Роман «Земля Нод». Часть 2. Анна Тао


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Часть 2
Глава 1
Киев, ноябрь 1240г.
Этот храм когда-то, как помнила Мария, пах ладаном, воском и цветами. Когда-то, до того как в нем укрылись с полсотни тех, кто не мог сражаться. Она помнила долгую, тревожную Пасхальную утреню того года. Монголы уже покорили пограничные с Русью земли и Чернигов. Все чаще тревожные вести отзывали Николая Константиновича на советы княжеских дружинников и бояр. Почти весь этот год Мария не видела отца. В последний раз они попрощались в тот день, когда пришла весть о монголах у стен Киева. Поспешно он поцеловал их с Андреем в макушки, пока слуга подводил оседланного серого жеребца. Лучшего в их конюшне. Пряча глаза, отец вскочил в седло, закинул на плечо щит с полустершимся медведем и пустил коня рысью навстречу вспоровшей ночь пурпурной заре.
Отец был мертв, она знала это. Хотя и говорила Андрею, что он жив, и вернется за ними. Что она могла поделать, если иначе он ревел не переставая? И звал поочередно то отца (это в девять-то лет!), то их старую бабку, которая померла еще месяц назад… Как отец, как мама. Отец Феофил, духовный наставник ее родителей, говорил, чтобы Мария не теряла надежды. Что отец выжил и сражается вместе с князем. Что их челядь тоже выжила, до самой последней чернавки и двухлетнего сына конюха.
Что Ярош выжил, хотя Мария видела, как он уходил вместе с кузнецом вслед за дружинниками, сжимая в мокрых ладонях топорик для рубки деревьев. Без доспехов, без оружия, кроме того топорика. Первая же монгольская стрела сразила его наповал — она откуда-то знала и это.
Церковь больше не пахла ладаном, воском и цветами. Ладан давно истратили, устраивая молебны едва ли не каждый час. Свечи берегли на случай голода. Воздух в темном храме стал спертым, вонял потом, мочой и испражнениями. Отхожее место было в небольшой пристройке снаружи храма, далеко не все решались туда выходить. Многие искали укромные уголки внутри, хоть как не бранились потом служки и не искали виноватых. Мария тоже не всегда решалась выводить Андрея во двор, хотя самой ей не хватало духу справлять нужду в святом месте.
Зловонную тьму наполняли плач, вопли и мольбы к Богу. Полоумный Никодим, бродяга с Большого рынка, неистово крестился рядом с ней, бормоча что-то в белую бороду. Мария переходила с места на место, заткнув уши, ища уголок, где она сможет побыть в тишине. У нее болел живот, хотя она не помнила, чтобы съела что-то дурное. Андрей следовал за ней тенью, держась за измусоленный подол, который давно потерял свой яркий красный цвет, и врезаясь в спину, как только она останавливалась. Его лицо было опухшим от постоянного плача. Не выдержав, Мария отыскала одного из дьяконов и попросила в очередной раз напоить Андрея вином с водой и уложить спать.
Куда бы она не шла, спотыкаясь в темноте, воздух звенел от стонов. Зажав уши, она уже всерьез думала о том, чтобы уйти отсюда восвояси... "Лучше мне было погибнуть от меча монгола, чем тихо гнить здесь. Сколько дней прошло? Недель?" Не она ли мечтала когда-то о воинской славе? Почему же тогда сидит здесь со старичьем и детьми и нюхает запах их мочи? Почему не выберется наружу, не отберет хитростью оружие у врага и не отобьет Киев?
Живот скрутило еще сильнее, чем прежде, колени ослабели. Мария схватилась за первую попавшуюся дверь, думая, что сможет выйти на улицу и вдохнуть свежий воздух. Но за дверью была лестница, ведущая куда-то вверх. Рыбки-привески на бусах тихо звякнули на сквозняке.
У Марии в голове чуть прояснилось, и она на ощупь пошла по ступенькам, осторожно опираясь на скрипучие перила. Кажется, она попала на колокольню. Здесь было тихо, только что-то лязгало вдалеке... Сквозняк принес запах влажной земли и почему-то гари. Мария с наслаждением вдохнула холодный сырой воздух и плотнее закуталась в свой платок. Даже живот стал меньше болеть.
Поднималась она долго. Дважды сбилась со счета, пока, наконец, уперлась ладонью в крышку люка. К счастью, он не был заперт.
Мария не сразу поняла, почему небо было темно-оранжевым. Сначала она думала, что это закат, и безуспешно поискала глазами солнце у горизонта. Ни солнца, ни луны. Наверху гарью воняло много раз сильнее. Гарью и... гнилью. Подойдя ближе к невысоким перильцам, едва заглушила крик, зажав рот обеими руками.
Сколько хватало глаз, горел Киев. Разграниченный несколькими укреплениями, в центре он был черен и спокоен, но уже за вторым рубежом то тут, то там полыхали алые пожары, освещая темную ночь. Мария видела, как снуют маленькие фигурки, сталкиваясь между собой, будто слепые муравьи. Где-то вдалеке хрипло протрубил рожок. Несколько фигурок прорвали центральное укрепление и кулями попадали на землю, утыканные стрелами.
Вновь трубил рог. Воздух наполнили крики дружинников и похожая на лай речь монголов. Ветер бросил ей в лицо хлопья пепла, похожие на снег.
Они все умрут...
Глазами Мария искала место, где был их дом, но видела всюду одно лишь пепелище. Все мертвы. И отец, и мать, и бабка, и челядь до последней чернавки и двухлетнего сына конюха. Ярош мертв. От него остались лишь семь серебряных рыбок у нее на шее.
Мария?
Из люка выглядывала растрепанная голова Андрея.
Зачем пришел сюда? Уходи. Пошел прочь!
Не нужно было ему этого видеть и слышать. Андрей, испугавшись окрика, шмыгнул в люк. Мария выдохнула. Будто на мгновение ей стало легче. Следом за Андреем она спустилась в люк, всем сердцем желая стереть из памяти пылающий в огне город.
 
***
Глава 1
Москва, октябрь 1939г.
 Андрей ждал уже больше часа. Его хождения по гостиной отвлекали Ивана сначала от упражнений по русскому языку, теперь — от упражнений по математике. Мальчишка то и дело косился на него, ерзал на стуле и вздыхал. Его тетке это не слишком нравилось. И это, и само присутствие Андрея. Неприязнь между ним и Ниной была на редкость взаимной. Впрочем, наблюдать за тем, как она пыталась вернуть Ванино внимание к домашней работе, было даже забавно. Строгости ей не доставало. В конце концов, Нина, утомившись, взялась за пилочку для ногтей, лишь изредка косясь на мальчика из-под тяжелых от туши ресниц.
Андрей давно уже задумывался, так ли уж нужна сейчас эта холеная мадам. Наверное, зря Татьяна решила, что молохи не смогут помочь с воспитанием детей. Хотя Андрей и слабо представлял себя в роли няньки, Мария же детей любила. Тем не менее, уже через месяц после смерти мужа Татьяна отправила телеграмму старшей сестре в Астрахань. А еще через месяц, бросив своего сожителя, Нина примчалась в Москву. Ни уважения к Андрею, ни хотя бы страха, как у сестры, у нее не было. Но Мария не возражала. Нина быстро заняла место у семейного очага, где осталась и после смерти Татьяны. Московская прописка стала неплохой платой за воспитание двух сирот.
Еще один круг мимо фотографий Бестужевых. Как раз свадебная фотокарточка напротив какой-то лачуги в горах и в окружении деревенских оборванцев. Татьяна в простом белом платье и венке — пугало пугалом даже в праздничном наряде — и Ефрем в светлой рубашке и брюках. Казалось, их просто по ошибке поставили рядом. Справа угадывался Ефремов отец — картинка чуть смазалась, и лица не видно. Видно лишь, что он такой же высокий и стройный, как и сын.
Чуть дальше уже московские фотокарточки. Уже с детьми. Ефрем обожал старшую дочь Веру. Казалось, снимков с ней больше всех прочих вместе взятых. Андрей даже пересчитал их и убедился, что да, больше. Сначала кроха в кружевных платьицах, потом нескладный длинноногий ребенок с вечными темными косичками. Везде вместе с Ефремом. После шести лет — лишь с матерью или теткой. Первый класс, пионерская присяга — ничего этого Ефрем не увидел. Не увидел и того, как она превратилась в юную красивую девушку, как на последней фотокарточке, где она в летнем платье возле фонтана в парке в Сокольниках.
А с Иваном и вовсе один снимок. Ефрем, совсем растолстевшая Татьяна и ворох кружевных одеял, из которых торчит лысая макушка. Сияет от счастья — спустя шесть лет родился сын. От счастья и надежды, что хоть кто-то из двоих детей унаследует силу рода.
Андрей стиснул зубы. Острая боль прострелила челюсть, и он, досадливо морщась, выплюнул сломанный зуб. Боковой. Почему-то они ломались чаще всего.
Ого! А можно я оставлю его себе? — Иван, краем глаза за ним подглядывавший, окончательно забыл про математику.
Ну все! Идем к тебе в комнату! Я не буду сидеть над твоими уроками до полуночи.
Отложив пилочку для ногтей, Нина резко встала, сгребла тетрадки подмышку и повела вяло упиравшегося мальчишку в комнату. Андрей подмигнул ему и протянул треугольный зуб, несмотря на негодование тетки.
Как у акулы!
Как только он выскочил в коридор, победно размахивая зубом, Андрей преградил дверь рукой.
Веры нет уже довольно долго.
Нина сдула крашеную рыжую челку с глаз и сдержано сказала:
Я ведь уже говорила вам, что я отпустила ее на танцы... Вы волнуетесь, Андрей Николаич? — в ее голосе ему послышалась насмешка. — Я бы опасалась скорее за хулиганов, которые попробуют ее обидеть.
Неясно, что взбесило Андрея сильнее. Ее тон или то, что она сказала.
А вы волнуетесь слишком мало, — он стиснул пальцами подбородок женщины быстрее, чем она успела охнуть. — Вы хотите, чтобы она натворила бед? Она еще не умеет контролировать себя. Раздразните ее таким длинным поводком и однажды не проснетесь.
Угрожаете?
Предупреждаю.
Он оскалился, демонстрируя ей все зубы. Сломанный уже отзывался жаром в десне. Скоро на его место встанет новый.
А вам-то что до нее? Как я поняла, вы за своей сестрой пришли. Так ее нет, как видите. Не появлялись почти полгода, а тут неожиданно дали о себе знать. Дети уже и забыли о вас. И… — она осеклась.
Думаю, это тебя не касается.
Стремительным движением Андрей вытолкнул ее в коридор и прикрыл дверь. Он еще раз прошелся, рассматривая фотографии и пытаясь успокоиться. Может, ему стоило бы взять хоть одну на память? Он до сих пор недолюбливал их, считая странной диковинкой, но, может быть, хоть одну?..
Андрей остановился напротив их единственного общего снимка. Он висел на одном из самых видных мест, в красивой деревянной рамке. Дрогнувшей рукой он снял рамку и вытащил фотографию. Они с Ефремом стояли возле новенькой машины, похожие, будто братья. Оба высокие, вихрастые, смеющиеся… Издалека и не сказать, что оба нелюди.
Он спрятал фотографию во внутренний карман пальто.
Когда они познакомились, Ефрему и Татьяне было по двадцать одному году, а Вере стукнуло два. Андрей помнил, как она на неверных детских ногах бегала по запутанным коридорам их дома за отцом. Он прятался за темными углами, ловил ее и хохотал, а она визжала от восторга. Это смешило всех, даже вечно угрюмого Винцентия.
«Вы просто отвыкли терять кого-то», — сказал ему Винцентий в день, когда хоронили Ефрема.
Андрей задумчиво провел языком по дырке в частоколе зубов. Пенек старого зуба мешал расти новому, и Андрей равнодушно расковырял десну и вытащил его. Рот тут же наполнился горечью.
Мария к ним не приходила. Он узнал то, что хотел, еще полтора часа назад. Так почему же он продолжал здесь сидеть?
Где-то за стеной поскрипывало по бумаге перо, и гулко ухали два сердца. Ваня усердно писал что-то, ерзая на стуле. Нина, напротив, сидела неподвижно, как статуя, только изредка постукивая ногтем по… по столу, должно быть? Зевнув, она сменила позу, зашелестел шелковый халат, дыхание замедлилось. Кажется, она задремала. Скрип пера прекратился.
Шаги мальчика раздались у самой двери.
Вы еще не ушли? — трагическим шепотом спросил Ваня. — А откуда кровь?
Андрей понял, что все это время стоял истуканом напротив теперь уже пустой рамки, перекатывая в пальцах скользкий от крови кусок зуба.
Я пойду, — после паузы сказал он. — У меня еще много дел. Заодно Веру приведу, если встречу, а то тетка ее совсем разбаловала.
Когда вы снова придете? А когда я снова приду к тете Марии на занятия? Я уже и забыл все… А как тетя Наташа себя чувствует?..
Избавившись от надзора тетки, Ваня засыпал его вопросами, которые копились, видимо, уже давно. Андрей молча вышел в коридор, поправил у зеркала воротник пальто и волосы, спадавшие на глаза.
Так… что с тетей Наташей? — Ваня подошел к нему. — Я из-за нее не могу заниматься музыкой? Я ее не испугался, я же сказал уже…
Тетя Наташа уехала вместе с дядей Винсентом.
Андрей с высоты своего роста видел только его светлую макушку, пока Ваня не поднял голову и не посмотрел на него глазами Ефрема. Внутри что-то дрогнуло, и лгать стало сложнее.
Они уехали… Но это секрет. Ты не должен никому говорить об этом, хорошо? Они просили, чтобы это был секрет…
Он ярко помнил, как стоял над раковиной дома, уже на рассвете, намыливал ладони, выковыривал ошметки плоти из-под ногтей. Его трясло настолько, что он едва не сорвал кран, когда закручивал воду. Он помнил, как писал фальшивое письмо почерком Винцентия в то время, как тело поляка горело вместе с квартирой Наташи… Тела молохов на солнце горят хорошо, вместе с ними горит и все, что рядом. Андрей невольно отвернулся и бросил, открывая дверь:
Если не встречу Веру, передавай ей привет.
Эта передышка не могла длиться вечность. Андрей, пересилив себя, вышел из квартиры. Дверь хлопнула, закрываясь на механический язычок замка. Возможно, разыгралось воображение, но он почти физически осязал, с каждым шагом, как на него падает, казалось бы, бесплотное бремя.
Страсть.
Ревность.
Грех.
У подъезда он снова достал из кармана фото, словно ища поддержки и успокоения, но откуда им было взяться? Ефрем был мертв. Через два месяца после рождения сына он погиб от шальной пули, когда разгонял протест против коллективизации где-то на востоке. Андрей стоял над его телом в ночь перед похоронами и не мог уяснить, как. Как из-за крохотной ранки на виске он мог потерять друга? Если бы он только мог обратить его, тогда эта дырка от пули зажила бы в считанные часы, а Ефрем бы открыл глаза, отряхнулся и встал… Но он не мог сделать волка бессмертным. Никто не мог.
Даже если бы его не убила пуля, он бы все равно состарился и умер лет через 70. Волки живут долго, но не вечно.
Шаг за шагом он шел по улице, стараясь выдавить из себя эти мысли… Как выдавливают старые, воспаленные нарывы. Выжимая из себя каплю за каплей Ефрема. Пытаясь выжать Винцентия… Мертвого рыцаря, вечного слугу, кровное дитя, которое он убил, поддавшись безумию и ревности.
Одно было хорошо. На какое-то время его безумие отступило. Но какой ценой? Мысли о Марии пока не трогали. Взамен грызло чувство вины.
Его снова пробрала ледяная дрожь, как и той ночью. Андрей даже остановился и оглянулся. Не выйдет ли из-за угла собака с мертвыми глазами? А может, из густой черной тени в арке? Или она следует за ним от самого дома Бестужевых?
Но улица была пуста. Даже фонари горели через один, заливая ночь неестественным оранжевым светом. Воздух щекотал его ноздри запахом прелых листьев и астр с клумбы через дорогу. Чуть погодя, конечно, из-за угла выехал дежурный автобус, испортив ночь перегаром дешевого топлива. Андрей нахохлился, поправил воротник и пошел дальше. Далеко он не дошел. Из следующей же арки поток сырого воздуха принес запах собачьей мочи и… еще чего-то.
Этот запах не был запахом человека или зверя. Он не имел ничего общего с мертвым духом молохов. Это был запах оборотня.
Андрей по инерции прошел еще несколько шагов, а потом, ухмыляясь, вернулся. Из арки доносились едва слышные голоса.
Темнота накрыла его своим крылом, сделав невидимым. Как и всех ночных тварей. Он почти вплотную подобрался к парочке на старой скамейке у подъезда. Еще не растерявшие листву деревья удачно скрывали вид на лавку из окон, но со стороны арки Андрей видел их как на ладони.
— …А вдруг нас увидят?.. Ты слышал?.. Кажется, кто-то идет…
Тише, тише… Тут никого, кроме нас, глупая…
А если увидят?.. Нас из школы выгонят!.. Родителям скажут… Тетя Нина ладно, а твои? А тебе же еще в медицинский поступать?.. А если из пионеров исключат?
Шшш…
Голоса были едва ли громче шелеста листьев и перемежались со скрипом лавки, чмоканьями и довольными вздохами. Андрей слышал, как стучат набатом два сердца, чувствовал запах разгоряченных, возбужденных тел, и невольно облизнулся. Он подошел чуть ближе и кашлянул.
Вера тут же вскочила, выскальзывая из объятий какого-то парнишки. На ее щеках горел румянец, губы покраснели и опухли от поцелуев. Опустив глаза, Вера нервно дернула за хвосты красный пионерский галстук и воскликнула:
Э… это… вы не так все поняли! Володя просто провожал меня с танцев. Он… он из параллельного…
Вера кусала губы и едва не плакала. Володя тут же вскочил с лавки и двинулся к ней, видимо, желая как-то успокоить, но Андрей ненавязчиво преградил ему дорогу.
Иди-ка домой.
А вы… ты кто такой? Чего распоряжаешься? — он чуть побледнел, но все равно не собирался отступать. Выпятив грудь, мальчишка смотрел на него с вызовом. В полутемном дворе он, видимо, принял Андрея за проходящего мимо такого же старшеклассника или студента.
Смешок Андрея его, кажется, только рассердил. Вера, утерев нос, бросилась между ними.
Перестаньте, — она упорно теснила Андрея в сторону, хватая то за борта пальто, то за рукав. — Перестаньте сейчас же. Вовка… Уходи. Уходи, говорю!
Ты его знаешь, что ли? — паренек зло сощурился и скрестил руки на груди.
Потом, потом объясню… Уходи.
Кажется, она вытолкала бы парня из арки, если бы могла. Андрей наблюдал за перепалкой школьников с ироничной ухмылкой, так и не сдвинувшись с места. Давно уже ему не давали его шестнадцать лет. Он и сам, порой, глядя на себя в зеркало, не мог вспомнить, сколько ему было тогда. Возраст его тела стирался, будто стал какой-то условностью. Седых волос не прибавилось, морщин — тоже. Но мальчишкой, как этот Верин дружок, он уже не казался.
Наконец, Вера спровадила своего друга, который, сжав кулаки и раздраженно сопя, все же ушел. Она встала перед Андреем, опустив голову и приглаживая темные растрепанные локоны. Без привычных косичек она казалась куда старше, как и полагалось юной волчице. Взрослеют рано, старятся поздно — так ведь говорили про оборотней?
Вы… вы сердитесь? Вы не расскажете тете Нине?
Ты не о том волнуешься, Веруня, — он и сам не удержался, чтобы не поправить прядь ее волос. Они были пружинистыми и еще по-детски мягкими. Жаль, обрезала так коротко. — Ты не боялась убить или покалечить этого мальчика?
Что? — она удивленно захлопала ресницами и снова принялась дергать галстук. — Я не…
Ты разве не следишь за собой? В минуты испуга, возбуждения или волнения ты можешь перекинуться против своей воли.
Ее лицо снова залил румянец, на ресницах заблестели слезы. Даже сейчас, с распухшим носом и покрасневшими глазами, она была хороша собой — благо, общим с Татьяной у нее был только женский пол. Ефрем бы был рад увидеть, что его дочь выросла красавицей, но ума ей пока недоставало.
Не говорите тете… — прошептала она.
Дурочка, — он сказал это почти ласково. — Пойдем, я отведу тебя домой.
Уже у подъезда Вера сказала:
А… Анд… Дядя Андрей… — она смутилась еще больше и покраснела.
Просто Андрей, — перебил он ее, лукаво усмехаясь. — Если тебе так больше нравится. В конце концов, ты уже почти моя ровесница. Глупо звучит, когда ты зовешь меня «дядей».
Она неуверенно улыбнулась. Андрей добавил:
Да, твой отец тоже не понимал таких шуток. Для него и я, и Мария, — он ощутил, как в груди что-то екнуло. — И я, и Мария… Мы были эдакими существами без возраста. Жаль, недосуг было спросить у кого-нибудь, кроме него, какими мы кажемся со стороны.
Пожалуй, его разговорчивость удивила Веру. Он редко разговаривал с ней о чем либо, кроме ее нехитрых школьных забот, которые ему и особо интересны-то не были. Вот Мария любила слушать и о ее делах, и о Ваниных… А уж о чем-либо мистическом, что касалось мира молохов и волков, он всегда держал рот на замке, даже когда дети расспрашивали. Того, что они успели узнать от родителей, пока было достаточно.
Вы насовсем вернулись? — она будто поняла этот сигнал. Будто прорвалась давно сдерживаемая запруда. — Вы решили… проблему тети Наташи? Теперь все будет по-другому, да? Мы сможем снова приходить в гости? Вы сможете мне все рассказать? Обо мне, о папе?.. Я столько ждала. Я уже не могу…
Шшш, — Андрей положил ладонь ей на плечо, чтобы успокоить, но Вера быстро сбросила его руку.
Ответьте же! Я уже не ребенок. Я оканчиваю школу в этом году. Мне уже шестнадцать скоро… Если вы не поэтому пришли… То зачем?
Я искал сестру.
Ноги быстро несли его ночными коридорами. Он не любил городской транспорт. Стоячий запах людских тел нередко становился просто невыносим. Машину же он так и не научился водить, в отличие от Марии и Винцентия. Когда Андрею было нужно, они могли подвезти его. Они или таксисты. В остальное время он предпочитал передвигаться пешком.
Андрей любил московские ночи и вечера. Светлые, почти как днем, улицы полнились людьми до самого позднего часа. Стук сердец, запах свежей крови, гул голосов, музыка из окон, огни фонарей, витрин и растяжек над дорогами — он впитывал в себя все это, будто паразит, становясь больше и сильнее. Больше московских он любил только питерские. Долгие зимние и летние белые ночи, когда солнце опускалось за горизонт, но небо оставалось светлым. Пусть они были короткими, но тогда они жили совсем как люди. Но в Ленинград (пора привыкать к этому названию) они бы теперь ни за что не вернулись. Не тогда, когда Мария жила памятью о том мальчишке Матвее.
Войдя в прихожую своего дома, он окинул быстрым взглядом стоявшую у шкафчика с одеждой обувь. Не появились ли знакомые коричневые полусапожки? Но там стояла лишь обувь гостей, будто состязаясь между собой дороговизной и качеством выделки кожи. Но выделялись лишь пары Иеремии — по разбитым правым туфлям.
А вот туфель еще одного нежеланного гостя Андрей не видел уже больше недели. Совет действовал куда быстрее, чем все ожидали. Сработанная «легенда», документы, одежда и маршрут вскоре лежали перед Хью. Несколько дней подготовки — и Андрей уже провожал его (теперь уже Симона Ионеску) на поезд. Ему предстояло добраться до Румынии, а оттуда — в Варшаву. Подложные документы были подготовлены, люди на протяжении всех союзных республик предупреждены. В Бухаресте же его должны были встретить смертные агенты Совета.
Андрей не вполне понимал, к чему было делать этот крюк через Москву, но «Совету виднее». Он вполне понимал только то, что действия Совета были сумбурны и поспешны, что операция Ордена застала всех Девятерых врасплох настолько, насколько это было возможно. Ждать и собирать информацию — было их лучшим планом на данный момент.
Не без раздражения Андрей думал о том, что беда была еще и в смерти Брновича и назначении куратором их региона этой восторженной итальянской дуры. Вряд ли она имела хоть какой-то опыт в таких делах. Фактически, Девять сейчас были Семью. Как Андрей успел навести справки через Бобби, большинство из них только и могло, что языками чесать. Он не собирался мириться с происходящим, но пока не вполне решил, что делать. Возможно, Орден и не осмелится нападать, да и киевская шайка Дмитрия вряд ли так легко им дастся, но… Андрей не мог понять всей картины, и это ужасно раздражало. Он не был хорошим стратегом, скорее наоборот. В политику он влез совсем недавно, и то — лишь грубой силой. А вот Безликий… Безликому он проигрывал во всех смыслах.
В гостиной не горел верхний свет. Лампа в углу заливала теплом мягкие складки задернутых штор, красно-коричневые диваны, оставляла шелковые полоски бликов на крышке рояля. Из-под пальцев Иеремии лилась тревожная музыка. Лист, «Танец смерти». Странно, что Андрей сразу не услышал — хромой убийца перевалил уже за середину. Он терпеть не мог Листа. Иеремия исполнял его просто блестяще, поэтому он проникся еще большим отвращением.
Еще более отвратительны были пальцы, порхавшие по клавишам с невероятной ловкостью. Длинные, бледные, кривые, будто когда-то кем-то сломанные. Еще пара минут Листа, и Андрей бы с удовольствием переломал их снова.
Хромой убийца с равнодушием воспринял его появление. Лишь косо посмотрел из-под светлой челки, не отрываясь от игры. А возможно, и не смотрел даже, а лишь случайно повернул голову.
Даллеса Андрей заметил не сразу. Непривычно съежившись на диване, он нервно раскладывал пасьянс на журнальном столике. Холеные руки с отполированными ногтями (не в пример рукам Иеремии, похожим на раздавленных белых пауков) дрожали, лоб покрывала розоватая испарина.
В чем дело? — зло спросил он вместо приветствия. Уилл вздрогнул, живо напомнив ему о Винцентии. Со стороны рояля донесся едва слышный смешок. Музыка стихла.
Он боится быть гонцом, принесшим дурную весть, — с иронией сказал Иеремия. Он сидел, подперев щеку ладонью, и щурился, как кот. Странная реакция. И Андрей с запозданием отметил, что тот говорит по-русски намного лучше, чем пару недель назад.
Пододвинув стул так, чтобы он загораживал дверь, Андрей демонстративно уселся и повторил:
В чем дело?
Ответом все также было волнение Уильяма, который принялся теребить манжет рубашки и оторвал пуговицу, и одна ухмылка Иеремии. Еще больше прищурив до странного яркие голубые глаза — Андрею не раз мерещились отблески света за стеклами его очков — он сказал:
Давайте я помогу вам обоим выйти на нужную мысль. Уже некоторое время госпожа Мария не появляется в доме. И господин Андрей как раз уходил ее искать…
Довольно… — голос Уильяма заметно срывался. Господин Андрей нахмурился и жестом велел ему замолчать. В этот же момент в коридоре зазвонил телефон.
Андрей едва сдержался, чтобы не сорваться с места. Мария! Должно быть, это она… Да, наверняка она. Она звонит, чтобы сказать, что с ней все в порядке, что она скоро вернется. Конечно, Мария просто ненадолго уехала, как тогда, после смерти Матвея. Просто не предупредила его…
Абсолютно спокойный внешне, он поднялся и пошел к телефону. Даже в коридоре, где никто не видел, он продолжал держать лицо. Да, как с Матвеем. Матвея ведь тоже он убил, хоть и не своими руками… Что если она и в этот раз догадалась? Фальшивая записка была достаточно убедительной. Мария должна была поверить, что Винцентий уехал искать Наташу, как и порывался уже много раз. Он даже спрятал некоторые вещи рыцаря, чтобы его исчезновение было более правдоподобным… Но что если?.. Ведь и в причастности к смерти Матвея его было трудно заподозрить, роль была до смешного косвенной.
Пальцы Андрея сомкнулись на трубке. Голос на том конце, перебиваемый помехами и поскрипыванием, был женским, но это не был голос Марии. Она сорвала его еще в Киеве. Когда пыталась не дать монголу убить его. С тех пор он остался тихим и сиплым. Возможно, ее голос и восстановился после, как зажила страшная рана на животе, но Андрей этого не знал. Фактически, он забыл и то, как она говорила раньше. Да и какая разница, спустя столько лет?
Доброй ночи, — мелодичный тембр не сочетался ни с грубостью немецкого языка, ни с холодком интонаций. — Вам удобно говорить по-немецки? Простите, я не говорю по-русски…
От разочарования Андрей даже не слишком к ней прислушивался. Это была не Мария. Какая-то незнакомая немка, которой черт знает, что нужно. Он даже не сразу подумал о том, а что, собственно, нужно от него немке? Любые звонки в их доме были такой редкостью, что телефон вечно стоял в слое пыли.
Кто вы и что вам нужно? — резче, чем хотелось бы, спросил он по-немецки. Он выучил его задолго до того, как его собеседница родилась.
Можете звать меня Зильвией Кох.
Что вам нужно, фрау Кох?
Фройляйн, — поправила она его. Ни смеха, ни смущения. Полное равнодушие. Она заговорила после паузы, очень медленно и тщательно подбирая слова. — Я бы хотела предупредить Вас, что с Вашей сестрой все в порядке. По некоторым причинам она сейчас гостит у нас.
Ее слова были понятны, но в целом смысл ускользал от Андрея. Он потер переносицу пальцами. Гостит? Какие причины? Наверное, он молчал слишком долго, потому что Зильвия продолжила:
В скором времени она вернется, но это будет зависеть только от Вас…
Позови к телефону Марию, — бросил Андрей. — Не трать больше мое время.
Пауза. Он вдруг понял, что в доме стоит полная тишина. Уильям и Иеремия не издавали ни единого звука. Слушали. Эта тишина и молчание в трубке... Картинка вдруг сложилась воедино.
Он сжал трубку так, что она едва не переломилась пополам.
Слушай сюда, Зильвия, или как там тебя. Я хочу поговорить с Марией, — прошипел он. — Я…
Говорить Вам с ней или нет, решать только мне. Возможно, мы могли бы это обсудить, когда я позвоню в другой раз, когда вы…
Ничего ты не решаешь, тупая шлюха! — рявкнул он. — Когда я встречу тебя, я спущу с тебя шкуру и примотаю ею тебя к столбу дожидаться рассвета, понятно?! Где моя сестра?! Где Мария?!
Трубка все-таки треснула и разлетелась двумя кусками. Андрей хватил ладонью по аппарату, сметя его вместе с полочкой. В дрожащем от удара зеркале на пару секунд отразились нечеловечески пожелтевшие глаза и изуродованное лицо с вздувшимися от ярости жилами. Издав пронзительный вопль, он махнул рукой, и на пол посыпалось серебряное крошево. Швырнув об пол и пустую раму, он закрыл глаза. Слишком хрупкие зубы трещали и ломались, впиваясь осколками в щеки и десны. Безмолвная злость, не находя выхода, стучала колоколом где-то в черепе. Он мог бы переломать всю мебель в доме, но это не приблизило бы его к Марии. И не уничтожило бы Зильвию Кох.
Сплюнув кровь и обломки зубов, он почти взял себя в руки и добрел до гостиной. Он шатался, будто пьяный. Стул так и стоял возле двери, и Андрей обрушился на него всем весом.
Что? — зло спросил он у Даллеса, успевшего благоразумно перебраться в самый дальний угол у камина.
Утерев подбородок от крови, он выдернул один из пеньков и бросил на пол. Уильям вздрогнул. Иеремия так и сидел у рояля, только теперь задумчиво вертел в пальцах набалдашник трости. Он казался еще более безмятежным и расслабленным, чем раньше. Андрей выдернул еще пенек и сплюнул кровь. В повисшей тишине был слышен только какой-то раздражающий дробный стук. Спустя полминуты, он понял, что стучит каблуком по паркету.
Значит, Хью не показалось, — Иеремия продолжал смотреть куда-то в пространство.
Еще один зуб, еще один плевок. Хромой на секунду перевел на него взгляд, чуть заметно дернувшись от отвращения.
Между пушечным мясом ходили слушки... сплетни, что должны привезти кого-то. Древнего молоха. Женщину.
Теперь уже дернулся Андрей, судорожно сплетя пальцы. Он жадно ловил каждое слово Иеремии.
Молодняк, солдаты Ордена... Ужасно глупые. Думают, что все древние молохи похожи на компашку Безликого. Делали ставки, есть ли у нее рога или хвост. Даже не задумывались, кто это и зачем ее к ним привезли…
"Привезли". Да, звучало не так, будто Мария попала к ним по своей воле... Андрей с надеждой уставился на хромого убийцу, ожидая, что он скажет что-то еще, но, казалось, он о чем-то надолго задумался. Вместо этого неуверенно заговорил Уильям:
Значит, эта женщина, которая звонила... Не блефует? Но зачем ей госпожа Мария? И как...
Зачем?! Ты меня спрашиваешь?! Это твой брат там! Это вы одни из самых дорогих и прославленных шпионов Совета!
Стул отлетел в сторону. Андрей вскочил, указывая пальцем куда-то в сторону.
Свяжись с ним! Я не знаю, как ты это делаешь, но свяжись и узнай, что с Марией!
П... постойте... — забормотал Уильям, серея на глазах. — Он не может... У него задание... Нельзя сорвать...
Зеркало, — подсказал Иеремия, очнувшись от своих мыслей.
Какое зеркало?
Предатель! У нас миссия! — вдруг взвизгнул в один голос с ним Даллес.
...Хотите поговорить с Хью, так вам понадобится зеркало. Один видит то, что видит другой, понимаете?
Объяснять два раза не пришлось. Андрей пересек гостиную в два шага, вцепился в густую шевелюру Даллеса и поволок его за собой в спальню Марии. К зеркалу. Швырнув молоха в кресло, он немного не рассчитал силу, и Уильям едва не свалился на столик со шкатулками. От толчка они опрокинулись. Сережки и колечки рассыпались по пестрому коврику.
Ты свяжешься с ним, — мягко сказал Андрей, почти заботливо усаживая Уильяма на место. Кажется, он приложился о стол носом, потому что по его лицу текла кровь. — Свяжешься, и мы узнаем у него, где Мария. Понимаешь? Где Мария? Зачем они держат ее в заложниках? Что они от меня хотят... Понимаешь?!
Уильям закивал, зажимая нос рукой. Кремовая рубашка была забрызгана на груди кровью. Андрей вцепился ему в волосы, разворачивая к зеркалу.
Понимаешь?! Я не слышу!
Да...
Сзади раздались тяжелые шаги. Иеремия не поспевал за ними. Уильям с надеждой обернулся, но Андрей снова развернул его к зеркалу, сдавливая виски.
Будешь еще крутиться — голову раздавлю.
В отражении было видно, как Иеремия стоит у кровати с непонятным Андрею выражением лица. Запрокинутая набок голова, легкая полуулыбка, странный прищур. С хромым он разберется позже. Сейчас важнее поговорить с Хью.
Свяжись с братом, — медленно и четко повторил он, но Уильям вдруг уперся, морща покрасневшие усики над верхней губой.
Хью откажет вам. Вы его не запугаете, как меня. Он не будет бросать миссию...
Что же ты заладил насчет миссии, бестолочь... — скривился Иеремия, постукивая по полу тростью. Этот звук к досаде Андрея заглушал его и без того тихие слова. — Может, хоть старшенькому хватит ума усмотреть тут связь. Хотя нет... тут же не клеится совсем...
Андрей приложил Уильяма об стол лицом и снова повернул к зеркалу, сжимая ладонями виски.
Свяжись с братом. Или мне нужно оторвать тебе что-нибудь, чтобы прекратил упираться? Ну?!
Даллес весь сжался и закрыл глаза. Его ладонь, дрожа, снова поднялась к носу. Он молча размазывал по подбородку кровь. Андрей отпустил его голову и вырвал еще один обломок зуба. Потом еще. Иеремия больше не улыбался. Так и стоял с кислой, задумчивой миной. Стоило расспросить его потом, что он там себе думал. Хромой всегда был себе на уме и сейчас — в особенности.
Еще один пенек зуба полетел на пол. На месте вырванных уже выпирали острые бугорки. Еще четыре сломанных зуба. Если Даллес будет думать дольше, Андрей успеет вырвать их все.
Наконец, Уильям поднял голову и уставился в глаза своему отражению. Он весь как-то расслабился и обмяк, с лица сошла нелепая маска страха. Никто не выглядит гаже труса. Младшенький Даллес все же оказался чуть смелее, чем Андрей изначально ожидал. Теперь осталось понять, что понадобится, чтобы направить в нужное русло старшенького.
Янтарные глаза Даллеса остекленели. Он поднял руки и принялся показывать что-то знаками. Андрей нахмурился:
Что?
Даллесы только видят друг друга, но не слышат, — пояснил Иеремия, зачем-то перескочив на английский. Кривую гримасу вдруг сменило почти детское любопытство. — Видящие. И не пытайтесь понять эти жесты — безнадежное дело. Думаю, понадобится некоторое время, чтобы Хью нашел спокойное место, и они поговорили.
Прошло, должно быть, минут пятнадцать. Андрей успел вырвать оставшиеся зубы, наспех оттереть полузасохшую кровь с лица и рук какой-то вышитой салфеткой, нервно расчесать до глубоких царапин висок и сделать несколько кругов по спальне. Даллес не пытался никуда бежать, только сидел, сосредоточено уставившись в зеркало. Перепачканные руки двигались так быстро, что изредка сливались в одно размытое пятно. Иеремия за все это время не сдвинулся с места. Лишь заинтересованность на его лице опять сменилась задумчивостью. Лаковая трость изредка подпрыгивала в его кривых пальцах, тихо ударяясь об пол.
Я пересказал Хью все, — раздался глухой голос Уильяма. Он выглядел изможденным. — Он… Он отказывается.
Пауза. Даллес будто ждал реакции Андрея, но ее не последовало. Тогда он, обернувшись, сбивчиво продолжил. Глаза у него были такими же стеклянными, и смотрел он куда-то мимо Андрея. Хью явно присутствовал при их разговоре.
Он говорит, что это может не иметь отношения к основной задаче… Вы же помните, да? Его цель только собрать доказательства агрессии Ордена… возможно, узнать будущие планы. Ему нельзя раскрываться. Сейчас важно не допустить войны… Дипломатия, помните? Он не знает, зачем им может понадобиться Мария. Если это будет нести угрозу нашей основной цели… В общем, он говорил, что вам пока нужно сохранять спокойствие и выслушать эту женщину, чего она хочет... Он говорил, она у них главная… Госпожа Мария заложница, она нужна им, как аргумент в переговорах с вами… Они не причинят ей вреда. Да и что, что в самом деле, он может против них сделать?! Их же там…
Андрей подошел и, ласково ероша волосы, развернул его к зеркалу. От прежнего самоуверенного щеголя мало что осталось. Вместо него в кресле сидел потерянный, дрожащий мальчишка, с заляпанным кровью лицом и растрепанными волосами.
Их же там… — просипел он.
Твой брат будет делать то, что я скажу, — вкрадчиво сказал Андрей. Иеремия жадно подался вперед, будто очнувшись от дремы. — Ты заложник. Ты нужен мне, только как аргумент в переговорах с ним. Я не причиню тебе вреда.
Потянув за волосы, он открыл горло с выступающим кадыком. Даллес стиснул зубы. Зубы красивые, ровные. Даже клыки почти не заметны. Андрей провел когтем по его шее.
Можешь передать своему брату, что на болту я вертел эту вашу миссию, Орден и Совет, понятно? Мне нужен кто-то у них в штабе… кто-то, кто будет докладывать мне о том, что с моей сестрой. Кто-то с той стороны, кто приложит все усилия, чтобы привезти ее ко мне живой и невредимой… Если твой брат не согласен, то его ждет увлекательное наблюдение за тем, как я до самого утра буду потрошить тебя в этом кресле. А начну с трахеи, чтобы ты поменьше орал… А на следующую ночь мы продолжим — и так до тех пор, пока он не согласится… Ведь это никак не помешает вашей миссии, понимаешь? Тебе интересно, как надолго его хватит? Давай… чего ждешь? Он же меня не слышит. Или он по губам читает?
Предатель, — прохрипел Уильям, глядя куда-то в ту сторону, где стоял Иеремия. Пальцы медленно шевельнулись, складываясь в недвусмысленный жест. — Сколько он тебе заплатил?..
Зеркало расцвело алыми брызгами. Хрипя и корчась, Даллес упал на пол. Поддев когтями под ребра, Андрей снова усадил Уильяма в кресло и развернул лицом к зеркалу. Прошелся по нему уже замызганной салфеткой, стирая кровь.
А и правда, — он обернулся к Иеремии, облизывая пальцы. — Сколько это я тебе заплатил, что ты не вмешиваешься? Или тебе нравится смотреть на мучения твоего товарища?
Иеремия неопределенно передернул плечами, будто переняв любимый жест Марии. Вместо ответа он, усмехнувшись, спросил:
Что ты собираешься делать дальше?
Как только мне удастся убедить Хью мне помогать, поедем в Киев. Ты ведь не злопамятный, надеюсь? — он весело дернул за плечо Уильяма, судорожно пытавшегося ладонями закрыть рану в горле. Его рот открывался и закрывался в безмолвном рыбьем крике. — Если злопамятный, обижайся на брата. Он над тобой издевается, а не я… Что если эта Зильвия делает то же самое с моей Марией?.. Я не могу этого допустить, понимаешь?.. Поэтому втолковывай скорее это все братцу — времени у нас не так уж много.
Глава 2
Киев, ноябрь 1240г.
Тяжелая дверь сотрясалась под ударами. Брань монгол и лязг оружия просачивались сквозь каждую щелочку. Мария с каким-то странным спокойствием поняла: вот он — конец. Скоро двери не выдержат. Рухнут или они, или старый засов, который еще кое-как сдерживал натиск.
Молитесь! Молитесь, да не увлечет вас враг в свои сети! — раздался зычный бас у царских врат. — Помните, что сказал Господь! Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне…
Из двери вылетел тяжелый болт и подкатился к ногам Марии. В зале в одну секунду стало очень тихо. Андрей, свернувшийся калачиком возле нее, поднял голову и сонно зевнул. Он не вполне понимал, что происходит, и Мария подумала, что это к лучшему. Бежать было некуда. Монголы окружили храм со всех сторон.
Она долго смотрела на подсвечник, на котором уже давно не горели свечи. Интересно, его можно было бы использовать вместо оружия? Она могла бы отбиться? Если бы она выскочила из этой зловонной ловушки, то легко могла бы спрятаться где-нибудь в городе, а потом сбежать. Она много раз обдумывала, как спрячется в чьем-нибудь погребе или колодце, а потом, уведя брошенную лошадь, отправиться к материной родне в Галицию… Отцовская родня жила далеко на севере, да и Мария не знала, сможет ли она найти их. Об отцовском прадеде Медведе — или Бьёрне, если на северном наречии — она знала только несколько семейных баек, да еще то, что он был рыжим, будто опаленным огнем.
Этими фантазиями она спасалась долгими бессонными ночами, чаще всего выбрасывая из них Андрея. Плаксивый братишка был скорее обузой в этих героических странствиях, которыми она иногда не гнушалась его развлекать в надежде, что он скорее уснет. Для него Мария их старательно приукрашала схватками с монголами, волками и медведями… Но вот сказочкам пришел конец.
Дверь слетела с петель. Тяжелые сапоги монгол топтали щепки и медные заклепки. Гадкое лающее наречие заполонило воздух, недавно еще звеневший речью киевлян.
Люди замерли. Точно птенцы куропаток, все застыли в надежде, что черная волна прокатится мимо. Мария тоже замерла, прижимая к себе Андрея. Тот молчал, как придушенный мышонок, даже не плакал. Она надеялась, что если они будут молчать, то монголы их не заметят.
Некоторое время так и было. Монголы хватали золоченные подсвечники, подставки для лампадок, хватали ларчики со святынями у алтаря, некоторые принялись отбивать камни у ковчега с мощами в дальнем углу зала… Мария вознесла хвалу Богу. Сейчас они вынесут золото и уйдут. И все кончится… Их оставят в покое. Они смогут уйти домой… Она даже стала понемногу пятиться к выходу, взяв за руку Андрея. Тот, хвала небесам, на цыпочках крался за ней. Они вырвутся и удерут.
Торжествующе пританцовывая, несколько монгол выносили из алтаря чаши и кресты. Блеснул первый луч солнца на украшенном камнями Евангелии. Кто-то из священников — Мария не разглядела кто — возмутился и кинулся к захватчикам, чтобы отнять святыню… Блеснула сабля, окрасив иконы кровью. Тут же рядом жалобно закричала девушка, которую схватили сразу двое монгол. Вмиг началась страшная свалка. Монголы, будто осатанев, хватали ближайших женщин и валили их на пол, воздух наполнили мольбы о помощи, брань, проклятья. Звенели чаши и сабли, где-то свистела плеть. Толпа единым существом рванула к выходу, толкая и топча тех, кто слабее.
Андрея вырвало у нее из рук и потоком отнесло в сторону. Кажется, Мария истошно кричала, пыталась добраться до него сквозь эту круговерть, расталкивая людей локтями. О том, чтобы убежать одной, как она хотела раньше, не было и речи. Ненадолго она потеряла его из виду, а когда нашла...
Над ним скалой нависал монгол. Мария успела заметить лицо без морщин и шелковые черные волосы, не покрытые шлемом. Монгол шел вперед, радостно и жадно скалясь, и Андрей, упавший от очередного сильного толчка, лишь мешал ему пройти. Плеть взлетела в воздух черной змеей.
Марии показалось, что ей на спину обрушилась тяжелая дубовая балка, выбив из легких воздух. Она мгновенно ослепла и оглохла, рухнув всем весом на Андрея. Весь мир рассыпался мелкими осколками. В одном из них сияет заляпанное кровью лицо архангела Михаила. В другом — по ее телу шарят жадные руки, задирая подол, разрывая сорочку, дергая длинную косу. В третьем — с серебряным звоном сыплются на пол рыбки, которых сделал ей Ярош.
 ***
Глава 2
Москва, октябрь 1939г
Что с твоими руками? — спросил Андрей. Ему хотелось нарушить молчание.
Иеремия перестал наигрывать… да, кажется, это было что-то из Моцарта. Марии бы понравилась его игра.
Несчастный случай, — хромой убийца посмотрел на него и улыбнулся. Когда он улыбался, то неизменно щурился. Андрея это раздражало. Так и хотелось ударить его же тростью между глаз, чтобы прекратил ухмыляться. — Госпожа Мария тоже постоянно смотрела на мои руки… И тоже в какой-то момент не выдержала…
Как же ты можешь играть с такими пальцами?
Госпожа Мария спросила меня о том же. Я научился играть, уже когда стал молохом. Конечно, если бы я был музыкантом при жизни, мне пришлось бы бросить музыку с такой-то травмой, но…
Еще одна улыбочка. Но Андрей уже не слушал.
Он снова ушел в мысли о Марии. В мысли о том, что может ее больше не увидеть.
Этот дом, все убранство, мебель, сад, даже этот чертов рояль — все существовало для нее. Да что дом! Вся его империя существовала только потому, что он хотел создать для Марии идеальный маленький мирок, где она была бы в безопасности, где могла бы пойти, куда хочет, купить то, что хочет…
Да что империя! Все эти века он жил только ради нее. Если она не вернется… Если она умрет...
Жить ему будет незачем.
Все цвета будто потускнели, звуки стали тише. Ожидая назначенного часа, он слонялся по дому тенью, напоминая самому себе Винцентия. Больше всего ему хотелось войти в комнату Марии, перебрать корешки ее любимых книг, зарыться носом в какую-нибудь сорочку, еще хранящую ее запах… На секунду снова соединиться с ней.
Одна беда, что вся комната Марии просмерделась кровью Уильяма. Пропитанный насквозь коврик Андрей бросил во дворе, но что сделать с заляпанной стеной, столиком и зеркалом в коричневых разводах, он не придумал. Он вовсе не задумывался раньше, куда девается вся грязь. Уборкой занималась Мария? Винцентий? Наташа? Приходящая горничная? Андрея посещала мысль обратить кого-нибудь специально для ухода за домом, но Мария ее отвергла...
Будто морфинист со стажем, он думал только об одном. Хоть бы снова увидеть ее. Хоть бы услышать голос. Удостовериться, что она жива. Мир без нее был ему не нужен.
Ноги сами принесли его к бывшей спальне Наташи, давно превращенной в кладовку. Ящик Пандоры был там. Так Мария называла его. «Потому что надежда всегда остается на дне». просила его выбросить ящик, сжечь. Но Андрею это казалось кощунством. Единственной уступкой стало не хранить его на видном месте.
Спальня Наташи встретила его запахом пыли и засушенных роз. И кучами хлама: каких-то коробок со старыми вещами, с подшивками газет и журналов, со старыми красками Винцентия… Посреди комнаты стоял старый мольберт без одной ножки. Рулонами лежали свернутые холсты с неудавшимися картинами.
Пробираясь сквозь кучи хлама, Андрей добрался до кровати, сел на пол и откинул посеревшее от пыли когда-то розовое одеяло. Трясущимися руками он вытащил тяжелый ларец на замке. Новый, резной, пару лет назад сделанный под заказ. До этого Ящиком Пандоры служил самодельный короб из худо-бедно оструганных досок. И десяток его более древних собратьев. А до этого — кусок старого халата Марии, пропитанный кровью. Остальная его часть стала последним прибежищем для последнего из Медведей. Отвратительного плода связи с монгольским отродьем.
Он не сразу решился прикоснуться к серо-коричневой ткани, в которую были замотаны его святыни. Ткань тоже была новой. Он специально нашел ту, что была похожа на старый халат Марии.
Внутри лежали две косы. Темные с серебристыми нитями. Под ворохом волос пряталась рукоять сабли. Той самой, которая срубила голову монгола. Андрей долго не мог с ней расстаться. Даже когда клинок переломился спустя полсотни лет, он сохранил рукоять с куском лезвия.
Он перебирал пальцами косы, так и не истлевшие за шесть веков. Возможно потому, что Мария срезала их уже после того, как испила крови Волчьего Пастыря. А возможно, была и другая причина. Андрей никогда не задумывался. Он нащупал саблю и вытащил ее.
Руки привычно легли на рукоять. Короткая, для одной руки. Но в тот раз он держал ее двумя. В голове тогда крутилась только одна мысль: «ударить той стороной».
 
Монгол тогда вернулся из похода, который затянулся более, чем на полгода. Последняя беременность едва не доконала Марию. Где-то за три месяца до случившегося она могла встать с кучи тряпья и сена, служивших постелью, только по нужде, а потом не могла уже встать вовсе. Андрей кормил ее, мыл, постоянно выпрашивал у знахарки Керме какие-то отвары, которые должны были прибавить Марии сил.
Однако в какой-то момент ей стало легче. Она начала понемногу округляться, перестала спать сутками или безучастно смотреть на свод юрты, покорно принимая по нескольку ложек пищи или горького отвара. Андрей ликовал и непрестанно благодарил Бога — до этого все шесть лет Всевышнему доставались одни лишь проклятья и хула.
Но потом вернулся монгол. И первым делом решил проведать любимую рабыню. Что именно случилось тогда, Андрей не знал. Но когда он ворвался в юрту, услышав крик, то увидел лежавшую у ног монгола Марию. И увидел брошенные у входа плащ и ножны с саблей. В следующий миг обнаженная сабля была в его руках, а в следующий — голова монгола лежала на земле. Отсек одним ударом, хотя прежде даже не брал сабель в руки...
Тогда он тоже возблагодарил Бога. И потом, когда смог незаметно увести одного из скакунов под покровом той страшной ночи до того, как хватились монгола. И потом, когда смог увезти Марию на этом скакуне… И когда смог справиться с погоней… И когда в окрестных лесах он встретил того, кого звали Волчьим Пастырем… Того, без кого Марию бы не спас даже Бог…
 
Очертания рукояти расплылись и потекли, как свежая картина, на которую плеснули водой. Андрей почувствовал, как по щекам бегут холодные и липкие дорожки. Мария шутила, что все слезы он истратил в детстве и поэтому больше никогда не плакал. Даже когда узнал о смерти Ефрема. Даже когда убил Винцентия.
Он прикусил палец острыми зубами. Если она умрет…
Отчаянье и беспомощность захлестнули его волной. И так же отступили. Андрей положил рукоять на подушку срезанных кос, прикрыл сверху тканью и утер щеки. И захлопнул крышку. Прошло достаточно времени, чтобы и надежда успела покинуть Ящик.
Оставалось еще несколько дел. Несложных, но требующих времени. Андрей еще раз мысленно прокрутил их в голове, пробираясь к выходу из спальни через горы хлама.
Дождаться мастера, который починит телефон. Нужно было еще раз поговорить с Зильвией. Потребовать доказательств, что Мария жива, убедить в том, что он заглотил наживку и будет играть по ее правилам.
Следом нужно было дождаться помощи от человеческих союзников. Им нужен был транспорт до Киева. Транспорт, возможно, документы. Деньги у Андрея были.
А из Киева нужно было беспрепятственно попасть в Варшаву. Без задержек, без проволочек... И нужны были союзники. Иеремии и младшего Даллеса было недостаточно.
Хромой убийца так и сидел за роялем. Вместо Моцарта он теперь наигрывал партию из фортепианного концерта Шопена. Концерт номер 2, фа минор. Столь же безупречно, как и Моцарт, и "Танец смерти". Мария была бы в восторге. Благодаря ей, Андрей хорошо разбирался в музыке, но сам, по ее словам, играл просто безобразно. Агрессивно, жестко, портил своей игрой практически каждое произведение. Андрей отшучивался, отмахивался, но от своих "импровизаций" не отказывался. Несчетное количество ночей они провели у этого рояля, споря насчет музыки, наигрывая друг другу те или иные отрывки, пытаясь показать свое виденье того или иного произведения. Пожалуй... да, Иеремия играл все безупречно, но до ужаса правильно и скучно. Андрей присел на диван и снова уставился на белые кривые пальцы.
Я думаю, что не стоит чинить телефон.
Иеремия остановился и повернулся к Андрею.
Просто подсказка, — добавил он, улыбнувшись.
И почему?
Очевидно, что Зильвия хочет диктовать вам какие-то условия. Стоит посмотреть, что будет, если, условно говоря, забрать у нее вожжи.
Андрей недоверчиво скривился.
Жить вашей сестре или нет, она решит сама, независимо от наших действий. Пока она жива. Хью передал, что одна из подвальных комнат в доме стала тщательно охраняться, якобы под предлогом того, что там находятся ценности для казны Ордена. При этом один из членов Ордена практически в открытую бахвалится тем, как он смог незаметно похитить и вывезти госпожу Марию. Очевидно, что труп никто охранять не будет... Она предмет для торга, верно? Уникальный и нужный только вам. Но и у вас есть что-то, что позарез нужно ей, иначе она не пошла бы на такое рискованное дело. А тот, кто берет торги в свои руки, — Иеремия развел свои, поигрывая ладонями, как чашами весов, — тот и получает наибольшую выгоду.
Не рассуждай о моей сестре, как о куске говядины.
В данном случае, она куском говядины и выступает... Пока она в плену.
Возможно, в доводах Иеремии и был смысл, но Андрей пока не понимал его. Начал он слишком издалека. Оставалось только надеяться, что хромого не занесет совсем уж в какие-то дебри.
Его молчание Иеремия истолковал, как приглашение продолжить, и заговорил снова. Уже медленнее и перейдя на английский, видно, чтобы было легче:
Нужно выдернуть у нее вожжи... Если будет работать телефон, во-первых, она всегда будет знать, где вы. У телефона или нет. Вы просто не сможете уехать — она тут же заподозрит неладное, — он задумчиво загнул один палец, а затем — и второй. — Во-вторых, все пойдет не по плану, это заставит ее делать ошибки...
Которые могут стоить жизни моей сестре, — закончил Андрей за него, недобро щурясь. На лице Иеремии впервые проступило что-то похожее на раздражение. — Я все пытаюсь понять, хочешь ты мне помочь или наоборот — помешать. Иногда мне кажется первое, но вот сейчас — второе. Возможно, мне стоит перекупить твой заказ, поскольку от тебя явно есть толк. Но вот уверенности, что тебе и твоим советам можно доверять, у меня нет. Сейчас мне больше кажется, что ты хочешь чужими руками убрать Марию и меня, чтобы мы не мешали тебе и Даллесам выполнять заказ Совета.
Выражение лица Иеремии снова стало добродушным и умиротворенным. Он покрутил в пальцах трость — только сейчас Андрей заметил, что набалдашник трости выполнен в виде резной орлиной головы.
Происходящее сейчас вполне в интересах Совета. Как и моя помощь вам, — спокойно пояснил Иеремия, постукивая ногтем по клюву орла. На пальце жирно поблескивал золотой перстень с лягушкой. — Только Даллесы этого не понимают. Талантливые ребята, но талантливые, как исполнители. Хью следует каждой запятой в инструкции, выданной ему, Уильям повторяет. Они неспособны увидеть всю картину. Я подозревал, что настоящая цель Ордена — это не Польша или Украина. Или весь Советский союз. Нет, тут что-то еще, и мои подозрения усилились с похищением госпожи Марии...
Орден давно хочет развязать войну, это же очевидно, — хрипло пролаял Даллес, появившись в дверном проеме. Он все еще ходил с горлом, перемотанным побуревшим полотенцем, но уже мог говорить. К сожалению Андрея.
Уильям зло смотрел на них, скрестив руки на груди. Андрей не удержался и похлопал по дивану рядом с собой:
Уилли, садись, не стой там.
Скрип его зубов был слышен даже сюда. Даллес старательно избегал его, стараясь держаться как можно дальше. И стал носить за поясом револьвер с длинным дулом. Андрея это развлекало даже в такой далеко не веселый момент.
Уилли, кто же так войны развязывает? — снисходительно сказал он. — Хотели бы войны — напали бы первыми.
Да голову они всем морочат...
Но не с целью развязать войну, — перебил его Иеремия. — Ты уже начинаешь думать, но немного не в ту сторону. Не всегда агрессия означает начало военных действий и желание устроить бойню. Совет все еще мнется и не решается действовать. Безликий рассчитывает именно на это, на то, что Совет Девяти Лордов боится и не хочет войны... Но очевидно же, что Ордену в прямых столкновениях не выстоять. У них только и есть, что пушечное мясо да безмозглые химеры, которыми они сами не в состоянии управлять. Пускают пыль глаза они не хуже Германии на последней Олимпиаде, а на деле — пшик. Молохи с дарами сами в состоянии о себе позаботиться. Им нет никакого проку вступать в Орден, сам должен понимать. А звероподобные уроды и лишенные даров бродяги, которые ради крова и денег к ним примыкают, не противники ни мне, ни ему, — он махнул рукой в сторону Андрея, — ни даже тебе.
Их спор прервал звонок в дверь. Пришел монтер, чтобы установить новый аппарат. Иеремия вопросительно посмотрел на Андрея, ожидая его решения. К собственному удивлению он заколебался. Интересно, что бы ему посоветовал Винцентий?
Сколько мне нужно тебе заплатить, чтобы ты сказал мне правду? — нервно спросил он. Хромой усмехнулся:
Спасти вашу сестру, не снисходя к переговорам с Зильвией, уже входит в мои интересы. Вы должны помнить, что я представляю не Совет, а гильдию убийц. Йотуну интересно не поддержать Совет, а угомонить Безликого. Чтобы понять его планы, нужно нарушить их ход, заставить исполнителей ошибаться. Если мы будем играть им на руку, то ничего не узнаем. Да и... Я сам полагаю, что на, хм, переговоры с Зильвией у вас свои планы... — его глаза странно сверкнули. — Ждите посланника с письмом от нее, он-то найдет вас хоть здесь, хоть в Киеве. Заодно расспросите обо всем, что он видел... А видел он побольше Хью, уж поверьте.
И Андрей... согласился. Оставался еще один важный звонок, но его можно было сделать и из телефонной будки.
 
Мне кажется, я тебя знаю… — сев в машину, Андрей задумчиво пощелкал пальцами. — Лицо знакомое. Ты ведь не новенький?
Этих комиссаров, которые служили передаточными звеньями между верхушкой компартии и Андреем, сменилось уже несколько штук. Имени первого он не помнил. Помнил только, что он был низкорослым, лысеющим и всюду совал свой нос. У следующего была фамилия Морозов, он был высоким и с пышной шевелюрой, но нос совал во все точно так же. А третий…
Илья Федорович. Сергиенко, — напомнил комиссар, слегка хмурясь. Его порой коробило, что юный с виду Андрей обращался к нему на «ты».
Точно! У тебя раньше были… усы, кажется.
Пришлось сбрить. Жене не нравилось, — говорил он обо всем сухо и кратко. Этот комиссар нравился Андрею больше всего за патологическое безразличие к происходящему вокруг. Он, кажется, не удивился бы, даже если бы ему явилось целое ангельское войско. Даже когда Андрей демонстративно ковырялся в зубах, комиссар мог равнодушно обсуждать погоду или последний съезд ЦК КПСС.
Сергиенко завел старенькую машину. Андрей проводил взглядом все более удалявшийся дом. Он казался пустым и мертвым, несмотря даже на заново высаженный сад. В окне мелькнуло чье-то лицо. Нельзя было сказать, что ему легко пришлось решение оставить гостей одних в доме, но выбора не было.
Ваш запрос был принят. Товарищ Сталин не слишком доволен вашим отъездом во время переговоров с Финляндией, но все же он дал положительный ответ... Понадобится некоторое время, но, возможно, уже следующей ночью вы сможете уехать. Вам ведь нужны не просто билеты на поезд.
Да, нам нужен целый вагон. Чтобы никто не мешал. Не бродил. Выезд ночью. Сойти мы тоже должны ночью, — Андрей еще раз отрывисто повторял условия. Он не мог ждать. Каждый день, каждый час были на счету. — И из Киева нужен будет поезд на Варшаву. По первому требованию. Никаких проверок на границах.
Сергиенко только кивал. Они остановились на светофоре.
Там сзади папка.
Андрей схватил ее и принялся распутывать завязки.
Транспорт будет. Что-то еще? Документы?
Да не нужны документы, если проверок не будет, — он, наконец, разорвал веревочки и достал несколько прошитых листков. Прошитых пачек было всего две. В одной список имен, в другой — что-то похожее на отчет. — Хотя, если успеют, пусть делают… Это моя плата? Я еще легко отделался, да?
Он рассмеялся, оскалив зубы. Комиссар был все также невозмутим, но в темных глазах, будто впервые, появились какие-то эмоции.
Что тут у нас? Список неугодных советской власти… Расстрелять, наверное, нет оснований. Удалось накопать максимум на ссылку. Ничего себе вы их собрали. Больше тридцати фамилий. Как повезете?
Поездом на Норильск. Отдельным вагоном.
Товарняком? Понятно. Посуда есть?
Там сзади…
За окнами автомобиля гудел город. Сверкали витрины магазинов.
Андрей прокусил палец и прижал к горлышку жестяной фляжки, выжимая кровь.
Подмешаете в воду. Разбавляйте побольше, не жалейте. Просто, чтобы остался привкус у воды. Этого будет достаточно, — приходилось следить, чтобы ранка не затягивалась. На всю кабину воняло горькой гнилью, запаха которой комиссар не слышал. — На обращение уйдет три дня… четыре при такой дозировке….
Но что если… Они будут опасны?
Не будут. С твоим предшественником мы пробовали такое неоднократно. После обращения никто не опасен. Вряд ли они даже успеют понять, что случилось. Только отдраивать вагон долго будете.
Комиссар опал с лица. Андрей, наконец, закрутил пробку и пояснил:
От них не останется даже пепла. Но все эти три-четыре дня их будет тошнить, да и обгадят они там все.
Это происходит… так? — кажется, это был первый раз, когда комиссар проявил какой-либо интерес к его природе. Андрей раньше не задавался вопросом, что Сергиенко думал о нем, догадывался ли, что есть и другие такие же.
Смерть никогда не происходит красиво.
Бросив фляжку на заднее кресло. Андрей переключился на оставшиеся документы. Краем глаза он видел, как Сергиенко незаметно обтирает лоб ладонью. Кажется, его взволновало это сравнение.
И… у вас так было?
Из кустов не вылезал, — подтвердил Андрей, уткнувшись в документы. Машину трясло, и ему было тяжело следить за текстом. — Останови-ка, мне неудобно на ходу читать.
Похоже, это был отчет со строительства новой станции метро. К нему был подшит отчет милиции с места происшествия. Жалобы строителей на то, что по ночам в туннеле мелькают странные тени. Позавчера пропал один из строителей, который задержался после смены. Сегодня нашли растерзанное тело еще одного.
Так уж вышло, что я сам собирался вам звонить, когда мне этот отчет дали. Видите, красная маркировка?
Вижу. Сам говорил их ставить, если будут проблемы в метро. Далась вам эта дрянь. Так глубоко землю рыть. Зачем это нужно? Вот и дорылись, — Андрей не скрывал своего раздражения. Он всячески старался препятствовать проекту метро, но его никто не слушал. Нельзя было копать землю прямо над туннелями извергов. — Наверняка еще дорылись до какого-то хода? Да, вижу, что дорылись.
Не раз Андрея мучили кошмары. Черная река тварей, которых не мог породить ни один извращенный разум, вырывалась потоком из станций метро, затопляла улицы, разрывала всех, кто попадался им на пути. Он сражался с ними, но поток не кончался… Никто не знал, сколько химер сбежало под землю после смерти Тристана — лидера извергов — возможно, их там были десятки, сотни тысяч. Сеть туннелей извергов расползлась от Днепра и до Урала и могла легко вместить их всех.
К счастью, «красные маркировки» появлялись крайне редко.
Нужно выяснить, что это. Оправдана ли красная маркировка, — сказал Сергиенко с осторожностью, видя реакцию Андрея. — Если оправдана, то ликвидировать опасность.
Первой реакцией было отказаться. Он мог пострадать. Если с ним что-то случится, как он сможет помочь Марии? Зильвия Кох где-то далеко смеялась, скаля белые зубы. Неужели он превратился в труса? Раньше он не боялся так этих безмозглых тварей.
Езжай скорее, — буркнул он. — У меня не так много времени.
Верно, времени было в обрез.
На уже достроенной станции и у входа в туннель было пусто. Ни людей, ни строительных инструментов. Вход на станцию перекрыт табличкой «хода нет». На всякий случай забрав у Сергиенко спички, Андрей пошел по недостроенным путям. Линии для освещения работали с перебоями, изредка вспыхивая, как лампа в квартире Наташи. В этих вспышках ему мерещились пятна крови, хотя тело было найдено намного дальше. У входа в туннель извергов.
Он не чувствовал запаха химеры, хотя от них обычно несло гнилой кровью, как и от молохов. В туннеле гулял такой ветер, что хлопали тяжелые полы кожаного пальто. Но кроме ветра Андрей ничего не слышал. Неужто, химера насытилась и удрала в туннель? Тогда ее можно будет поджидать месяцами. Этим тварям кровь была практически не нужна. И никакая сила не заставила бы Андрея уйти в туннель извергов дальше, чем на двадцать метров.
От удара носком сапога по рельсам, бряцая, прокатился стальной прут. Неплохая мысль. Андрей поднял прут и пошел дальше, волоча его за собой. Шума было предостаточно, чтобы заинтересовать эту тварь. Но она не показалась до тех пор, пока он не дошел до туннеля. Ее туннеля.
Очертания черной дыры, даже, скорее, ниши в стене. Свет ламп сюда уже почти не доходил. А в самом туннеле он даже своей руки не разглядел бы. Пришлось бы полагаться только на слух и обоняние. Или спички комиссара.
Он подошел к дыре почти вплотную, всматриваясь в непроглядную тьму. Такой животный страх давно был ему непривычен. Страх за Марию отдавал яростью и вожделением. А так он боялся лишь монгола первые несколько лет. Пока страх не сменился ненавистью. Сейчас же девятилетний он будто снова смотрел в его глаза — такие же черные, как этот туннель.
Чиркнула спичка.
То, что было потом, случилось слишком быстро. Он схватился с химерой, тенью выскочившей из туннеля, и повалил ее на рельсы. Химера валяла и таскала его по стенам, пытаясь сбросить. Ему удалось удержаться и не дать себя укусить или оцарапать. Обвив ногами ее шею, он вонзил когти прямо в треснувшие кости черепа. Такие же хрупкие, как у человека. Раздавить череп химеры ему удалось очень быстро.
Сергиенко начал медленно сползать по колонне, увидев тело, которое Андрей выволок на недостроенную платформу.
Химера напоминала странного зверя с волчьей головой, от которой мало что осталось, и раздвоенным гибким телом. Из-под мохнатого брюха торчали лапы с человеческими кистями. Андрей, присев, осторожно вытянул одну из лап и, щурясь, стал осматривать когти.
Подходи, комиссар, не бойся… Она уже не кусается.
Что это?
Это коренные жители метро, — Андрей сам улыбнулся своей шутке.
Сергиенко вернул на лицо прежнее невозмутимое выражение и бочком подошел ближе к химере. Должно быть, подыскал рациональный довод, который мог его в достаточной степени успокоить. Все люди делали так.
Посвети спичкой… Ага, только не слишком близко, а то вспыхнет.
Пляшущее пятно света помогло лучше разглядеть тонкие желобки на когтях. Андрей тут же бросил лапу и поспешно осмотрел ладони — не оцарапался ли? Сергиенко отскочил в сторону, выронив спичку и выругавшись.
Еще одну… теперь поближе к морде.
Отважному комиссару пришлось собрать в кучу всю смелость, чтобы пододвинуться ближе к оскаленной пасти.
Что вы делаете?
Тебе же нужно предоставить виновника торжества, ведь так? Мне же нужен поезд, так? Значит, нельзя дать повод думать, что я профилонил…
Зубы оказались обычными. Без яда. Вблизи морда химеры еще сильнее напоминала волчью. Даже уцелевший глаз был желтым с черными уголками. Это была первая химера, которую Андрей видел вблизи. После побоища у логова извергов химеры разбежались. А тех, что попадались ему раньше, он предпочитал не разглядывать. Какой же была фантазия у извергов! Казалось, тот, кто делал «кокон» не погнушался слепить воедино, как минимум, троих или четверых существ. В Ордене химеры были другого толка. Менее звероподобные, попадались даже разумные — именно ради этого их плодили в таком количестве. Но чаще всего выходили такие же безмозглые звери, как у извергов.
Андрей провел ладонью по залитому кровью меху на морде и сунул руку в пасть, выдергивая один из зубов. Жаль, что он не нашел в оборотнях таких же союзников, как Орден — в химерах. Оборотни слишком долго растут и слишком легко умирают, но если… все сделать правильно, то для молохов они будут опаснее любых химер…
Волчья голова сталкивала его к одной и той же мысли… Возможно, он все же сможет спасти Марию…
Мало ли я натворил ради тебя? Неужели ты толкнешь меня к еще одному греху?
Андрей Николаевич?
Голос комиссара доносился как из бочки. Андрей перевел взгляд с оскаленной морды на клык у себя на ладони… потом на комиссара. Его мысли крутились вокруг того шанса… Как с Матвеем. Один человек, который переломил ход событий. Встряхнув головой, Андрей протянул комиссару клык.
Спрячешь в ящик или в тряпки. На солнце сгорит вмиг. Дай-ка спички.
Огненная точка упала на мохнатую спину химеры, и шерсть вспыхнула, как промасленная газета. Не так, как тлеет шерсть или волосы. Заполыхал настоящий костер, перекинувшись даже на кровавую полосу на платформе.
И следа не останется, — Андрей, не мигая, смотрел на пламя. — Отвези-ка меня в еще одно место, комиссар.
 
Дверь долго не открывали. Андрей стучал так громко, что выглянула даже соседка — дурно пахнущая старуха в выцветшем халате — и тут же спряталась, увидев комиссара. Громко защелкали замки, на которые она поспешно заперлась. Когда она начала неразборчиво бубнить что-то, Андрей ощутил неприятный стылый холод вдоль позвоночника и, не сдержавшись, заорал:
Иди спать, старая дура.
Комиссар странно на него посмотрел, но ничего не сказал. Холод расползался дальше, мурашками, казалось, покрывались даже внутренности, гудело в голове. Андрей стиснул зубы и поежился, растирая плечи. Пока старой кошелке не надоест молиться перед воображаемым арестом, это не прекратится. Силы понемногу вытекали из него, как из разбитой чашки. Оставалось надеяться, что это продлится недолго. Люди иногда чрезмерно увлекаются общением с Создателем.
Он стукнул в дверь еще пару раз и устало привалился к косяку. Возможно, вместо Веры следовало взять эту особо усердную бабку? А ведь это она его только краем зацепила… Комиссар задумчиво чистил ногти. Наконец, у Бестужевых кто-то зашаркал, и дверь приоткрылась. В щели виднелись только сонно прищуренный глаз, нежная персиковая щека и темный локон.
Андрей... Что ты тут делаешь? Все спят уже, — хриплый шепот Веры напомнил ему голос Марии. Даже в груди что-то сжалось. На эту секунду, что он обознался, внутри снова полыхнул знакомый жар, прогнав озноб и накатившую усталость. Он почти увидел, как толкает дверь и прижимает к себе Марию. Почти почувствовал горький вкус израненных его зубами губ... Но дверь открылась шире и наваждение тут же спало. Вера посторонилась, и он переступил через порог. Комиссар мышью скользнул следом.
Что-то случилось? Почему ты... вы... так поздно? — она растеряно приглаживала стоявшие дыбом кудряшки. Стрелки на часах в коридоре показывали пол-первого ночи. Андрей не сразу вспомнил, зачем он тут. Его глаза жадно ощупывали Веру с ног до головы, выискивая сходство с сестрой. Откуда взялось то наваждение?
Собирайся, — хрипло сказал он. — Поедешь со мной в Киев.
В коридоре неожиданно стало светло и шумно. Ваня дернул за шнур светильника и, радостно щебеча, повис у него на ноге. Андрей разобрал только "Киев, мы едем в Киев" и "Не надо в школу". Из своей спальни выползла и зевавшая Нина. Увидев комиссара, она испуганно ойкнула и тут же вся подобралась. Вера же только стояла и удивленно хлопала ресницами.
Как Киев... Зачем? Я не могу завтра... Завтра школьные соревнования по волейболу. Я готовилась...
Да проходите же, не стойте в прихожей, — затарахтела Нина. Она потащила комиссара на кухню. — Чай будете? Есть печенье, правда, позавчерашнее... Ванька, иди в кровать. Чего ты, вообще, вскочил? И надень халат, Веруня! Титьки до пупа вывалила. Чужие люди в доме! Да проходите, проходите на кухню. Можете не разуваться.
Как-то в одночасье все расползлись по углам. Сергиенко ушел с Ниной на кухню, где тут же загремел чайник, и зашумела газом плита. Ваня, громко шлепая босыми пятками, закрылся у себя в спальне, но Андрей все равно слышал его шумное дыхание под дверью. В прихожей остались только Вера и Андрей.
Смутившись, она одернула сорочку и скрестила руки на груди. "Титьки до пупа" выступали под белой тканью двумя небольшими холмиками.
Пойдемте, сядем куда-нибудь… Пойдемте в гостиную.
Некогда. Пакуй вещи. Поезд будет либо сегодня, либо завтра вечером. Все, что нужно, объясню позже.
Но…
Час на сборы, — отрезал Андрей, посмотрев на часы.
Глава 3
Варшава, октябрь 1939г.
— …На самом деле, подкрасться было просто. Легче, чем мне казалось. Они там совсем расслабились в этой своей России. Думаю, у нее даже оружия не было. Но самое сложное было после. Сами думайте! Ну, оглушил я ее, ну, гвоздь вогнал в голову, не отходя далеко… А потом? Вы задумывались, как было потом? — Антонию казалось, что он слышал эту историю уже раз пять или шесть. В отличие от него, остальным это было только в удовольствие. Сержант каждый раз собирал себе компанию благодарных слушателей, частенько одних и тех же. Причем их не смущало то, что детали рассказа нередко менялись, чтобы история вышла более захватывающей.
Антоний незаметно подошел к сержанту со спины. Тот настолько увлекся, что даже не услышал стука костылей.
— …Была настоящая погоня! Мне пришлось украсть машину и ехать так до самой белоруской границы. Причем я должен был это успеть до восхода солнца!
Остальные картежники притихли: Ханс, Ландовский, двое венгров, которых Антоний не отличал друг от друга, и румын Симон Ионеску. «Карточный клуб» располагался в подвале, как раз по соседству с виновницей этой истории, поскольку Ада не одобряла азартных игр. Сам он пришел сыграть пару партий в покер и пощипать хотя бы венгров, которые еще не знали, как он умело прячет карты в рукавах. Но не в меру болтливый сержант слегка изменил его планы.
Кашлянув, Антоний, наконец, привлек его внимание. Юрген вскочил, вытянувшись по струночке.
Пройдемся?
Поднимался по лестнице Антоний с куда большим трудом, чем спускался. Без свидетелей он лишь слегка опирался на костыли — в основном, на сломанную ногу, чтобы меньше ныла. Но в присутствии Юргена или еще кого приходилось валиться на них всем весом, старательно морщась, кряхтя и шаркая. Ада бы не простила ему выздоровления через пару дней после возвращения сержанта.
Ты бы поаккуратнее, что ли, трепался… Наша гостья все слышит, — проворчал Антоний.
Да и пусть…
Не понимаешь или как? Меньше она услышит, меньше проблем будет… при отступлении, — если Ада не рассматривала такие варианты, то он сам только о них и думал. — И вообще, что ж ты врёшь столько? Нет, я конечно тоже люблю это дело. Ну, знаешь, приукрасить немножко. Если бы я рассказывал про Жеводанского Зверя все, как было, вряд ли я бы стал таким популярным.
Сержант помог ему подняться на последних ступеньках и открыл дверь. Холл сейчас мало отличался от подвала. Такой же темный, такой же воняющий затхлостью. Мраморный пол давно покрылся какими-то пятнами и грязью, ковры на лестнице запылились. Картины и статуи все снесли в хранилище. От былой красоты осталось только высоченное окно на площадке между первым и вторым этажом. Лунный свет, падая сквозь кусочки цветных стекол, раскрашивал холл пестрой мозаикой.
Несмотря на запустение, в холле постоянно толпились солдаты. Делились новостями, обменивались какими-то безделушками, слонялись без дела, курили, посыпая пеплом пол. В углу у давно потухшего камина — Ада считала свет слабостью смертных и «мяса» — часто собирались любители музыки. Найденная Ландовским гитара гуляла, в основном, по кругу между Евой, Шипом и сержантом венгров Иштваном, но иногда осмеливался за нее взяться и кто-то еще. Сейчас драл глотку какой-то незнакомый Антонию парнишка не то из венгров, не то из румын. Их он тоже не особо различал, запоминал только тех, кто знал немецкий.
Так почему же… — снова начал Юрген.
Да врать в меру надо, иначе не поверят, — Антоний добрел до одного из диванов, уже обтоптанного чьими-то сапогами, и сел. Сержант достал сигареты. — Вот что это за басни про погоню?
Так ведь если я буду все рассказывать, как было — это же не будет интересно. Ну, выследил я ее одну в городе, ну, подкрался, ну, дал по голове… Она пролежала всю дорогу с заточкой в голове, а я только звонил связным, менял поезда, паспорта и парики… Сами же говорите, что приукрасить можно.
На самом деле, было трудно признать, что Антония раздражали не враки и не невиданная доселе самоуверенность Юргена, которому явно нравилось чувствовать себя новым героем. У него даже осанка изменилась. Нет, его раздражало то, что сержант справился. Выпустив изо рта дым, Антоний украдкой рассматривал его, недоумевая — как… Как все же этот болван смог совладать с древним молохом? Он должен был погибнуть. Антоний и так, и эдак прокручивал все в голове, но понять, как это вышло, не мог.
Расскажи мне подробнее, что реально произошло. Как ты все-таки справился? Признайся, тебе ведь кто-то помогал, — вкрадчиво сказал Антоний, стряхивая пепел на пол.
Да нет, правда, я почти все сам сделал… Нет, конечно, без связных я бы сам не справился… Даже смешно, да? Сколько в этом деле от людей зависло. А так мне только Ева подсказала…
Подсказала что?
Юрген откинулся на спинку дивана и немного смущенно ответил:
Она обратила внимание, что наш запах сильнее, когда мы только поели. Я нарочно попостился всю дорогу до Москвы. Действительно, пахло уже не так сильно. Потом в гостинице долго в воде лежал, почти сутки, чтобы остатки запаха ушли. Ну, и взял потом у связного одежду, которую до этого человек носил… Понимаете? Я полностью замаскировался. Никто бы не понял, что в городе чужой молох.
Да, а схватил ты ее как? Как врасплох застал? — с нетерпением спросил Антоний. Идея с запахом казалась ему немного дурацкой, ему слабо верилось, что только это помогло.
На лавке она сидела и читала что-то. Я ее легко выследил. Поздняя ночь была, какая-то площадь. Вообще, ни души. Она меня не услышала или не заинтересовалась. Подкрался и воткнул ей заточку прямо в затылок. Тут же она и упала… А связные неподалеку с машиной ждали. Вывезли ее в другое место — не в гостиницу мою, а в квартиру какую-то… Нет. Я действительно трясся все эти несколько дней. Сидел там безвылазно.
Ладно, — Антоний отмахнулся. — Лучше про погони рассказывай. Это действительно скука смертная.
 
Осиновые «бусы» туго охватывали шею Медведицы, как терновый венец охватывал лоб Христа. Только их сплели не из терна, а из толстой колючей проволоки. Нанизанные между шипами кусочки осины издали не бросались в глаза. Она пыталась обмотать «бусы» разорванным на лохмотья низом платья, но безуспешно. Кровь из мелких ранок марала когда-то светлый воротничок, прикосновение осины не давало им заживать.
Проклятое дерево. По спине и хвосту Антония пробежала дрожь, вздыбливая шерсть.
То ли «бусы» совсем вытянули из нее силы, то ли она всегда была такой, но Медведица напоминала, скорее, чучело птицы. Запах гнилой крови стоял в воздухе. Запавшие глаза тускло поблескивали, как две стекляшки.
Она сидела неподвижно, сложив худые руки на коленях. Вся ее фигура тонула в пледе, который она набросила на плечи. Антонию стало не по себе. Неужели «бусы» делали ее такой… мертвой? Они могли сожрать с ее лица все краски, могли оставить тени под глазами и воспаленную красноту на веках… Но почему, чем дольше, тем сильнее ему казалось, что он видит тонкую маску, кое-как натянутую на морду какой-то жуткой твари? На лице Марии не отпечатались даже первые морщины, но молодой она не казалась.
Или все древние молохи были такими? Признаться, Антоний их и не видел, лишь раз в жизни на Ночи Посвящения. И то, предпочитал отводить глаза.
Он чувствовал себя как-то глупо, покачиваясь у двери на своих костылях. Впервые не знал, о чем говорить. За дверью мурлыкал себе под нос песенку очередной венгр, которого назначила Ада. Антоний не видел смысла в охране — сбежать пленница все равно бы не смогла. С «бусами» на шее она никогда не сломала бы дверь. И не смогла бы совладать даже с обычным человеком, не то, что с кем-то из молохов. Незамысловатое орудие эти «бусы», но немертвым оно заменяло самые прочные цепи.
Охранник бы все равно не понял, о чем они говорили, но Антоний молчал. Без «стены звука», которую ему не удалось незаметно утащить у Ады, их могли подслушать. Не венгр, так кто-то еще. А тут еще сама Медведица со своим пустым непроницаемым лицом. Сможет ли он расположить ее к себе? Боялась она его сейчас? Или ненавидела?
Неподвижная куча тряпья, а в ней — лишь маска и руки, будто птичьи лапы.
Антоний сделал шаг вперед, опуская руку в карман. Мария даже не моргнула. Потными пальцами он нащупал в кармане кулон, который сам же сорвал с ее шеи, и клочок бумажки.
Я подумал, это нужно вам вернуть, — сказал он, протягивая ей кулон и записку на раскрытой ладони и стараясь улыбнуться. — Вы потеряли… Вы понимаете меня? Говорите по-немецки?
Да, — хрипло каркнула Мария, облизывая потрескавшиеся губы.
Будто боясь, что Антоний отберет вещицу назад, она поспешно застегнула цепочку. Лишь убедившись, что она никуда не денется, соизволила посмотреть на записку. С помощью Евы, знавшей русский, Антоний накарябал там одно слово. «Друг».
 
«…Все изменения в организме молохов происходят постепенно. Первый этап занимает трое суток. Второй — три года. За это время полностью перестраиваются все системы жизнеобеспечения. Самые серьезные изменения касаются органов пищеварения. Постепенно подвергаются некрозу печень, селезенка и все пищеварительные железы, в то время, как желудок постепенно увеличивается в размерах. Кишечник более не принимает участия в процессе пищеварения, но выступает, как хранилище крови (которая постепенно сворачивается до желеобразного состояния), с годами увеличиваясь в размерах и сегментируясь», — Антоний, скрипя зубами, перевернул еще страничку. Последняя брошюрка Твардовского оказалась чем-то, вроде дневника, который был посвящен отчасти каким-то пространным измышлениям, отчасти — анатомическим записям и довольно отталкивающим зарисовкам. Он надеялся найти что-нибудь, что касалось древних молохов. И, что греха таить, попробовать нащупать след жида.
Вдоль полей шла запись: «Возможности практически изучить анатомию молоха старше пятисот лет пока не предвидится. Исходя из тенденции всех процессов, я предполагаю, что к определенному возрасту должны полностью исчезнуть (как?) за ненадобностью все органы, кроме сердца (которое значительно увеличивается в размерах), желудка и кишечника (которые, фактически, выполняют функцию хранилища крови). Легкие за исчезновением потребности в кислороде уменьшаются до минимально возможных размеров, освобождая место сердцу».
И еще одна: «Мне до сих пор не удалось понять сам механизм жизнедеятельности и связь между желудком и сердцем. Увеличенные артерии и вены объединяют их в единую систему подобно малому кругу кровообращения, но функциональности такой системы мне понять не… Я бы хотел еще раз проштудировать книгу Свена «О механизмах преобразования плоти», поскольку не все помню, но Марьян забрал с собой все книги. Мне удалось стащить только несколько из тех, что попали мне под руку, за что я до сих пор корю себя. Я хотел понять, есть ли в мире что-то, что заставит Марьяна меня возненавидеть, но лишь запятнал себя таким дурным делом, как кража».
Последняя запись, написанная чуть более неровным, чем обычно, почерком, обрывалась у середины страницы. Антоний разочарованно полистал брошюрку взад-вперед, но больше ничего не обнаружил.
Книжки Твардовского интересовали не его одного. Ада внимательно изучила каждую брошюрку вдоль и поперек прежде, чем убирать в сейф, но ее заинтересовали отнюдь не записи об оборотнях, не анатомические изыскания, а один-единственный абзац.
Посмотри, — подозвала она Антония. Длинный палец с ярко-красным ногтем скользнул по словам " Я бы хотел еще раз проштудировать книгу Свена «О механизмах преобразования плоти»". — Как он мог читать труды Свена?
Антоний только пожал плечами. В кои-то веки у него не вызвало раздражения упоминание имени Свена. Без сомнений, речь шла о том самом Свене, о генерале Ордена, ведь писателей в мире молохов можно было по пальцам перечесть, но... Что с того?
Ада бросила взгляд на портрет варшавских лордов. Он так и стоял у них в комнате, где она его бросила. Грудастая брюнетка, статный аристократ с проседью в волосах и бороде и... Твардовский. Еще живой и слабый человек.
Свен рассказывал мне однажды... — на этих словах голос Ады чуть потеплел. У Антония в груди противно екнуло. — На заре существования Ордена была распространена идея обращения близнецов. Даже родственники часто рождались с разными дарами, близнецы же — с одинаковыми. Инициаторами этой идеи и Матерями были Азур и Скарлет. Тогда еще думали, что сила передается по наследству новообращенным...
Антоний фыркнул. За эту глупую идею некоторые держались до сих пор.
Большинство близнецов оказались со слабыми дарами или вовсе без них. Таких Безликий предпочитал со временем убивать или прогонять восвояси. Но однажды им попались две девушки, которые превзошли все ожидания. Сестрам долго не позволяли обратить их. С тех пор мало, что поменялось, — с досадой добавила Ада. — Женщины слабые, женщины бесполезные, еще две женщины будут обузой... Безликий, Неопалимый и Свен придерживались этой точки зрения. Азур и Скарлет поддержал только Тристан.
Ада не была интересной рассказчицей, но эта история Антония внезапно увлекла. Казалось, она едва ли не дословно цитировала Свена — настолько это было непохоже на ее обычную манеру речи.
Свен уже даже не помнил, откуда они родом. И имена у обеих были такие, что не угадаешь. Одну звали Иоанна, другую — Мария. Поначалу казалось, что нет у них никакого дара. Разгневавшись, Безликий хотел прогнать всех четверых, но Неопалимому удалось его утихомирить. Тогда он не знал, что спустя пару сотен лет Азур и Скарлет поставят Безликого выше кузена и отрекутся от родной крови.
Иоанна же и Мария постепенно менялись. Они оказались уродами, как Безликий, Сестры и Свен. Их тела постепенно покрывала чешуя, росли когти, выпадали волосы. Вместо волос росли щитки и рога, как у драконов с гравюр. Тогда же у них проснулся и дар, который восхитил всех прочих, особенно же Безликого. Если Безликий мог красть лица тех, чью кровь он пил, то Иоанна и Мария могли силой воли полностью менять свой облик. Их приняли. Свен учил их читать и считать, как когда-то учил Азур и Скарлет. Обе проявили способности к наукам и невероятную тягу к знаниям. Они жадно вбирали все, что рассказывали им старшие, как иссхошийся лесной мох вбирает в себя влагу первых дождей. Они же и убедили Свена и Тристана записывать все их труды. Они стали охотницами за книгами. Их не интересовали деньги и драгоценности. Книги, по их мнению, были куда дороже, ведь молохи писали очень мало, предпочитая хранить все знания у себя в голове. Так появилась большая библиотека Ордена. Тогда уже Безликий прекратил свои странствия, отбив себе Вену и создав там первую резиденцию Ордена.
Тогда же они постепенно замыкались друг на друге. Их привязанность, казалось, была даже сильнее, чем у Азур и Скарлет. Когда возник заговор? Этого не знали. Не знали и того, что стало причиной, ведь Иоанна и Мария никогда не высказывали недовольства. Однажды они просто исчезли. А с ними исчезли и все книги. Возможно, Иоанна и Мария считали, что эти книги принадлежат им по праву, ведь они их собирали, но Безликий думал иначе. За сестрами объявили охоту, но безуспешно. Их талант к смене облика помог им скрыться… Эта история со временем забылась, и к ней потеряли интерес, — закончила Ада. — Но Безликий до сих пор зол. Не из-за книг, скорее просто потому, что его так легко обманули.
И ты думаешь, что Иоанна и Мария — это варшавские лорды? Из-за какой-то книги?
Он снова с сомнением посмотрел на портрет. Если они могли легко менять облик, то стать Марьяном для одной из них не стало бы проблемой.
Хочешь помочь Безликому взять реванш?
Почему бы и нет, — оскалилась Ада. — Всем известно, что варшавские лорды сбежали в Эдинбург. Пусть потреплют их чуток... Побаламутят немного Совет. Может, и еврейчик твой к ним тоже сбежал. Ты ведь тоже не отказался бы от реванша?
Приняв такое решение, Ада уехала в город, на телеграфную станцию, чтобы передать эту информацию в Орден. Для такого рода новостей независимого посланника никто не вызывал, да и телеграф поляки уже успели наладить.
Антоний не стал упускать такую возможность. Он вытащил из сейфа "стену звука", похожую на маленький детский волчок, и с такой поспешностью бросился к пленнице, что едва не забыл костыли.
Добираться из кабинета до подвалов было куда дальше, чем из спальни. Антонию пришлось здорово поплутать. Подопечные Дьявольских сестер выстроили настоящий замок, с множеством путаных переходов и галерей. После истории Ады становилось ясно, почему они бросили все и сбежали. Орден не прощает беглецов и предателей. На памяти Антония их всегда ловили и устраивали публичные казни или жестокие игрища с участием химер на мюнхенской арене под Марсштрассе.
Интересно, а так ли уж Безликий не догадывался, где скрывались беглянки? Может быть, недаром плацдармом для дальнейших движений была выбрана Варшава? Ведь лорды крайне неохотно бросали свои дома и вот так сбегали, предпочитая договариваться или сражаться.
Задумавшись, Антоний забывал опираться на костыли и просто шел вперед, изредка постукивая ими по полу. Ноги сами несли его к подвалу. Лишь оказавшись носом к носу с охранником, он понял, что не знает, как разговорить Медведицу. О чем, вообще, с ней можно говорить? Стылый холод пополз по спине. Казалось, труп будет куда более сговорчивым собеседником. Он оставил ей записку, но так и не понял ее реакции. Ее лицо осталось таким же непроницаемым, как и раньше.
Флеш-рояль? Эрман, да ты чертов шулер! — донеслись глухие голоса из "карточного клуба". Судя по шуму, опрокинули стол и началась какая-то потасовка. Антоний с интересом заглянул к картежникам. Иштван и двое венгров пытались взять в кольцо дружелюбно улыбавшегося Ханса.
Тише, девочки, — цыкнул он на молохов, открывая пошире дверь. — Хотите, чтобы капитанша услышала?
Этого было достаточно, чтобы все стушевались. Но Иштван все равно злобно скалился, сжимая и разжимая кулаки. Антоний, картинно кривясь, вошел и тяжело рухнул в кресло. Дорогие кресла, обитые кожей, сюда натаскали со всего дома, но вот вместо стола был какой-то ящик, на котором стояла керосинка. Облезлую кирпичную стену украшала картина в дорогой раме: обнаженная блондинка, входящая в озеро. Вода плескалась у самых ее бедер, почти полностью скрывая самое сокровенное место. Казалось, еще движение воды — и станет видна розоватая щель среди светлых, почти белых волос (совсем, как у Ады). Антоний каждый раз жадно таращился девушке между ног, будто надеясь, что именно в этот раз он сможет что-то разглядеть.
Антоний взял со стола несколько карт. Фирменный крап Ханса. У него была точно такая же колода в кармане плаща.
Мысль ему пришла в голову до неожиданности простая. Он едва не вскочил с кресла, но в последний момент заставил себя скривиться, покряхтеть и взяться за костыли. Напоследок велев игрокам либо играть в карты цивилизованно, либо расходиться (после чего Ханс ему хитро подмигнул — они нередко делили выигрыши между собой), он снова предстал перед дверью в логово медведя.
Мария, против его ожиданий, не сидела на кушетке в прежней позе, а мерила шагами комнатку. Высокая и прямая, как палка. Она оказалась выше Ады. Очень худая. Округлости, которые пристало иметь женщине, почти не бросались в глаза. Двигалась она резко и нервно, совсем не напоминая безжизненного истукана, как в прошлый раз. Короткие темные волосы стояли дыбом.
Она обернулась. У Антония снова неприятно дрогнуло внутри, когда он встретился с ней взглядом. Пустые синие стекляшки, казалось, занимали пол-лица.
Решили меня голодом уморить? — тихо прохрипела она, застыв на месте. Ее лоб раскололся тончайшей морщинкой, которой предполагалось высказать настороженность и тревогу. Или что-то еще, о чем Антоний не догадывался.
Ч... что?
В два шага она пересекла комнату. Антонию понадобилась вся выдержка, чтобы напомнить себе о "бусах" и не выскочить за дверь, на которую еще даже не опустили засов, но Мария всего лишь схватила его за руку. Ладонь оказалась горячей.
Мне нужна кровь.
Казалось, она просто не может говорить громко. От хриплого полушепота у Антония по коже бежали мурашки. Вблизи от нее еще сильнее несло подтухшей кровью.
Такая же отталкивающая, как и прежде, но Антоний вдруг себе ясно представил, как она припадает потрескавшимися губами к его шее, будто в поцелуе. По телу прошла горячая дрожь. Мария, будто угадав его мысль, отстранилась, полыхнув пожелтевшими глазами.
Собравшись с мыслями, он понял, зачем она взяла его за руку. Молохи, будто ящерицы (Твардовский предпочитал сравнение с пиявками), не обладают своим теплом. Их кожа бывает горячей, только когда они голодны. Крайне голодны.
"Подобное явление не поддается никаким законам природы. Кровь живого человека должна нас согревать, но она, напротив, остужает. С другой стороны, никаким законам природы не поддается наша смерть от голода или солнечных лучей... все наше существование".
Не может быть, — глубокомысленно сказал Антоний, пытаясь скрыть почти мальчишеское смущение. — Древние молохи дольше живут без крови. У вас должны быть большие... эти... запасы. Я читал.
Глаза Марии округлились. Будто треснула маска, обнажив сразу испуг, удивление и тревогу.
Откуда вы...
Не дав ей договорить, он стремительно встряхнул ее за плечо и приложил палец к губам. И так за дверью было подозрительно тихо.
"Стену звука" пришлось поставить на пол. Он отложил костыли и присел.
Крохотный волчок, повинуясь движению рычажка, закрутился вокруг своей оси. Чем быстрее он раскручивался, тем ярче сиял теплым желтым светом. Сияние рассыпалось яркими, неровными пятнами, которые заскользили по стенам, потолку и полу, и в этих пятнах звучало неразборчивое бормотание различных голосов, в котором угадывались и их голоса в том числе. Теперь стражник и все в здании, кто пожелает прислушаться, услышат лишь неразборчивый тихий разговор, не представляющий интереса. Кроме "стен звука" Кудесник Олаф создавал еще и "молчальники", которые лишь не пропускали звук за пределы комнаты. Но полная тишина чужда слуху молоха, поэтому эти "глухие пятна" сразу выдавали себя. Все же хорошо, что Аде выдали с собой не "молчальник". Любое подозрение зн сговор с пленницей закончилось бы для Антония очень плохо.
Едва "стена звука" сделала несколько оборотов, как Мария повторила:
Откуда вы это знаете?
Ему это показалось странным. Разве речь шла о каком-то важном секрете? С другой стороны, Мария сама пошла на контакт, пусть даже по такой причине.
Это все знают, — схитрил Антоний, чуть усмехнувшись. Что из его слов так ее взволновало?
Мария смерила его пронзительным взглядом, сделала пару шагов по тесной комнатушке и скрестила руки на груди. Антоний же, напротив, расслабился. Она удивлялась, она волновалась, она нервничала — она не была тем монстром, который ему померещился вначале. Нужно было лишь... не всматриваться в лишенное возраста лицо, чтобы этот морок не возвращался. В конце концов, он точно такое же порождение ночи.
Неправда, — наконец сказала она. — Только несколько молохов знали про запасы. Он... пока не предавал свои исследования огласке.
Все прочие эмоции и мысли Антония будто выдуло ветром из головы.
Вы его знаете?! Твардовского?
Он сам не понял, как подскочил к Марии, едва не опрокинув "стену", и схватил ее за плечи. В голове ураганом проносились тысячи вопросов. Она знает Твардовского! Она знает, кто он и... И что дальше?
Наверное, эта перемена оказалась очень явной. Мария смотрела на него будто бы с сочувствием.
Вы общались с ним? — спросила она. Но больше ничего не сказала.
Мы чуть не убили друг друга, — мрачно ответил Антоний, с отвращением чувствуя, как внутри все переворачивается от воспоминаний. От страха, от ненависти и от... восхищения, которое незнамо откуда взялось. Это чувство будто нашептали ему на ухо, навязали, повесили на шею неподъемным камнем. И чем дальше, тем сильнее это чувство врастало в него, становясь таким же привычным и будто бы правильным, как любовь и уважение к старому другу.
Вы общались с ним? — повторила она, словно не услышав. — Разговаривали?
Антоний в сердцах пнул костыли.
Да! Это имеет значение?! Он мне одно слово повторял, как попугай! "Уходи", да "уходи"! Расскажи мне о нем! Расскажи то, что знаешь, но только не томи. Кто он, откуда и как мне его найти?
Зачем ты хочешь его найти?
Я... я не знаю! Я чувствую, что это будет правильно, — он выложил все, как на ладони, и сжал зубы.
Губы Марии тронула горькая усмешка.
Почему ты так смотришь на меня?
Он растеряно сел на кушетку. Мария стояла напротив, задумчиво кусая ноготь.
Он назвал это "обаянием дьявола", — осторожно начала она. Было видно, что ей чужды длительные объяснения. — Это трудно объяснить. Вскоре после обращения он стал замечать, что его отец, Марьян, да и Катаржина стали относиться к нему с особым трепетом, внимать каждому его слову, одобрять и поощрять все, что он делал... Это было не в их характере. Следом он стал замечать это за каждым, с кем обменялся хотя бы парой слов. Им начинали восхищаться, к нему начинали тянуться. Он становился объектом для подражания. Что бы он ни делал, что бы ни говорил, даже что-либо скверное и отталкивающее, это все равно трактовалось в его пользу...
А ты?
Неужели на нее даже эта чертовщина не действовала?
Когда я видела его в последний раз, он еще был человеком, — Мария покачала головой и только сейчас заметила, каким колтуном свалялись ее волосы. Она принялась распутывать их пальцами. — После мы говорили только по телефону...
Антоний слушал ее, не перебивая. Наверное, с таким же чувством папаша Шастель слушал проповеди кюре о Всевышнем.
Я не знала, что с ним случилось... После оккупации Варшавы мы потеряли всякую связь. Я знала только то, что он не сбежал вместе с Марьяном. Что... с ним случилось?
Я не знаю, — прошептал Антоний зачарованно. Он выложил ей все, что случилось в ту ночь. Даже забыл приукрасить. Об охоте, о встрече у лачуги, о короткой драке и последующей погоне. И том, что его так и не смогли найти. Собравшись с мыслями, он спросил:
Но почему он напал на меня? Если знал о том, что я... эээ...
Мария так и стояла над ним, застыв, будто статуя.
Я бы хотела тебе ответить. По правде сказать, я даже не знаю, о чем ты. Он никогда не упоминал...
Как его хоть зовут-то?! А то все "он", да "он".
Абель. Но он предпочитает, чтобы его звали на иудейский лад. Хевель.
Хевель. Хевель Твардовский. Вместе имя и фамилия звучали чуждо, разваливаясь, как две половинки разрезанного яблока.
Он и сам не заметил, как разговор перетек на жида. На Хевеля. Слова о том, что все его чувства навязаны извне, быстро улетучились из его головы. Он вдруг вспомнил про Аду. Если бы у него было это "обаяние дьявола", она бы его полюбила так, как любит Свена?
А затем он вспомнил и о том, зачем, вообще, пришел сюда. Он пытался стряхнуть с себя мысли о Хевеле, но пока безуспешно. Щупальцами они обволакивали его и тянули в какой-то непонятный дурман.
Ты все еще хочешь его найти? — он понял, что Мария повторила этот вопрос дважды. — Теперь, когда знаешь, откуда это желание?
Антоний не ответил. Не сказать, чтобы этот вопрос его сильно отрезвил. Отрезвила скорее мысль о том, что раз Мария так доверительно говорит с ним (даже перешла на "ты" ), то, может быть, его миссия выполнена? Она достаточно к нему расположена — ведь она верит во всесильность дара Хевеля. Или нет?
Я подумаю над этим, — натянуто улыбнулся он, вставая с кушетки. Смятый плед валялся рядом.
Почему ты притворяешься хромым?
Что?
Ты мог хромать после схватки с Хевелем. Но я знаю другого хромого молоха. Он не может нормально ходить без трости, не может так легко садиться на пол.
Он порадовался, что она сама перевела тему в нужное русло.
Потому что я хотел спасти вас.
Брови Марии дрогнули.
Моя напарница, прямо сказать, слегка обезумела и готова пойти на все, чтобы между нашими... организациями началась война. Я был против, пытался отговорить ее... ситуация с Хевелем удачно подвернулась. Я притворился, что не в состоянии выполнить это дело... Притворяться мне и не нужно. Мои раны заживают очень долго. Но Ад... моя напарница все равно не могла отказаться от этой идеи. Я сумел только убедить ее не убивать вас, а лишь взять в заложники. И предложил взамен себя самого бестолкового и несамостоятельного молоха в Ордене... Но он справился, к большому моему сожалению. Теперь моя цель — как можно скорее воссоединить вас с братом, чтобы он раздумал нас всех убивать. Признаться, я не ждал, что разговор с ним приведет мою напарницу в такое замешательство... Она молода и амбициозна, — "И мечтает соблазнить чудище таким вот нетривиальным способом". — Она даже не поговорила с вами ни разу, хотя и хотела вытянуть из вас какую-нибудь полезную информацию. Признаться, мне кажется, что она теперь просто боится, хоть это и не заставило ее передумать.
Правильно боится.
От этих слов дохнуло холодом. На него снова смотрело чудовище с мертвыми глазами. Оно взялось бледными восковыми пальцами за "бусы", будто пытаясь их сдернуть. Между пальцев выступила кровь.
Он убьет ее и всех вас.
Я здесь, чтобы вернуть вас ему и не допустить этого. И я надеюсь, что вы примете все, что я сказал, и поможете мне этого избежать. Никто в этом здании не должен умереть из-за амбиций тупой бабы. Я уж, точно, не собираюсь...
Он осекся, подумав о том, а точно ли Мария расположилась к нему? Он так увлекся беседой о Хевеле, что даже не следил за ее выражением лица. С трудом он выдавливал из себя слова дальше, едва ворочая их, как тяжелые камни:
Я сделаю все, чтобы сберечь свою шкуру, как бы это паскудно не звучало. Поэтому будьте готовы бежать со мной, как только я приду за вами. Я все подготовлю, чтобы благополучно довезти вас домой... Я не доверяю независимому посланнику. Мне кажется, моя напарница его подкупила.
Антоний подошел к двери и взял костыли. Пора было уходить.
Я хочу спасти и вас, и себя... А пока отправлю кого-нибудь вам за кровью.
Рычажок "стены звука" был теплым. Вращение остановилось, едва Антоний его коснулся. Потухли желтые блики на стенах, повисла тишина. Он взял волчок и спрятал в карман плаща, наткнувшись на колоду карт. Он с усмешкой вспомнил свой первый план. Предложить ей сыграть в карты. Развлечься. И понадеяться, что она расслабится в достаточной степени, чтобы открыться его желанию спасти их обоих. А вышло все куда лучше, чем затевалось.
Но, уже поднявшись наверх, он снова вспомнил, что совсем не следил за ней. Сначала боялся смотреть ей в лицо. Затем отвлекся. Что, если ему все ее эмоции просто примерещились?
Глава 4
Москва, октябрь 1939г.
Вера стояла на краю пустой платформы и смотрела, как к составу подсоединяют последний вагон, выкрашенный темно-зеленой краской. Клубы пара, вонь, лязг и шум удерживали Андрея подальше от поездов. Но юную волчицу, чей силуэт чернел в грязно-белом облаке, это мало беспокоило.
Андрей подтолкнул ногой край ее сумки и отвернулся. Иеремия стоял неподвижно, будто статуя, лишь изредка постукивая тростью по бетону. Уильям докуривал сигарету. Его бледный кадык время от времени вздрагивал, будто умирающая рыбина.
Все молчали и терпеливо ждали.
Вагон, наконец, подсоединили к составу. Каждое окно закрывала глухая шторка. Вместо проводника дверь вагона открыл комиссар Сергиенко, он же вошел первым, помогая Вере затащить сумку наверх. Сумка, надо сказать, была небольшой, меньше, чем та, что тащил Андрей, но он все равно вызверился. Как и на то, что Вера, на его вкус, слишком нарядилась.
Не на прогулку едем, — зло бросил он, когда она вышла в прихожую. Переодеться и выложить часть вещей он ей не дал. Не было времени.
В тот вечер его выводила из себя любая мелочь. Еще несколько грубых замечаний едва не довели Веру до слез. Он без конца придирался к Уильяму, который не смог связаться с Хью перед отъездом. Пытался задирать Иеремию, который воспринимал все его колкости с издевательским спокойствием.
Он не знал, чего больше в этой злости. Волнения или беспомощности. Андрей постоянно спрашивал себя, как бы все складывалось, если бы рядом был Винцентий. Может быть, были и другие пути, которых он сам просто не замечал, но которые мог бы заметить рыцарь. Ведь и ему Мария была не чужой. Пусть она не была ему сестрой по роду, но она была ему сестрой по крови. Кто сказал, что хромому можно доверять спасение Марии? Что на него можно хоть чуточку положиться? В здравом уме и твердой памяти никто и никогда не доверился бы убийцам Йотуна. Иеремия преследовал свои цели, и Андрей это хорошо понимал.
А кто остается, кроме него? Малыш Уилли? Бестолковый юнец, который всю жизнь бегает на поводке своего брата и который все время, что Андрей его видел, был озабочен только своими нарядами и игрой в покер.
Вера? Кроме шуток, кто бы положился на пятнадцатилетнюю девчонку, да еще и не слишком умную? Она могла стать лишь удобным и послушным орудием, но не более. Еще один грех на его плечи, но их там и так хватало. Он хотел всего лишь спасти свой мир, а это перевешивало любые угрызения совести.
Кроме одного. Если бы Винцентий был жив, возможно, он сказал бы: "Остановитесь, пан Андрей. Вы совершаете ошибку, полагаясь на киевских лордов и доверяя Иеремии". Или: "Вам нельзя действовать так в лоб. Вы можете погубить панну Марию. Не лучше ли устроить встречу с Зильвией и провести переговоры?".
Так он слушал воображаемого Винцентия уже не раз. Но голос мертвеца не мог предложить ему никаких вариантов, кроме обтекаемых "переговоров". Какие переговоры? О чем говорить с женщиной, которую он предпочел бы выпоторошить голыми руками? Оставалось надеяться, что цели Иеремии включали в себя жизнь Марии. Андрей не спускал с него глаз и знал, что если что-то пойдет не так, хромой умрет первым.
В вагоне стоял невыносимый запах стоячего воздуха и какого-то старого ковра.
Тут так здорово, — всплеснула руками Вера, остановившись в проходе. — Я в таком красивом вагоне еще не ездила. Только тут так душно...
Краем глаза Андрей наблюдал за тем, как Иеремия последним упорно лез по лестнице наверх, не выпуская из рук трость.
Тяжко? — он не удержался от легкой ухмылки, подавая хромому руку. Легкой, но заметной.
Грешно смеяться над калекой.
Добродушная улыбка плохо вязалась с ледяным тоном. Андрею показалось, что это единственное слово Иеремия никогда не забудет. На секунду ему даже стало не по себе. Все же это не Уилли и даже не Винцентий.
Вера суетливо осматривала каждое купе, восхищаясь ванными и шкафами и без конца повторяя, что "в Ленинград они ездили совсем в другом поезде". В конце концов, она устала, начала зевать и заняла первое попавшееся купе. Чуть позже, заглянув в полуоткрытую дверь, Андрей обнаружил, что она так и уснула на незастеленной кровати возле стопки свежего белья, подложив под голову ладонь. Неудивительно, ведь уже близился рассвет, а она не спала всю ночь.
Невольно в памяти возник тот самый призрак в дверях Бестужевых, болезненно правдивое наваждение. Андрей не мог понять, откуда ему было взяться. Снова и снова он думал об этом. Марию с Верой и объединяли только что женский пол да темные волосы. И то у Марии они лежали шелковым покрывалом, волосок к волоску, а у Веры — лежали волнами и завивались тугими кольцами.
Андрей вошел и прикрыл дверь, прислушиваясь, не идет ли кто-то по коридору. Но Иеремия и Уильям, кажется, были заняты своими делами. Комиссар сошел с поезда, лязгнув подножкой. Засвистел пар, и щелкнули, делая первый оборот, колеса. Состав тронулся. Вера беспокойно шевельнулась, убирая с лица волосы, и Андрея снова что-то укусило изнутри. Он подошел и осторожно коснулся мягких прядей.
От Веры пахло куда приятнее, чем от Марии. Аромат юного живого тела, стоило признать, манил каждого молоха. Молохи-женщины могли разве что поменьше пахнуть мертвечиной, но тот особый женский запах они вернуть себе не могли.
Этот девичий дух, наполнявший купе, не портила даже острая, звериная нотка. Напротив, манила еще сильнее. Андрей наклонился ниже, вдыхая этот запах полной грудью.
 
Поезда Андрей не любил. Он чувствовал себя, как в огромном самоходном гробу, который трясся, содрогался в конвульсиях, тарахтел и нестерпимо вонял. Кроме поезда ему не давало уснуть многое, в том числе и Вера. Ее запах будто и не покидал его ноздри, а в памяти он снова и снова касался ее мягких и теплых волос, пытался представить себе, какой шелковистой должна быть ее кожа. Видимо, он все же задремал, потому что в какой-то момент в его сознании Мария с Верой слились воедино, лаская его губами и ладонями всюду, куда только можно было дотянуться.
Проснулся он в дурном настроении посреди дня. Как и Мария, Андрей легко мог пренебрегать дневным сном по нескольку суток, но под глазами все равно залегали мрачные тени, западали щеки, будто он болел пару месяцев кряду. Судя по звукам, кроме лязга колес и дребезга железных сочленений, не спалось не только ему.
В купе Уильяма сидела Вера. В одной руке она держала надкусанное яблоко, в другой — веер карт. Играли в бридж. Уильям, увидев Андрея, весь подобрался и насупился, девушка же, напротив, заулыбалась. Ее губы блестели от яблочного сока. Андрей сел рядом.
Уилл, — у нее это звучало почти как "Вилл", — учит меня играть в бридж. Сначала учил в покер, но у меня совсем не выходит. Хоч... хотите с нами?
Кажется, она так и не могла решить, называть его на "ты" или на "вы". С Уильямом, впрочем, ей явно было легче. Когда он ее обыграл, Вера надула губы и протянула, подтолкнув его ногу босой ступней:
Ну вот, опять...
Безнадежный ты игрок, Веруня, — игриво ответил ей Уилли, встряхнув светлыми кудряшками. — Сюда бы госпожу Марию. Она бы показала, как нужно играть.
Андрей напрягся, но не подал виду.
Да, она отлично играет, — бросил он как можно небрежнее. — Даже зарабатывала этим нам неплохие деньги когда-то... Но теперь, естественно, в этом нет необходимости...
А мне показалось, ей это очень даже нравится, — ухмыльнулся Уильям. — Просто она думает, что это кого-то может раздражать, вот и играет тайком.
Тонко поддел, — оскалился Андрей, показав зубы. — Да только это не твое дело.
Верно. Не объяснять же ему про многовековую войну с Николаем. С ним, который стоял стеной между ним и Марией, который родился из погребального пепла ее мертвого младенца и срезанных монгольской саблей кос. Мария держалась в его тени, пока он защищал ее от всего, что было для нее невыносимо, как будто Андрей не мог делать то же самое. Но чем спокойнее становилась их жизнь, тем реже Николай давал о себе знать. Лебединой песней стал Питер, в котором Николай добывал деньги игрой в покер с невскими докерами. Именно Николаю они были обязаны знакомством с Матвеем, но именно Матвей заставил его окончательно исчезнуть. Еще одна причина, по которой Андрей его возненавидел.
Как ненавидел сейчас карты и сигареты Марии — то, что неизменно напоминало о Николае.
 
***
 
Киев, октябрь, 1939г
 
Казалось, со времен Санкт-Петербурга сменились одни лишь декорации да костюмы.
Дмитрий, немой новгородский князь, сидел неподвижно, как высеченный из камня истукан, положив между ладонями огромную тетрадь вместо привычной восковой таблички. На трехпалой правой руке поблескивал серебряный перстень лорда. Мутные серые глаза навыкате казались обманчиво слепыми.
Исаак Малкович, сидевший по правую руку от своего князя, раньше напоминал высохшую темную воблу. Жизнь в Киеве (а может, виновниками были золотые запонки, золотые же часы и шелковый черный жилет) заметно освежила этого бывшего торгаша рыбой. Ох, и союзники же у Дмитрия. Андрей раз за разом поражался этому сброду, не забывая, впрочем, о том, что все сказанное Исааком говорилось с одобрения новгородца. Воли эта вобла не имела и могла лишь поддакивать своему хозяину, надевшему и ей на плавник перстень.
Филиппа Прованская — блистательная куртизанка, первая дырка Санкт-Петербурга. Ее остриженные по последней моде волосы стали еще светлее, но блузка по-прежнему едва сдерживала натиск пышной груди, а томная усмешка не сходила с напомаженных алых губ. На пальце у нее тоже красовался перстень. Вот уж чего, а того, что подстилке Дмитрия выдадут свой знак власти, Андрей не ожидал. Она, будто нарочно, лениво накручивала на палец светлый локон, чтобы перстень постоянно оставался на виду.
Как и полтора века назад их четверых разделял стол. Как и полтора века назад Дмитрий молчаливо ждал цели его визита, Филиппа призывно улыбалась, покусывая губки, а Исаак, пользуясь своей незаметной вобловой ролью внимательно наблюдал за всеми и запоминал каждое движение. Да, эти трое действовали, как единое целое. Но изменились не только декорации.
Андрей теперь не был им равным. Он был хозяином, могущим лишить их всего. Другое дело, что они охотнее лишились бы всего, чем пошли на конфликт с Орденом. Крысы и то были отважнее шайки Дмитрия.
Неплохо, неплохо, — протянул Андрей, заваливаясь в кресло и забрасывая ноги на полированный стол. — Уж получше вашей старой хибары, провонявшей рыбой.
Лучше уж некуда. Настолько помпезные кабинеты Андрей видел разве что в стенах Кремля. Запрокинув голову, он рассмотрел люстру и улыбнулся:
В Италии заказывали, да? — он указал пальцем вверх. — Узнаю работу тамошних мастеров. А стол?.. Это же орех? Чудесная резьба.
Он вскочил и прошелся вдоль окон. Исаак тревожно следил за ним.
Прекрасные занавеси. Неужели Брюссель? Знаете, я заказывал в Брюсселе несколько шалей для сестры — настоящее произведение искусства. Но у вас... — он поцокал языком.
Андрей, — подал голос Малкович, — вы знаете, что мы...
Знаете, я жалею, что не приехал погостить раньше, — повысил голос Андрей, выглядывая в окно. — Как в лучших домах Европы. И с таким видом на реку! Прекрасный вид из окон.
Все трое молчали. Дмитрий — невозмутимо, Исаак и Филиппа — напряженно.
Андрею не хотелось снова идти к ним с протянутой рукой. Но нужно признать, что их четверых было слишком мало. Все точно так же, как было в Санкт-Петербурге. Только вот не было больше ни Георга Суздальского с его почти двухсотенным выводком, ни клана Северных рысей, ни семей Шиманьского, Люки и Пьера. Андрей позаботился, чтобы на территории бывшей империи извергов не осталось никого, кроме тех, кто его поддерживал. Но вышло так, что остались лишь шайка Дмитрия и слегка полоумный запорожец Щука. Второй Великий пожар избавил его от всех несогласных с претензиями на единовластие, но также оставил в почти полном одиночестве. Марьян, Катаржина и Хевель не пожелали к нему присоединиться. Торкелю при всем его могуществе было лучше сидеть в своем фьорде. Ефрем же слишком быстро выбыл из игры, как и Харьков-Белгородские лорды, которые пару лет назад начали копать под него.
Только Щука, киевские лорды и люди. И Вера. Сможет ли он в такие короткие сроки превратить ее в безжалостную убийцу? Это он сможет. Сможет ли потом вернуть ее к нормальной жизни — вот главный вопрос. Жажда убийства у волков в крови."Щенки" — ощущают в себе лишь отголоски неудержимого нрава предков. Настоящие оборотни, дав всего раз волю своей звериной половине, уже не могут ее остановить.
Но ее одной преступно мало. Мог ли он положиться на силу слабака Даллеса и Иеремии, который вовсе был темной лошадкой? Ему нужна была подстраховка, тем более, что Дмитрия он в бою видел. В крайнем случае, ему бы сгодилось пушечное мясо. Несколько лет назад он удовлетворил ходатайство Дмитрия об обращении молодняка. Неплохой шанс проверить лояльность Киева.
Да, вам неплохо тут живется, — продолжил Андрей после паузы. — Все же мое покровительство что-то да значит.
Грубовато, но перед ними он расшаркиваться не собирался.
Я не беспокоил вас уже тринадцать лет с тех пор, как выполнил свою часть сделки и отдал вам Киев. Хотя стоит признать, что ваше участие было весьма... символичным. Щука заслужил и то больше вашего, но где Щука, а где вы?
Заскрипело перо по бумаге.
О! Не утруждай себя писаниной. Я хорошо помню твой язык немых... Но так вот, продолжим. Вы и в дальнейшем получали то, что хотели. Я даже позволил вам обратить себе молодняк.
"Намекаешь, что пришла пора платить по счетам?", — Дмитрий все же дописал то, что хотел.
Не намекаю, а говорю прямым текстом.
Андрей не спеша вернулся в свое кресло и снова забросил ноги на стол. Поковырялся мизинцем между острых зубов. От него не укрылось то, как Филиппа и Исаак обменялись тревожными взглядами.
Чего ты хочешь? — спросил Малкович.
Вот так сразу? Не слишком-то вы гостеприимны. Я ждал, что мне перед обсуждением предложат хотя бы стакан слитой крови, а моих спутников разместят в месте поприличнее пыльного предбанника. Или... вы совсем забылись за эти несчастные тринадцать лет? Право, даже собака знает, кто ее хозяин, — он притворно вздохнул, изображая огорчение. Забавно, но они никогда его не злили. У беспредельной наглости этой шайки был даже определенный шарм. Может быть, потому он их и терпел, но вот Мария — просто ненавидела.
Филиппа вскочила, едва только он договорил. Покачивая бедрами и бросив "я распоряжусь", она вышла из зала. Андрей не удержался, чтобы не шлепнуть ее по округлому заду, обтянутому узкой юбкой. Хмурое лицо Дмитрия порадовало его даже больше тоненького визга блистательной куртизанки.
Пока Филиппа "распоряжалась", они молчали. Андрей покачивался в кресле и чистил ногти. Краем глаза он видел, как Исаак мялся и сверлил взглядом Дмитрия, который сидел все так же неподвижно. Действительно, будто истукан. Даже лицо казалось грубо высеченным в камне: резкие черты, тяжелый подбородок, низкий лоб, сжатые в одну нитку губы. Он не касался манжет, не поправлял воротник, не посматривал на часы, не скреб бороду — одним словом, никак не выявлял волнения или нетерпения. Его руки спокойно лежали перед ним на столе. Прискорбно все же, что Дмитрий предпочитал свою игру в компании двух маргиналов, а не хотел по-настоящему примкнуть к нему. Андрей не раз думал о том, что хладнокровие новгородца могло бы неплохо уравновесить его буйный нрав. Но к Дмитрию прилагалась если не Филиппа, то уж точно его любимое воблоподобное дитя.
Дмитрий подал знак, и Исаак вскочил, открывая створку окна и поднося Отцу пепельницу, сигару и гильотинку.
Не возражаете? — спросил Малкович.
Нужно наоборот, — подсказал Андрей. — Сначала спрашивать. Дмитрий, тебе стоит лучше его воспитывать. Здесь все же не трущобы.
Филиппа внесла на подносе четыре винных бокала, в которых алело отнюдь не вино. Пленка пара и запах говорили о том, что кровь свежая. Дмитрий еще со времен Питера слыл лентяем и не охотился на людей. В маленьком подвале под их домом всегда держали одного-двух пленников. Андрею подумалось, что подвал этого особняка мог вместить куда большие запасы. А обращенный молодняк, должно быть, теперь подтирал дерьмо вместо Филиппы и Исаака.
Он хотел было с видом гурмана покачать бокал, понюхать, посмаковать, но решил, что баловства в эту ночь было уже предостаточно.
За киевское гостеприимство!
Он залпом выпил кровь. На языке и нёбе осталось металлическое послевкусие. Феноменальная чистота, не отягощенная химической, алкогольной или табачной отдушкой. Даже слишком пресно. Как и сама идея держать людей взаперти и сливать кровь в красивые бокальчики. Но одно из негласных правил этикета немертвых посвящалось как раз тому, что гастрономические предпочтения не осуждались и не обсуждались. Даже в самых маргинальных кругах.
Бокал с легким звоном коснулся стола. Андрей опустил ноги и сел, сложив на столешнице руки.
Моя сестра в беде, и мне нужны люди, чтобы ее спасти.
"Наконец-то, к делу", — прокомментировал Дмитрий, слегка улыбнувшись. Будто с каким-то терпеливым снисхождением. Андрей скрипнул зубами. Если воблу и Филиппу он поставить на место мог, то новгородец держался наравне с ним даже в нынешних обстоятельствах. И вот это действительно раздражало.
"Чем мы можем тебе помочь?"
Мне нужны люди. Марию взяли заложницей солдаты Ордена.
Следующий ответ Дмитрия был вполне закономерен.
"Я не могу позволить рисковать жизнью Исааку и Филиппе. Но могу помочь тебе с переговорами. Требования были озвучены?".
Я не собираюсь вести переговоры, — холодно сказал Андрей. — А твоя семья уже давно показала себя, как не способная к бою. Мне нужен либо ты, либо твой новообращенный молодняк. Они уже вошли в силу, так что будут полезны. Возможно.
С вами есть оборотень и убийца гильдии, — пропела Филиппа, возвращая себе уверенность прямо на глазах. — Этого мало для твоей спасительной миссии?
Дмитрий, убери отсюда своих подхалимов, наконец. Я пришел говорить с тобой, а не с ними.
Когда Филиппа и Исаак покинули кабинет, Андрей еще некоторое время молчал, постукивая ногтем по краю бокала, отзывавшегося каждый раз приятным, почти музыкальным звоном. Сквозь хрусталь лицо Дмитрия казалось тонким и длинным, почти, как у его драгоценного сына. Интересно, чем же таким отличился Исаак, что новгородец над ним так трясется?
Хочу тебе напомнить, что Орден угрожает нам всем, — медленно и тихо начал он. — Делать вид, что случившееся касается только меня — может стать самой большой твоей ошибкой. Киев стоит между Веной и Москвой. И когда Орден начнет наступление, ты будешь стоять у него на пути. Я знаю, что ты предпочтешь собрать манатки и сбежать, как ты это всегда делаешь, а потом подкатишься под крылышко уцелевшему. Но, если ты помнишь, новгородец, Русь пала потому, что князья разобщились и стали защищать исключительно свои интересы. То, что было после падения Киева, уже не было Русью… То, что останется после падения Киева сейчас, уже не будет нашей с тобой империей. Если ты хочешь защитить то, что у тебя есть сейчас — а я уверен, что это желание есть в тебе наряду с твоей осторожностью, — Андрей на самом деле хотел сказать о его жадности и трусости, но сдержался, — ты мне поможешь. Иначе я тебя оставлю разбираться с Орденом один на один. А после найду тебя, где бы ты ни прятался, и убью твою подстилку, твое дитя, а следом и тебя. Я за одни сутки убил всех российских молохов, которые решили, что могут ставить себя выше меня… Если ты думаешь, что я не справлюсь с тобой, то ты очень сильно ошибаешься.
 
Филиппа поджидала его в коридоре. Свет ярких бра на расписных стенах красиво золотил ее локоны. Стоило отойти на пару шагов от дверей, как она, томно улыбаясь, взяла его под локоток.
А Дмитрий знает, что ты возле меня трешься? — процедил Андрей. — Что будешь делать, если прогонит? Я тебя к себе не возьму.
Ах, верно, ты же теперь предпочитаешь молоденьких оборотних, — проворковала она, как бы невзначай прижимаясь к его руке мягкой грудью. От волос Филиппы всегда пахло вкусно: чем-то терпким, похожим на аромат миндаля. Этот запах почти полностью забивал сладковатый душок гнильцы. — Такая хорошенькая девочка... Дочка Ефрема, да? Ах, как похожа... А чего же его самого не взял? Он в курсе, куда ты его дочь притащил?
Ефрем мертв.
Карие глаза Филиппы округлились, будто блюдца. Он отвел взгляд от ее лица и уставился на лакированные плитки паркета, поскрипывавшие под ногами.
Кто бы мог подумать... Плохо, когда союзники так неожиданно смертны. А что же Винсент? Твой верный рыцарь тебя оставил?
Я его убил.
Филиппа захихикала.
Оригинально ты шутишь.
Они зашли за поворот. Длинная лестница, изгибаясь легкой волной, спускалась на первый этаж. На площадке было совсем мало света. Филиппа облизнула губки.
Это что же... Вы Наташу не поделили? — ее тон все еще оставался игривым.
Считаешь, что я шучу?
Он развернулся к Филиппе, и та невольно отступила назад и наткнулась на стену. Некоторое время блистательная куртизанка изучала его лицо, а потом затянутой в перчатку рукой притянула его голову к себе. Андрей знал, что под шелком прячется грубая кожа прачки.
 
Куда мы идем, Андрей? — Вера тревожно осматривалась. Она уже чувствовала легкий душок в этой части дома.
Прежде, чем, наконец, рассказать тебе все, что ты хочешь услышать, я хочу показать тебе кое-что.
Иеремия и Уильям остались в гостевых комнатах. Их брать сюда было незачем. Однако впереди шел один из молодняка Дмитрия, указывая путь. Андрей видел, как парнишка с любопытством посматривает на них и прислушивается к их словам.
Они вышли к невзрачной серой двери. Парнишка — кажется, Силаш — толкнул ее и первым шагнул вперед. Лестница не освещалась, и Андрей придержал девушку за руку. Запах крови и дерьма становился все сильнее.
Внизу света было чуть больше. Под его пальцами на Верином запястье слишком часто пульсировала жилка.
Силаш толкнул еще одну дверь, прошел длинный сырой предбанник, заваленный какой-то рухлядью, и вошел в подвалы. Но Вера застыла на пороге. Ее неожиданно острые ногти впились в его ладонь со страшной силой.
Видишь ли, Веруня, несмотря на то, что ты обращалась однажды, как мне кажется, ты не в полной мере понимаешь кто ты. Я побоялся, что ты не воспримешь всерьез все то, что я должен тебе рассказать о мире… одной большой семьи, — он говорил медленно, давая ей возможность осознатькаждое слово.
Зловонный воздух гудел от тихих и жалобных стонов, обреченных разговоров, слез и бессмысленной мольбы, доносившихся откуда-то из глубины.
С кирпичного свода свисали несколько крюков. С одного по его просьбе не сняли обнаженное тело, подвешенное вниз головой. С лица молодой девушки, заляпанного красными брызгами, смотрели остекленевшие глаза. Шею ожерельем охватывала багровая полоса. Светлые волосы почти касались черного от постоянно проливаемой крови пола. Силаш, потирая веснушчатый нос, поцокал языком и крикнул в глубину подвала:
Степан! Степка, та ты опять на пол наляпав! Степкааа! Кто за тобой прибирать-то будет, ага? Я не буду!
Он раздраженно плюнул на пол, потом подумал и плюнул еще раз, уже смачнее, а затем ушел куда-то в правый коридор, бросив напоследок:
Как насмотритесь, дверь верхнюю на щеколду закроете, ага? Хотя нет… Не, я думаю, я быстро. Я только шо падаль сниму и к машине уволоку.
Андрей краем глаза посмотрел на остолбеневшую Веру. У нее вздрагивали губы, но в остальном она казалась спокойной.
Что… что это? — голос дрожал, как и губы.
А это не твой мир. И не мой. Не мир твоего отца. Не мир твоего брата. Это судьба, которой у тебя никогда не будет, — он наклонился к самому ее уху. — Потому что ты не такая, как эта девушка. Ты не человек.
На этих словах она еще сильнее стиснула его руку. Откуда-то из глубины подвала донесся жалобный голос, зовущий на помощь. Стоит ли отвести Веру туда или трупа хватит?
Почему? Почему… я не такая? Я же… — по ее щекам потекли слезы.
И никогда такой не была, — он высвободил свою ладонь и с неудовольствием увидел, что Вера стала понемногу оседать на пол. — Ты же обращалась, помнишь? Когда умерла твоя мать. Не закрывай глаза и не отворачивайся!
От его крика она дернулась.
Не закрывай глаза и смотри. Как думаешь, зачем мне такие зубы? Как думаешь, почему мы с сестрой никогда ничего не ели и не пили при тебе?
Я не знаю!!! Я не думала, что это… так! — она закрыла лицо руками и топнула ногой. — Я не помню, что было, когда… когда мама… Она просто упала с лестницы! — взвизгнула она. — А потом я…
А потом ты обратилась, — жестко сказал Андрей, продолжая смотреть на труп девушки. Он выглядел дряблым, серым и тошнотворным, как и любая мертвая плоть. Как туша скотины на бойне.
Я не помню! Не знаю!...
Та шо вы так разорались, ага? — миролюбиво спросил Силаш, выходя из коридора с холстиной подмышкой. Он переоделся в какую-то покрытую пятнами робу. — Весь народ перепугаете.
Он деловито расстелил холстину и сделал неуловимое движение рукой. Тело приподнялось в воздухе и соскользнуло с крюка. Оно висело на веревке, стягивавшей лодыжки.
Красивая была, ага? Я к ней частенько захаживал. Иринка звали. Даже жалко, что ее выбрали… Но гостям же лучшее. Я упрашивал, упрашивал Филиппу, чтобы забрали Галку, а лучше Сергея. Как он меня достал, ага! Мусорит постоянно и гадит мимо ведра...
Не переставая болтать, он уложил тело на холстину и принялся его заворачивать.
Пойдемте… пойдемте отсюда, прошу… Я не могу это видеть... — она дернула его за рукав.
А ты оборотниха, да? — весело спросил Силаш, поднимая голову и сдувая со лба темный чуб. — Я вашего брата живьем никогда не видал… Ну, в смысле, не на картинках. Такая манюня, ага…
Вера смотрела на него с ужасом. Она дергала красный галстук на шее так, будто он ее душил.
Та не боись ты. Господин Медведь дело говорит, ага… Ты ж такая, как мы. В смысле, одна семья и все такое. Тебя тут не тронут. Вообще, никто не тронет. На сестренку старшую руку грех поднимать.
Да что… да что ты такое говоришь? Какая я тебе сестра?
А ты разве не чувствуешь этого? — Андрей положил руку ей на плечо, одновременно кивком показывая парнишке на дверь. Он свое дело сделал. Силаш не стал снова повторять свой трюк, а просто закинул тело на плечо и ушел уже по центральному проходу в глубину подвалов.
Чего? Что я должна чувствовать?!
Тот огонь, который горит во всех нас. Этот запах свежей крови… Разве ты не чувствуешь, как он рождает в тебе… желание?
Последнее слово он прошептал ей на ухо, с удовлетворением ощущая, как по ее каменному от напряжения телу пробегает дрожь. Ее трясло совсем не от страха, нет. Силаш не обратил внимания ни на раскрасневшиеся щеки, ни на бешено бьющееся сердце, ни на то, как часто она сглатывала слюну.
Пойдем отсюда, — он обнял ее за плечи и развернул к выходу. Вера покорилась. Она шла, зажав рот. — Ты думала, это просто забава. Что ты просто чуточку лучше других… Красавица, лучшая спортсменка класса. Ты думала, что твой папа просто рассказывает тебе необычные сказки… А вечно молодые друзья твоего папы и твоей мамы… просто немножко не такие, как все. Да и что в них было такого? Подумаешь, немного бледные… Подумаешь, не едят ничего и приходят только по ночам… А что у дяди Андрея такие зубы странные — это болезнь такая, наверное… Ты старалась не замечать того, что когда ты злишься, боишься или волнуешься, то внутри шевелится нечто. Ты думала, что если не замечать его, то оно исчезнет. Но оно не исчезало… Оно толкало тебя в драки с другими детьми. Оно пробуждало в тебе желания, которых ты стыдилась. Оно любило кровь и насилие.
Он продолжал это говорить, подобно демону-искусителю, нашептывающему с плеча. Вера молчала.
А потом… когда ты обратилась, ты испугалась. Ты не пожелала ни с кем об этом говорить, верно? Об этом знали только Нина и мы, потому что мы пришли тебя усмирить. Ты боялась, и мы не стали настаивать… Пока. Потому что рано или поздно пришлось бы…
Не делайте вид, что все знаете обо мне! — в голосе Веры прорезалась сталь. — Вы… ничего не знаете! Ни обо мне, ни о моей семье!
Она нащупала дверь и толкнула ее. Слишком яркий свет на пару секунд ослепил Андрея, и он сощурился. Когда зрение вернулось, Вера стояла напротив, кусая губы. Ее брови то хмурились, то собирались жалобным домиком.
Не обязательно было показывать мне все… это, чтобы рассказать мне об оборотнях! Я была готова.
Конечно, — Андрей сделал вид, что поверил. Главным было то, что она взяла себя в руки. По крайней мере, пыталась.
Вы не должны были! Это было гадко! Папе… папе бы не понравилось.
Твоего папы здесь нет, — напомнил он. — И мне вместо него нужно тебе объяснить так, чтобы ты понимала, что это все не игра. Твоя мать отдала тебя в обычную школу, потому что не справлялась одна с двумя детьми. Ты слишком долго жила среди людей и, должно быть решила, что их жизнь — это твоя жизнь. Но привыкай к тому, что это не так.
Вера посмотрела в пол и упрямо повторила:
Это было гадко и жестоко. Я бы поняла и так.
Андрей закивал, снова приобнял ее и повел в свою комнату. Их шаги заглушал мягкий ковер.
Тебя возмущает то, что я показал тебе труп, а не то, что здесь под землей держат и убивают людей, будто скот, — вкрадчиво добавил он. — Кажется, ты очень быстро усвоила урок о том, что люди не имеют к тебе никакого отношения… Пожалуй, ты ведь недаром всегда думала, что ты лучше, верно? С гордостью повторяла про себя, что ты волчица… Ты ведь всегда знала, что не имеешь отношения к их миру. Поэтому тебя и возмущает этот маленький урок.
Девушка сбросила его руку и снова повторила, сузив темные глаза:
Не делайте вид, что все знаете обо мне.
Но тень непонятной улыбки, скользнувшая по ее губам, говорила о том, что Андрей попал в точку. Гордыня была ключом к ее звериной половине. Пусть пока только затаенная, мелкая гордостишка, но она родилась из ее красоты, из ее мелких успехов, из чувства, что она лучше других людей. Бичом оборотней была именно гордость и, кажется, она передавалась им по наследству вместе с темпераментом и высоким ростом. Теперь оставалось только, чтобы ее гордость превозмогла ее человечность.
Вы? — спросила Вера. — Вы так делаете?
Ее тон был ровным, но Андрей понял, что этот вопрос ее беспокоит. Когда он ответил "нет", девушка будто бы выдохнула. Поколебавшись секунду, Андрей сказал:
Мы добываем кровь иначе. И я, и Мария — мы привыкли к охоте еще со времен нашей юности. Выбрать жертву, выследить... Напасть. Наш путь — путь хищника, а не скотовода.
Даже дядя Винсент?.. Он ведь кажется таким добрым...
И он тоже.
Он тоже охотился. Когда у Андрея появился доступ в застенки НКВД и доступ к арестованным, которых никто не хватится, ему казалось, что Винцентий предпочтет слитую кровь. Безликую питательную массу. Но он оставался верен пути хищника.
А что будет... если вы не будете пить кровь? Вы можете этого не делать?
Тогда мы умрем очень медленной и мучительной смертью. Кто-то считает это очищением наших душ от сотворенного зла... В Истаде мы наткнулись на секту, в которой морили себя голодом до самой смерти во имя этого очищения.
Они поднялись на гостевой этаж под самой крышей. Особняк Дмитрия был раза в два больше их дома, что не могло не вызывать у Андрея ощущения неправильности происходящего. Он мысленно прикинул место, где можно было бы поискать новый особняк, но потом вспомнил, что их осталось только двое. Какой смысл искать еще больший дом, если даже нынешний ветшал и пылился? Только двое, как прежде... Он старался не думать о том, что, возможно, скоро он останется совсем один.
Андрей провел Веру в маленький кабинет, который примыкал к его спальне, и сел на диван. Девушка села напротив. Она ссутулилась и как-то вся сжалась. Андрей же закинул ногу на ногу и откинулся на мягкую спинку.
Кто... вы? Если я оборотень, то как вы себя называете?
Люди называют нас вампирами, упырями, вурдалаками, — Андрей по-птичьи наклонил голову, внимательно наблюдая за Верой. — Но это низшие из нас. Те, кто не принадлежит нашей большой и дружной семье... Те, кто стали такими по ошибке. Мы же называем себя молохами.
Почему семья? Почему вы все так говорите?
Потому что все молохи и все оборотни являются друг другу пусть дальними, но родичами. Исстари повелось, что оборотни зовут себя старшими братьями, а молохи — младшими... Просто потому, что оборотни появились раньше.
В кабинете было душновато, поэтому Андрей поднялся и приоткрыл форточку. И сразу потянуло свежестью и тиной. Где-то далеко внизу шумел Днепр.
Как бы тебе объяснить все, чтобы ты не запуталась... История долгая, и в ней много белых пятен. Оборотни живут дольше людей, но их век все равно короток, а записи вести у них тогда еще не повелось. Начало нашей истории было передано первым молохам уже в неполном виде, кто-то где-то что-то напутал, где-то приврал, поэтому версий есть несколько. Они весьма похожи между собой, так что истина в них где-то посередке. Я расскажу ту, что считается наиболее распространенной.
Он отошел от окна и прошелся от стола к дивану. Вера внимательно за ним наблюдала.
Тебе приходилось читать Ветхий Завет?
Что? — девушка от неожиданности даже фыркнула. — Вы еще спросите, верю ли я в Бога.
А ты не веришь? — Андрей искренне удивился. — Тогда ты, наверное, единственный на свете оборотень-атеист.
Трюк, который они провернули с Матвеем, с Верой не выйдет. Несмотря на то, что он вел жизнь далекую от праведной, в сердце Матвея оставались какие-то крохи веры, которые удалось использовать против извергов. В Вериных устах же, даже слово "бог" звучало с пренебрежением, хотя все оборотни были религиозны, даже фанатичны. Хоть она зачитает весь псалтырь вслух, это не даст им никаких преимуществ перед Орденом. Впрочем, основную ставку он на это и не делал.
А почему оборотни должны верить в какого-то бородатого дядю? — упрямо спросила она. — Что еще за старушечьи глупости?
Наверное, потому что все оборотни, кроме тебя, конечно, хранят память о том, что они посланники небес, дети ангелов, высшие создания, одним словом, — Андрей постарался спрятать усмешку. — Попробую рассказать тебе, как так вышло. Про Великий Потоп ты хотя бы слышала? Нет? Что ж, придется рассказать еще и об этом.
Одна из легенд гласит, что когда Адама и Еву изгнали из райского сада, Адонай направил им вслед двенадцать ангелов, чтобы они оберегали людской род в незнакомом им мире. Ангелам же, чтобы люди их не замечали, Адонай даровал возможность превращаться в животных. Были среди них волк, ворон, крыса, змея, крокодил, кабан, лошадь, медведь, гиена, сокол, собака и росомаха. Жили они среди людей очень долго, а род людской, как ты сама знаешь, жесток и развратен. И ангелы понемногу заражались их пороками вместо того, чтобы удерживать от них. Один за другим они оставляли звериное обличье и начали жить среди своих подопечных. Они брали в жены земных женщин, и от них начали рождаться дети. Очень высокие, невероятно красивые и невероятно жестокие. Тогда их называли великанами, нефилимами. Увидев это, Адонай покарал ангелов, оставив метаться по земле до скончания веков. Над детьми же их сжалился, решив дать им шанс, однако дети ангелов не могли перебороть свою природу. Звериная половина, унаследованная ими, подавляла в них ангельское начало. Они жили в неуправляемой злобе и ненависти, ведомые одними только звериными инстинктами и людской греховной натурой. Нефилимы нападали на людей, убивали их, насиловали женщин, пожирали детей. Тяга к людской плоти была в них так сильна, что, казалось, над ними довлеет какое-то проклятье, которое Адонай не потрудился озвучить. Устав от их злобы, которая едва ли соперничала с развратностью людского рода, Он отправил человека по имени Ной — единственного из людей, кто в то время следовал Его путем — спасти человечество. Не буду подробно рассказывать тебе о пути Ноя, но ему за сорок с лишним лет не удалось призвать нефилимов и людей к исправлению. Адонай велел ему построить ковчег, собрать туда свою семью и по паре всех земных тварей, а все прочее уничтожил великим потопом.
Вера на этих словах поежилась. Андрей прохаживался взад-вперед.
Но нефилимы были хитры. В облике зверей многие из них пробрались на ковчег. В общей суматохе Ной и его семья не заметили, что животных стало… хм… несколько больше. Когда же потоп завершился, и вода отступила, нефилимы точно так же в образе зверей убежали с ковчега. Что-то в них переменилось тогда... Возможно, их так поразил гнев Адоная или была иная причина. Но они поклялись тогда бороться со своей звериной половиной, поклялись переменить жизнь и вернуть себе прежнее ангельское достоинство. Тогда же они поклялись жить в мире с людьми и не творить им зла... Что-то пошло не так... Отсюда в истории начинаются белые пятна. Но суть одна — оборотни не смогли превозмочь свою темную сторону полностью. В первые века после потопа многие из них воевали между собой за главенство родов, воевали с людьми, они были непримиримы и горды от своего небесного наследства. Тогда же они обнаружили, что их кровь от союзов с людьми разжижается все больше. Рождались дети, неспособные принимать звериный облик, более слабые, более низкие, не столь привлекательные, как их родители. Больше похожие на людей. Эти дети искали способ вернуть себе могущество. Прошло много веков и некоторые из этих потомков, лишенные сил, отправились на поиски по всему миру. Что тогда произошло, никто не знает. Они просто не пожелали рассказать. Но они вернулись бледными, неспособными принимать никакую пищу... Они могли питаться только одной лишь кровью. Их сила превосходила силу оборотней, они обрели бессмертие, но вместе с силой их коснулось и страшное проклятье. Они были отвержены Адонаем подобно падшим ангелам, они не выносили звуков молитвы, храмовых пений, они не могли приносить жертву, они боялись солнца, бывшего оком Адоная, и огня, который был его самой сутью.
И что было потом? — хотя вначале Вера слушала легенду со снисходительной улыбкой, сейчас она ее увлекла.
Мнения оборотней разделились. Одни считали, что их нужно принять обратно, что грешно отвергать брата только потому, что он болен. Другие же — что эти дети навлекли на них еще большее проклятье. Что их нужно уничтожить, пока оно не перекинулось на остальных, подобно чуме. Первых оказалось больше. Молохами же их стали называть много позже по имени самого старшего из проклятых детей.
Поэтому мы одна семья?..
Да, поэтому мы семья. Дальние, но все же родичи, — Андрей сел напротив нее и сложил пальцы домиком, внимательно глядя на девушку. — Когда проклятье пытались передавать тем, кто не принадлежал семье, рождались вампиры. Слабые, никчемные существа, в которых не было ничего, кроме жажды крови и проклятья жить в вечной темноте. Даже бессмертными их было трудно назвать... Чем дольше они жили, тем больше сходили с ума. В конце концов, либо выходили на солнце сами, либо нападали на людей, оборотней или молохов, чтобы они даровали им милосердную смерть.
Зачем же вы их обращаете? — Вера захлопала ресницами.
Их никто не обращает целенаправленно. Но чем дальше, тем труднее понять, кто человек, а кто "щенок" — как мы называем членов семьи, лишенных дара. Кровь разжижается, случайно рожденные "щенки" рассеиваются по миру, не зная правды о себе. Когда кровь разжижается слишком сильно, они становятся просто людьми, — Андрей развел руками. — Вампиры же — это бич нашего мира. Все более многочисленные и все менее контролируемые. Многие молохи объединялись, чтобы уничтожать их или найти способы вернуть им разум. Другие же просто были против их уничтожения, взяв пример с оборотней. Глупо.
А вы?
Я против воли оказался в лагере защитничков, когда мы обратили Наталью. Слишком уж Мария была к ней привязана... Да и поймешь разве до поры до времени — вампир то или просто слабый молох?
А вы могли... обратить папу? — голос Веры дрогнул. — Чтобы он стал бессмертным?
Андрей покачал головой.
Это невозможно. Хоть литр моей крови он бы выпил, это не изменило бы его. В будущем я мог бы обратить разве что твоего брата, если в нем не проснется волк.
А маму?
Она была обычным человеком. Это ясно... Молохи не одни копья обломали в поисках хоть каких-то признаков потенциальных "щенков". Единственным признаком оказался рост, хотя это не всегда срабатывало. Высоких вампиров очень много... Твоя же мать была слишком низкой для "щенка".
Вера совсем приуныла. Более того, Андрею показалось, что она устала. Часы на стене пробили полночь. Но отпускать ее было слишком рано.
Пусть я тебе еще ничего не объяснял, но… Ты задавалась вопросом, зачем ты здесь?
Вера кивнула.
Я знаю, что случилась беда с Марией Николаевной. И что мы здесь, чтобы ее спасти.
Больше она ничего сказала. И ничего не спрашивала. Андрей даже не предполагал, что она настолько ему доверяет. Внутри как-то неприятно засосало под ложечкой. Он думал, что Вера не задает вопросов по легкомыслию, по свойственному юности недостатку ума.
Кажется, это незаслуженное доверие к нему передавалось у Бестужевых по наследству. Ефрем тоже поверил, когда Андрей пообещал ему вернуть земли его рода. Даже после того, как Георг Суздальский публично осмеял его претензии перед тогдашним московским советом. Наивность? Глупость? Надежда, что в жизни всегда бывает так, как в легендах?
Ты очень похожа на своего отца. Не только внешне, — Андрей ощупывал взглядом ее лицо. Знакомый разрез глаз, знакомая улыбка, знакомые веснушки на курносом лице и темный завиток на высоком загорелом лбу. — Ты не боишься того, что тебя ждет? Смело.
Или глупо, — вдруг серьезно сказала Веруня, опуская глаза. Она закусила губу. — Вы всегда помогали папе и... нам. Он когда-то говорил мне, как много вы сделали для него. Что наша семья несколько поколений жила в изгнании и что вы помогли ему все вернуть. Теперь мой черед вернуть вам этот долг.
Ее глаза вспыхнули каким-то неожиданным огнем.
Похоже, его друг создал для своей дочери образ эдакого бессмертного героя-спасителя. Благодетеля, который приложил все силы, чтобы вернуть почти истребленный извергами род Бестужевых на родину. Если он хотел пойти до конца, то эти труды развенчивать не стоило.
Ты, действительно, дочь своего отца.
Он чувствовал, как эти слова стали стеной между ним и Ефремом. Когда Вера неслышно притворила дверь и ушла, он прижался лбом к холодному стеклу.
Я убил ради тебя, я предал ради тебя... Я ушел во тьму ради тебя. Что еще я должен сделать? — беззвучно шевелил он губами. Он не переставал себя чувствовать, своего рода, должником. С тех пор, когда понял, что его жизнь возле Марии была милостью монгола для его индже1. С тех пор, когда понял, что большую часть времени Мария сопротивлялась для виду, когда монгол брал ее силой. Она говорила, что покорные женщины быстро ему надоедали. Вся эта кровь на спине, побои и крики однажды стали просто частью представления. Если бы монголу надоело, и он оставил ее в покое, забыл про нее, Андрея могли выменять на коня или добрый меч — все полезнее мальчишки. Но она вела себя так, чтобы он не оставлял, не забывал. Часто гордость ее заедала, побои становились настоящими, как и кровь, сочившаяся из длинных рубцов, которые промывал Андрей. Когда медведица слишком показывала зубы, показательно пороли и его, но он не чувствовал ударов плетью. С годами он учился быть полезным, ухаживал за скотиной, пас овец, чистил жеребцов — лишь бы монголу не пришла в голову мысль разлучить их, лишь бы не сменял его в другую семью. Лишь бы Марии не нужно было и дальше ложиться под монгола ради него...
...А может быть, он уже расплатился сполна?
 
Внизу за окном, как и шесть сотен лет назад, неразборчиво бормоча свою песню, гнал черные воды Днепр.
 Глава 5
Киев, октябрь 1939г.
Бело-серая волчица прошлась по веранде маленького внутреннего дворика — от одной стороны до другой — и сошла на желтеющий газон, смешно помахивая хвостом. Прямо как собака, да только размеры были отнюдь не собачьи — ростом она догоняла годовалого теленка. При ходьбе она немного пошатывалась. Должно быть, дико после хождения на двух ногах опуститься на четыре.
Выглянувший во двор Силаш присвистнул. Чистая кровь у оборотней встречалась не так уж редко, но многие из волков все равно напоминали гибриды с собаками, гиенами, медведями — слишком мощные или слишком мелкие, с пятнистыми шкурами, куцыми гиеньими хвостами или круглыми ушами. Старания рода Бестужевых сберечь чистоту крови не прошли даром.
В зале, большие прозрачные двери которого выходили в итальянский дворик, над полуразобранным арбалетом колдовали Иеремия и Степан Шевченко. Рядом сидела его сестра-близнец Варвара, изредка стреляя глазами в сторону Иеремии и не оставляя в покое конец длинной толстой косы. Брат и сестра оказались столь же молчаливыми, сколь похожими друг на друга: одинаковые низкие лбы, тяжелые челюсти и прозрачные, чуть косящие серо-голубые глаза под темными бровями.
Дмитрий отдал Силаша и обоих Шевченко в полное распоряжение Андрея. Если Силаш владел странным талантом двигать предметы силой мысли, которым с удовольствием баловался напоказ почти все время, то таланты Шевченко пока оставались загадкой.
Андрей молча наблюдал за Верой. У нее ушло немало времени, чтобы понять, как превратиться. Наверное, столько же уйдет на обратный процесс. У Ефрема превращение не занимало много времени, считанные секунды, но это могло быть делом привычки.
Он прикидывал, что с такими размерами и весом она сможет легко убить или задержать молоха средней силы, которые составляли большую часть штаба. Более сильных солдат возьмут на себя остальные. Если бы еще получилось переделать арбалет и сделать болты. Он не был уверен, стоит ли давать Вере еще и такое оружие, но попытаться стоило. Арбалет этот нашелся на поле боя Грюнвальда как трофей. Он был редким и очень простым: заряжался одним быстрым движением и хранил в себе сразу четыре стрелы.
...Мы немного ослабим здесь и тут... будет легче взводить рычаг, — слышал он голос Степана. — ...И так легко взводится, но будет еще легче... А по весу он совсем и не тяжелый.
Трофеев тогда было много, включая пленного Винцентия. Кто же тогда знал, что рыцарь в прекрасных доспехах окажется бесполезным нищим пленником? Он и сам того не знал, пока Мария и Андрей не привезли его в разграбленную тевтонцами усадьбу. Всем имуществом рыцаря оказалась крыша над головой да двое старых полуслепых слуг. Дом тогда стал убежищем на много месяцев, пока Винцентий пытался узнать что-то о молодой жене, которую тевтонцы увезли вместе со всем добром. Отчаянье довело его до клятвы Андрею и просьбы сделать его таким же бессмертным, чтобы он мог найти ее или отомстить... Поистине бесполезный трофей, как и арбалет, с которым никто, кроме самого Винцентия, так и не сладил.
...Стрелы, и правда, можно сделать из осины и утяжелить стальными стержнями... Если будет стальной кончик... — продолжал бубнить Степан.
Вечерний воздух был свежим, теплым и прозрачным, и Андрею совсем не думалось. Он глядел то на желтый полукруг луны, только-только выглянувший из-за стены, то на волчицу, бродившую по внутреннему двору. Она жадно принюхивалась к ночным запахам. Звериный облик принес столько новых впечатлений, что, казалось, она забыла обо всем вокруг.
Очень интересные стрелы.
Стук трости выдал появление хромого убийцы. Он поигрывал болтом, не сводя с него взгляд. Андрей взял с собой несколько стрел, как образец. Кровь на них рассохлась и сыпалась крошками. Пригодиться она больше не могла.
Чем они покрыты?
Это кровь моей сестры.
Глаза Иеремии жадно вспыхнули. Он поковырял ногтем бурую корку, растер ее между пальцев.
Кровь госпожи Марии какая-то особенная?
Ядовитая, — сухо ответил Андрей. — Как у химер. Но не думаю, что в таком состоянии она сгодится. Мы всегда брали свежую. Однако осиновые болты послужат не хуже.
Хотите научить девочку стрелять по живым мишеням? — Иеремия одобрительно улыбнулся, жмурясь, будто кот. — Осина лишит их сил и оставит глубокие раны. Простой способ обезвредить самых сильных солдат Зильвии, но...
Но никто, кроме нее, не сможет взять осину в руки.
Нет, — Иеремия качнул головой. — Она не сможет так быстро научиться. Никто бы не смог. А вы не думали кое о чем другом? Кровь оборотней может придать сил... — убийца понизил голос до едва слышного шепота. Даже шелест листьев в саду, казалось, был громче — Она отдаст ее добровольно, если только попросите.
Андрей зло посмотрел на него. Естественно, он об этом думал. Как думают все молохи. Кровь оборотней стоила в их мире дороже золота. Некоторые переступали табу и изредка нападали на оборотней, чтобы ее добыть, потому что сами старшие братья ее отдавали редко. Кровь потомков ангелов не должна была проливаться. Ефрем относился к этому не менее ревностно и суеверно, чем остальные. Пользоваться доверием Веры и делать то, что Ефрем никогда в жизни бы не одобрил...
Но Ефрем был мертв. А Мария пока еще жива.
Быть может отдать арбалет Силашу? — Андрей скрестил руки на груди и увел разговор в другое русло. — Он не перестает хвалиться своим умением. Вот пусть и попробует стрелять, не прикасаясь к нему.
Спусковой механизм он нажать-то сможет. И арбалет в воздухе удержит. Но перезарядить новыми стрелами... Нет, не думаю.
Доводам Иеремии противопоставить было нечего. Андрей скрипнул зубами.
Четыре выстрела лучше, чем ни одного, — наконец, сказал он, не желая мириться с утратой одного из самых весомых преимуществ. — Пусть Бобби расскажет, кто там у них самый опасный. Прикроем парня, чтобы не промахнулся.
 
Быть может, у тебя есть какие-то вопросы? О том, что я тебе рассказывал о молохах и оборотнях? — спросил Андрей, выбрав момент, когда они остались с Верой наедине. Он боялся, что она подловит его на каких-то недомолвках. Если он хотел удержать ее доверие, да еще и потом просить ее кровь, следовало преподнести ей куда более приятную версию, чем существующая ныне неприглядная правда.
Правда о том, что, на самом деле, разговоры о большой семье — это давняя сказочка для дураков или новообращенных. Печать братоубийства лежит на каждом человеке еще со времен Каина. Что же должно измениться в новой жизни?
Что говорить о молохах, если даже оборотни хладнокровно уничтожают членов своих семей, слишком пристрастившихся к людской плоти и утративших над собой контроль? Молохи отвернулись от старших братьев, когда изверги объявили себя ангелами апокалипсиса и начали уничтожать «лжепророков». Единицы защитили тех, кого называли «семьей», и помогли им бежать туда, где было безопасно. Еще меньше помогли потом вернуться. С тех пор теплые отношения между братьями здорово остыли. Теперь молохи и оборотни в большинстве своем напоминали скорее соседей по дому. Никто не знал, изменится ли это когда-нибудь, уменьшится ли недоверие между ними... До тех пор, по крайней мере, пока будет жива память о случившемся.
Почему у вас всегда холодные руки? Как будто...
Из всех возможных вопросов Вера выбрала самый дурацкий. Он внимательно всмотрелся в ее еще полудетское лицо и неожиданно выдохнул. Он слишком многого ожидал от нее. Привык к тому, что шестнадцать лет — это сознательный возраст. Прежде это действительно было так. Он считался не ребенком, а взрослым мужчиной. Люди взрослели, старились и умирали раньше. Отмерять столько лет на детские забавы было бы еще той расточительностью. С тех пор столь многое изменилось. Временами Андрей забывал об этом. Он ошибся, когда посчитал, что Вера способна собрать воедино все кусочки головоломки, которую неспособны собрать даже многие молохи.
Как будто, что?
Как будто у... мертвецов, — прошептала она. — Но вы же не мертвые, да? Мертвые не могут ходить и... говорить.
Он вывел Веру в тот же итальянский дворик, где она превращалась вчера. Они присели на ступеньки.
Конечно, мы не мертвые. Хотя многие склоняются к тому, что и не живые... Немертвые. Мы дышим, хотя нам не нужен воздух. Наши сердца бьются, но очень медленно. Удар или два в минуту...
Вера не поверила, что так бывает. Он протянул ей руку, и девушка с опаской нащупала пульс. От прикосновения к его холодному запястью она впервые вздрогнула.
Согревается, — тихо сказала она, проводя горячим пальцем по голубой жилке. — Вы не как мертвый... Вы как ящерица.
Как пиявка, — весело подсказал Андрей, стараясь не обращать внимания на приятное тепло, разливавшееся в груди. — Некоторые из нас предпочитают такое сравнение. Огромные нестареющие пиявки.
Вера тут же скривилась и убрала руку.
Ты не хочешь спросить о том, что тебе нужно будет делать? Каков будет наш план?
Хочу, но… Я ждала, пока можно будет спросить.
Сейчас как раз самое время, — Андрей поднял валявшуюся на ступеньках веточку и принялся вычерчивать на камне невидимые знаки. — О том, что тебе надо будет делать. Какие опасности тебя могут ждать. Я сделаю все возможное, чтобы защитить тебя, но ты должна понимать, что можешь погибнуть.
Сердце девушки пропустило удар. Даже в темноте было видно, что румянец ушел с ее щек.
Уже лучше… Тебе не нужно ничего бояться, пока ты будешь в обличье волка. Никакие раны тебе не будут страшны. Никакое оружие не причинит тебе вред, кроме серебряного.
А что если у них оно будет?
Мы не воюем с оборотнями, так что я очень сомневаюсь, что у них там найдется что-либо опаснее серебряной вилки или столового ножа, — усмехнулся Андрей.
Но Вера не улыбалась. Напротив, поджала губы.
А что если… если кто-то узнает, что я напала на молохов? Вдруг кто-то потом нападет на оборотней?
От удивления Андрей ненадолго замолк. То она пропускала вещи, на которые стоило обратить внимание, то, напротив, задумывалась о том, чего он даже не ожидал. Видно, все же она была не столь глупа, сколь еще слишком юна и неопытна.
Инциденты между братьями случаются, — медленно сказал он, подбирая слова. — Но на территориях, которые контролируются Советом, стычек не бывает. За этим внимательно следят. Любых нарушителей сразу же отдают под жестокий суд. В идеале. На самом деле, уследить за этим очень сложно, но все мы пониманием, что война привела бы нас всех к полному уничтожению. С Орденом несколько иначе, поэтому оборотни предпочитают перебираться подальше от их территорий, однако Безликий — глава Ордена — с уважением относится к старшим братьям и не трогает их… Боюсь, что скорее из страха, чем из уважения.
Молохи боятся оборотней?
Есть за что. У оборотней одно невероятное преимущество: вы не боитесь солнечного света. Вам ничто не может помешать раскрыть наши убежища и прийти туда днем с молитвенниками, осиновыми кольями и огнем. Понимаешь, Вера?
Она кивнула.
Вы хотите, чтобы я сделала то же самое? Пришла днем туда, где держат Марию Николавну? Подожгла… штаб?
Что? — он не удержался и фыркнул. — Нет, это бессмысленно. Я уверен, что даже днем там есть стражи, которые не спят. Одна ты со всем этим кодлом никак не справишься. И сжигать штаб нельзя. Мария может пострадать. Мы пойдем в атаку с наступлением сумерек, — Андрей провел палочкой по камню, намечая воображаемые контуры штаба. — Помни главное. Молоха можно убить лишь несколькими способами. Наши раны заживают быстро, пусть и не у всех. Но отрубленную голову никто на место не прирастит. Это самое уязвимое место.
Он коснулся пальцем выступавшего на затылке позвонка. Вера вздрогнула от его прикосновения, ее сердце застучало быстрее.
Если сломать или перегрызть шею — это конец. Это то, что нужно знать тебе. Старайся избегать тех, кто не похож на людей. И за оставшиеся несколько дней научись нормально превращаться.
А как же осина?
Тебе осина ни к чему. У Силаша будет арбалет и четыре выстрела. Он сможет убрать самых опасных.
Конечно, лучше всего было бы дать ей в руки арбалет или осиновые колья. Сколь велико было бы тогда их преимущество. Рана в сердце или голову стала бы смертельной, малейшая царапина на время лишила бы самого могущественного дара. Но он не мог надеяться на то, что в случае опасности она успеет сменить обличье на звериное. На ней и так лежала непростая задача — стоило ли рисковать ее жизнью еще больше? Долгие часы внутренней борьбы — и только слова Иеремии помогли окончательно принять решение.
А Орден... — неуверенно начала Вера, вырвав его из тягостных мыслей. — Почему вы... воюете?
Сложный вопрос она задала. Как ему было уложить в несколько фраз несколько веков? Да еще и облечь в форму, которую она сможет понять?
Если помнишь, я говорил тебе насчет вампиров. Что некоторые из нас были сторонниками идеи, что их лучше уничтожать. Однажды появился тот, кто решил собрать всех их вместе и планомерно приступить к этому самому уничтожению. Сам себя он называл Безликим, и его настоящего имени не знали даже его ближайшие последователи, те, кто были сооснователями Ордена. Ордена Неугасимого Пламени.
Почему неугасимого пламени?
Андрей усмехнулся и мотнул головой.
Кто бы знал. Возможно, ему просто нравилось, как это звучит... Безликий любит помпезность и дешевые эффекты. Точно также он любит идею силы и чистоты крови. Вампиры в его понимании — что-то бессмысленное, дефективное, вроде коровы, которая не дает молока. И даже отчасти опасное, если ты вспомнишь, что я тебе говорил о том, что вампиры с возрастом лишаются рассудка. Все то, что люди знают о нас, все легенды о упырях, стригоях, вурдалаках — в этом виноваты вампиры, невольно раскрывавшие себя. Нашлись те, кто посчитал здравым довод об опасности, которую несут вампиры. Но основной массой его последователей стали одиночки, уставшие от бродяжничества. Слишком слабые или слишком непохожие на людей. Потрясающая ирония, если задуматься! Чем дальше, тем сильнее Орден напоминал какой-то сброд, и Безликий начал с этим бороться. Ввел жесточайшую дисциплину, военную иерархию, опасный отборочный период. Выглядело это все так, будто он собирает армию, особенно, когда он стал создавать химер. И нашлись молохи, которые решили этому противостоять, потому что не разделяли ни его властолюбия, ни идей.
Он взял паузу и взглянул на Веру, чтобы убедиться, что она не отвлеклась и не заскучала. Если уж он устроил этот экскурс в историю, то не хотел, чтобы его время было потрачено зря.
А потом? — девушка с неудовольствием отнеслась к неожиданной заминке и даже легонько подтолкнула его рукой.
А потом возник Совет Лордов. Так решили себя назвать те, кто не хотел позволить Безликому захватить в Европе еще большую власть и влияние.
И вы с Марией Николавной тоже туда вступили? Вы говорили, для того, чтобы защитить тетю Наташу.
Что? Нет, конечно. Это все происходило за несколько веков до того, как мы ее встретили. Мы не собирались примыкать ни к тем, ни к тем...
Вера как-то побледнела и робко спросила:
А сколько же вам лет? Я думала... лет пятьдесят?
Андрей расхохотался, и она окончательно смутилась.
Веруня, мы с Марией родились семь веков назад, во времена Киевской Руси. Незадолго до того, как хан Батый разрушил Киев.
Вышедшая из-за облака желтоватая луна придала ее побледневшему лицу совсем нездоровый вид. Андрей понял, что Вера впервые ощутила настоящий страх. Ему не нужно было даже глядеть на нее, чтобы это понять. Живое тело само выдавало свои чувства.
Так вы... Так вам... Почему же вы говорите, что вам шестнадцать?
Потому что мне было шестнадцать, когда я стал молохом. Тогда, впрочем, были иные времена. Я считался молодым мужчиной. В моем возрасте уже задумывались о семье, детях.
Да, и он тоже задумывался. Боялся, что еще немного и ему подберут в пару какую-нибудь здоровую крепкую рабыню и вышлют прочь от Марии.
Вера задумчиво дергала конец галстука, торчавший из-под толстой вязанной кофты. Она продолжала его упорно носить даже здесь.
Но вам будто не шестнадцать. Я всегда думала, что вы так смеетесь надо мной. Уиллу девятнадцать, но вы все равно старше... У вас глаза не такие.
Пожил бы он с мое, посмотрел бы я на его глаза, — усмехнулся Андрей. — Я так понимаю, тебя сейчас занимает моя биография, а не политика?
Она замотала головой и покраснела.
Тогда продолжим. Мы держались в стороне от политики, но я понимал, что сами по себе мы немногого достигнем. Вступать в Орден было глупо. Единственным достоинством у них всегда было то, что каждому члену выдается жилье и определённая сумма денег на каждый месяц. В зависимости от положения, конечно. С другой стороны, все твои деньги, которые ты получаешь сам — неважно каким путем — обязаны уходить в казну Ордена. За нарушение этого правила могли казнить. Но хуже иное. Из Ордена нельзя уйти. Всех беглецов находят. Сама понимаешь, нам не нужна была эта пожизненная кабала. Как и не интересовали вялые игрища Совета Лордов, где каждый, по сути, сам по себе. Но достичь чего-то только втроем мы не могли, поэтому я решил примкнуть к Совету, как к меньшему из зол.
Есть только Орден и Совет? И вы воюете между собой?
Почти, — покачал головой Андрей. Ему следовало бы пока обойти скользкую тему извергов. Потому же он не спешил ей ничего рассказывать насчет химер. Слишком уж одно цепляло другое. — Нас слишком много, чтобы можно было вот так легко взять и разбить на два лагеря. Я не хочу вдаваться в подробности и утомлять тебя еще больше. Но одно верно — Безликий хочет повоевать, тогда как другие этого не хотят. Поэтому объединяться приходится даже тем, кого мало волнуют проблемы Совета. По разным причинам... Как во время последней войны пришлось объединяться самым разным странам, чтобы остановить агрессию Тройственного союза.
Один в поле не воин? — ввернула Вера. Страх и неуверенность ее оставили и очень быстро. Судя по заблестевшим глазам, она была в восторге от того, в какую масштабную историю ввязалась. Андрей не переставал удивляться тому, как быстро менялось ее настроение. — Да?
Именно так.
А тетя Наташа? — вдруг спросила она, когда Андрей уже поднялся и собрался уходить. Рука Веры крепко держала его за полу плаща. — Вы говорили, что вампиры сходят с ума... С ней случилась беда?
Он внимательно смотрел на нее сверху вниз. Ване он соврал, но ведь и Ваня был младше. Он собирался отправить Веру убивать, но не мог сообщить об одной-единственной смерти?
Она мертва. Она сбежала несколько месяцев назад, и мы ее так и не нашли, — он сглотнул. — Винсент... Винсент не послушался моих доводов и все равно отправился ее искать. Понимаешь теперь, почему он не с нами и почему мне нужна ты? Один я бы не справился. Мне нужен был кто-то, кому я бы мог доверять.
Андрей присел. Притянув рукой к себе ее голову, будто для поцелуя, он прошептал, едва касаясь губами уха:
Я не могу доверять Уиллу и Иеремии... Они чужие. А ты — нет.
Ее сердце било набатом. Близость живого тела согревала его стылую рыбью кровь. Он потянул носом звериный запах ее волос. Знакомая волна прошла от макушки до пяток теплой приятной дрожью. Его пальцы судорожно дернулись, притягивая к себе голову Веры, путаясь в темных кудряшках. Холодные губы обожгло чужое дыхание, пахнущее яблоком и неуловимой острой звериной ноткой.
 
Зажатый в медно-красных пальцах карандаш скользил по бумаге, вычерчивая линии. Художник из Бобби был не самый лучший. План здания напоминал не то кострище, не то клубок странных угловатых змей. Но Бобби старался, то и дело прикусывая кончик языка и поправляя спадавшие на лицо длинные волосы.. От усердия он даже не заметил, что плащ из перьев сполз с плеч и теперь едва скрывал его наготу.
Варвара, не таясь, сверлила косоватым взглядом мускулистую спину и руки независимого посланника. Даже под каким-то предлогом встала и прошлась в другую часть зала, чтобы было лучше видно. У Веры же Бобби не вызвал никакого интереса. Краем глаза Андрей замечал, что она весь вечер, что бы ни происходило, смотрит на него одного.
Сам же он упорно старался не обращать на нее внимания. Не демонстративно игнорировать, что, определенно, бросилось бы каждому в глаза, а вести себя так, будто в помещении вдруг оказалось два Уильяма вместо одного. И в этом упорном желании почти не замечал того, что происходило вокруг. К этому желанию примешивалось сокрушение от случившегося поцелуя. К чувству вины перед Ефремом примешивалось чувство вины перед Марией. Ведь прежде он не вожделел кого-то еще, кроме нее.
Увлекшись этими мыслями, он даже не заметил, что схема штаба Ордена уже давно нарисована, и что несколько голов уже склонились над ней, споря о том, как лучше вести наступление. Отстраненно Андрей подумал о том, что он, в сущности, ведет себя так, будто он менее всех заинтересован в том, чтобы спасти Марию. Его план похож на кусок сыра — сплошные дыры. Поддавшись посторонним помыслам, он выдергивал из головы одни идеи, задвигал подальше другие, отказывался от третьих, действуя в итоге так хаотично, что всю организацию в какой-то момент взял на себя Иеремия. Именно хромой убийца озвучил то, что должен был сказать он:
Чтобы лучше понять, как нам планировать наступление, нужно точно знать, кто из нас что может.
Он достал еще один лист из стопки писчей бумаги и забрал у Бобби карандаш. Оставшись без дела, тот принялся заматываться обратно в свои перья. Андрею некстати вспомнилось, что недоброжелатели называли Бобби «почтовым голубем».
В авангарде у нас могут идти только я, господин Медведь…
И я, — робко сказала Вера, подняв руку.
Возможно, не только ты, — Иеремия поправил очки и обернулся к сидящему на диване Степану. — Пора бы уже раскрыть ваш секрет.
Все взгляды обратились к нему. Уильям даже почтительно отодвинулся в сторону.
Степану такое внимание явно было не по душе. Насупившись, он встал и буркнул:
Я быстрый.
Больше он ничего не объяснял. Его силуэт будто расплылся в пространстве. Взгляд Андрея выхватывал его движения какими-то кусками: Степан у стола, Степан у камина, Степан у двери во внутренний двор. Сорокаметровое расстояние он преодолел за несколько секунд, прежде чем кто-либо успел опомниться. Все одобрительно закивали. Вера восторженно охнула.
Пф, вы зарано удивляетесь, ага, — Силаш поковырялся в ухе и подмигнул Варваре. — Варенька наша быстрее намного. Кто знав, ага. Обратили навдачу — вдруг такой же, как у Степки, дар появится. А Степка-то в сравнении с ней видпочивает.
Варвара таинственно улыбнулась в ответ. Она, будто нарочно, стояла в стороне от всех. Каждое движение ее было видно, как на ладони. Когда Силаш говорил, она теребила кончик косы, потом поправила воротник серой рубашки и облокотилась на столик с большим граммофоном.
Андрей моргнул.
Варвара стояла прямо. В ее грубых пальцах поблескивали стекла очков. Она осторожно взялась за дужки и нацепила очки на нос.
Плохо видите, пан Еремия, — как и ее брат, она говорила на чистом украинском. — Левый глаз совсем мутный.
Она смущенно улыбнулась хромому убийце и опустила глаза. К удивлению Андрея, тот ответил неожиданно ласковой улыбкой.
К сожалению, Варь…йенька, — он с трудом воспроизвел это обращение и протянул руку за очками.
А что насчет тебя? — хмуро спросил Андрей. — Какой у тебя секрет?
Хромой убийца повернулся к нему. Его и без того яркие глаза, не скрытые стеклами очков, сияли в полумраке зала, будто две голубые лампочки. Андрей почувствовал, что в комнате стало заметно холоднее.
В Европе некоторые зовут меня Морозильником, — улыбнулся он, щурясь. Сияние резало по глазам ножом. — Я бы мог показать сейчас пару фокусов с замерзанием воды, скажем, вон в той вазе, но я работаю совсем не так…
А как? — влезла Вера и тут же смутилась.
Придется кого-то убить, чтобы показать. Вряд ли это одобрят.
 
Итак, все карты раскрыты. Так изредка говорила Мария. Андрей остался в опустевшей гостиной, жалея, что не курит. Можно было бы создать хоть какую-то видимость дела, а не просто сидеть и тупо смотреть в мертвый камин.
Иеремия разделил их всех по группкам, раздал каждому свою роль, прислушиваясь к постоянно влезавшему не в свое дело Бобби. Андрей бы уже пришиб наглеца, но хромой внимал советам посланника с неожиданным уважением.
Входов в штаб Ордена было несколько. Парадный, который, к тому же, отделял от ворот маленький садик. Его брали на себя Андрей и Иеремия. Они должны были привлечь на себя все внимание и тараном пройти насквозь.
Черный вход оставался на Уильяме, Силаше и близнецах Шевченко. Им предполагалось взять Орден в клещи и не дать никому вырваться. Подчистить за Андреем тех, кто останется. Силаш, помимо прочего, должен был добраться до Андрея и постараться застрелить самых опасных. По словам Бобби их было как раз четверо.
Сама капитанша Ордена, Ада Миллер. Или Зильвия Кох. Высокая и стройная блондинка, будто сошедшая с агитплакатов национал-социалистической партии. В военной ветке Ордена женщина могла добраться до такого положения только благодаря невероятной силе, и, по словам Бобби, это была почти полная неуязвимость. Второй была разумная химера. Опознать ее было бы несложно, как и второго капитана Ордена — Антония. Оба были звероподобны и опасны, хотя, как сказал Бобби, Антоний последнее время ходит на костылях, получив раны в стычке с местным молохом.
Из-за этого же, — добавил он, — весь штаб очень внимателен и осторожен. Пусть и не так усердно, как раньше, но его продолжают искать. Если вы не будете осторожны, вас сразу засекут. Не успеете даже за указатель заехать.
Последним он назвал некоего Ханса Эрмана. С виду безобидного толстяка с усами-щеточкой.
Четыре… Как и стрел, ага, — вяло сказал Силаш тогда. — Если промахнусь, как ловить их будете?
Его заверили, что поймают.
Андрей подумал тогда, что Иеремия оказался тысячу раз прав, когда ранее, еще в Москве, советовал получить всю информацию через посланника. Он слил им все, даже имена и внешность самых сильных солдат. Не озвучить вопрос, почему Бобби не мог сделать то же самое и в пользу Ордена, было невозможно. Хромой тут же поспешил с объяснениями:
Видите ли, «смертельная клятва» — очень гибкая штука, ей надо уметь пользоваться. Конечно, Бобби чаще помалкивает... Кому же охота умирать из-за случайного слова? Однако, по всей видимости, я всем вам открою Америку, если скажу, что почти никто и никогда не накладывает на Бобби запрет говорить о том, что он видел или слышал в момент передачи сообщений. Это куда важнее, порой, чем сами письма. Не понимаю, право слово, зачем Совету Даллесы, когда есть Бобби.
После очнулся и Уильям, в очередной раз безуспешно попытавшись донести до всех уже набившие оскомину слова:
Вы понимаете, вообще, к каким последствиям приведете… Понимаете или нет? — его голос жалобно дрогнул. — Вы все испортите, все, что пытается сделать сейчас мой брат…
Голос Иеремии был мягким, но Андрей услышал в нем колючие нотки:
Уилли, пойми, наконец, что мы действуем с тобой в одних и тех же интересах. Ты боишься, что Орден может ответить нападением на нападение, но не думаешь о том, что они первые напали. Варшава — не территория Ордена. Это земля Совета. Они уже переступили наши договоренности о нейтралитете…
Но мой брат…
Твой брат, Уилли, действует слишком медленно, а Орден — слишком непредсказуемо. Чем дольше мы ждем, тем больше вероятности, что они выкинут еще что-то в духе похищения госпожи Марии. Они уже пришли на земли Совета. Чего ты еще боишься?
Последствия могут быть…
Иеремия снова перебил его, в этот раз более раздраженно:
Очнись уже. Какие еще доказательства будет собирать твой брат? Их штаб, набитый солдатами Ордена под самую крышу — вот главное доказательство. А их капитанша расскажет все прочее, чего не хватает для полноты картины.
Соврет, как пить дать, ага, — пробормотал Силаш. — Так она вам и расскажет все.
Мертвые не лгут, — ухмыльнулся Иеремия, услышав его. — И Ратта — тоже…
Кто такой Ратта никто не спрашивал. Чуть позднее все начали расходиться. Иеремия забрал план здания, намереваясь, по его словам, обдумать все позднее. Уильям поплелся следом, напряженно морща лоб. Он явно хотел продолжить спор с хромым убийцей вдали от остальных ушей. Куда делись остальные, Андрей не заметил. Силаш некоторое время крутился возле Веры, но в какой-то момент ушел и он.
Они остались вдвоем.
Вера долго стояла, глядя на Андрея. Он делал вид, что не замечает, хоть и знал, чего она хочет. Спросить, почему Иеремия не дал ей никакого задания, не сказал, с кем она идет и через какой вход.
Ты не пойдешь с нами, — сказал Андрей, глядя в камин. — Ты должна будешь найти и вывести мою сестру в безопасное место. Бобби не знает точно, где она, а особняк очень большой. Бой будет долгим… и мне будет легче, если я буду знать, что с ней ничего не случится. Ты сможешь защитить ее от солдат Ордена, сможешь защитить в дневное время… Все понятно?
Да, — прошелестела она. Гулкие удары сердца почти полностью заглушили ее голос. Даже не глядя, Андрей знал, что она наматывает на палец кончик галстука.
Это все, что ты хотела? Тогда иди.
 
Было время, когда Андрей проклинал сонливость, обрушивавшуюся на него всем весом вместе с первыми, невидимыми глазу солнечными лучами. Веки опускались сами собой, тело тяжелело, коченело, как у трупа. Огромных усилий ему стоило перетерпеть это время, чтобы бодрствовать потом весь день. Но в это утро он не хотел бодрствовать. Он хотел поскорее забыться сном. Взять короткую передышку. Мария ждала совсем рядом. Нужно было подождать еще немного и так много одновременно.
Хотя он смог уснуть, сон его был тяжелым и беспокойным, напоминая, скорее, бред. Он засыпал, просыпался, крутился и снова засыпал, недопонимая, снится ему эта чернота, в которой он плавает, или нет. Реальными были лишь мягкие хлопковые простыни, которые он осязал обнаженной кожей.
Когда к нему пришла Мария, он осознал, что все же уснул. Он покорился той привычной, нежной дремоте, которая сопровождала подобные сны. В них не было того огня, что в жизни. Они напоминали о той усталости и ласке с крохотной ноткой отчаянья, с которыми Мария утешала его в детстве. Когда у них ничего не оставалось, кроме друг друга.
Мария смотрела на него долгим грустным взглядом. По ее тонкому телу струилась простая белая сорочка, прикрытая сверху только вязаной кофтой. Мария сняла ее и отложила на постель, присела рядом. Андрей ясно видел темные кружки сосков, проступавшие под тканью.
Первое время она смотрела на него с каким-то вызовом и испугом, потом, будто решившись, протянула руку, поглаживая его лицо. Сначала лоб, потом веки, скулы, губы… Когда она коснулась губ, тело Андрея будто пронзило током, но он все еще не мог найти в себе силы пошевелиться. Это всего лишь сон. Едва он ее коснется, и все растает, как это бывало всегда. Как туман, который только кажется плотным и осязаемым.
Когда ее горячий рот накрыл его губы, он все же поднял руку, путаясь пальцами в ее волосах. Он целовал ее, не разжимая острые зубы, хоть как бы ему не хотелось жадно ворваться в ее влажный рот своим языком. Он боялся причинить ей даже малейшую боль.
Не выдержав, он привлек ее к себе, перевернулся так, чтобы оказаться сверху. Каждая клеточка его тела победно пела. Он чувствовал, как пульсирует и наливается жаром низ живота, когда ласкал губами и языком ее шею, когда запустил руки под ее сорочку, нащупывая мягкие холмики грудей. Она даже сняла эту раздражающую рыбу… Он припал к правому соску. Мария издала протяжный стон.
Слишком тонкий и незнакомый.
Андрей понял, что не спит и что под его руками стонет Вера, обвивая его шею, припадая к его губам, сжимая крепкими коленками его бока. Только сейчас он понял чуждость запаха, бившего ему в ноздри.
Но с каким-то юношеским задором и трепетом, незнакомым ему ранее, он продолжил исследовать живое и притягательное тело юной волчицы. Все его естество пульсировало, словно дерево весной, просыпаясь от долгого зимнего сна. Его язык выписывал влажные дорожки на груди и животе Веры, спускаясь все ниже. Долгий стон сорвался с ее губ, когда он добрался до треугольника мягких волос.
Он потянулся к лампе на прикроватном столике. Он хотел видеть ее лицо, хотел видеть каждый изгиб ее восхитительного молодого тела, которое только расцветало. Наташу, Филиппу и других женщин он брал сзади, чтобы не видеть их лиц, но это было совсем иное.
Желтоватый свет торшера ослепил его в первые секунды почти до боли. Когда к нему вернулось зрение, Андрей заморгал и остановился.
Вера улыбалась ему улыбкой Ефрема. Как-то по-своему истолковав его остановку, она еще раз улыбнулась и притянула его к себе. Продолжая целовать ее губы и шею, он чувствовал, что его движения становятся все более механическими, а все внутри затапливает ледяной ужас.
«Хорошо же ты присмотрел за моей дочурой», — раздался где-то под волосами голос Ефрема. Тихий и печальный. Полный разочарования.
И тут Андрея сковал липкий ужас. И стыд. О чем он только думал?
Зачем ты пришла? — злобно спросил он, стиснув ее запястья вспотевшими ладонями. Как прежде его затапливала похоть, сейчас его затапливала ярость. Зачем она пришла? Зачем постоянно соблазняла его? Смотрела на него, улыбалась, позволила себя поцеловать… А может, и сама его целовала?
Кажется, Вера не поняла его. Она беспомощно заморгала. Ее затуманенные глаза прояснились.
Я… вы… Разве вам…
Он не дал ей договорить. Разъярившись, он выдернул ее из своей кровати и потащил к двери. Вера неожиданно принялась брыкаться и упираться.
Что… что случилось, Андрей? Я что-то не так сделала? — растерянно спрашивала она. — Тебе… тебе не нравилось?
Не удостоив ее ответом, он все же отпер непослушными пальцами дверь и вытолкал ее в коридор.
В ушах все еще пульсировала кровь. Все тело пылало. Казалось, ему стало тесно внутри самого себя. С одной стороны он помнил это, это чувство, когда прикасался к Вере. Ведь она почти что стала его… С другой — не мог перестать думать, что сказал бы Ефрем.
И Мария!
Он сдавливал голову так, что, казалось, скоро ее раздавит. Пошатываясь, он добрел до ванной комнаты и залез под ледяной душ. Андрея так трясло, что он сполз на дно ванны, боясь упасть. Капли воды скользили по его коже, будто холодные трупные черви. Не сразу он понял, что к ним примешиваются такие же холодные слезы. Сжавшись в дрожащий, судорожный комок, он впился пальцами в плечи и грудь, раздирая ногтями, надеясь выдрать из себя всю эту боль, этот стыд… Выдрать из себя вместе с сердцем Марию.
Вы ведь на самом деле хотели панну?
До боли знакомый голос, который он уже отчаялся снова услышать. Тихий и похожий на шипение. Но когда Андрей открыл глаза, он захлебнулся криком.
То, что стояло перед ним, давно не было Винцентием. Наполовину обгоревший труп с изувеченным торсом и раскроенным черепом, прикрытым несколькими клоками волос. Кожа пузырилась и кровоточила, будто продолжала плавиться и тлеть. Остатки одежды висели черными лохмотьями. Лопнувшие губы не скрывали ослепительно белых зубов под темной дырой носа. От Винцентия остался лишь яркий глаз с зеленоватой радужкой.
Зажмурив глаза, Андрей выл и повторял на один лад «прости меня», захлебываясь текущей в рот водой, слезами и слюной. Лишь когда остановился на секунду и поднял глаза, то увидел, что призраков стало двое.
Вторым был Ефрем. Красивый, статный, молодой мужчина в комиссарской форме. Он снял фуражку, дружелюбно улыбаясь, и Андрей увидел, что под зачесанными набок кудрями зияет огромная кровоточащая дыра.
Умом он помнил, что у Ефрема от пули осталась крохотная ранка, едва ли больше папиросы. Но реальность отступала перед бредом.
Я лишь хотел убедиться, что с тобой моя дочь в безопасности.
Андрей скулил в исступлении, кусал пальцы и закрывал глаза, в надежде, что призраки исчезнут. Но они подступали все ближе.
Вы ведь всегда хотели одну лишь панну, — шипел по-змеиному Винцентий. — Вы сваливали все на Волчьего Пастыря, на проклятую кровь…
Да, да, я тут не причем, — кивал Андрей. — Если бы не проклятье, все было бы иначе. Я никогда бы не смог… Ведь она моя родная кровь. Она меня почти что вырастила…
А вы не помните разве той ночи? — Винцентий искренне удивлялся. — Вам, кажется, тогда стукнуло уже лет 12. Много, но недостаточно, чтобы монгол выгонял вас из шатра, когда хотел утолить свою похоть с панной. Вы ведь долго наблюдали за этим. И постоянно чувствовали, как там у вас все пульсирует и горит… Вы ведь трогали себя, постоянно, когда он приходил к панне, когда валил ее на лежанку, когда охаживал плетью по спине, когда она кричала от боли, а затем стонала… но уже не от боли.
Неправда! Это ложь!
Нет, это правда. Потом монгол увидел это однажды и выгнал вас взашей. А потом отправил вас жить к другим рабам. Панна так и не поняла, почему. Она не заметила. И вы это знали.
Заткни свой поганый рот! Заткни, пока я не убил тебя снова!
Шипение затихло. Лишь вода шумела, ударяясь о керамическое дно ванны, перемешиваясь с кровью, которая текла из его ран на теле и лице.
А меня ты тоже убьешь, чтобы я не мешал тебе развлекаться с моей дочурой?
Голос у Ефрема был грустный. Лицо тоже. Смотреть ему в лицо было куда страшнее, чем на обезображенного смертью Винцентия.
Ты ведь обещал мне, что позаботишься о моей семье, когда меня не станет.
Его слова будто повисли в какой-то пустоте. Время отсчитывалось не движениями стрелок на часах, а стуком капель.
Оставьте меня оба… Я никому не хотел зла. Я лишь хотел всегда быть с тобой, Мария, — умоляюще шептал Андрей, раскачиваясь на дне ванны. Он судорожно сжал колени и скрестил ноги у щиколоток, вцепился руками в волосы, вырывая их целыми клоками. — Оставьте меня оба. Оставьте меня оба. Оставьте меня… оставьте… пожалуйста, оставьте.
Глава 6
Варшава октябрь 1939г.
Пустые полки в библиотеке напоминали Хью вытекшие глазницы. Слепые зрители, наблюдавшие за партией в шахматы.
Деревянные фигурки были выщербленными и старыми. У белого короля не хватало короны. Один черный епископ треснул почти до самого низа — из щели алел кусок сургуча, которым его пытались склеить. Заляпанная доска растрескалась и пахла чем-то кислым. Ханс Эрман сказал, что нашел их в кузове своего фургона. Они не шли ни в какое сравнение с набором Марьяна и Катаржины: мраморная доска с золочеными цифрами, искусно отлитые из серебра и бронзы фигурки — полюбоваться ими можно было только в подвале, куда снесли все прочие ценности из особняка. Ханс постоянно подбивал Хью позаимствовать эти шахматы на ночку-другую, будто чувствуя его слабость к коллекционным вещам.
Но Хью удержался от соблазна. Для игры вполне годился и набор Ханса.
В отличие от Уильяма, знавшего, наверное, все виды покера, что только существуют, Хью играл в карты без особого энтузиазма. Карточный клуб, впрочем, был отличным пристанищем для "Симона Ионеску". Сплетни и слухи, кипевшие там ночи напролет, можно было ложкой мешать. Уловить что-то полезное в потоке сплетен было непросто, Хью уставал и с облегчением приветствовал утренние часы, когда он, наконец, мог закрыться в своей комнате и проанализировать происходящее. Члены Ордена до последнего солдата знали, что Варшава стала плацдармом для продвижения на восток, однако Хью чувствовал тут какой-то подвох.
В большом зеркале на стене напротив шахматного стола игроки были видны, как на ладони. Добродушный с виду толстяк в поношенном сюртуке и «Симон Ионеску». Хью до сих пор изредка принимал свое отражение за незнакомца. Пусть даже никто не знал настоящего Симона Ионеску — 50-летнего усатого румына со смуглым лицом, похожим на подгоревший корж — Хью постарался стать как можно менее похожим на себя прежнего. Остриг и перекрасил волосы в черный, сбрил слишком светлую бороду, стал подкрашивать брови и ресницы тушью, словно девица.
Чем-то Симон напоминал всем старшего брата сержанта Вайса. Среди солдат даже пошла шуточка о разделенных родственниках. Сержанту Юргену Вайсу Хью симпатизировал больше, чем кому-либо в штабе, словно невольно подыгрывая этим шуточкам... Или просто скучая по родному брату. Легкомысленный с виду юнец первое время здорово напоминал ему Уильяма, даже обращены они были почти в одном возрасте. Казалось, все манеры и умение держаться Юргену навязали извне, не потрудившись привить эти вещи должным образом. Это здорово напоминало ему первые годы в Лондоне, когда он пытался научить Уильяма держаться в высшем обществе. Что поделать, его брат провел слишком много времени в их родном Дансфолде, общаясь с низами и даже собираясь жениться на дочке пекаря Уэбба. Когда Хью забрал брата в Лондон, где его привели в новую жизнь, немало времени ушло на то, чтобы сбить с него... Дансфолд. Вместе с мечтами о собственной пекарне и щекастой мисс Уэбб. Куда больше времени потом ушло на борьбу с азартными играми и любовью к дамам легкого поведения, которые пришли на смену. И с прискорбием Хью отмечал тот факт, что эту борьбу он проиграл. Развращенный светской жизнью Уилл не хотел знать ничего, кроме развлечений. Начало каждой новой миссии сопровождалось бранью и нежеланием младшего брата оставить покер и шлюх, будто они не дождались бы его возвращения.
Юрген Вайс же так и остался с этим налетом деревенской простоты, которая не отменяла, впрочем, и какой-то врожденной деревенской хитрости. Юнец стал сержантом, не отметив и столетнего юбилея, что, по мнению Хью, стало возможным не только потому, что он некоторое время ублажал одну из Дьявольских сестер. В конце концов, он сумел незаметно для всех вывезти в Польшу госпожу Марию. Хотя большая часть ее жизни и возможностей для него, как и для большинства членов Совета, оставалась загадкой, он не думал, что можно было так уж легко захватить ее в плен. К сожалению, возможности поговорить с ней до сих пор не представилось. Хью знал лишь то, что она жива. Он был бы и рад знать больше, сделать больше... Но возможности не представлялось. Он должен был в первую очередь выполнить свою миссию. Если бы он крутился у ее дверей, то мог бы вызвать подозрения у Ады или у Антония. Если бы его в чем-то заподозрили, ему бы это могло стоить жизни, а Уильяму принесло бы немало страшных часов или даже дней нескончаемых мучений. Хью хорошо уяснил, у кого оказался в заложниках его брат.
Кто будет играть белыми, Ионеску? — голос Ханса вернул его к реальности. — Бросим кости, как в прошлый раз?
Хотя Ханс всегда выигрывал право игры белыми, Хью согласился. Рядом с доской дважды прокатились кости.
Что ж, — толстяк, хихикнув, спрятал кости обратно в карман. — Может, тебе сегодня повезет в чем-нибудь другом… Какая-нибудь светловолосая красотка будет особенно благосклонна, м?
Ханс начал с центральной пешки. А Хью секунду помедлил перед тем, как сделать ход, глядя на белую королеву, которой пешка открыла путь, и подумал о той светловолосой красотке, что сидела в соседнем крыле здания. О королеве, которая не могла стать королем. В Ордене у привлекательной женщины была лишь одна дорога — к "суккубам". Шпионкам, а по факту просто шлюхам и куртизанкам, которых бережно пестовали Азур и Скарлет уже больше полутора веков. Хотя по силе женщины-молохи ничуть не уступали мужчинам, все же лучше всего они могли действовать совсем в иной плоскости. Хью это знал, Безликий это знал. "Суккубы" были, пожалуй, одной из самых опасных и скрытых тайн Ордена, потому что руки шпионок никто не клеймил. Они могли втереться в доверие каждому, даже члену Совета Девяти, пробраться туда, куда не пролезли бы даже убийцы Йотуна, добиться того влияния, о котором простой капитан мог бы только мечтать, не говоря уж о том, что капитанский чин был для женщин-солдат тяжело достигаемым "потолком". Ада Миллер была единственной женщиной, которая смогла стать капитаном, да еще и в смехотворные сроки — она была почти ровесницей Вайса. И это отнюдь не добавляло ей солдатской любви.
Несколько стремительных ходов. Ханс не любил долгую игру. Он съел одну из пешек Хью и зажал с двух сторон епископа.
Летаешь в облаках, — заметил бывший фокусник. Во время игры он становился необычайно серьезен и неразговорчив. Поразительный контраст с тем смешливым молохом, которого все видели большую часть времени.
Но Ханс не заметил подобравшегося с левого фланга коня, который отбил епископа. С досадой он цокнул языком.
Думаю о светловолосых красотках, — усмехнулся Хью.
Об Адхен?
Часть солдат в здании считала, что Ада Миллер добилась своего положения через койку Антония. Хотя одного объективного взгляда на второго капитана было достаточно, чтобы понять, что он не дослужился бы даже до сержанта с его пренебрежением перед всеми правилами и порядками, с его полной хаотичностью и неконтролируемостью. Хью было неясно, как ему можно доверить даже простейшее дело. Часть солдат, которая считала, что Ада добилась всего сама, испытывала к ней еще более неприязненные чувства. Двоих Хью поймал на откровенной зависти. Еще трое, пользуясь тем, что Ада не знает венгерского, постоянно бросали ей вслед похабные словечки и обсуждали, как "нормальный мужчина быстро избавил бы ее от всех этих дуростей".
Что думал о ней Ханс, для Хью было загадкой. Кажется, он относился к ней с каким-то нежным снисхождением, будто к младшей сестренке, которой доверили работу под его началом. Впрочем, примерно так же он относился и к остальным в здании. Насколько Хью знал, Ханс был здесь одним из самых старших, если не считать Антония.
О капитане Миллер, — поправил его Хью. Не то, чтобы он уважал ее власть, просто не хотел, чтобы она подозревала обратное. Ему нужна была ее лояльность.
Ханс неожиданно задумался и допустил из-за этого серьезную ошибку, которая позволила Хью разом отвоевать коня и поставить шах. Вновь досадно цокнув языком, Ханс закрыл короля пешкой и махнул пухлой ладонью.
Да толку о ней думать. Знаешь, сколько Антоний вокруг нее крутится? И что… Не хочу даже думать, что на уме у этой стервозины. Бедняга Тоне. А ведь сколько они вместе добились, но если так и дальше…
Он снова раздосадовано махнул рукой и замолк. Хью быстро сделал два вывода. Ему не показалась размолвка между капитанами. Ханс из-за нее переживает достаточно, чтобы из него можно было попробовать что-то вытянуть.
Добились вместе, верно, — Хью сделал безобидный ход одной из пешек, чтобы Ханс не отвлекался. — Трудно девушке в Ордене, а?
Трудно — не то слово. Хью подозревал, что Ада, оставшись без полной поддержки Антония, может легко потерять все свое влияние среди солдат. Другое дело, что Антоний этого совсем не понимал. Он каким-то образом продолжал искренне считать Аду достаточно влиятельной и опасной, поэтому лишь держался в стороне и не пытался собрать вокруг себя сторонников. Хью очень сильно досадовал по этому поводу. Такой полный раскол в штабе сыграл бы им на руку. Он всячески пытался исподволь внушить идею насчет раскола Антонию, но тот шарахался от него, как от чумного. Он не доверял никому, кроме, отчасти, Шипа, Ханса Эрмана и сержанта Вайса. С ними Хью видел его время от времени, но не похоже, чтобы у Антония были на них какие-то планы.
Экий ты консерватор, Ионеску. Талантливой девушке нигде не трудно, — да, похоже, Ханс действительно симпатизировал Аде, раз нес такую чепуху. — Вот посмотришь, скоро Азур добьется от Безликого большего влияния, и ее девочки станут главнее всех генералов вместе взятых.
Хью, не удержавшись, фыркнул. Знал он, как Азур влияла на Безликого, только таланты тут были не причем.
Забывшись, он сделал несколько слишком удачных ходов, и Ханс умолк, сосредоточившись на игре. Впрочем, несмотря на неплохое начало, Ханс совершал все больше ошибок, поддавшись нетерпению. Вот уже Хью съел епископа и подвел двух коней к атаке на королеву.
Хью не мог не вспомнить, какие благосклонные взгляды Ада на него изредка кидала. Он не льстил своей неотразимости. Скорее понимал, что Ада ищет нового мальчика на побегушках после того, как остыли их отношения с Антонием. Ей нужна была поддержка среди солдат. Пару раз она даже невзначай спрашивала его о царивших настроениях. Возможно, он мог бы подобраться к ней ближе, сыграв на этом? Если бы только у него было больше времени! Медведь подгонял его, не давая возможности спланировать нормальную стратегию. Если бы не Андрей, Хью удалось бы все — и добыть доказательства, и смешать планы Ордена, разрушив все мелкой войнушкой двух капитанов. Он был согласен с хромым, что это могло бы помочь вывести их истинные планы на чистую воду. Но время... Времени на все это не оставалось. Хью пришлось уступить затеявшейся кампании по спасению Марии, хотя его не раз и не два посещала идея убить эту женщину, чтобы угомонить Андрея. Останавливало лишь то, что в руках мерзавца оставался его братишка, которого ждет страшный и медленный конец. Если с Марией что-то случится.
Еще несколько ходов. Ханс, воспользовавшись тем, что он отвлекся, подобрался к его королю… Что ж, если Ада — белая королева, то Мария, явно — черный король. Бесполезная и слабая фигура, которую нужно защищать и от которой зависит исход игры. Хью попытался отбить короля рокировкой и прорывом своей королевы на вражеского короля. Да, Мария — черный король, а Андрей, видимо, — королева. Именно в руках безумца исход этой партии.
Ханс увел короля от шаха и попытался заблокировать королеву епископом и вторым конем, но потерял его. Игра становилась все ожесточеннее, но уже через несколько ходов Хью поставил мат.
Вот же!
Ханс с досадой хлопнул по столу ладонью, но потом добродушно рассмеялся. Поблагодарив за игру, он ушел, сославшись на грядущий рейд по городу. Хью остался сидеть на своем месте.
Он выставил в ряд черные фигурки, одну за одной.
Черный король — Мария.
Черная королева — Андрей.
Он, должно быть, выступает в роли ладьи и должен защитить короля, сделав рокировку.
Винцентию быть только епископом… Он мог бы быть, если бы не исчез.
Уильям — просто пешка. Его уничтожат, используют, если вовремя не вырвать его из рук Андрея.
А кто же тогда Джереми Свифт? Иеремия, как он стал себя называть. Он шел наперекор изначальному плану, прикрываясь якобы тем, что это ускорит победу Совета, но куда больше это напоминало саботаж… В сущности, чтобы понимать действия Свифта, нужно было бы для начала знать хоть что-то о самом Свифте. Его навязали Даллесам в самый последний момент, якобы, как бесценного и опытного молоха. Хью до самого конца оставался против того, чтобы подключать к их делу наемника, который объявит о верности тому, кто больше заплатит. И чутье его не подвело.
О том, что, возможно, именно члены гильдии Йотуна приложили руку к тому, чтобы убить Жойю Брновича, Хью тоже не забывал. Он безуспешно пытался внушить эту мысль Изабелле Белуччи, но ее глаза лишь ярче загорались при упоминании Свифта. С тех пор Хью окончательно разуверился в возможности женщин принимать адекватные и взвешенные решения. Мария до некоторых пор казалась ему редким исключением из правила, но и она глупо попалась совсем еще зеленому молоху.
Хью крутил в руках оставшиеся фигуры, но потом оставил их и точно так же расставил белые. Самые значимые фигуры: Ада, Антоний, Ханс, Вайс… возможно, Шип и химера… Короля среди них не было. Королем было дело Ордена, презумпция невиновности Безликого. А вот Свифту места нигде не нашлось. Лишь собрав фигурки в ящик, Хью похолодел. Что если Джереми Свифта и не должно быть среди фигур? Что если он игрок, делающий ходы, решающий кому жить, а кому умереть, лишь бы партия была выиграна.
Нет, не Андрей двигал эту партию, а убийца Йотуна… А может, и сам Йотун управлял им из-за кулис.
Глава 7
Седльце, октябрь, 1939г.
Лошади неслись, не разбирая дороги. Взмыленные и хрипящие, они не желали останавливаться, даже когда извозчик, завидев огни блокпоста, начал тянуть поводья. Смирный обычно мерин едва не вздыбился и не опрокинул крытый катафалк в раскисшую от дождя грязь, но кобылка остановилась. Извозчик соскочил на землю и попытался успокоить лошадей увещеваниями и лакомством. Соскочившая следом высокая девочка тоже пыталась помочь, но, скорее, мешалась. Ледяные струи дождя текли извозчику за шиворот, ветер срывал с головы капюшон.
Кто здесь?
Со стороны блокпоста вовремя подбежали двое солдат, до того замотанных в плащ-палатки, что опознать принадлежность немецкой или советской армии было невозможно. Но извозчик знал, что блокпост советский, да и речь была русская.
Стой, папаша, мы поможем...
Один из них, очень высокий и крепкий, вцепился в упряжь мерина, но даже его сил едва хватало удержать взбесившегося коня. Несмотря на долгую скачку, лошади рвались бежать дальше.
Да что с ними такое!..
Вспышка молнии, осветившая черный лес и дорогу, и треск грома напугали лошадей еще больше. Извозчик слышал, как стучат внутри катафалка гробы. Девочка заметно занервничала и оббежала катафалк, чтобы убедиться, что дверцы прочно закрыты.
Грозы, видно, боятся, — глубокомысленно заметил второй солдат, оставшись в стороне и сложив руки поверх винтовки. — А вы, товарищи, куда едете и зачем?
Мерин истошно заржал и толкнул солдата так, что он едва не упал в грязь. Девочка поспешила к нему и помогла устоять на ногах.
Да куда еду… Покойничков вожу, как обычно. Из-под Яворова самого еду. Целая семья от лихорадки вымерла… Никого у них там не осталось, — тарахтел извозчик, пытаясь удержать мерина, но мокрые пальцы скользили и не могли ухватить узду. — Написали их родичи — в Варшаву везти, а то в их селе даже хоронить некому…
Обезумевший от ужаса конь все-таки встал на дыбы, перепугав кобылу. Она истошно заржала и рванулась куда-то в сторону с дороги, в сизые кусты орешника. Затрещала оглобля. Извозчик в ужасе схватился за голову.
Да стойте ж!.. Сейчас только совладаю с этими чертями и документы покажу, и гробы…
Кое-как уже с помощью обоих солдат и девочки лошадей и повозку вернули на дорогу. Не желая задерживать извозчика и нервных животных, их пропустили дальше.
Чуть-чуть тебе осталось до Варшавы, папаша, — солдат протянул какой-то листок, когда катафалк проезжал насыпь. Девочка взяла его и благодарно улыбнулась. — У меня там знакомый на блокпосту, он вас живо пропустит. Езжайте, пока ваши кони не свихнулись совсем… Вот же дурные звери…
Извозчик взял под козырек, а девочка помахала рукой и плотнее закуталась в плащ и платок. Лошади, ощутив, что их не удерживают более, сорвались с места, будто пружина. До Варшавы оставалось 90 километров.
 
***
Варшава, октябрь, 1939г.
 
Андрей, сам того не ожидая, проспал сном праведника всю дорогу. Ударом кулака он снес крышку гроба и сел.
Гробы стояли рядком в темной тесной комнатушке. На одном крышка немного съехала — он был пуст. Прочие казались нетронутыми.
Осмотревшись, Андрей вылез из гроба и прошагал к дверям. В не менее темном и тесном коридорчике он почти сходу столкнулся с человеком, который провез их до Варшавы. Обменявшись с ним парой слов и выяснив, что их привезли в небольшой полуразрушенный дом почти в самом центре города, Андрей миновал коридор и оказался в комнате, бывшей ранее, вероятно, гостиной. Сейчас у этой комнаты не было двух стен и части крыши. В дыре синели поздние сумерки. Прохладный стылый ветер шевелил волосы.
Скорее труп дома, чем дом, мертвый остов. Андрей прошелся по комнате, будто пытаясь найти что-то, что рассказало бы о хозяевах, но не увидел даже самой завалявшейся фотокарточки. Невольно он поднял руку к нагрудному карману пальто и коснулся их с Ефремом общей фотографии, будто какого-то талисмана.
Через дыру доносились с улицы голоса: гадкая шипящая речь, будто разворошенное гнездо змей. Винцентий. Его язык. Виски болезненно запульсировали. Как же он ненавидел этот язык. Случайно долетевшая немецкая брань прозвучала приятной музыкой.
А девушки, если вы их ищете, ушли куда-то, — выглянул к нему извозчик. — Верочка и Варвара Остаповна...
Куда?!
Да я ж не знаю, — пожал он плечами, отшатнувшись при виде искаженного злостью лица Андрея. — Пошли куда-то. Гуляют… Женщины, что с них взять…
Как же не вовремя они вздумали прохлаждаться! Андрей раздраженно заскрипел зубами, мгновенно собравшись и вспомнив, зачем они тут. Первая часть дела сделана. Они попали в город инкогнито. Теперь, когда они уже здесь, в городе полном молохов, их запах не привлечет особого внимания. Вера? Вера — волчица. Оборотни вольны бывать там, где захотят, приветствовать хозяев города или нет. Приезд оборотня вряд ли вызовет у Ордена подозрения или вопросы, а вот таящийся молох может поставить их всех на уши.
Невольно он вспомнил о Хевеле. Интересно, остался ли тот здесь, раз его не видели с Марьяном и Катаржиной? Было бы неплохо привлечь мальчишку к спасению Марии, но у него не было времени его разыскивать. Они должны были выступить сегодня же. Мария была совсем рядом… И она была в беде. Андрей должен был спасти ее, не медля более!
Шум в комнатке с гробами. Андрей по звукам понял, что проснулся хромой убийца. Самый верный его союзник нынче. Чуть постанывая и потирая ногу, он показался в дверном проеме и подошел к Андрею.
Должно быть, на погоду разболелась, — с усмешкой сказал Иеремия. — Ну-с, самая тяжелая часть позади…
Его улыбка стала страшной и недоброй.
Я могу тебе доверять? — отрывисто спросил Андрей, запоздало, с беспомощностью ощутив, что Иеремия может в самый последний момент ударить его в спину, как поступил с Уильямом. — Сколько я тебе должен заплатить, чтобы ты был на моей стороне?.. Насколько больше Совета?
Виски пульсировали все сильнее. Он ощутил состояние близкое к тому, что предшествовало смерти Винцентия. Так не вовремя!
Сочтемся позже, Медведь. Пока нам с тобой по пути, — Иеремия похлопал его по плечу.
Андрей сжал голову руками и упал на диван. Комнатка понемногу наполнялась звуками. Проснулся Степан. Возвращались Вера и Варвара. До Андрея доносились обрывки их разговора:
— …Жалко красоту. Такой город был. Думаешь, все-таки отстроят? Я б Оксанку свою свозила…
Лучше во Львов, он ближе… А Оксане вашей сколько? Вы ее все время вспоминаете… Не думала, что у молохов бывают дети…
Так я ее когда родила… Семь годков ей скоро будет, а я молохом проходила только четыре…
Когда он встретился с вошедшей Верой взглядом, ему показалось, что она слишком и неуместно весела. Хотел высказать ей это, но в суматохе, в ставшей слишком тесной для всех комнатушке, промолчал. Он так и не заметил у нее в глазах испуг, не услышал напускное веселье в голосе. При виде Веры у него в груди поднималось теперь одно лишь глухое раздражение.
Близнецы Шевченко о чем-то весело переговаривались. Вера присела на стульчик у разрушенной стены, выглядывая на улицу. Силаш и Уильям, о чем-то споря, тоже вышли к ним в комнату. Оружие лежало в одном из гробов. Тянуть было нечего…
Интересно, кто из них доживет до следующей ночи? А впрочем, Андрея интересовало лишь то, чтобы дожили он и Мария.
Он крикнул извозчику, чтобы подыскал им фургон, в котором они смогут подъехать поближе к штабу.
 
По словам Бобби и собственным воспоминаниям Андрея об особняке варшавских лордов, штаб был расположен удобно для штурма и неудобно для обороны. Ограда была скорее декоративная. Садик, пусть и редкий, загораживал обзор. Задние ворота и черный ход защитить было проще, но это не отменяло прорех в защите парадной стороны. Неудивительно. Марьян и Катаржина не были ни воинами, ни стратегами. Они даже не ожидали, что на Польшу решится напасть Орден. Да, это была спорная территория, но Брнович без труда отбивал все претензии на нее.
Особняку предшествовал целый квартал схожих дворцов, будто маленький городок внутри города. Почти все их разнесло взрывами снарядов. Дом Марьяна уцелел каким-то чудом (или не чудом — Андрей знал об изделиях Олафа, притягивающих удачу). Фургон остановили в самом начале «городка», чтобы не привлекать внимания шумом. Фонари не работали. Лишь луна, круглым белым глазом наблюдавшая за ними с затянутого тучами неба, заливала все мертвенным резким светом.
Вера, стыдливо спрятавшись за фургоном, приняла облик волчицы. Андрей снова встретился с ней взглядом и ощутил на сей раз жгучий стыд. Что, если она погибнет?.. Нет, нет, он же говорил ей, что в облике волчицы ей ничего не угрожает. Если она недостаточно умна, чтобы запомнить такую простую вещь, то это уже не его вина, а ее беда… Волчица, отвернувшись, бесшумно потрусила в сторону особняка.
За ней цепочкой, вдоль остатков разрушенных стен, торчавших, будто зубы, шли Варвара, Силаш, за которым воздушным змеем мягко плыл арбалет; Уильям, и последним шел Степан. В руках близнецов были острые чуть изогнутые клинки — японские. Дмитрий был еще тем коллекционером оружия, и после русско-японской воны собрал целый склад длинных и коротких японских мечей. Уильям, поджав губы, шел почти налегке, с двумя револьверами за поясом и легкой винтовкой. Возможно, ему лучше было бы остаться и держать связь с братом, но мальчишка сам вызвался. Причины утаил, обмолвился лишь, что Хью так и не вышел на связь.
Когда они скрылись за зубцом очередной стены, у фургона остались лишь Андрей и Иеремия. Хромой тяжело привалился к капоту и, казалось, едва стоял на ногах.
Как же ты будешь сражаться? — зло процедил Андрей. — Ты еле стоишь.
За меня не переживайте. Убивать я умею очень хорошо, и бегать мне для этого не нужно.
Спокойные интонации, похожие на мурлыканье кошки, еще больше его раздергали. Андрей поймал себя на том, что пытается унять дрожь в руках. Выдохнув, он собрался, хрустнул пальцами. Бояться будет уже после.
Жребий брошен.
Последнее укрытие. Дальше — лишь два десятка метров открытой дороги. Маленькие кусты уже отцветавших хризантем вряд ли могли их укрыть. Иеремия неожиданно остановился. Обернувшись, Андрей увидел, что он зачем-то снял очки. Прокусив палец, Иеремия мазал лицо кровью.
Что ты… — начал Андрей раздраженно.
Я бы не хотел зацепить кого-то не того, — пояснил Иеремия, смущенно улыбаясь. Его глаза понемногу начинали сиять. — Эти руны помогают мне держать себя в руках… Даже не сами руны, а идея того, что они помогают… Ритуалы иногда имеют огромное значение.
Объяснение не добавило смысла происходящему. Иеремия начертил на лбу альгиз, которая тут же потекла на переносицу, теряя всякую форму, и мазнул несколько раз по закрытым векам. Встретившись взглядом с Андреем, он еще раз улыбнулся и повторил:
Так надо.
Спрятав очки в нагрудный карман, Иеремия спросил, щурясь:
Вы видите кого-то?
Он еще и близорук? Андрей выглянул из-за обрушенной стены. У узорчатой ограды прогуливались двое молохов в дымчато-серой одежде. Скорее для проформы. Они выглядели довольно расслаблено и перекидывались шуточками на немецком, приближаясь к воротам каждый со своей стороны.
Взяв трость под мышку, Иеремия заковылял к ним. Без трости он двигался быстро, но неуклюже, чуть согнувшись и переваливаясь с больной ноги на здоровую. В то же время в его движениях было что-то хищное и неприятное. Андрей ощутил, как нечто в нем неуловимо переменилось. Это чувство опасности разливалось в воздухе все сильнее, и он теперь, насторожившись, наблюдал за каждым движением хромого.
В десяти шагах от ворот Иеремия замедлил шаг, подняв обе руки вверх. Молохи Ордена напряженно замерли. Андрей не видел его лица, но готов был поклясться, что он спокойно и доброжелательно улыбается.
Он остановился. Бледные руки резко взмыли вверх, будто у дирижера. Трость только усиливала это впечатление. Подчиняясь этому движению, оба солдата взлетели в воздух, как две тряпичные куклы.
Иеремия сжал кулаки и взмахнул ими.
Не издав ни звука, солдаты взорвались, разлетелись темными брызгами, будто шары, наполненные водой и чернилами. Ограду, пожухлый газон, гравиевую дорожку расчертили кровавые тонкие полосы. В бледном свете луны на земле сверкало что-то еще. Андрей вышел из укрытия и осмотрелся. Сверкали мелкие осколки льда — не больше ногтя. Они уже начинали таять. Лохмотья, оставшиеся от одежды, висели на ограде, на газоне валялись ботинок и обломки костей.
Иеремия облизал губы, испачканные чужой кровью. Облизнув и пальцы, он толкнул незапертую ограду. Впрочем, даже будучи запертой, она бы мало кого сдержала.
Впечатляет, — сказал Андрей кратко. Хвалить Иеремию, и без того наслаждавшегося собой, ему не хотелось. Но следовало признать: только что он увидел нечто такое, подобного чему не видел прежде за свои семьсот лет. Нечто опасное, неудержимое и невероятно… изящное.
Однако Иеремия, похоже, собирался превратить всю эту битву в одно грандиозное представление. Обернувшись, он шевельнул пальцами, будто собирал невидимую горсть.
Темные пятна впитавшейся в землю крови зашевелились и собрались в воздухе облаками мошкары.
Что на этот раз? — хмыкнул Андрей, принюхиваясь. Запах крови взбудоражил его еще у ворот, болезненно пульсировали виски и кончики пальцев, грубели и толчками росли ногти.
Молот-сокрушитель.
Облака приобрели форму огромного, грубого, но вполне материального ледяного молота.
А вы поклонник скандинавских саг, я погляжу. Руны, Мьёльнир...
Иеремию перекосило. Молот сорвался с места и снес входную дверь, подняв тучу пыли и мелких щепок.
А вы неплохо в них разбираетесь, — отпарировал он с неожиданным раздражением, которое Андрей встретил с легким смешком.
Ворвавшись внутрь, они бросились вдоль стен. Быстрыми ударами Андрей снес головы двоим. Ему не нужно было оружие. Черепа лопались, как переспелые арбузы. Еще один молох бросился на него сзади и тут же упал с раскроенными когтями лицом и грудью. Андрей добил его, раздавив ногой голову.
Краем глаза он видел, как вокруг Иеремии крошились тела и слетали с плеч головы. Вихрь тонких кровавых лезвий окружал хромого убийцу, никого к нему не подпуская.
Замешательство солдат Ордена не длилось долго. Началась пальба из пистолетов и ружей. Андрей успел увернуться от нескольких выстрелов, но две пули вспороли плечо и бок. Неприятно, но главное, что не в голову. Спрятавшись за колонной, он выглянул, осматривая зал.
Хромой, казалось, не замечал пальбы — лезвия защищали его от пуль — но двигался слишком медленно. Двое неуверенно пытались взять его в кольцо. Андрей высматривал тех, кого описал Бобби: химеру, звероподобного молоха, толстяка и блондинку — но среди защищавших штаб их пока не было. С верхних галерей палило из пистолетов не меньше четырех молохов, под лестницей держались еще двое или трое.
Еще раз выглянув из-за колонны, Андрей увидел на пустой минуту назад лестнице еще одного молоха. Толстяка в простом черном пальто и котелке. Он казался обманчиво спокойным, стоял, заложив руки за спину, казалось, не замечая творившегося вокруг хаоса. Затем, будто спохватившись, он достал из рукава большой синий платок и покрутил им в воздухе, как цирковой фокусник в начале номера. Андрей неожиданно вспомнил, как хромой размазывал по лицу руны. " Ритуалы иногда имеют огромное значение…"
Он, не раздумывая более, бросился к лестнице. Кажется, даже солдаты Ордена прекратили стрелять.
Поздно. Платок, наброшенный на пустую ступеньку, вспучился огромной пулеметной установкой. Она задрожала, как в припадке, и начала стрелять. Толстяк, захихикав, по-детски захлопал в ладоши.
Свинцовые очереди хаотично поливали холл, не различая своих и чужих, кроша колонны и оставляя в стенах черные дыры. Андрей откатился куда-то под стену. Огромная пуля прошила навылет ему легкое. Рот наполнился горькой кровью, и он закашлялся, роняя на пол красные капли.
А теперь мой любимый фокус с огнем, — донеслось до него сквозь грохот стрельбы.
Где же чертова подмога?! Пули, кажется, не собирались кончаться. Андрей поднял голову и увидел, что толстяк смотрит на него.
Ты будешь добровольцем!
В его руках щелкнула зажигалка. Он комично надул щеки и дунул. Длинный язык пламени лизнул стену и пол там, где секунду назад лежал Андрей. Он откатился в сторону и почувствовал на своей руке крепкую хватку. Степан Шевченко оттащил его под лестницу к двум обезглавленным трупам. Тем временем, Варвара пыталась подобраться к толстяку, который поливал холл огненными струями поверх пулеметной очереди. Степан крепко выругался, выглянув из-под прикрытия.
Где Силаш?
Им с Уильямом не повезло, — буркнул Шевченко, хмуря брови. — В бою на них можете не рассчитывать.
Арбалет? — Андрея мало волновал Силаш.
Нет арбалета! Там химера была. Мы еле ноги унесли. Силашу она в шею вцепилась и арбалет раздавила, даже раз выстрелить не успел.
Пулеметные очереди стихли, но огонь продолжал гореть. Он перекинулся на обои, лизал деревянные колонны и перила, будто промасленные факелы, пылали несколько тел. Торжествующая Варвара отсалютовала мечом выглянувшему Андрею. Рядом с ней лежало изрубленное тело толстяка. Темные волосы, укоротившиеся в боях едва ли не до плеч, трепались на ветру. Огромный пулемет бесследно исчез. Неужели иллюзия?
Где химера сейчас?
Степан пожал плечами:
Мы с ней столкнулись в задней части дома… Варька, не стой столбом, на галереях были стрелки!
Уже нет, — девушка оскалилась, отерев кровь с лезвия. — Где пан Иеремия?
Нет стрелков, так припрется кто-то еще!
Но Иеремии нигде не было видно. Андрей поднялся на лестницу к Варваре. Среди мертвецов он не видел хромого, как и не видел нигде более. От жара уже начинал трещать и звенеть огромный витраж.
Зачистите остальных, кого найдете. Химеру и двух капитанов не троньте, я ими займусь сам.
Попробуй, — услышал он откуда-то сверху тихий женский шепот.
Он увернулся от бросившейся на него тени. Близнецов уже и след простыл.
На ступеньках, не слишком боясь огня, сидела на четвереньках маленькая женщина с огромными мохнатыми лапами вместо ног. Вполне человеческие руки оканчивались острыми когтями. Измазанное кровью, когда-то хорошенькое лицо было изуродовано раздвоенной звериной губой.
Зачем вы пришли? — спросила она.
Вместо ответа Андрей бросился вперед — ложный выпад. Химера купилась, кинувшись на него, и пропустила удар. На лестницу закапала черная кровь. Они закружили, будто звери, примеряясь к новому броску. Шипя как кошка, химера попыталась полоснуть его когтями, но Андрей перехватил ее запястье и выкрутил руку. Хрустнули суставы, и женщина взвыла от боли.
Ты еще такая неопытная, — засмеялся он, придавив ее к ступенькам.
Она рычала и крутилась под ним, пытаясь столкнуть, но безуспешно. Отвлекшись на химеру, он поздно заметил светлую тень, бросившуюся к нему из разрушенного дверного проема.
А вот и звезда вечера, — прошипел он. Одним движением он свернул химере шею и толкнул тело в огонь, как раз вовремя, чтобы поприветствовать Зильвию Кох смертоносным ударом.
Когти проскрежетали, будто по железу, рванув только белую рубашку на груди. Бобби не соглал насчет неуязвимости.
Лицо Зильвии было решительным и мрачным. Андрей даже присвистнул, присмотревшись к противнице получше. Чертовка была хороша, хоть он и не любил блондинок.
Кажется, я знаю, как ты мне отплатишь за все, — сказал он, окинув нарочито похабным взглядом ее фигуру и отдельно задержавшись на видневшейся в лохмотьях рубашки груди.
Выпад достиг цели. Губы Зильвии сжались в тонкую линию, брови сошлись на переносице. Она переступила с ноги на ногу, выбирая более удобную позицию.
А может мы с тобой договоримся полюбовно? Скажем, ты отдаешь мне сестру, ублажаешь меня на глазах у остатков твоих солдат, и я, так и быть, оставляю тебе и дальше играться в твоей песочнице… — он присовокупил к словам еще и непристойный жест.
Самообладание у нее было просто железное. Ничего не отвечая, она кружила вокруг него, примеряясь, куда лучше ударить.
Ну давай, удиви меня, — расхохотался он, даже не потрудившись увернуться.
Твердые, как сталь, пальцы едва не вспороли грудь, но он перехватил ее запястье, как тогда с химерой. Зильвия легко вывернулась и ударила снова. На этот раз она рассекла ему губу. Андрей ударил в ответ, вполне ожидая, как и в первый раз, что когти наткнутся на несокрушимую преграду. Зильвия даже не защищалась от его атак, ни от этой, ни от последующих, а вот Андрею приходилось уворачиваться или блокировать ее молниеносные движения.
Интересно, — сказал он, перехватив, наконец, обе ее руки. — А твоя шкурка везде такая прочная? Если засунуть тебе в рот динамит, что будет?
Она изогнулась, упершись пятками в его грудь и толкнув изо всей силы. Андрей тут же отпустил руки, отскакивая в сторону. Зильвия рухнула на перила, сломав их и свалившись вниз.
А если между ног, а, детка?!
Зильвия ловко сгруппировалась и перекатилась в сторону, увернувшись от пламени. Андрей издевательски помахал ей рукой. Он никуда не спешил, забыв даже про Марию.
Ого, кажется, ты боишься огня? Твоя шкурка не защищает, да? Кажется, я придумал, как мы с тобой поступим.
Он играючи гонял Зильвию по всему холлу, оттесняя ее ближе к бушующему пожару. Ее одежда, разорванная когтями Андрея, уже висела лохмотьями, практически не скрывая наготу. Его самого огонь не пугал, он точно рассчитывал каждое свое движение, чтобы не пострадать. Он не собирался позволить ей сгореть сейчас, лишь хотел как следует загнать сучку. В какой-то момент это поняла и сама Зильвия. Андрей заметил, что она пытается прорваться то к дверям, то к витражному окну, но всякий раз отрезал ей путь.
Под крышей что-то затрещало. С потолка обрушился огонь, расшвыряв противников по холлу и рассыпавшись облаком жгучих искр и щепок. Балка? Андрей замешкался, отступая в сторону. Он увидел, как мерзавка, воспользовавшись его заминкой, птицей взлетела по лестнице и, разбив витраж, исчезла в пятне черноты, которое тут же заволокло дымом. Накрыв голову пальто, он бросился следом, чувствуя, как искры прожигают дыры в коже, но уже на лестнице опомнился.
Он пришел сюда за сестрой. Он не знал, спасла ли ее Вера. Гоняться за Зильвией и потерять Марию?.. Андрей сплюнул и бестолково заметался по лестнице. Второй этаж уже был охвачен пламенем, пожар полностью охватил холл. В дыму он не чувствовал никаких запахов и не понимал, как искать Марию. Проклиная себя за то, что позволил себе увлечься местью и забыть о своей главной цели, он выпрыгнул в ту же дыру, что и Зильвия.
Земля толкнула Андрея в ладони и ступни. Он приземлился на четвереньки, как кошка, выдохнув до предела дым, раздражавший легкие. Ночной воздух после огненного плена обжигал холодом, заставляя по-человечески ежиться. Над головой пылала громада здания.
В отчаянии Андрей обхватил голову руками и упал на колени. Мария там? В этом аду? Или Вера смогла спасти ее?
Как он мог поддаться глупому мстительному порыву? Не убить Зильвию и не спасти Марию… Глупейший поступок в его жизни.
За спиной пылал огромный костер, в который превратился особняк Марьяна и Катаржины. Может, ему не стоило бежать оттуда? Что стоит жизнь, в которой нет Марии?.. Сгореть вместе с ней — вот лучший выход. Андрей стоял на месте, не зная, как поступить, чувствуя тошноту, подступавшую к горлу. Мысли бились внутри его черепа, причиняя почти физическую боль. Он боялся умирать… Он боялся и надеялся, что она жива. Боялся умирать или надеялся, что она жива? Он сжал голову, до рези в глазах всматриваясь в пламя. Трус, вот он кто! Мария не пожалела для него ничего, Мария заботилась о нем, Мария не позволила монголу продать его… А он не смог просто вывести ее из горящего здания, не смог умереть вместе с ней...
Андрей!
Он обернулся на женский голос. Мария! Она жива.
Но вместо сестры он увидел Веру, одетую в одну лишь длинную мужскую рубашку, и Варвару. Они тащили под руки пьяно шатавшегося Уильяма. Он рыдал, прижимая к себе что-то темное и круглое. Следом шел Степан без рубашки, закинув на плечи оба меча. Сердце Андрея упало. Марии нет с ними. Она мертва.
Он отвернулся, с надеждой глядя в огонь. Теперь-то ему хватит смелости шагнуть в него и разделить участь Марии?
Марии там не было! — крикнула Вера, пытаясь перекричать треск пламени. — В камере было пусто!..
 
Иеремия упустил момент, когда Ханс Эрман вызвал откуда-то из небытия свою дьявольскую машину. Двое солдат оттеснили его под запертые на засов двустворчатые двери. Тупик? Он пропустил, как кто-то из них взмахнул саблей, но успел парировать удар тростью. Ствол треснул пополам. Нельзя было так отвлекаться, но что греха таить, одновременно сражаться и искать двери Иеремия не умел.
Взгляда хватило, чтобы направить два ледяных диска. Обезглавленное тело осело на пол, щедро заливая его кровью. Второй солдат шагнул назад, но тут же попал под пулеметный огонь.
Иеремия отступил к дверям, глядя, как выживший молох пытается спрятаться от выстрелов. Прикосновение к дереву — и вот уже тяжелый дубовый засов крошится и рассыпается под его руками.
Двери вели в огромный коридор. Иеремия, не обращая внимания на стрельбу, запер створки и для надежности скрепил их льдом. Сломанную трость сунул за ремень брюк. Без очков он разглядел сходу только очертания стен и светлые пятна окон. Проковыляв ближе, он выглянул на улицу. Никого.
Ковыляя вперед, он прислушивался к шуму за закрытой дверью. Похоже, шел ожесточенный бой. Как же досадно, что его участие закончилось так быстро. Неудержимая сила бурлила и билась внутри запертым зверем, подавляемая лишь мыслью, что давным-давно размазавшиеся руны на лице могут ее пленить. Как же хотелось, наконец, выпустить ее! Этот соблазн был сильнее всех прочих в его жизни, просыпаясь лишь вместе с освобожденным даром. Это было сильнее голода, сильнее жажды, сильнее желания обладать телом какой-нибудь красавицы или — целым королевством. Но был и тот, кто превозмог эту силу в нем… Иеремия ощутил, как эта мысль постепенно увлекла и утихомирила то, что жило у него внутри. Он мог больше не думать о битве и сосредоточиться на поисках.
Но поиски быстро прекратились. Неодолимая преграда для неудержимой силы.
Лестница.
Иеремия расхохотался. Хорошо, что не будет свидетелей его позорного подъема.
Как же он ненавидел лестницы! Каждая ступенька отдавалась болью в ноге. Единственной болью, которую он знал последние столетия. Отец говорил, что она не настоящая, что эта боль есть только в его голове, но от этого она не проходила. Заранее кривясь, Иеремия вцепился в перила. Позади зазвенело разбитое стекло.
Едва не пропустил такую битву… Вендиго против лестницы!
Даже не думай, что я буду говорить с тобой на твоем анишинаабе, — вяло отмахнулся Иеремия.
Как скажешь, — насмешливо ответил Бобби уже по-английски, стягивая капюшон в виде птичьей головы. — Ты бы поторопился, а то твой противник может сгореть.
Иеремия потянул носом воздух. Запах дыма. В тумане полуслепого глаза он даже не разглядел, что коридор порядочно заволокло.
Где твоя трость? Как ты без нее собирался подняться?
Ты появился вовремя, чтобы помочь мне в моем неравном бою. А трость… Сломалась. Но набалдашник я сохранил, — поспешно добавил Иеремия, погладив искусно вырезанную голову орла. — Закажу потом новый ствол.
Бобби расхохотался. Смех его напоминал орлиный клекот.
Хватайся, да не слишком сильно.
Можно было и не напоминать. К индейцу даже прикасаться было страшно. Слишком хрупкие кости делали его уязвимым, как дитя. Иеремия ухватился за протянутый локоть своей непрочной опоры и начал нелегкое восхождение.
К концу лестницы его нога горела, как в огне. Наконец, остановившись, он растер бедро, раздраженно шипя. Бобби терпеливо ждал, но все же напомнил:
Нам стоит поспешить. Дом деревянный. Скоро сгорит дотла.
Я знаю!
Иеремия с сожалением отметил, что не сдержался и повысил голос. Боль делала его раздражительным. Бобби положил ему руку на плечо.
Пойдем скорее, веди меня…
Они шли очень быстро. Почти бежали. Иеремии снова приходилось держаться за индейца, что ничуть не улучшало настроения. Каждый резкий толчок пробивал ногу, как гвоздем. Ничего, ничего… Это мелочь по сравнению с беготней по горам той бесконечной зимой. И тогда его никто не придерживал… Иеремия даже не глядел по сторонам. Только под ноги, на покрытый грязью пурпурный ковер.
Кажется, здесь.
Нужную дверь увивала искусная, дорогая резьба. Палец быстро нашел замочную скважину под сплетением листьев и полевых цветов. Когда Иеремия толкнул дверь, замерзший металл, ломаясь, вкусно захрустел. Будто конфеты из жженого сахара, которые ему иногда готовил дядя. Он даже на секунду сумел припомнить вкус, такой сладкий, что сводило и без того слипшиеся от конфеты зубы.
Сама капитанская спальня оказалась не столь хороша, как дверь, ее скрывавшая. Кроме резной кровати со столбиками и пушистого ковра, там не осталось более дорогих вещей. Грубый стол с двумя стульями, шкаф, явно вытесанный на местной фабрике — а больше мебели и не было. Комната была огромной и полупустой.
Вынесли все подчистую, — удивился Бобби, пропуская Иеремию вперед и запирая дверь.
Он подошел к неуместной в этой пустоте картине, висевшей на дальней стене, и сбросил ее на пол. За картиной серел квадрат сейфа.
Как ты мог бросить на пол даму? — Иеремия потер ногу (к счастью, боль быстро утихала), прошел мимо висевших у окна схем и поднял картину, рассматривая изображенных на ней людей. Черноволосая красавица с выдающимися прелестями, седеющий мужчина и подросток. Катаржина, Марьян, а кто с ними? Тот ли юноша, о котором спрашивал Андрей? Дым, которым заволокло комнату, мешал разглядеть детали. Им стоило поспешить.
Дверца сейфа смялась с тем же прекрасным хрустящим звуком. А что внутри? Кипы бумаг, и, кажется, ничего более. Иеремия небрежно сгреб их и швырнул на пол. Ничего? Неужели пусто?
Она там, если только Шастель вернул ее на место. Но я точно видел, что он ее забирал, — сказал Бобби с тревогой.
Иеремия сунул руку глубже, шаря по углам, и нащупал маленький волчок. "Стена звука".
Почти с благоговейным трепетом — иначе он просто не мог, даже спустя столько лет — он ощупал и осмотрел ее. Цела ли, не сломалась ли? На одной из граней он уверенно нашел выпуклый крест, вписанный в круг. Да, без сомнений. Это изделие Олафа.
Да, она...
Иеремия завернул "стену звука" в платок и спрятал во внутренний карман пиджака.
Хочешь сам ее отдать? — спросил Бобби. — Как обычно? Я бы справился быстрее.
У тебя будет другая задача, — он покачал головой. — Надо отработать те деньги, что мне заплатил Совет.
Бобби поспешно собрал все бумаги с пола и перебросил их на стол. Иеремия помогал ему вынимать бумаги из папок, скручивать и убирать в колбы на ремнях, в которых посланник переносил письма. Запах дыма становился невыносимым. Громко трещало горевшее где-то под ними дерево. Невыносимый жар щипал ноздри.
Неприятный звук, — Бобби стащил с себя ремни, чтобы было быстрее, и швырнул на стол к бумагам. Более ничем не скрытая чернела на груди «смертельная клятва» — орел анишинаабе — на которую Иеремии всегда было тошно смотреть. Почему настоящая «смертельная клятва», а не подделка? Одно неверное слово, неправильно истолкованный приказ… — Чувствую себя курицей на вертеле.
Тебе-то чего бояться? Еще пара минут — и ты упорхнешь отсюда.
Плотный конверт выпал из стопки бумаг. Иеремия взял его в руки и засмеялся.
Надо же, она и его хранила?
Он разорвал свое письмо, в котором натравил Аду на Марию, на мелкие кусочки и бросил на пол. Огонь скоро до него доберется.
До сих пор не могу поверить, что это сработало, — медленно сказал Бобби. — И не могу поверить, что ты так рискнул. Самая дикая твоя авантюра.
Право слово, я ничем не рисковал, но вытянул вот так сходу выигрышный билет… Это самая лучшая моя авантюра, — Иеремия улыбнулся и погладил карман пиджака, где лежала «стена звука». — Мне все играло на руку, даже этот… рыцарь уехал так вовремя. Но без твоей помощи я бы все равно не справился.
Бобби поджал губы:
Стоило ли вообще?.. Устроить такое ради безделушки нападобие «стены звука». Ты сам-то действительно думаешь, что она того стоит?
Отец будет рад. Я знаю.
Слишком многие погибли из-за этого, — индеец нахмурился еще сильнее.
Их убил Андрей, а не я. Но ты представляешь, как легко я дергал его за ниточки? Даже с Уиллом было труднее…
Иеремия мечтательно скрутил несколько бумаг и убрал их в предпоследнюю из пустых колб. Он был рад, наконец, выговориться. Пусть даже момент был не самым подходящим, но, кто знает, как скоро еще он увидит Бобби. Триумф и радость от гладко выполненной миссии выплескивались из него, как из переполненной чаши. Пусть даже сам Бобби не казался довольным.
Его несдержанность… кажется, она у него вместо мозгов. Только поверни его в нужную сторону и смотри, как он бежит. Я искренне удивлен тем, что он дожил до стольких лет, разве что… Разве что сестренка… Как же она позволила себя поймать, Птица Грома? Честно говоря, я даже не рассчитывал на такую удачу в наилучшем из раскладов.
Последняя колба была закупорена. Бобби молчал все это время, будто обдумывая его вопрос.
Она же древняя, — наконец сказал он, надевая на себя ремни и плотно закутываясь в плащ. — Древние молохи со странностями, не всегда нормально соображают. Брат ее тоже не в себе. Да тебе ли это рассказывать...
Хорошее настроение моментально испарилось. Иеремия проглотил ком в горле, вспомнив о Торкеле.
Как думаешь, она спаслась?
Бобби отвернулся, открывая настежь окно. Дым толстой змеей потянулся на свежий воздух. Огонь уже лизал дверь комнаты. Иеремия добавил, улыбнувшись:
Знаешь, она мне даже нравилась. Надеюсь, она спаслась.
 

1

индже (монг.) — женщина-рабыня

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз