-то что-то знали. Не думала, что в мире есть язык непонятнее польского.
В ее голосе было непривычно много эмоций. Резко вздернув голову, она посмотрела на Антония и спросила:
А у вас что? Юрген нашел какие-то зацепки?
Одно барахло. Хотя брошюрки занятные. Ты мне их оставь, почитаю на досуге… Хорошо, что папенька этого всего не знал — мне и без того хватало чуши, которой он забивал мою голову…
Ада без интереса перебрала вещи жида и бросила:
Вряд ли мы найдем…
Она осеклась, увидев «портрет». Сдернув листочек, она внимательно его изучила и подошла к Антонию. Тот глупо заухмылялся, ожидая привычного разноса за эту карикатуру.
Это он?.. Он? Я не хочу тешить тебя ложной надеждой, но, кажется, я нашла его.
Что? Он приехал с венграми?
Вместо ответа Адхен ушла и довольно скоро вернулась с портретом в руках. Портретов и дорогих скульптур, надо сказать, в особняке было множество. Очевидно, брат и сестра Борх ценили высокое искусство, однако ничего из вещей не забрали. Исчезли только книги, все, до единой, оставив осиротевшие, пустые шкафы. Все ценности были снесены в одну из каморок и заперты. По окончанию операции они должны были украсить дома генералов Ордена, поэтому Ада не могла позволить никому из солдатни украсть даже самую маленькую фигурку. Что не помешало Антонию взять себе на память маленького серебряного грача (или это была ворона? Один черт).
На портрете было изображено семейство. Смуглый паренек лет шестнадцати, в котором нельзя было не узнать того самого жида. С годами он побледнел, вытянулся и похудел, но взгляд уже тогда был неприятным, а полные губы — презрительно поджатыми. Рядом с ним стояли мужчина с проседью на висках и кудрявая грудастая брюнетка с черными, как мазут, глазами. Все трое были одеты совсем уж по-старомодному, но Антоний мог оценить количество побрякушек на всех троих.
Он?
Он, — Антония, наверное, даже перекосило. — А это кто такие?
Варшавские лорды, кто же еще, — Ада усмехнулась. — А судя по количеству его портретов в этом доме и судя по датам на портретах, он их дитя.
Тогда почему он не сбежал вместе с ними? Почему жил в той лачуге.
Это значения не имеет. Я покажу портрет Вайсу, пусть ищет теперь. Лучше скажи мне, когда ты придешь в форму?
 
Но в форму приходить он не спешил. Конечно, скрыть то, что зажили раны на спине и скрыть то, что он снова чувствует ноги, он не смог. Боль, пронзавшая его от живота до самых пяток при малейшем движении, в какой-то момент стала совсем невыносимой, и он все же выдал себя. Озабоченная его состоянием, Ада даже пыталась привлечь к делу химеру, которая якобы в прошлом была медсестрой. После получасовых препирательств он все же дал ей (как оказалось, у нее даже имя было — Ева) ощупать свой живот, но перед этим выдал свои кусачки, чтобы она начисто состригла когти. Все это время он боролся со смешанным чувством брезгливости и симпатии, которую не могла не вызывать эта тихоня. Пожалуй, если бы не ее омерзительная внешность, она бы ему нравилась куда больше Ады.
У вас полностью раздроблен таз, капитан Шастель, — тихонько сказала Ева, наконец убирая руки.
Что можно с этим сделать? — Ада коршуном кружила вокруг кровати все это время.
Ничего… Чем больше он двигается, тем больше травмирует органы и ткани осколками костей. Они сильнее смещаются… И тем труднее им потом собраться воедино. Простите. Можно только бинтами зафиксировать...
Антоний подумал о пробирке с кровью оборотня в своем тайнике и постарался сделать озабоченное лицо. Это давалось ему трудно, потому что его смешила бессильная злость Ады. Как хорошо, что ее план уперся в итоге в его состояние. После того, как ее опасения об исчезновении жида из города подтвердились, она взялась за свою затею с новым рвением. И удерживало ее только то, что ее главный исполнитель не мог встать с кровати.
Химера тоже улыбалась, вряд ли по той же причине. Она водила пальцами по срезанным когтям и в предвкушении посматривала на дверь. Когда Ада отвлеклась, он шепотом спросил:
Чего ты такая довольная? Нравится смотреть на страдания старого, больного волка, а?
Нет, нет… Вы что! — она, кажется, даже испугалась. Тем более, что он впервые за все время к ней обратился. — Просто… просто… — Ева смотрела на него смущенно и с опаской.
Ну?
Ландовский в городе гитару нашел. Я с самого обращения не могла на ней играть, когти мешали... Обрезать их не получалось… Все ножницы ломались.
Не сразу вспомнив, что по слухам Ландовский был ее мужем, Антоний подумал и отдал ей свои кусачки. Даже удивился своему щедрому жесту.
Кивком отпустив ее, он повернулся к Аде, которая безучастно смотрела в окно, наматывая прядку волос на палец. Пару раз он окликнул ее, но она даже не повернулась. Может, уснула? Антоний взял с прикроватного столика брошюрку про оборотней, открыл в первом попавшемся месте и начал громко читать вслух:
«Всего существовало 12 колен оборотней от 12 основателей, вкусивших сердце нефилима: волки, вороны, крысы, левиафаны…» И куча прочего зверья! «Последним коленом по одной версии это росомахи, по другой — скорпионы. Их род был предан забвению несколько тысяч лет назад. Следом канули в Лету левиафаны, которых погубили собратья за то, что они воплощали собой образ искусителя в райском саду...» А, так это змеи, что ли? «…Следом в междоусобных войнах между коленами были уничтожены крокодилы, кабаны и лошади. Волки поглотили колена гиен и собак. Соколы и медведи постепенно вымирали сами, пока последние из них не исчезли пару столетий назад. Наш век встретили лишь волки, крысы и вороны, как самые многочисленные и …»
Наконец Ада медленно повернулась и подошла к нему.
Что ты делаешь?
Читаю вслух, что же еще?
Она выдернула из его рук книжонку и бросила на пол. Присев на кровать, она приблизила свое лицо к его лицу, будто желая поцеловать.
Мне нужно, чтобы ты был здоров… Ты мне нужен, понимаешь.
Раньше бы он может и дрогнул, но не теперь. Не теперь, когда она хотела отправить его прямиком во вражеский стан и устроить убийство одного из старейших молохов, чтобы спровоцировать другого на них напасть... Впрочем, может, он мог бы внести пару корректировок?.. Сделать этот план менее самоубийственным, а то и полностью сорвать его.
Адхен, золотко, — выдохнул он, собирая все мысли в кучу. — То, что я не могу встать, не значит, что я недееспособен.
Он накрыл своей рукой ее прохладную ладонь и продолжил:
Мое оружие в моей голове, помнишь? Все время, пока я лежал тут, я думал о… многом, — и ведь он даже не лгал. Действительно о многом. О ее предательстве и лживости, например. О том, что она решила скормить их всех ведомому местью Медведю, который уничтожит каждого, кто причинит вред его сестре. А потом попробовать убить его и, наверняка, сдохнуть самой, даже несмотря на непробиваемую шкуру. Лишь бы Свен узнал и оценил. Идиотка. — Я бы хотел внести, хм, пару предложений.
Первое предложение было простым. Зачем убивать Медведицу, если можно было взять ее в заложники? Ее брат вывернется наизнанку лишь бы ее спасти. Заставить танцевать под свою дудку лидера восточной империи Совета — не лучше ли, чем просто спровоцировать его? К тому же, нельзя быть уверенными в том, что она с ним совладает… Так он все изложил и принялся внимательно наблюдать за лицом Ады. К сожалению, ее письменный стол был бы куда выразительнее. Она лишь хмыкнула в ответ и закусила губу.
Это интересно, — наконец медленно ответила она, видимо, все обдумав. — Я думала о таком, однако привезти ее живой сюда и удерживать здесь — это труднее, чем просто убить.
Ох, золотко, это же проще некуда. Гвоздь в голову и осиновые «бусы» на шею. Подключи немецкую агентуру, чтобы помогли ее привезти… Ну что ты в самом деле.
Это грязный трюк! — на секунду ее глаза расширились от удивления. — Кто, вообще, сможет такое сделать?
Дай банку тушенки любому мальчишке из города, и он соберет тебе «бусы» за час...
Это может повлиять и на нас…
Не повлияет! Главное руками не трогать, — он убедительно закивал головой. — Ты послушай меня, это все можно легко и гладко провернуть. А не удастся, так что ты теряешь? Ну, убьем ее, как ты и задумывала с самого начала. Но согласись, заложник может стоить немало…
Она встала с кровати и принялась нервно прохаживаться по комнате, встряхивая волосами. Провела ладонью по столу, открыла шире форточку. Пометила карандашом какую-то схемку и принялась его яростно кусать, пока он не сломался.
Можно шантажировать и мертвецом…
Только, если он не дурак, он потребует подтверждений, что она жива, прежде чем вести с тобой какие-либо разговоры, — ввернул Антоний, радуясь своей изворотливости. Ада приняла его план, лишь сомневалась, что не было для него ново. Чтобы привыкнуть к «смене курса», ей нужно было время.
План был хорош с одной лишь поправкой — фактически неосуществим. Организовать все было крайне сложно, еще сложнее найти того, кто мог бы это сделать на месте. Он бы, может, и мог. Ханс бы, возможно, справился — он был еще большим хитрецом, чем сам Антоний, да и дар его был силен. Но нужно было, чтобы Ада тянула подольше с поиском и выбрала для этого дела кого-нибудь побестолковее. И более того, посчитала его идеальным кандидатом для данной цели.
И Антоний даже знал, кого именно ему стоит ей порекомендовать. Жаль сержанта — хороший парень, преданный, да и сигареты у него всегда отличные… Но лучше он, чем Антоний.
А лучше было бы стравить Аду с жидом, чтобы они убили друг друга, но он слишком некстати исчез.
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз