Роман «Земля Нод». Часть 3. Анна Тао


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Часть 3
Глава 1
Глава 1
Варшава, октябрь, 1939г.
Антоний проснулся. Изредка он проводил свои дни в маленькой комнатушке, больше похожей на чулан. Здесь были шкафчик и кушетка, и не было Ады. Объяснялся тем, что хотел уединения. Ада не возражала, тем более, что, чем дальше, тем больше их отношения остывали. Убеждать ее в своей преданности и любви было непросто, когда его мужская сила отказывала ему раз за разом. Антоний уже даже думал, что отвратительное мохнатое тело химеры ему привлекательнее совершенных форм Ады.
Вставать с кушетки категорически не хотелось. Хотелось закрыть глаза и сделать вид, что ничего этого нет. Шальная мысль — собрать вещички и махнуть подальше… Настал день побега, одним словом, а приступать к своим планам Антоний не спешил. Он лежал и думал, стоит ли ему попробовать сбежать с Марией? Куда угодно. Да даже в Россию. Почему нет?.. Эта мысль его невольно взбодрила.
Платье, пальто и сапожки лежали в корзине на шкафу. Антоний еще раз снял плетеную крышку и принюхался. От вещей пахло тонким и приятным запахом живой женщины.
Оставалось подготовить еще пару вещей.
Антоний не нашел Еву в холле на ее излюбленном месте у камина. Гитару оккупировал Иштван и сидел теперь там в одиночестве, неумело перебирая струны.
В саду тоже никого не оказалось, кроме дождя и солдат, патрулировавших ворота. Сад был вторым излюбленным местом Евы, где она вечно пропадала со своим мужем Ландовским. Антоний, на всякий случай, прошелся вокруг дома, размышляя об идее с побегом. Почему нет? Сбежать и пойти искать Хевеля Твардовского…
Глупо, глупо, — пробормотал он, подтолкнув подвернувшийся камешек босой ступней. Будто забыл, что из Ордена ему никто не даст сбежать. Темный, мокрый сад шелестел у него над головой, будто соглашаясь. Антоний нахохлился, завернулся в плащ и побежал к подземным гаражам в задней части особняка. Там его уже ждал Шип.
Долго ты, — сказал он. — Все уже готово. Или ты раздумал на Вислу ехать?
Почему-то готовым оказался фургон Ханса. Впрочем, какая разница? Машина была заправлена, вещи сложены в багажник, двигатель прогревался, воняя на весь гараж. Шип подошел сзади и прошелестел на ухо:
Как ты собираешься организовать досуг Аде? Есть идеи?
Пойдешь и скажешь ей, что немецкие солдаты поймали кого-то похожего на Твардовского в Чеховице. Поедешь с ней. Если сможешь, задержись и сам там, как можно дольше. А лучше… — Антоний замолчал, прикусив костяшку пальца. Шип… Флоренц не был ему другом, хотя они немало перенесли всего во время муштры… Или все же был? Ни к кому, кроме него, Антоний не рискнул бы обратиться за помощью. — Лучше, вообще, сваливай из Варшавы.
Шип нахмурился и отошел.
Я не знаю того, что знаешь ты, — сказал он все так же тихо. Его голос сливался с шелестом дождя. — Но сбежать из Ордена? Я не самоубийца.
Тоже верно. Неизвестно, кто опаснее — Медведь или ищейки Ордена. И все-таки Антоний с досадой воспринял его ответ.
Давай, иди, — громко сказал ему вслед Шип.
В переводе с его унылого языка это означало что-то вроде «удачи».
Итак, машина была готова. Вещи тоже. Оставалось дождаться, пока уйдет Ада. А пока можно было найти Еву и чертовы кусачки, которые он ей по доброте душевной подарил.
 
Ты точно не поедешь в Чеховице за своим евреем? — спросила Ада, неторопливо собирая волосы в пучок.
Да, это странно, что он отказался. Он ведь постоянно талдычил про Твардовского, а теперь сдал назад. Ада может что-то заподозрить?
Антоний опустил взгляд, переступил с ноги на ногу. Переигрывать не стоило, не поверит.
Я не думаю, что от меня будет толк… Я…
Ты боишься? — она смотрела на него в упор.
Нет, — резко ответил он. Даже не соврал ведь.
Боишься.
Она отвернулась, проводя пальцами по шпилькам, поправляя воротник. И вырядилась же, как обычно, в идеально белую блузку и серую юбку до колен. Перед кем так красуется?
Да, боюсь, — сказал он. — Ты никогда не была так близка к смерти, как был я. Твоя неуязвимость лишила тебя страха, так что не тебе меня осуждать.
Ада обернулась. Непроницаемая прекрасная маска раскололась. Ада была удивлена.
Ты что же… меня обвиняешь? Обвиняешь в том, что я сильнее тебя?
Антоний мысленно выругался. Разговор зашел не в то русло. Она должна была уже сидеть в машине вместе с Шипом и ехать в Чеховице, а вместо того вдруг решила озаботиться их отношениями.
Нет, как ты могла так подумать… Я не…
Черт, да как же ему заставить ее уйти? Ада присела на стул, никуда не собираясь уходить. Вскоре он пожалеет, что не дал состояться их разговору. Кто знает, как бы все обернулось?
Я всегда восхищался твоей силой, — начал плести он, почти утонув в нахлынувшей волне паники. Он ощутил, как дрожат пальцы. — Ты…ты невероятная. Самая невероятная из всех.
Поддавшись порыву, он наклонился и прижался к ее губам, мысленно крича «Уходи!».
Уходи, уходи, уходи. Я твоя тряпка, твоя верная собачонка. Я такой трус, что не могу даже поехать посмотреть на того, кто меня победил. Ты довольна? Только уходи!
Ада отстранилась, глядя на него с тщательно скрываемым сочувствием. Погладив его по щеке, она поднялась и молча вышла.
Антоний стоял спиной все это время, чтобы она не увидела ликования у него на лице. Фора в сутки у него теперь точно есть. А там они пересекут границу с Украиной и будут под защитой Медведя.
Оставалось только найти Еву и забрать чертовы кусачки.
 
Из комнатки, которую занимали Ева и Павел — с химерой никто не хотел жить, кроме него одного — доносились голоса и смущенный звонкий смех.
— …Так какая ваша любимая книга? Я, честно говоря, раньше не умел читать… Сыну мясника это ни к чему, понимаете, фрау Ландовски? Но Азур меня заставляла читать ей вслух, чтобы я учился...
Снова хихиканье.
Я люблю Виктора Гюго, — ответила Ева. В ее собеседнике Антоний узнал Юргена Вайса.
О, Гюго… Там это, — Антоний почти видел, как Юрген морщит лоб, пытаясь вспомнить, — там была любовь.
Не любовь, а Париж… Я хочу в Париж, — тихое постукивание, будто кто-то стучит ногтями по дереву или бумаге. Ева, небось, смутилась и, как обычно, опустила глаза. — Там так описан Париж, будто по улицам гуляешь…
А чего герр Ландовски вас не свозит? Я бы вас свозил…
Вы что такое говорите! Если Ландовский услышит, то поколотит вас…
Антоний не удержался и заглянул в щелку. Ева как раз толкнула Юргена маленьким кулачком в бок. Сержант зашелся дурацким гикающим смехом. Химера ему вторила, прикрывая раздвоенную губу ладонью. Будто других девушек в округе нет. Как можно было ухлестывать за этим чудищем?
Он стукнул в дверь кулаком и вошел. Ева и Юрген умолкли, будто какие-то заговорщики. Извинившись, Антоний забрал кусачки и быстро ретировался. Оставалось забрать корзину с одеждой.
Спускаясь в подвал, он с удовольствием старой сплетницы думал об этих двоих… Ева и Юрген, серьезно? Ладно, Вайс, судя по Азур, он ничего не имел против женщин нечеловеческого вида. Но про чету Ландовских он слышал много интересного. Что Ева выходила Павла после Первой Мировой, когда ему изувечило лицо и руку осколками гранаты. Что они вместе пришли в Орден, но Павел оказался молохом, а она — просто вампиром. Что ей пришлось стать химерой, чтобы не быть убитой, и что муж от нее не отрекся… И променять это на хиханьки о Париже?
В Париж, пфф, — проворчал Антоний. Но все же Ева не была ветреницей. Что с того, чтобы поговорить с товарищем и посмеяться, в самом деле? Это Юрген дурак, что ухлестывает за чужой женой.
Ступеньки кончились. Поигрывая кусачками, Антоний мысленно взмолился, чтобы на вахте не оказался сегодня Ханс или…
Или Симон Ионеску. Антоний нацепил постную мину, но внутри у него что-то оборвалось, когда он увидел Симона в старом кресле с газетой в руках. Не то, чтобы румын был его другом, но они провели немало веселых часов за игрой в покер. Ему было бы проще убить какого-нибудь венгра, чьего имени он не помнил. Но у дверей сидел не он.
Симон вежливо улыбнулся и встал, увидев Антония.
Антоний широко раскинул руки, чтобы заключить румына в дружеские объятья. Что ему Ионеску, в самом деле? Он подстроил смерть своих братьев от рук охотников и родного отца. И он-то сожалеет, что убьет молоха, которого знает без году неделю? Он вспомнил девушку, из-за которой его чуть не убил Твардовский. Совершеннейшая незнакомка. Она испугалась своего спасителя тогда не меньше, чем Антония.
Один крепкий хлопок по спине, второй. Вот уже Симон разжимает руки.
Антоний одним быстрым движением ударяет его в подбородок. Пока румын, покачнувшись, теряет равновесие, он одним прыжком оказывается у него за спиной.
Еще одно движение. Он хватает Симона за виски.
Резкий рывок.
Хрустят позвонки, с чавканьем рвутся мышцы. Голова неожиданно легко отрывается от плеч, как у шарнирной куклы. Две секунды, не больше.
Дольше сожалел, — сказал вслух Антоний, глядя, как кровь заляпывает кресло и заливает текст статьи. Газета очень старая — статья еще о параде советских и немецких солдат в Бресте. На снимке бессмысленный кусок улицы и машина с людьми.
Он снимает засов и, не глядя на Марию, затаскивает тело, а затем и грязное кресло в комнатушку. Что-то внутри на секунду сжимается. Вдруг ударит в спину?
Медведица стоит в дальнем углу и, настороженно сощурившись, на него смотрит. Вновь то самое ощущение, будто вошел в клетку к дикому зверю.
Кто это? — спрашивает она равнодушно, глядя на тело. Аде учиться и учиться таким безразличным интонациям.
Ваш неусыпный страж.
Он машинально протягивает ей голову. Мария смеряет ее секундным взглядом и кладет на свою кушетку.
Вам принесли вчера воду? Вы смогли искупаться?
Мария кивает и берет у него из рук корзинку с вещами. Верно, от нее больше не пахнет мертвечиной. Переодеть ее в людскую одежду, и она затеряется на пару дней, как затерялся Вайс в Москве. А когда запах вернется, они уже будут далеко. Мария кивком просит его выйти.
 
Вещи, что он ей принес, сели почти идеально. Только пальто было великовато и напоминало чем-то его собственное. Из какого-то упрямства он в последнее время перестал носить форму Ордена и вернулся к своим старым, пусть и неприглядного вида вещам. В кармане тренча Антоний выловил кусачки и подошел к Марии. Медведица настороженно смотрела ему в лицо, пока он щелчок за щелчком освобождал ее длинную худую шею от "бус". Едва он перекусил последнее кольцо проволоки, Мария сорвала ее с шеи и швырнула землю, как какую-то гадину.
Антоний протянул ей напоследок красную помаду, которую утащил у Ады, и попросил натянуть шляпку пониже.
Вас никто не видел в лицо, кроме Вайса, но рисковать не будем. Я буду говорить, что вы девушка, которая… моя гостья, одним словом. Там наверху я вас обниму за плечи, если вы... если вы не против, — он сам не понимал, почему так робеет перед ней.
Пока он это говорил, она вслепую красилась. Движения были уверенными, и алый цвет лег ровно, но результат заставил Антония содрогнуться. Ее рот на мертвецки бледном лице смотрелся свежей раной. Мария натянула пониже шляпку, как он и просил, и чуть опустила голову. На виду остались лишь жуткие красные губы.
Поспешим же!
Они закрыли дверь, оставив внутри труп Ионеску, и опустили засов. Наверху Антоний, как и говорил, положил ей руки на плечи, а она вдруг непринужденно заулыбалась. Пока они шли самыми непопулярными у солдат темными коридорами, Антоний чувствовал, как внутри его держит невидимая рука, дергался и оборачивался на каждый шорох. Мария казалась расслабленной, как на прогулке, но он все равно чувствовал под тканью пальто ее твердые, напряженные плечи.
Едва они спустились в гаражи, к счастью, так и не встретив никого из молохов, он убрал руку. Антоний нарочно вел Марию той частью дома, где почти никто не бывал. Да к тому же, в разгар ночи многие молохи предпочитали гулять в городе, а не сидеть взаперти, несмотря на требования Ады поменьше отсвечивать. Взаперти было тоскливо: играть в карты или кости, обсасывать слухи, тренироваться с оружием, смотреть одни и те же три фильма Лорела и Харди на старом проекторе, делить между собой единственную гитару — это всем быстро наскучивало. В Германии можно было устраивать бои химер и вампиров или охотиться на шлюх и цыган, что было куда интереснее. Здесь Ада пока запрещала такие забавы. Немцы вскорости обещали постройку гетто, жителей которого можно будет безнаказанно убивать, но пока считала, что слишком рано топить Варшаву в крови. Единственной уступкой был массовый забой «мяса» в самом начале, после оккупации. Буквально за четыре ночи в Варшаве не осталось ни одного вампира.
Уже садясь в машину, Антоний вспомнил, за что так невзлюбил фургон Ханса. Пыхтя, он попытался приладить к двери ремень от тренча. Когда он однажды решил прокатиться, то на первом же повороте едва не выпал. Не хотелось бы повторить это снова.
Зачем это? — улыбка на ее лице увяла, едва они сели в машину. Медведица поправила шляпу, и Антоний встретился взглядом с ее стеклянными неживыми глазами. Ну, точно чучело. Лишившись влияния «бус», она чуть посвежела, но это ничуть не убавило ощущения, что он говорит с каким-то допотопным чудовищем, которое зачем-то влезло в женское тело.
Дверь плохо закрывается, — кратко сказал он и вылез из машины, чтобы открыть гараж. То же самое ему пришлось проделать у ворот. Когда они, наконец, чуть отъехали, Антоний остановился и попытался закрепить дверь ремнем. Кое-как она держалась, но один сильный толчок — и он вывалится из кабины.
Все это время Мария изображала чучело, проявив секундный интерес только к фотографиям в кабине. Может быть, она боится? Поэтому молчит? Когда они отъехали подальше, и Антоний чуть расслабился, он попытался ее разговорить, просто из любопытства, удастся ли, но это больше напоминало монолог.
Интересно, она и в койке молчит? Ада красиво вскрикивала, постанывала, выгибалась дугой, изящно вскидывая белые ноги или руки. А с этой, наверное, как с самкой богомола. Молча опутает тощими конечностями, а потом сожрет…
 Будто подтверждая эти мысли, Мария посверкивала из-под полей шляпки синими пустыми глазами. И правда, не глаза чучела, а фасеточные глаза богомола. Фантазия Антония так разыгралась, что он даже не заметил, как закончились руины Варшавы, и машина выехала на большую дорогу. Несмотря на позднее время, там кипела работа. Подъезжали грузовые машины, фургоны, телеги с впряженными конями — все они везли кирпичи, цемент, провода, части труб для восстановления города. После бомбежки во многих частях Варшавы до сих пор не было электричества, газа или воды, не говоря уж о связи, которой не было уже почти месяц. Необходимо было восстановить и некоторые административные здания. И, конечно, построить гетто, которого с нетерпением ждали молохи. Но чем дальше они отъезжали в сторону Львова, тем более пустынной становилась местность.
По раскисшей от обеденного дождя дороге ехать быстро не стоило, но Антоний ехал так быстро, как только позволял двигатель. Пока их путь лежал на Отвоцк вдоль Вислы, на которой мигали огоньками несколько барж. В открытые окна долетал воздух, наполненный сыростью, запахом водорослей и лягушек.
Антоний достал из тайника в подкладке самодельную карту и развернул одной рукой, продолжая краем глаза следить за пустой дорогой. Да, сначала на Отвоцк, оттуда уже на Гарволин... Часа три-четыре по такой дороге — и уже Люблин. В Люблине или даже в Замосце они могли бы переждать день, но лучше было бы не останавливаться в больших городах. Больше подошли бы более пустынные места, где они не попадались бы на глаза ни полякам, ни солдатам с блокпостов. Советские солдаты вряд ли стали бы отчитываться перед Адой, однако до них еще следовало бы добраться. До самого Замосца была территория немцев, несмотря на редкие вкрапления занятых советами поселков и построенных в сентябре блокпостов.
Отдельной головной болью была Богомолиха, настороженно сверкавшая глазами из своего угла кабины. Он не оставлял попыток ее разговорить, хотя ему самому против обыкновения хотелось помолчать. Но чем больше она будет говорить, тем меньше шансов, что успеет что-нибудь незаметно выкинуть. В ход пошло все: байки, анекдоты, истории из жизни. Даже Хевель. Только о нем Мария неохотно заговорила:
Он с юных лет — с шести или с семи — был воспитанником наших друзей, Марьяна и Катаржины. Тогда, когда мы впервые встретились сто лет назад, они жили в Алленштайне и еще не были лордами, — она задумчиво смотрела вдаль.
Как же вас занесло так далеко от России?.. Э, наверное, глупый вопрос. За столько лет вы, наверное, столько мест перевидали.
Алленштайн, надо же... Вот почему Твардовский так хорошо говорит и пишет по-немецки, подумал Антоний.
Мария неожиданно пояснила:
Мы покинули Россию на время из-за конфликта с извергами. Вы слышали о петербургских извергах?
Антоний кивнул, но, не особо желая отклоняться от темы, спросил:
Почему он жил с ними с детства?
Насколько я помню, Катаржине давно хотелось ребенка. А Марьяну — ученика. Они взяли Хевеля из сиротского приюта. Славный мальчик, такой любознательный... — губы Марии тронула тень улыбки. — Проводил за книгами все свое время.
Неудивительно, что Марьян и Катаржина (несмотря на историю, рассказанную Адой, он даже про себя называл Марию и Иоанну новыми именами) выбрали именно его, думал Антоний. Кого еще растить двум книжницам, как не маленького книжного червяка? Он попытался представить себе такое детство — за одними книгами. Скука смертная. Когда он был мальчишкой, его домой загоняла одна лишь плохая погода, а за чтение — тяжелая палка папаши-Шастеля.
Мария отвернулась к окну, показывая, что разговор окончен, но Антоний сказал:
Пожалуйста, продолжайте. Как долго вы пробыли в Алленштайне?
Кажется, четыре или пять лет. Это было больше ста лет назад, поэтому я точно не помню. Потом мы вернулись в Санкт-Петербург. Тогда я последний раз видела Хевеля — он еще был человеком. Мы уговаривали его перебраться к нам, но он раз за разом отказывался. Боялся своего дара, который лишал людей и молохов воли. Вы ведь поняли, Антоний, что не только вы стали рабом "очарования дьявола"?
Антоний вздрогнул.
За эти сто лет Хевель кое-как сумел обуздать свою силу, но все же, кажется, ему это не удалось до конца, — добавила Мария, обернувшись к нему.
А вы сами разве не стали рабами? — съязвил Антоний, разозлившись. Ему лишь хотелось узнать о таинственном еврее чуть больше. В самом деле, будто каждый день встречаешь таких молохов. Это еще не делает его "рабом". — У него была своя семья. Зачем вы так хотели, чтобы он жил с вами? Видно, тоже не устояли, а?
Мария безразлично повела плечами.
А книги? Эти его брошюрки? — раздраженно спросил он после недолгого молчания.
Хевель последние десятилетия потратил на то, чтобы найти способ опять стать человеком. Изучал нашу историю, биологию... Где-то он рассчитывал найти ответ.
Дальше они ехали молча. Антоний не знал, что еще можно из нее вытянуть. Тишину нарушал только гул мотора и постукивание плохо привязанной двери. Антоний неожиданно подумал о том, а хотел бы он снова стать человеком? Определенно, нет. Что хорошего в том, чтобы быть человеком? Гадишь каждый день, болеешь, стареешь, а потом умираешь дряхлой развалиной. Взамен на что? Людская еда? Велика важность. Солнце? Да и без него неплохо. Член стоит, как у живого, даже лучше. Вдобавок, можно не бояться сделать какой-нибудь дамочке маленького Шастеля. Зачем же Хевелю опять становиться человеком?
А затем его мысли снова вернулись к словам Марии о "рабе". Он лишь хотел узнать немного больше о том, кто с такой легкостью победил его. Что здесь предосудительного? Антоний сам не понял, как невольно начал оправдываться сам перед собой, забыв о том, как мечтал найти Хевеля. Да и не мечтал он вовсе. Думал лишь о возможности взять реванш. Может, если бы он выпил кровь оборотня, то стал бы сильнее и сразил его?
В глубине души, впрочем, где-то там же рядышком с ящичком, где он закрыл стыд и угрызения совести за то, что подставил и погубил братьев, он закрыл в тяжелом железном сейфе желание найти Твардовского, вилять перед ним хвостом, как послушная собачонка, лизать ему пятки и клясться в своей верности. Взять реванш, поговорить, узнать больше — просто отговорки, попытки замаскировать это самое... "рабство". Перед самим собой в первую очередь. Он знал, что обязательно найдет Твардовского и станет его преданным другом, даже если на это уйдут десятилетия.
Скоро ему пришлось полностью сосредоточиться на дороге. Перед Гарволином она окончательно испортилась, покрылась ямами и, как назло, принялась вихлять. Как распутница крутыми бедрами. Вдобавок, ночь уже перевалила за середину. Вероятно, стоило поддать газу и уже думать о дневном убежище, а не о Хевеле Твардовском. Эдакими темпами они даже до Демблина до утра не доедут.
На следующем повороте машину занесло, взвизгнули шины. Антоний вцепился в руль, но тут ощутил сильный толчок справа и сильную боль в левом плече.
Неожиданно он увидел темное небо, затянутое тучами с запада. Бледный лунный диск. Следом — темную грязь.
И снова луна. И снова грязь. Небо и земля менялись местами, как картинки в калейдоскопе.
Тяжелый удар в затылок на мгновение вырубил его, а привела в чувство жгучая боль в колене и звук выстрела. Заорав, Антоний вцепился в ногу.
Над ним возвышался черный силуэт Богомолихи. С нее слетела шляпа, и ветер трепал короткие волосы, юбку и расстегнутое пальто. Антоний протянул руку, безмолвно прося о помощи — что же случилось? Их догнали? С простреленным коленом он вряд ли встанет сам. Но их догнали, а значит нужно встать и готовиться отбить Марию. Должно быть, Ада...
Запоздало он понял, что погони-то не было. На дороге они были одни.
Еще более запоздало он понял, что в тощей бледной руке чернеет короткое дуло "бульдога". И смотрит оно прямо на его ногу.
Ради всего святого, откуда у нее оружие?
Она обошла его слева и направила дуло уже в лицо. Луна осветила ее жуткий оскал и пожелтевшие от ярости глаза. Чудовище явило свой истинный облик.
Какой же он идиот...
Конечно, Симон. У него наверняка был револьвер. Он же бросил ее там в комнате вместе с трупом.
Какой же он идиот...
Он был ее врагом. С чего он так расслабился и решил, что она будет питать к нему теплые чувства за устроенный побег? Только из-за дурацкого разговора о Хевеле?
Какой же он идиот...
Мария взвела спусковой крючок. Антоний похолодел. Если она бросит его тут с простреленной головой, он пролежит без сознания до утра. А затем сгорит с первыми лучами солнца. Нет в мире чуда, которое позволило бы ему исцелиться за несколько часов.
Стой! — крикнул он. — Я же спас тебя! Так ты мне возвращаешь долг?
Мария брезгливо скривилась. Он никогда в жизни еще не говорил так быстро:
Да, да, если бы не я, никто бы не вез тебя в Варшаву. Так бы ты и сгорела где-нибудь на крыше с гвоздем в башке. Это я убедил Аду просто взять тебя в заложницы! Чтобы потом договориться с твоим братом полюбовно, чтобы он не трогал нас, а только избавился от Ады. Это была ее идея напасть на тебя!
Дуло револьвера дрогнуло. Кажется, она задумалась?..
Долг уплачен, — сказала Мария.
Грянул выстрел. Боль пронзила вторую ногу. Антоний зарычал от злости. Богомолиха развернулась и пошла в сторону машины. Фургон стоял далеко в стороне, у каких-то тополей. Каким-то образом она смогла ее остановить и никуда не врезаться.
Ты не можешь бросить меня здесь! Чертова тварь! Не можешь!
Он бранился и бранился, вспоминая самые грязные ругательства, которые только знал. Потом унижался и умолял не оставлять его. Но Мария не вернулась. Ни чтобы забрать его, ни чтобы добить. Он с беспомощностью, корчась, как полураздавленный жук, наблюдал за тем, как она долго заводила машину, а затем все же тронулась и уехала.
Глава 2
Неизвестная земля, апрель, 1247 год
 Мария плавала в густой, вязкой, как болото, боли, которая сочилась из низа ее живота.
Проклятое дитя, черноглазое и черноволосое, как его отец, тянуло из нее силы много месяцев. Мария надеялась, что так и не сможет его выносить, как не смогла выносить двух прошлых.
В первый раз, еще когда монгол не знал, что она понесла, за какую-то повинность он ударил ее хлыстом поперек поясницы. В тот же вечер у нее начал болеть живот и обильно пошла кровь. Монгол тоже испугался, позвал какую-то рабыню, потому что кровь не останавливалась. Она поила ее кислой травой и мазала живот овечьим жиром, а потом на ломанном наречии сказала, что она, Мария, потеряла дитя. Три дня она пролежала на своей скудной постели, боясь пошевелиться, потому что от малейшего движения у нее кружилась голова, и снова промокали тряпки, которые ей засунула между ног рабыня. Тогда ей было четырнадцать.
Второе дитя прожило дольше. Ее живот уже начал округляться, но не успела Мария как следует возненавидеть монгольское отродье, как проснулась однажды в луже своей крови. Несмотря на тошноту и боль, она ликовала. Не видать монголу от нее сына. Сыновей у него было уже трое: один от законной жены, двое от рабынь — а дочек даже не считал никто, но он был ужасно зол. Отходил ее по лицу, бранил, выбил один зуб, но это не уменьшило ее затаенной злой радости. Знахарка потом сказала, что тот удар хлыстом что-то повредил в ней, и теперь она вряд ли когда-нибудь понесет. Тогда ей было семнадцать.
Она была счастлива целых три года, пока монгол снова не обрюхатил ее. В этот раз она боялась, что не переживет то чудовище, которое росло у нее внутри. Ей снились кошмары о том, как она умирает в родах, тонет в алой реке, а черноглазое отродье выживает, растет, дышит воздухом, который у нее украло, ест пищу, которую она уже не сможет попробовать. Улыбается отвратительным щербатым ртом, слизывая с пальцев ее кровь.
Но хуже всего были другие сны. Они заставляли ее содрогаться от ненависти к себе, осязаемой и болезненной, как удар хлыста. В этих снах она видела себя и монгола. И черноглазого мальчика, неуверенно переступающего пухлыми ногами по молодой траве. Она поддерживает его сзади за руки и ласково воркует, как любая мать воркует со своим малышом. Имя ребенку Николай — в честь деда, убитого монголами.
Монгол смотрит на них и улыбается гордой отцовской улыбкой...
За эти сны, за тошнотворное чувство нежности, которое разливалось в ее груди, за желание погладить ребенка, шевелившегося в ее утробе — за это ей хотелось взять нож и перерезать самой себе горло. За эту женскую слабость, которая пробуждала в ней тягу к убийце и насильнику, которая заставляла ее полюбить плод ненависти и боли. Если бы она могла, то вырвала бы ее из себя вместе с ребенком и самим женским естеством...
 
Мария открыла глаза.
Вокруг было черно и влажно, как в той боли, в которой она плавала. Но самой боли она больше не ощущала. Напротив, лишь удивительную легкость и силу в теле. Хотелось вскочить и потянуться, размять онемевшие руки и ноги, пробежать по мокрой от росы траве, вдохнуть полной грудью воздух...
Она попыталась осторожно встать. Чувство могло быть обманчивым. Боль снова могла вернуться, сковать тяжелое брюхо раскаленным обручем, потечь из нее струйкой алой крови.
Но нет. Она встала легко. А когда привычным движением захотела придержать живот, ее рука скользнула в пустоту.
Безразличие сменилось удивлением и испугом. В голове пронеслась мысль: «Где мое дитя?». И вторая: «Это мальчик или девочка? Если мальчик, значит Николай…»
Она едва не влепила себе пощечину за эти мысли, но ненависть вдруг отпустила. Вместо того обступили воспоминания, бредовые, как сон.
Вот монгол приходит — он вернулся из похода. Вот он ударяет ее за... за что? Она падает на живот, и все вокруг будто нанизывается на обоюдоострое копье боли.
По ее ногам течет что-то горячее.
Рядом с ней падает голова в вихре черных волос.
Где-то она в себе находит силы встать и топтать ее ногами, пока чьи-то руки не увлекают ее.
Запах конского пота. Болезненные толчки. Боль разливается по ее телу и долбит в поясницу, будто молот по наковальне. Бум. Бум. Бум. Кажется, она молит о смерти.
И смерть не заставила долго ждать. Из горячего черного небытия ее на секунду выдернула новая, незнакомая боль, холодный полумесяц, тянущий из нее жар через живот.
Мария ощупала свое тело. Ее грудь все еще была тяжелой и налитой, но живот стал твердым и плоским, как доска. Будто не было никогда Николая.
Она выбралась из темноты брошенной медвежьей берлоги над озерцом. Высоко в тихом небе искрила звездная пыль.
У черной воды на камне сидел меньшой братишка, непривычно бледный и безмолвный. Он бросился ей навстречу, и они обнялись. Долго она стояла так, не решаясь выпустить ту единственную нить реальности — нет, она не умерла, не умерла, потому что Андрей жив. Да, и она жива. Не сразу она поняла, что не слышит ударов сердца в груди брата.
Значит, умерла, — прошептала она. Странно, но это ее не испугало. Если она мертва, то скоро встретит мать, отца, обнимет бабушку Любомиру, пахнувшую медом и овечьей шерстью, снова поцелует Яроша... А встретит ли Николая? Он жив или нет?
Но Андрей отрицательно мотнул головой.
Жива, — выдавил он из себя. С его губ брызнула кровь, он скривился и зажал рот рукой.
Пройдет, — услышала она еще один голос. Голос того, кто назовется Волчьим Пастырем, кто расскажет им о новой жизни. Но это будет после. Сейчас она посмотрела на высокого желтоглазого мужчину, закутанного в меха, на бледного кривящегося Андрея и спросила об одном:
Где мое дитя?
Андрей ведет ее к горке свежей земли под старой сосной. Маленькая горка. Кажется, там можно было бы похоронить разве что цыпленка.
Мальчик или девочка?
Мальчик, — сипит Андрей. С его губ снова течет кровь.
Что-то внутри нее рвется, она испытывает удовлетворение, осознав, что не сбыться ни одному из ее кошмаров. Она жива, а монгол и его отродье мертвы. Но что-то иное внутри нее с затаенным сожалением прощается с черноволосым мальчиком, которого она учит ходить по молодой весенней поросли.
 
***
 
Дорога на Демблин, октябрь 1939 г.
 
Машина заглохла.
Мария выдохнула и облокотилась на руль. В кабине отчетливо пахло дешевым табаком. Не выдержав, она пошарила под сиденьями и нашла початую пачку папирос. Дрянь, конечно, но Николай знал и похуже.
Прохладный воздух высасывал табачный дым через полуоткрытую дверь. Мария какое-то время наблюдала за его движением, а после тоже выбралась наружу. Ночь поприветствовала ее запахом сырой земли, листьев, вороньего помета и топлива, которым несло от машины за версту. Помимо этого — еще и душком молохов и дешевым одеколоном. Но это-то ладно… Отчего же так разило топливом? Докурив и выбросив подальше папироску, Мария заправила волосы за уши и опустилась на колени, заглядывая под днище.
Так и есть. Когда она вытолкнула Антония из салона, машина съехала с дороги и проскрежетала днищем по камням. Видимо, тогда поцарапался бак. За время короткой остановки под фургоном успела собраться небольшая лужица горючего.
Скромных познаний Марии в механике было недостаточно, чтобы ее починить. Да и можно ли было это починить?
Мария забрала из кабины карту с пометками Антония и папиросы. Еще у нее был револьвер покойного Хью и несколько патронов к нему. И его же короткий нож. Но этого мало. После уничтожения извергов и абсолютно спокойной жизни в Москве она разленилась и расслабилась, забыв все, что могло бы ей сейчас пригодиться для дальнейшего бегства.
Да что там, она настолько расслабилась, что позволила напасть на себя какому-то чужаку, позволила обездвижить и вывезти черт знает куда. От этой мысли у нее в груди опять поднялась волна глухой злобы. Снова. С ней снова обошлись, как с тюком с вещами, который можно было взять и увезти куда захочется. После обращения она поклялась себе, что никогда не допустит подобного, что она теперь будет иметь достаточно силы, чтобы защитить себя…
Всего лишь слишком расслабилась, всего лишь слишком расстроилась, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг. Ведь это был ее город. Она знала в нем каждый уголок.
Виновник ее расстройства лежал во внутреннем кармане плаща. Мария не раз испытывала желание сжечь и разорвать гадкую книжонку, исписанную таким количеством дряни, что ее просто выворачивало. Она не сделала этого только из-за глупого стыда, что солдаты Ордена найдут обрывки и прочитают… это.
Только из-за этих гнусных откровений Наташи она оказалась здесь, едва избежав гибели. Если только Антоний не солгал, конечно. С нее не убыло оставить его в живых, а вот жить самой, зная, что своими руками убила того, кому, вероятно, обязана жизнью — она бы не смогла.
Еще больше разозлившись от нахлынувшего смятения, она продолжила поспешно обыскивать фургон. Она всего лишь оказалась под открытым небом за несколько часов до рассвета, когда ее поджидала возможная погоня. Самое подходящее время предаваться эмоциям.
В фургоне нашлась еще и сумка с мужскими вещами. Судя по запаху псины, это были вещи Антония. Мария, не мешкая, стянула с себя женское пальто, юбку с блузкой и сапожки. Она знала, что Николай привлечет куда меньше внимания, чем Мария. Из сумки вполне сгодилась рубаха и штаны. Вторую рубаху она разорвала на полосы, которыми быстрыми и привычными движениями стянула грудь. Остатками полос она второпях замотала слишком маленькие и женские руки. Жаль, что не нашлось ботинок по размеру — Антоний вообще не носил обувь. Мария потопталась ногами в луже — к грязным ногам будут присматриваться меньше. Этой же грязью вымазала лицо, волосы и руки. Привычные действия. Она никогда не тратила на них больше десяти минут.
Из бокового зеркальца на нее смотрел мальчик-бродяжка. Николай. Старая кожа, которую она давно сбросила. Матвей оказался прав, когда сказал, что однажды Николай ей станет совсем не нужен, однажды, когда она вновь станет цельной. Он остался для нее невидимым собеседником, некой привычкой, игрой, но не более.
Она заткнула за пояс нож и револьвер и натянула сверху серый плащ Антония. Свои вещи она небрежно вываляла в луже горючего, бросила в кабину машины и подожгла. Книжонку, в которой Наташа описывала свои интимные переживания от связи с Андреем, Мария, секунду поколебавшись, все же спрятала за пазуху. Туда же спрятала и найденную на дне сумки пачку немецких марок. В оккупированной братскими войсками немцев и советов Польше марки могли сгодиться не хуже местных денег.
Оставалось несколько часов до рассвета, и за это время ей (и Николаю) предстояло найти убежище подальше отсюда. Судя по карте, городок Демблин должен был подойти.
Выдохнув, Мария сделала несколько широких шагов и перешла на бег. Бегала она медленно, почти с человеческой скоростью, но выносливостью она обходила и Винцентия, и Андрея. Главное было взять нужный темп и не дышать. Бесполезное дыхание по-человечески сбивало с ритма, вызывало иллюзию усталости.
Босые ноги бесшумно касались земли. Шелестели лишь деревья, да мысли в незанятой иным делом голове.
Снова и снова она вспоминала Николая, которого спустя много лет снова увидела в зеркале. Николая, свое нерожденное дитя. Андрей превратно толковал смысл его существования. Единственным, кому она раскрыла правду о Николае, был Матвей. Тогда еще, когда не воспринимала всерьез паренька, который без конца преследовал ее. Думала излить хоть кому-то душу впервые за столько веков. Не Андрею, не Винцентию, не Торкелю, какому-то жалкому человечку, который огорошил тем, насколько глубоко он ее понял:
Почему вы не хотите жить собой? — спросил он, выслушав ее историю.
Но Мария не только жила Николаем. Она пыталась похоронить внутри него все то, что в себе из-за него возненавидела. Это падшее женское естество, из-за которого ее тянуло к насильнику и убийце ее народа. Женщина, Мария пала и не должна была жить, но Николай мог начать жить с чистого листа. В новой жизни.
Глаза защипало не то от ветра, не то от подступивших слез. Погода портилась, ветер становился сильнее. Разошедшиеся тучи снова заволакивали небо. Если она не поспешит, то окажется в самом центре непогоды. С другой стороны, густые тучи давали ей чуть больше времени на поиск убежища.
Мысли и картины прошлого настолько поглотили ее, что она пропустила как указатель на Демблин, так и несколько редких огоньков на горизонте. Город был близко, но она была поглощена давно забытыми чувствами.
Мария, которую она считала своей худшей частью, которую так и не удалось выжечь полностью, время от времени напоминала о себе тоской о неродившихся детях, о собственной стерильности и неспособности даже сотворить дитя собственной кровью, как это легко делал Андрей. Анастасия была первой и последней попыткой. До сих пор Мария помнила искаженное болью и ужасом лицо, когда отрава в преобразившей ее крови обратилась против нее. Больше она никого не пыталась обратить, забрав, точно проклятье, свое бесплодие и в новую жизнь.
Еще Мария напоминала о себе тоской и плачем по родному Киеву, в который не могла вернуться. Причина, по которой она до сих пор там не побывала, проста и обыденна — она боялась. Марии, слабому, никчемному и ущербному созданию лучше было бы исчезнуть вовсе, предаться забвению, которое стало бы спасением от ее тоски по дому, по мужской силе и по нерожденным детям. Но Матвею она пообещала, что отправит Николая в забвение и вернет Марию. Что она и сделала, оставив на память лишь разговоры со своей более отважной и достойной жизни ипостасью.
Николай — это тоже Мария, — подытожил тогда Матвей. — То, что по плечу Николаю, по плечу и Марии. Он не нужен ей, чтобы она чувствовала себя сильной.
И она, устав от этой вечной борьбы внутри себя, согласилась. Она дала желанную свободу Андрею, Андрею, который все века жаждал дать волю своим амбициям, жаждал постоять у руля, жаждал доказать ей, что может справиться со всем не хуже Николая.
А сама она смогла доказать себе, что Николай ей не нужен более?
Мария остановилась. Впереди темнели силуэты нескольких домов. Пора было отбросить в сторону пустые размышления и заняться делом.
Она была на окраине Демблина. Несколько домов, возможно, оставшихся от поселков, которые втянул в себя растущий город, были обрушены и пусты. Она не слышала и не обоняла присутствия людей.
У первого же из домов она наткнулась на бочку с дождевой водой. Нужно было сосредоточиться и привести мысли в порядок. Она потерла лицо руками, потом вздохнула и умылась из бочки. Вода была свежей и чистой, приятно холодила кожу. Не устояв, Мария окунула голову в бочку целиком.
Потом она стояла, опершись на бочку руками, и смотрела на свое покрытое рябью отражение. Свое или Николая? С волос струйками стекала вода, размывая и без того неверный образ.
Какая разница, кто? — спросил ее голос Матвея.
Рядом каркнула птица, будто отвечая «да» на невысказанный вопрос. Каркнула громче, и Мария осмотрелась. Негоже воронам каркать ночью. Ветер принес, вдобавок, в ее сторону запах мертвечины, не тошнотворный, сладковатый запах человеческого тела, а затхлый запах мертвой птицы.
На покосившемся заборе у соседнего дома сидел грач. Мария подошла ближе. У грача была свернута набок шея, и не хватало одного глаза. Он повернул голову к ней целым глазом и снова каркнул.
Здравствуй, Щука, — сказала Мария, глядя в пустой, будто стеклянный глаз мертвой птицы.
 
Этим утром Марии снились тяжелые и беспокойные сны. Будто она полуслепая старуха в лохмотьях, которая бродит на развалинах дома и зовет своих детей. Позже в сон вплелся голос девушки, который убеждал ее пойти поесть. Только когда к ней обратились как к тетушке Божене, Мария испугалась и стряхнула и без того слабую дрему.
И обнаружила, что она лежит, свернувшись калачиком, на дне старого, высохшего колодца, накрытого ржавым стальным листом. И что тетушка Божена не во сне, а наяву плачет и причитает о Мордехае и о Давиде. Сон окончательно ушел, оставив лишь тошноту, озноб и непреходящий страх, что старуха решит поискать детей в колодце.
Мария до самого рассвета не могла найти хорошее убежище. Она не рискнула бежать дальше, а решила остаться в развалинах поселка, где, как ей показалось ночью, никто не жил. Грач указал ей несколько мест, которые более-менее подходили для того, чтобы передневать.
Старый погреб, который, впрочем, плохо закрывался и возле которого было много свежих следов. Сам погреб был накрыт кучей старого, прелого сена, но следы настораживали. Вдобавок внутри погреба, в котором крепко пахло свежим мужским потом и портками, Мария нашла кляксы чернил, обрывки бумаги, отпечатки сапог, стульев, стола и, кажется, типографской машинки.
Остов наполовину сгоревшего дома, где, впрочем, уцелели часть крыши и чердака. Это место она сочла идеальным, но стоило ей сделать пару шагов по чердаку, как ее нога провалилась сквозь доску, прикрытую обгоревшей ветошью. Выбравшись, Мария поспешно покинула чердак, который ко всему прочему принялся трещать и скрипеть под порывами разбушевавшегося ветра.
Крытый сырой колодец на границе огорода тетушки Божены и лесной опушки грач показал ей последним. Нутро колодца, где было бы невозможно спрятаться, вздумай кто-нибудь заглянуть туда, не внушало доверия, но вокруг не было ни свежих следов, ни запаха человека. Последний раз к нему подходили хорошо если пару недель, а то и месяц назад. Вдобавок Мария притащила немного рухляди со свалки у вспаханного поля и сделала подобие шалаша.
Сейчас колодец уже не казался ей удачным укрытием. Мария то и дело вздрагивала под своим шалашом от страха и холода. Ее одежда давно отсырела. Наконец, не выдержав, она поднялась по скобам и аккуратно приподняла проржавевший стальной лист. Пасмурная погода и не разошедшийся туман позволяли ей выглянуть наружу. Босая тощая женщина с длинными, как у ведьмы, черными волосами бродила кругами у своего дома, выходила на огород, выдергивала из земли какие-то пучки травы. За ней по пятам ходила плохо одетая девушка с пальто и башмаками в руках, уговаривая ее пойти в дом.
Нет, Агнешка, — визгливо кричала женщина, тряся головой. — Я должна найти малыша Давидека! Его каша с брюквой уже стынет. Давид, Давид, ах ты негодник! Опять убежал в лес за земляникой! Давид, иди есть брюкву!
Тетушка Божена... — голос девушки дрожал от слез. — Тетушка, Давидек... Он же...
Агнешка, где Мордехай? Опять ты его у себя прячешь? Напьется, а потом прячется у тебя! Я тебе говорила, что коли тебя обрюхатит, не жалуйся. Сама виновата будешь, что не гнала взашей... Позови Мордехая, чтобы помог Давидека в лесу найти, и немедля!
Девушка остановилась и закрыла лицо руками, выронив вещи.
Тетушка... — всхлипывая, сказала она, — так на Мордехая ж бомба упала-то. Он жеж в Варшаву поехал за теми... за пилюлями от лихорадки, а там бомба... А Давидек... сгорел без пилюль-то.
Пфу на тебя, дуреха! Мордехай только вчера надрался, и я погнала его сковородой, чтобы не блевал в доме. Не бреши и не покрывай этого лодыря!..
Мария отчего-то не могла оторваться от этой сцены, пока Агнешка, размазывая слезы, не убежала в дом. Божена так и бродила по огороду, не переставая звать мертвых детей. Через пару минут подошел крепкий, белобородый старик и завел упирающуюся женщину в дом, подобрав по пути пальто и башмаки. Мария поняла, что с нее довольно и нырнула обратно в колодец, держась за скользкие от мха скобы. Увиденное и услышанное растревожило ее, и она так и пролежала без сна остаток дня, очнувшись от своего бессмысленного ступора только тогда, когда грач начал каркать и стучать клювом по железному листу.
Покидая колодец, Мария напоследок оглянулась на дом Божены и вспомнила про деньги, которые нашла в машине Антония. Они так и лежали у нее в кармане, правда, порядком отсырели, в отличие от дневника Наташи, который она завернула сразу в несколько слоев тряпок и спрятала у сердца. Поколебавшись, Мария подошла к дому и заглянула в крохотное окошко. В скудно обставленной кухоньке на лавке сидела Агнешка и ставила латку на платье. Божены рядом с ней не было.
Она обошла дом, постучалась и услышала, как вскочила Агнешка.
Я от Мордехая, — сказала Мария негромко, но так, чтобы девушка ее услышала.
Дверь распахнулась. Лицо Агнешки было опухшим от плача. Мария протянула ей деньги, завернутые в грязный платок. Ей они уже не были нужны. Что ей делать в Украине с немецкими марками?
Ох... Ох, Матка Боска, он не... не помер, да? Он жеж вернется? — Мария отшатнулась, почувствовав, как звенит в ушах и немеют колени. Агнешка еще и ко всему прочему перекрестилась. — Что... что с вами? У вас носом кровь хлыщет! Пойдемте в дом скорее-то! Я позову тетушку Божену, то-то она обрадуется!..
Девушка вцепилась ей в руку и хотела потащить в дом, но Мария оттолкнула ее, мотнула головой и торопливо пошла, а затем побежала прочь, борясь со звоном в ушах и головокружением. Лишь выбежав уже на большую дорогу, она остановилась и, присев на землю, выдохнула. Рядом снова каркнул грач.
Надо было просто сунуть под дверь, — вяло улыбнулась она, размазывая кровь. — L'esprit d'escalier1.
Птица смотрела на нее мертвым глазом. За день она порядком поистрепалась, но еще могла летать и ходить.
Выдохнув, Мария поднялась и поковыляла по дороге на восток. Люди были слишком опасны. Может, и к лучшему вся эта борьба с религиями, которую затеял Андрей? По крайней мере, в Москве она чувствовала себя безопасно и свободно. Не нужно было более обходить десятой дорогой храмы, не нужно было бояться, что набожный прохожий обратится к ней "дай вам Бог здоровья, барыня". Или того хуже, у выбранной жертвы под воротником рубашки окажется крест, а на языке — какой-нибудь 90 псалом.
"Ты пытаешься оправдать убийство Матвея?"
Никогда более, ответила она сама себе и закусила губу.
Силы понемногу возвращались. Мария шла все быстрее и перешла, наконец, на медленный бег трусцой по дороге в обход Демблина. Грач тяжело хлопал крыльями где-то у нее над головой. Спустя где-то полчаса — с затянутым тучами небом было непросто следить за временем — Мария сочла, что более, чем достаточно удалилась от деревни и сошла с дороги в подлесок. Выбрав незаметное с дороги место, она села на землю за кустами боярышника и дикого шиповника и закрыла глаза. Спешить было некуда. Если бы не приступ сочувствия, она могла бы дождаться Щуку в деревне, но что сделано, то сделано.
Мимо изредка проезжали машины — Мария насчитала восемь в сторону Варшавы и шесть в сторону Демблина, а помимо них еще и повозку, запряженную двойкой лошадей. Но лишь когда грач спустился откуда-то с верхотуры и хрипло закаркал, она поднялась с земли и отряхнула безнадежно грязные штаны.
Облезлая полуторка выскочила ей навстречу и ослепила фарами, едва она вышла из подлеска, в последний момент развернувшись и остановившись поперек дороги. Из кабины выглянул Максим Щука и крикнул:
Скорее!
Не мешкая, Мария отворила дверь и села рядом с ним. От последнего козака пахло гнилью и старым погребом.
Согнувшись над рулем, Щука развернул машину и вдавил педаль газа в днище. Полуторка взвизгнула и, едва не заглохнув, набрала нужную скорость.
 
Когда небо уже начало сереть на востоке, Максим Щука съехал с дороги и обогнул белевший в предутренних сумерках холм. Все это время Мария не следила за однообразным пейзажем за окном. Она морально вымоталась от чувства собственной беспомощности и злости на саму себя, которые нахлынули, едва она села в машину. Опять она не справилась в одиночку. Это было так постыдно, что хотелось зубами грызть землю от досады. С чего она, вообще, взяла, что может что-то в одиночку? Обе ее жизни рядом с ней был кто-то, кто выручал ее и подстраховывал, кто приходил ей на помощь в самые тяжелые моменты, а она это принимала.
Почти приехали, — Щука говорил на украинском. Просто и лаконично, не чета его вычурным письмам. — Бросим машину здесь.
Когда они вылезли из кабины, Щука провел ее к южной стороне холма. Под выкорчеванным кустарником он нащупал стальное кольцо и потянул вверх.
Прыгайте, тут невысоко.
За все время в пути Щука ни разу не поменялся в лице, расчерченном вислыми, черными усами. Все те же чуть сведенные у переносицы брови, cжатые в одну линию губы, сощуренные карие глаза. Мария иногда задумывалась над тем, у кого все же меньше эмоций — у нее или у Щуки. Даже его движения были скованными и заторможенными, как у старой марионетки.
Она спрыгнула вниз и дождалась, пока мужчина спустится следом. Когда люк закрылся, они оказались в полной темноте. Щука повозился у лестницы, зачиркал спичкой и зажег керосиновую лампу.
Что это за туннель?
Дорога к моему нынешнему жилью. Идемте, пани.
Туннель был чистым, сухим и очень старым. В некоторых местах его низкие своды подпирали почерневшие и задубевшие от времени балки. Приходилось нагибаться, чтобы не цеплять их головой. Мария не заметила ни паутины, ни крысиного помета, даже очень старого. Туннелем уже давно пользовались одни лишь молохи.
Мария и Щука шли молча. Иногда было слышно, как где-то наверху едет автомобиль, но кроме этого — ничего. Толща земли поглощала все звуки, даже звуки их шагов и тихого, неглубокого дыхания. Туннель иногда нырял то вправо, то влево, изредка разветвлялся. Максим Щука шел уверенно, казалось, даже лампа ему была не нужна.
Его вырыли молохи очень-очень давно, — сказал Щука, будто подслушав ее мысли. — Это подземные тропы.
Немного подумав, он добавил:
Здесь полно ловушек. Есть ходы с ловушками: решетчатыми люками. Если забрести туда ночью по незнанию, то днем уже не выберешься. Есть ловушки для людей, по типу волчьих ям, но молоху туда свалиться тоже несладко.
Вы меня предупреждаете?
Просто поддерживаю беседу, — Щука улыбнулся, и это улыбка выглядела ужасно. Будто приклеенная.
Вам нет нужды меня развлекать, — сказала Мария. — Я уже когда-то вам говорила, что не люблю пустые разговоры. Которые, вдобавок, отнимают у вас силы и внимание.
Мария услышала где-то впереди отголосок чьей-то еще беседы. И чем дальше, тем яснее она ее слышала. Вначале ей показалось, что говорят на украинском, а затем она поняла, что это польский. И что спорят двое: юноша и девушка.
А ты думаешь, правда?.. Ну, про воронов и детей грома.
Пф... сказочка глупая.
...Надоели мне эти шахматы. Уже башка кипит от них...
У него нет других развлечений, сам помнишь... Давай расставляй, да не тяни. Вот так сидеть, можно от скуки сдохнуть...
...А чего сидеть-то, Иренка? Мы можем и без шахмат... Ну, ты понимаешь...
Куда ты лезешь, дурень? Хочешь, чтобы пан Максим вернулся и?.. Да убери ж ты руки! Надоел хуже горькой редьки! Не нравится мне тут кувыркаться, говорила же! Жутко здесь и холодно…
Мария ощутила, как к горлу подбирается тошнота. Наташа в своем дневнике тоже часто пользовалась словом "кувыркаться" для определения того, чем они с Андреем занимались.
"Последний раз мы с Андреем Николаичем кувыркались две недельки назад. Не могу дождаться когда он снова позовет. Хожу перед ним в халате. Вчера какбы случайно потерлась ножкой. Он сделал вид что незаметил а потом выругал меня и больно выкрутил руку. Сказал нельзя лезть в доме. Но завтра пообещал вырваться".
Начиналось всегда все довольно невинно, а потом переходило во все более и более гадкие откровения, достойные бульварных романов.
"Кувыркаться мне нравится на спине но Андрей Николаич так не любит. Бесится. Говорит чтобы я становилась на четвереньки и постоянно держит за волосы. Я бы хоть раз хотела на спине чтобы можно было его поцеловать но он не разрешает. Только вначале мы целуемся но недолго. Он говорит что на губах останутся следы которые все заметят.
А Венс любит когда я на спине и целует всю но он как старая селедка! Скучный и холодный. Андрей Николаич в последний раз кувыркался со мной на полу и в ванной а перед этим мы вместе мылись. Мне нравится его мыть. Тогда он позволяет себя трогать везде. Даже там внизу где у него шрам. Его почти не видно под волосами (там они тоже рыжие) но я заметила. Один раз спросила но он разозлился и ударил по лицу"...
Мария сжала зубы и мотнула головой, прогоняя из головы эпизоды из дневника Наташи. Гнусные и яркие картинки в ее голову шли стройными рядами одна за одной. Этот эпизод про купание она запомнила лучше всего, потому что пришлось перечитать его раз пять. До этого она думала, что Наташа все сочинила, когда ее разум помутился. Она знала, что девушке когда-то нравился Андрей, но про шрам Наташа знать не могла, никто, кроме Марии не знал о нем. Андрей бы никогда и никому не позволил узнать о том, как монгол грозился оскопить его у нее на глазах, как они оба молили черноглазого изверга о пощаде...
"Говорит чтобы я становилась на четвереньки и постоянно держит за волосы".
Монгол также по-скотски имел ее сзади. И постоянно наматывал косы на кулак, чтобы она не могла даже пошевелить головой... Поэтому первым, от чего она избавилась в новой жизни, были ее длинные, ниже поясницы, волосы.
Что это за голоса? — она понимала, что иначе просто не сможет отвлечь себя от этих мыслей. — У вас гости?
Почти... — Щука неожиданно остановился. — Я не знал, как мне во всем вам сознаться, поэтому не стал их прятать. Это вампиры.
Мария посмотрела на него с недоумением.
Те вампиры, о которых я писал в последнем письме. Их зовут Марек и Ирена.
Точнее, те вампиры, которых вы должны были убить, — Мария усмехнулась. — И много уже у вас на счету таких... "убитых"?
О, уже с полсотни.
Свет керосиновой лампы плясал по непроницаемому лицу Щуки, игра теней возвращала ему вполне человеческие гримасы.
Вы так легко признаетесь в том, что нарушили соглашение с моим братом? — Мария, как ни странно, ничего не ощутила. Даже удовлетворения. Это было вопросом времени. Такой болезненно честный молох, как Максим Щука, не стал бы долго терпеть нечестную игру.
Ваш брат нарушил соглашение первым, — подтвердил он ее мысли. — Я посчитал справедливым, если и я покривлю душой, но...
Его лицо исказила страшная улыбка.
В отличие от него, я пошел на нарушение ради правды и чести. Ради спасения жизней. И прошу заметить, что нарушения эти весьма условны. На территории вашей империи нет чужаков, как и не было. Вампирам я помогаю уехать в нейтральные страны, в Балтию или еще дальше на север. Они здесь временно.
Это действительно было... честно. Мария не могла понять, как ей к этому отнестись. Чтобы оттянуть решение, она сказала:
Здесь тоже наша земля.
Не ваша, при всем моем уважении, пани. Львов присоединился к вашей земле только с месяц как, — мужчина снова пошел вперед.
Моя мать родилась в этих землях задолго до Львова. Все места, где проходили границы Киевской Руси, моя земля, — неожиданно для самой себя отпарировала она.
Мне нравится ход ваших мыслей. Прошу вас остановиться на этом. Я хотел бы поговорить с вами о... вашей земле, но не здесь и не сейчас.
Они снова шли в тишине. Даже вампиры где-то в глубине умолкли. Непрошеные мысли — к ее досаде, совсем не о том, о чем они с Щукой говорили — снова полезли ей в голову. И Мария снова заговорила, чтобы отвлечься:
О какой сказке они спорили?
Вы же говорили, что нет нужды вас развлекать, — уколол ее Щука, и она увидела, как он неожиданно тепло и иронично улыбнулся. — Уже утро... Думаю, я могу отвлечься.
Его глаза помутнели и остекленели больше обычного.
Мария невольно представила себе это: сотни мертвых грачей, воробьев, мелких гадов, крыс и мышей с пробитыми головами, вывернутыми конечностями, с вываленными внутренностями прекращают свой дозор и падают на землю. Бездыханными, как и должно. И с каждым окончательно умершим существом к Щуке немедля возвращается кусочек его души.
Максим Щука иронично улыбнулся, весело подкрутил усы и подмигнул ей. Быть может, он собрал не все частицы своей души, но все же большую ее часть. Теперь было легко поверить в то, что когда-то он был лихим воином и весельчаком. Когда он говорил об этом раньше, Мария думала, что это дурные шутки.
Так рассказать вам сказочку о враждующих братьях, пани?
Даже его походка и жесты поменялись, стали более живыми и резкими. Мария, подумав, кивнула.
Вы бывали в Карпатских горах, пани? Бывали?.. Тогда вам будет легко все представить, а мне не нужно будет утруждать себя описаниями природы. Не люблю я это, знаете ли.
Так вот, однажды, как и полагается в сказке, у одного гуцула с Рахова родились два сына-близнеца. Сыны росли на радость отцу: сильные, красивые, рукастые. Но один влюбился в дочку румунского торговца птицей, который как-то заехал в их края, и отправился жить к румунам вместе с невестой, потому что отец не пожелал ее оставлять в Рахове. Ну а второй сын женился на гуцулке Ганнусе из соседней хаты... Я начал немного издалека, и, кажется, вы начинаете скучать, пани?
Продолжайте.
Отлично... Так вот, на чем я остановился? Ах да, сыновья гуцула женились и более друг друга не встречали. У каждого из них тоже родилось по сыну. Оба этих сына стали молохами, и каждый объявил свою сторону Мармаросов неприкосновенной землей. А оба были могучи и держали в страхе всех в округе. Однажды, один из стрыичных братьев2 — тот, что румун — решил, что стоит узнать, что там на другой стороне Мармаросов. До него доходили слухи и байки, что там живет могучий молох, который держит всех в страхе. И до гуцула тоже доходили похожие слухи.
Оба стрыича встретились на вершине Стога. Посмотрелись друг на друга будто в зеркало и поняли, что родня они друг другу и враждовать не надо более. Договорились, что так и будут делить Мармаросы, как и прежде.
Но со временем то один стрыич без спросу забредал в земли брата, то второй. Ругались они много и сильно, да так, что потом возненавидели друг друга. И стали тайком обращать молодежь, чтобы повоевать потом за Мармаросы. А у стрыичей то ли сила особая оказалась, то ли это горы Мармаросы силой особой обладали, но их наследники получали те же дары, что и они сами. Вы не верите, пани?
Конечно нет, — пожала плечами Мария. Она уже порядком запуталась во всех этих сыновьях и братьях, которые казались ей одним человеком, но не перебивала. — Все знают, что дар невозможно передать. Но это же сказка, так что, какая разница? Продолжайте.
Наследники румуна назвали себя Детьми Ворона, а те, кого обратил гуцул — Сынами Грома. И однажды случилась великая битва между ними... Своими глазами видел огромную птицу, сотканную из грозовой тучи, и молохов, призывавших грозу и молнии песнями трембит...
Фантазия у вас хорошая, Щука.
Последний козак сощурился.
Не верите мне? А жаль, — он несколько притворно вздохнул и достал из кармана папироску. — Цигарочку, пани? Курить хочу — страх... Это правда. То, что я рассказал. Вершины потом долго стояли опаленные и безжизненные после той битвы... Про братьев разве что сочинил, но сказке ведь нужен момент выдумки и момент трагизма.
Мария тоже взяла цигарочку, вонявшую прелыми грибами.
И где же тогда Дети Ворона и Сыны Грома сейчас? Неужели уничтожили друг друга? — она решила подыграть, хотя эта беседа уже начала ее утомлять. Финал сказки ничего не прояснил и будто все запутал еще больше.
Увы, да. Возможно, где-то еще остались ребята, способные создать небольшую тучку или устроить дождь с грозой, но до этих стрыичей и их наследников им далеко.
А в чем мораль сказки? — Мария защелкала пальцами. — Ммм, знаете, как у Пушкина? "Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок".
Щука повернул к ней лицо, вновь ставшее пустым и непроницаемым.
А мораль в том, что мы живем в мире, где даже брат пожирает брата, — голос его был сух и холоден. — И чем они могущественнее, тем больше беды будет тем, кто вокруг.
Туннель резко вывел к ступеням, ведущим вниз. Выглянув из-за спины Щуки, она увидела в неверном свете тяжелую дверь и каменный свод подземной усыпальницы.
Нам туда, пани. Прошу вас отдохнуть и набраться сил. Вечером нас ждет важный разговор.
 Глава 3
Львов, октябрь, 1939 г.
 Она стояла под сводом арки, придерживая ширму, отделявшую импровизированную комнату Щуки от главного зала усыпальницы. Прямо перед глазами по противоположной стене вилась полустертая надпись "Redimentes tempus quoniam dies mali sunt"3. Под надписью серели две ниши, в которых когда-то стояли детские гробы.
Мария переступила с ноги на ногу, отпустила ширму и потерла ладони. Камни усыпальницы, принадлежавшей роду неких Квятковских, леденили ноги сквозь подошвы ботинок. Холод стоял такой, что Мария едва двигалась. Пальцы не гнулись, суставы сводило судорогой. И без того холодная кровь застывала в жилах, как у мертвеца. Далеко не в первый раз она пережидала день под землей. Бродяг, какими долгое время были она и ее братья, некоторое время назад оседлые молохи презрительно называли "кротами" — за то, что они искали убежища в норах, подвалах, свежих могилах или склепах. Большие старые кладбища нередко превращались в поселения для немертвых, которых мало смущало соседство с покойниками. Иные полузаброшенные склепы напоминали хорошо обжитые дома, как напоминала эта усыпальница. Но нигде, даже в зимние морозы, не было так холодно, как здесь.
Щука сидел, сложив ноги по-турецки, и смотрел в каменную стену — исследовал мир у них над головой глазами мертвых животных и птиц. Его собственные глаза напоминали пустые высверленные дыры в черепе.
Вам удалось найти моего брата?
Я не вижу его в Москве... — лицо мужчины приняло еще более отстраненное, даже отупелое выражение.
Поищите его и в Киеве, — Мария прикусила ноготь, чувствуя во рту вкус горькой крови. — И в Варшаве.
Несомненно, брат должен был искать ее. Но как и где? К кому он мог обратиться за помощью?
Сами знаете, пани, что чем дальше от Украины, тем мне тяжелее.
Я знаю, что в Петербурге вы взяли под контроль несколько десятков химер, поэтому я думаю, что вы справитесь, — сказала она резче, чем хотелось бы. Тревога внутри нее нарастала. Что если Андрей оказался расторопнее, чем она считала, и уже поехал в Варшаву на встречу с капитаншей Ордена? Он мог наделать каких-угодно глупостей, вплоть до нападения на нее, что пошло бы Ордену на руку. Вплоть до развала шаткого перемирия и начала войны. Мария слишком хорошо знала Андрея — дипломатия не была его коньком.
Она потерла замерзшие ладони, отчаянно размышляя, как ей быть. Все действия, которые можно было предпринять, они предприняли. Попытались дозвониться в Москву, истратив почти все деньги Щуки. Разослали телеграммы, на которые, возможно, было некому ответить, в Москву и Киев. Вызвали независимого посланника, который мог сейчас выполнять поручение где-нибудь в Испании и долететь к ним через неделю. Оставалось сидеть и ждать, до крови грызя ногти.
 
Пани, вы сидите здесь и молчите уже больше часа.
Ширму в "комнату" Марии сдвинула маленькая бледная ручка. Ирена напоминала мышь, побывавшую в мешке с мукой. Очень светлые волосы, белая кожа, почти невидимые брови и ресницы и маленькие, черные в полумраке глазки. Сходство с карикатурной мышью добавляли оттопыренные ушки и большие передние зубы. И говорила Ирена, как мышь — тихо и пискляво.
Поколебавшись, Ирена отодвинула ширму и вошла. Она носила какие-то жуткого вида обноски, надетые в несколько слоев: рубашка, свитер, жилет, охотничья куртка. На ногах сразу и юбка по колено, и какие-то шерстяные рейтузы, заправленные в растоптанные сапоги. Будто она носила все свои вещи на себе. Естественно, от нее разило гнилью за километр.
Может быть, вы... должно быть, любите шахматы, пани?.. Вы ведь знаете польский? Пан Максим сказал, что знаете.
Пока Ирена говорила, Мария с каким-то детским интересом всматривалась ей в рот, пытаясь рассмотреть клыки. Большие передние зубы бросались в глаза сразу, а вот клыков она не видела. Поняв, что пауза затянулась, она сказала первое, что пришло в голову:
Лучше пойдем наверх, пройдемся. Я слишком много времени провела под землей.
Ирена округлила глаза — не черные, на самом деле, а серо-зеленые — и прошептала:
Но ведь, пани... там ведь кладбище. Мы под кладбищем. Вы хотите гулять по кладбищу?
Вместо ответа Мария пожала плечами.
Первое, что их встретило наверху: сырой холод и тонкий сонный щебет птицы.
Это дрозд, — радостно сказала Ирена. — Я постоянно слышала их днем...
И, словно испугавшись чего-то, вдруг умолкла.
Ты боишься меня? Со своим другом ты намного смелее, — заметила Мария, вспомнив ее перебранки с Мареком. С ним она держалась уверенно и постоянно им командовала.
Марек больно несмелый. И в облаках витает постоянно, пани, — Ирена немного смутилась и понизила голос еще больше. — Маменькин сынок... Без указания шагу сам не ступит. А вроде старый такой.
У Марии тут же испортилось настроение. Сколько им двоим отмерено, пока они не лишатся рассудка, как Наташа? Еще двадцать лет? Тридцать? Бабочки-однодневки, такие же, как люди. Наташин дневник жег ей карман. В ее записях, чем дальше, тем больше, начинали путаться слова, использоваться не по смыслу. В конце концов, одна из записей просто оборвалась на полуслове, как и сама жизнь ее... Мария не была уверена, что может и сейчас называть ее подругой. Перед глазами стоял несчастный Винцентий, который, не зная покоя, искал Наташу по всей Москве. Искал ту, которая обманывала его десятилетиями и насмехалась. Мария могла простить ей связь с братом, но не этот обман.
Вдоль мощеных брусчаткой дорожек огромного кладбища вились огоньки лампад и свечей, не гаснувших в безветренном, холодном воздухе. Точно такими же огоньками был усыпан город внизу под холмом. Львов. Почти что родина ее матери, которую отец увез в Киев еще до основания здесь города Данилой Галицким.
Мария присела напротив одного из надгробий — уставленного свечами скорбного ангела, почти забыв про Ирену. Она вытащила из кармана дневник и вырвала оттуда первую страницу, самую затертую и помятую. Ее она сложила и убрала в карман. Следующую страницу она вырвала и поднесла к огоньку свечи и протянула книжицу Ирене.
Вырывай следующую и жги.
Девушка не стала задавать вопросов. Они молча жгли страницы, одну за одной. Дым пламени щипал глаза, горящая бумага нестерпимо воняла. Мария смотрела на то, как опадает на землю черный пепел и думала о том, что вместе с этим дневником отпускает Наташу. Очаровательную, веселую, ласковую, как кошечка, девушку с веснушками, которая всегда могла ее развеселить. И потаскуху, которая спала с обеими ее братьями и обманывала одного из них.
Зачем вы это сжигаете, пани? — нарушила тишину Ирена, послушно вырывая очередной листочек.
Чтобы навсегда скрыть преступление.
E se Arlecchin t’invola Colombina...4Верно, незачем паяцу об этом знать. Она уж постарается. Винцентий должен скорее забыть Наташу и двигаться дальше — боль от предательства ему только помешает.
Ой, тут склеенные странички в конце...
Ирена их разлепила и протянула одну Марии. Исписанную текстом, который она не видела. "Моя дорогая Мария!" — выхватило ее зрение самое начало страницы.
Стой!
Взяв у девушки последние листочки, Мария жадно вчиталась в незнакомые слова. Как она могла не заметить склеенных страниц?
Я бы хотела побыть одна, — поспешно сказала она Ирене. — Прошу, оставь меня.
Едва вампирша скрылась за поворотом дорожки, Мария отняла лист от груди.
"Моя дорогая Мария!
Пишу я тебе с тяжелым сердцем свое последнее письмо. Я хочу уйти и не обременять вас более в этот миг пока мой ум прояснился. Но прежде я хочу исповедатся вам о том что сделала. Я не могу исповедатся святому отцу но все равно не хочу уйти с тяжелым сердцем. Ближе вас никого нет. У меня. Но в то же я хранила тяжкую тайну с самого того момента как встретила тебя.
Я любила твоего брата всю свою жизнь едва он спас меня от того солдата Федора в переулке. Помните? Я не понимала что он просто отужинал бы мной но просто нехотел огорчить тебя потому что ты со мной дружила. Просто он меня спас как в сказке. Я связала свою жизнь с Венсом потому что Андрей так сказал. Ему казалось смешным это. Если бы я отказалась он бы никогда мне не ответил. Это было моим счастьем и моим позором. Но я исповедаюсь тебе только а не раскаиваюсь. Если бы я могла выбрать снова я бы выбрала также. Я знаю что вы осудите меня потому что никогда так не люблю до полного безумия.
Прошу одно не говорить Венсу. Я не хочу убить его этим. И скажите Андрею что я ушла с любовью к нему.
И к вам. Вы были моя радость все эти годы. Я оставила свое послание в дневнике чтобы вы все знали.
Наталья К., 4 июня 1939 год от р.х."
Мария чувствовала, как холод проникает сквозь одежду, а близость огня лишь обжигает руки и лицо. Где-то в темной массе деревьев попискивал дрозд. Выдохнув, Мария протянула письмо к огню. Едва оно догорело, она достала и первую страницу дневника, которую ранее хотела сохранить.
Прощай, подруженька, — прошептала она, глядя, как пламя свечки пожирает строку за строкой.
"...Меня сделали такой когда мне было 18. Тогда у меня не осталось никого из семьи.
Я помню что моя мать умерла в родах когда мне было 10. Старшего брата через три года задрал волк во время охоты. Отца не помню. Меня растила бабка и всегда говорила что мать падшая женщина и нагуляла нас всех от разных мужчин. Когда мне исполнилось 15 меня увез в С.П. один молодой офицер. Кажется его звали Павел но я уже непомню точно. Я жила с Павлом полгода потом он сказал мне что уезжает но я могу жить в его квартире. Через три месяца он велел мне перебратся к его товарищу по фамилии Лотарев имени не помню..."
Затем огонь поглотил и это.
Мария встала, чувствуя, как слезятся глаза — то ли от дыма, то ли от тоски. Напротив надгробья серела скамья без спинки. Мария доковыляла до нее и рухнула на влажные доски, будто Наташина тайна придавила ее плечи непомерным грузом.
Сколько она так просидела? Час? Два? А может всего десять минут? От своего оцепенения она очнулась, когда на дорожке показался Щука. Последний козак накинул ей на плечи свой теплый бушлат и сел рядом.
Вы нашли... — она запнулась, потому что называть Андрея по имени не хотела. — Моего... моего брата?
Услышав, как отвратительно звучит ее неуверенный голос, Мария сжала кулаки и до скрипа стиснула зубы. Просто прелестно! Весь привычный мир может охватить хаос войны, а она здесь сидит и хнычет о том, какой ее братец подонок, а подруга шалава. Жар ярости, живо напомнивший ей об отце, охватил все ее тело. Она вдруг поняла Андрея, который, не стесняясь, крушил мебель в порывах злости. Не понимая, что ей делать с этим состоянием, Мария рявкнула:
Отвечайте же, Максим! Хватит выдерживать эти свои... многозначительные паузы. Мы не в театре!
Не нашел, — сказал Щука. — Я пришел поговорить о другом. Без свидетелей.
Без свидетелей? Под открытым небом? Как же, интересно?
Ее руки тряслись, а сама она несла полную чушь. Конечно же, он мог выставить дозор из своей дохлой армии хоть на каждой тропинке. Мария выдохнула, пытаясь взять себя в руки.
Щука невозмутимо провел рукой вдоль ограды кладбища внизу под холмом.
Я выставил везде своих стражей. На кладбище мы одни, если не считать Марека с Иренкой, но они навряд ли поймут смысл нашего разговора. По-украински еще как-то кумекают, а по-русски — совсем нет.
Помолчав, он все же осторожно начал. На русском языке.
Я бы хотел поговорить о вашем брате... Вы ведь знаете, какую политику он ведет?
Мария не отвечала.
Он тесно спутался с коммуняками. Настолько тесно, что уже непонятно, где чьи интересы. Вы знаете мой интерес. Это было условием, что я буду служить вам.
Знаю, — кратко сказала она. — У вас есть сигареты? Мне нужно закурить.
Он протянул ей "Беломорканал" вместо привычных папирос.
Купил, пока вы звонили, — пояснил он с легкой улыбкой. — Так вот... ваш брат.
Мой брат — моральный урод, — процедила Мария сквозь зубы, прикуривая. — Он прекрасно знал, что пока вы не получите свою Украину в виде независимой страны, то будете работать на него. А когда получите, то он ни черта от вас не дождется, потому что срок вашей службы оговаривался только до этого момента. А вы не дурак вечно быть сторожем для моего брата. Поэтому он поддерживал большевицкое восстание в Киеве. Формально, у него не было настоящих рычагов давления на тогдашнюю власть, но у него уже были связи в партии, через которые он действовал. И формально ему невозможно было ничего предъявить, потому что он будто был ни при чём, но с годами его связи становились все обширнее, а Украина все больше оказывалась под властью большевиков... Эдакая дева в беде, которую вы старались спасти, а он создавал видимость того, что вот-вот поможет вам это сделать, но надо подождать еще немного. Вы об этом хотели поговорить?
Почти, — невозмутимо ответил Щука. Интересно, как бы он отреагировал, если бы ему не нужно было держать стражу и искать Андрея одновременно с этим разговором? — Я догадывался, что дела обстоят именно так. Точнее понимал, что не видать мне независимой Украины, пока ваш брат у руля. И об этом я хотел поговорить.
Он неожиданно поднялся с лавки и стал у ее ног на колено.
Вы должны править. И не Москвой, а Киевом. Никого нет в мире более достойного, чем вы. Не этот пришлый новгородец, его шлюха и какой-то жид-торгаш... Вы княжеских кровей. Он ваш по праву. Я этого хочу. Свободной Украины с вами у руля.
Зачем это вам? У вас очень странная цель, по правде.
Щука долго молчал, все так же стоя на колене. Мария докурила и нервно выбросила окурок в кусты. Наконец он сказал, медленно и неуверенно:
Вы вряд ли знаете, что Киев и земли, которые ему принадлежат, дороги мне, как и вам, — его речь неожиданно изменилась, став более замысловатой. — Смыслом жизни моего отца было создать свободный край свободных людей... Пусть он так и не признал меня сыном, но я сражался с ним бок о бок, моя кровь и плоть впитали идею его борьбы. Я бы и рад, быть может, отказаться от этой идеи, но не могу, как и никто не может бросить груз, который забрал с собой в новую жизнь. Я не найду покоя, пока не завершу дело отца. Он ошибся, связавшись с Московией, и я едва не повторил его ошибку... Не Москва должна править Украиной, а Киев. Вы — его душа, последнее, что осталось от княжеского рода...
Что вы плетете... — Мария закрыла лицо ладонями. Злость отступила, и на нее накатила смертельная усталость. В глубине души она надеялась, что разговор со Щукой что-то изменит в этой безумной круговерти горя и разочарований последних месяцев. Подкинет ей идею, которая поможет что-то изменить. — Какая я вам княжна? Мой отец Рюрикам седьмая вода на киселе... Он больше швед, чем киевлянин.
Что она плетет?.. Оправдывается? Или пытается найти отговорку? Ведь это было бы...
"Это шанс поставить Андрея на место".
Возможно, ответила она. Но он не непослушный ребенок и не глупый юнец, чтобы ставить его на место. Я могла бы попробовать изменить его, но не таким способом... Да, я объяснюсь с ним, мы все решим вместе... Я уверена, что он просто ошибся...
Послушайте, Максим... вы обратились не к тому. Я лишена амбиций и предпочитаю видеть себя в политике только в роли наблюдателя...
Я присягал на верность вам, а не этому безумцу! Как вы можете позволять держать ему власть в своих руках? Он дитя свое убил! — бесстрастное лицо Щуки исказилось. — Вы ведь даже не знаете.
Сердце Марии ухнуло так, что в груди стало больно. У Андрея было всего двое детей: Наташа и Винцентий. И оба пропали, поляк, правда, оставил записку, что отправляется искать Наташу... Андрей убил ее? Как такое может быть? Возможно, он оказал ей последнюю милость, но... Почему тогда не сказал, обрекая их с Винцентием на бессмысленные поиски? Мысли Марии путались.
Он убил Наташу, я знаю это и так, — ее голос показался ей чужим и доносящимся откуда-то со стороны.
Щука поднял брови.
Про дивчину я не знаю ничего, я про поляка. Он убил его незадолго до вашего похищения.
Он лгал. Мария это четко поняла. Лгал, чтобы перетянуть на свою сторону. Он уже не раз лгал им, скрывая вампиров. Почему она должна поверить ему сейчас? "Вы бессовестно и откровенно лжете", — эти слова вертелись у нее на языке, но она не могла себя заставить их сказать. Мария достала еще одну папиросу, закурила.
"Ты прекрасно знаешь, что это правда, дорогая".
С легкой улыбкой она смотрела на Николая, стоявшего у надгробия. В месте, где лежали сожженные до пепла обрывки Наташиной души. Ее собственная душа лежала где-то там же. Ей хотелось сбежать. Снова. Как она сбегала семьсот лет от самой себя.
Помогите мне, — с отчаяньем в голосе сказал Щука. — Киевом должен править тот, кому он нужен.
Почему бы вам не править самому? Вы же этого хотите... — ей стала абсолютно безразлична судьба Киева, Щуки и всего мира. — Я не хочу.
Мужчина махнул рукой и сел рядом. Тоже закурил.
А чего хотела она? Покоя? Если она хотела сдохнуть и предаться забвению, то вполне могла сделать это через пару часов. На какие-то доли секунды она решила, что да. Отчего нет? Ее в этом мире ничего не держит. У нее не осталось того, ради чего стоило терпеть эту растянутую в вечность агонию. Но потом она подумала о брате. Об Андрее. Именно ее стремление отстраниться от мира породило это чудовище. Если бы она обращала внимание на что-либо, кроме своей печали, то не пропустила бы изменений в его душе, удержала бы от шага в пропасть.
Но она до последнего делала вид, что ничего не происходит. Она сама себе старательно внушала, что Андрей не мог убить Матвея. Она не замечала безумной влюбленности Наташи, которую Андрей старательно поддерживал и разжигал еще сильнее. Она раз за разом закрывала глаза на то, что ее брат предает все договоренности и обещания, пятная обманом союзников и друзей свою душу.
В конце концов, он убил свое дитя. Винцентия. Не оказал последнюю милость Наташе — как бы она не хотела опять себя обмануть — нет, плевал он на Наташу. Она была только игрой, отвратительной издевательской игрой, которую он сам придумал. И обратил ее тогда не потому, что хотел спасти девушку, к которой Мария привязалась, от смертельной болезни, а потому, что хотел поиграть. Посмотреть, как далеко может зайти влюбленный человек, как низко он может пасть. И вторым участником этой игры он избрал другое свое дитя, которому была уготована роль дурачка и обманутого мужа. А затем убил его. Вероятно, рассказав перед этим все... Хотела бы она, чтобы это оказалось ложью. Все, что она сегодня узнала. И ей стало смертельно стыдно за эту слабость, за это желание в очередной раз выгородить Андрея перед самой собой вместо того, чтобы принять правду.
Индеец, — негромко сказал Щука, отвлекая ее от размышлений. — Кажется, мы его вовремя перехватили.
Неподалеку раздался шум и треск ломавшихся веток. Где-то метрах в ста от них огромное квадратное надгробие увенчалось фигурой орла, громко клекочущего и трясущего крыльями. Мария взяла себя в руки и поднялась навстречу посланнику. Слишком много времени было потрачено на самоедство, стыд и сожаления. Настала пора что-то делать.
 Глава 4
Глава 4
Окрестности Жеводана, 30 июня, 1794 г.
Острые колени Марсиль впивались Антуану под ребра. Девушка брыкалась и извивалась под ним необъезженной кобылой. Пока он не дал ей по лицу и не заткнул рот платком, она то грозилась ему всеми карами небесными, то бранилась, называя его песьим сыном и жидовским отродьем.
Когда он слез с нее, в последний раз содрогнувшись и излив в нее семя, Марсиль попыталась пнуть его ногой. На белоснежных бедрах цвели пятна первой крови. Антуан отошел в сторону, молча завязывая тесемки штанов. Девушка вытерла разбитый нос краем задравшейся юбки и злобно прошипела:
Если ты думаешь, что теперь я пойду за тебя, то ты сильно ошибаешься. Я твоего ублюдка в тазу утоплю и под порог тебе брошу, песий сын...
Никогда бы не подумал, что крошка Марсиль знает такие слова.
Из-за деревьев вышел Пьер. Спутанные черные волосы закрывали лицо — такое же смуглое, как у Антуана, но на том сходство между братьями и заканчивалось. Пьер напоминал не волка — медведя. Двухметровый гигант с мускулистыми руками, которыми он однажды переломил шею годовалому бычку. Антуан, будучи тощим и нескладным, завидовал не одному лишь его дару.
Ты знаешь, что если женщина много сквернословит, то ее лоно начинает изрыгать жаб? — весело спросил Пьер, почесывая заросшую черными волосами грудь.
А ты что здесь забыл, женоубийца? — Марсиль побледнела и опустила юбки пониже.
Твои слова разбивают мне сердце! Разве есть моя вина в том, что Жанна, Жюстин и Мари не смогли разродиться? — улыбка Пьера увяла. Он подошел ближе и присел рядом с Марсиль. Темные пальцы Пьера стерли кровь, все еще сочившуюся из носа девушки. — Пресвятая Дева, вы же крестьянки! Через ваши бедра пройдет телега с тремя лошадьми, не то что младенец.
Марсиль старалась незаметно отползти, но Пьер впился второй рукой ей в бедро. Девушка вскрикнула.
Я ведь тоже хотел тебя в жены взять, еще когда тебе четырнадцать стукнуло. Но папенька решил, что мне больше подойдет эта жирная корова Мари. Думал, что толстуха легче родит... Клянусь, если бы не роды, я бы сам ее прикончил! А потом и братишка на тебя положил глаз. Пришлось уступить. Я-то, видно, так сам и помру, а ему пора остепениться, чай, недавно четвертый десяток разменял. Чего же это ты ему отказала, а? Не захотела родниться с Шастелями?.. Эй, Антуан, я-то даже не верил, что она еще невинна. Помнишь, она постоянно бегала в лес с тем рыжим пастухом?
Как ты смеешь! — Марсиль пошла пятнами. — Вы... вы... Шастели! Гнусные подонки. Ваши души чернее угля, чернее ваших поганых рож!
Пьер ударил ее, и девушка упала на спину. Пепельные кудряшки закрыли ее лицо, но Антуан понял по дрожащим плечам, что она плачет. Он глядел на ее тело и разорванную юбку в пятнах крови и чувствовал, как в паху снова поднимается жаркая волна, а рот наполняется слюной.
Надо бы подождать Жана-младшего, — хрипло сказал он. — Где ты его потерял?
Малыш Жан решил порезвиться в одиночку. Помнишь Жанну Буле из Юбак? Ту смугленькую милашку? Он так хочет ее повидать, — Пьер облизнулся. Антуан видел, как напряглось все его тело. — Эй, Антуан, ты все?.. Я уже могу?
Он мотнул головой.
Уйди.
Пьер покорно отошел в сторону. Старший брат беспрекословно его слушался с тех пор, как Антуан (тогда им было 8 и 10 лет) научил его, как не попадаться на горячем. Пьеру постоянно влетало от отца за изуродованных кошек или побитых детей. Братья были не разлей вода, разделяли все жестокие забавы до тех пор, пока через несколько лет не оказалось, что у одного из них есть особый дар, которого лишен второй. Еще хуже стало, когда спустя еще несколько лет сила проснулась и в Жане-младшем. Папаша Шастель чуть не разбил себе лоб, благодаря Всевышнего за двух сыновей-оборотней. Жан-младший и Пьер сблизились, создав с отцом свою маленькую стаю, а Антуану пришлось отступить в сторону. До восемнадцати лет он надеялся, что его дар тоже проснется, но этого не случилось. Он остался один вместе со своей злобностью и изворотливым умом, чужой своей семье. Угрюмый и нелюдимый, справив четверть века, он перебрался в хижину на отшибе, где тихо напивался сутки напролет и думал о мести. Не только Марсиль, которая отказалась пойти за него, но и братьям, которые отобрали у него все.
Он наклонился к Марсиль, убирая с ее лица волосы. Она приподнялась на локтях.
Давай пойдем домой, Антуан, — прошептала девушка. Ее взгляд то и дело падал на Пьера, стоявшего в стороне. — Пожалуйста. Я стану твоей женой, только пойдем домой.
Он покачал головой. Чертовка вдруг впилась ему ногтями в глаза и толкнула на землю. Тонко взвыл Пьер, с восторгом бросаясь в погоню за Марсиль. Глаза Антуана болезненно слезились и горели. Где-то вдалеке раздался страшный в своей невразумительности, долгий крик.
Антуан почти бегом бросился к ним — Марсиль успела пробежать порядка сорока метров, прежде чем Пьер догнал ее. На изумрудно зеленой траве лежала бело-красная куча мяса, над которым бесновался огромный серо-рыжий зверь с пятнистой шкурой и длинным хвостом, похожий не то на волка, не то на гигантского вепря, не то, вообще, незнамо на что. Пьер клацал челюстям, кромсая когда-то прекрасное юное тело, тряс головой и захлебывался восторженным воем. Не столько ел, сколько упивался убийством. Антуан не стал подходить ближе. Он остался за деревом, наблюдая, как, угомонившись, Пьер начал жадно пожирать останки Марсиль, перегрызая и глодая даже кости.
Ты сама была виновата, — думал он. — Надо было принять мое сватоство. Я бы построил тебе новый крепкий дом. Я бы сам выстругал каждую доску, забил каждый гвоздик. А пока ты носила бы нашего сына, сделал бы для него маленькую люльку. У нас было бы хозяйство, куры, овцы. Я знаю, как ты любишь овечек, сама стрижешь их и вяжешь потом из шерсти красивые шали. Теперь смотри, Марсиль, чего ты добилась своим отказом. Никто не будет искать твои кости в дерьме моего брата, никто о тебе даже не вспомнит через десять лет".
Пьер вдруг остановился и смачно не то рыкнул, не то рыгнул. Пошатываясь, он отошел от растерзанного тела, от которого остались лишь голова и несколько костей, и упал на траву. По его телу прошла легкая дрожь. Кажется, он пытался обратиться в человека, но ему не позволяло набитое брюхо.
Ты слишком поторопился, — сказал Антуан, присаживаясь рядом. — Я ничего не увидел.
Пьер, будто извиняясь, заскулил и ткнулся в его ладонь влажной мордой, покрытой кровью и ошметками плоти. Прости, братишка, в другой раз.
На что похожа человечина на вкус?
Через три часа Пьер ему ответит: «Это самое лучшее, что есть на свете, клянусь, братишка».
Через три года его пристрелит собственными руками их отец, Жан Шастель. Жан-младший погибнет задолго до того от пуль королевского охотника де Ботерна.
 
***
 
Дорога на Отцвок, октябрь 1939 г.
 
Вот так и заканчивается мой путь, милашка Марсиль, — зашелся нервным смехом Антоний.
Он ударил кулаками по земле и злобно заорал. В ответ на его крик зашелестели тополя.
Уже несколько часов прошло с тех пор, как Медведица бросила его на дороге с простреленными ногами. Да что там, лучше уж было бы на дороге — он-то лежал под насыпью. Его не видели редкие машины или повозки. Или просто предпочитали делать вид.
Понемногу гасли звезды. Антонию некстати вспомнилась Марсиль. Первая красавица в Жеводане. Светловолосая, невысокая, с крепкими маленькими грудками и горячим, тесным лоном, в котором он побывал первым и единственным из мужчин. Как если бы она и впрямь стала его женой. Она пыталась отбиться от него, затем — пыталась отползти…
Как пытался ползти он. С простреленными коленями, впрочем, далеко он не уполз.
Ноги вновь, как два бесполезных куска мяса, болтались ниже спины. Он не мог идти — падал спустя пару шагов. Страшная боль пронзала его ноги при каждом шаге, каждой попытке согнуть или разогнуть их. Ползти на четвереньках было ничуть не менее тяжело. Антоний, сжав зубы, то полз, то пытался идти… Падал и вставал снова. Между делом клял последними словами чертову суку. Марию. Предчувствие не обманывало его, а он не послушал.
Антоний не знал, где найти укрытие. Он надеялся добраться хоть до какого следа цивилизации: колодца, канализации, брошенного дома или сарая. Но ползком и не зная куда ему двигаться… Как он мог спрятаться от солнца? Пару раз он порывался вырыть яму — без толку.
В какой-то момент La Bête du Gévaudan5сдался. Он лег на живот и закрыл глаза. И снова подумал не об Аде и не о Медведице. О Марсиль. Почему о ней?
Думать мешала какая-то твердая дрянь за подкладкой, впивавшаяся в бедро. Но да какая разница?
Марсиль… Антоний вспомнил лесную опушку на закате. Сизо-синие Альпы и розовое небо, расчерченное серыми полосами облаков. Белесый туман, ползший по склонам, цеплявшийся за темные лапы елей — будто облака спускались на грешную землю.
Ярко-красная кровь на шелковистом травяном ковре. Темная туша Пьера — будто огромный ком земли. Грязный клок светлых волос, замызганных бурыми потеками. Лоскут голубого платья из тонкой шерсти.
Это воспоминание было окрашено такими яркими красками, таким богатством оттенков, что Антоний диву дался. Давно уже он привык к тусклому и серому миру. Он пытался вспомнить что-то еще. Что-то еще столь же яркое. И не мог.
Жаль, что я не увижу больше розового неба, Марсиль, — хохотнул Антоний, сжимая и разжимая кулаки. Он перевернулся на спину и уставился в тускло-синюю массу над головой.
Он никогда не скучал по солнцу, по его полуденному жару, по бледной, полусказочной красоте рассветов и багряным зловещим закатам. Но свой последний час он встретит, любуясь восходящим солнцем. Он все еще смутно помнил, как оно. Небо из черного становится синим, затем — сизым, а затем — белым. Золото подсвечивает облака, но они становятся отчего-то пунцовыми, как девичий румянец.
Как нежные щеки Марсиль.
Глупо было признавать, что вся катавасия на самом деле произошла из-за девицы. Антоний завидовал Пьеру и считал Жана-младшего недостойным дара… Но стоит признать, если бы Марсиль пошла за него, если бы родила чернявых детишек, в которых бы обязательно проснулся дар, он бы не чувствовал себя обделенным жизнью. Он бы не пошел на то, чтобы обречь братьев на поглощавшее их безумие и на смерть от руки собственного отца.
Антоний ощутил жгучее желание попросить прощения у папаши-Шастеля. Никогда не задумывался он о том, как отец справился со всем этим. Как пережил то, что застрелил одного из сыновей.
В сущности, зачем вообще он так жестоко с ними всеми обошелся? Мог бы просто трахнуть эту корчившую из себя невинность сучку и задушить ее где-то в лесу. Пьер и так был несчастен, потому что у него умирали в родах жены. А Жан-младший имел скудный, куцый ум, что уже само по себе горе. За что он их так наказал?
Запоздалое раскаянье вдруг начало смешить Антония. Будто и впрямь собрался помирать.
Плюнув куда-то в сторону, он опять перевернулся на живот, с трудом встал на четвереньки и прополз несколько метров вперед, пока боль от простреленных коленей не просверлила все его тело вплоть до мозга.
Он упал на живот и снова ощутил боль над правым бедром. Что-то мешалось под подкладкой, еще больше усугубляя его мучения.
Перевернувшись, он нащупал потайной карман…
Эй, Марсиль! — заорал он. — Пьер! Малыш Жан!..
Он взял паузу и крикнул еще громче:
Папуля!!! Вы еще не скоро со мной свидитесь!
В подкладке он нащупал пробирку с кровью оборотня. Одну из находок в доме Твардовского.
Выдернув пробку и боясь уронить хоть каплю жидкости, опалившей его горло, будто кислота, он подумал: «Еврей ведь жизнь мне спас. Когда найду его, скажу «спасибо».
Огонь растекся по его телу, обжег раны каленым железом. Антоний чувствовал, как невиданная сила и энергия пробуждаются в каждой его мышце, дергая каждую из них в болезненных судорогах. Он весь сжался и обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Больше всего это напоминало страшную лихорадку. Голова кружилась, картинка перед глазами вдруг зашлась в пляске. И в то же время Антоний чувствовал какую-то сладостную волну, прокатившуюся по нему будто катком, выжимавшую из мозга все мысли, вспыхивавшую под закрытыми веками мириадами радужных звезд. Это напоминало пик наслаждения с женщиной, но во сто крат ярче и дольше. Казалось, если это продлится еще немного, он просто сойдет с ума...
В какой-то момент все прекратилось.
Антоний сел и ощупал колени. Только две пропаленные дырки на штанах и пороховой запах напоминали о ранах. Сладкое, томное ощущение в теле постепенно спадало. Неудивительно, что оборотни так яростно оберегали свою неприкосновенность. Их кровь могла стать для молохов настоящим опиумом.
А что же дальше?
 
Найдя в тот день убежище неподалеку от Отвоцка в какой-то брошенной сторожке, Антоний на следующую ночь бросился в погоню. Кровь оборотня придала ему сил. След нашелся быстро. Вернувшись на место, где Мария выбросила его из машины, Антоний отыскал на дороге след из относительно свежих капелек горючего. Интуиция подсказывала следовать за ним. Но даже так, Антоний не забывал высматривать на насыпи следы колес или девичьих ножек.
Следующей находкой был обгоревший остов машины, который уже успели частично растащить местные. Один из них до сих пор копался где-то там, где когда-то был багажник, чем Антоний не преминул воспользоваться. От крови мужика несло самогоном, даже голова чуток помутилась, но Антония это здорово взбодрило и развеселило. Трупу он проломил голову железкой и спихнул подальше от дороги. Пусть думают, что пьянчужка не поделил с кем-то добычу.
А после... после он понял, что потерял след. В образе волка Антоний обнюхал каждый дюйм влажной дороги, но не нашел и следа беглянки. Прошедший ранее дождь смыл следы. Возможно, стоило пробежать чуть вперед — вдруг след снова появится, но... куда? Может быть, Мария сошла с дороги и побежала через лес? И в какую сторону?
Растерявшись, он потратил остаток ночи на поиск ее следов по окрестностям, добежал до самого Демблина, но учуял лишь слабый след, который быстро потерялся. Антоний сам себя проклял за то, что постарался замаскировать запах Марии перед бегством. Метод Юргена и впрямь сработал. Стоило чертовке хорошенько выкупаться и надеть ношенную человеком одежду, как ее теперь было не учуять даже королевской ищейке.
Днем в убежище, которым ему служил чердак многоквартирного дома, Антоний лихорадочно размышлял о том, что делать дальше. И чем больше размышлял, тем большая паника его охватывала. Он помог сбежать пленнице, которая для Ады была важнее золота. Он мог дать хвост на отсечение, что безжалостная сука отдаст его под трибунал. Быть может, стоило сбежать? Но... Антоний сознавал сколько "но" здесь на самом деле было.
Первым и самым важным "но" было то, что сбежать от Ордена было невозможно. Татуировки на руке — символ Ордена, похожий на нацистскую свастику — были неунечтожимым клеймом. Беглецов и предателей искали специальные карательные отряды. И устраивали показательные казни, настоящую забаву для самых жестоких членов Ордена. Антоний и сам любил на них присутствовать, но никогда не думал, что однажды может оказаться на месте казненного. Это пугало его куда больше гнева Ады. Самым страшным наказанием, которого она могла бы добиться — разжалование в сержанты или рядовые, и то...
И то — а вот тут выступало второе "но" — если она, вообще, станет добиваться наказания. Ведь тогда придется открыть факт того, что она самовольно пошла против приказа сверху, напала на семью Медведей и держала в заложниках Марию.
Э нет, скорее она сама убьет тебя, Шастель, — хмыкнул Антоний. — Лишь бы не посрамиться перед Свеном.
А вот и третье "но"... А кто, вообще, знает, что Антоний помог Марии сбежать? Только Шип. Флоренц. А Флоренц такой малый, что никогда не проболтается о чужой тайне.
Но тут Антоний засомневался. А так ли это? Что если Шип решит выслужиться? У него нет никакого дара, а потому нет шансов пробиться наверх. Но вот если он сдаст его план насчет побега Марии или план Ады с похищением... Быть может, было бы проще его устранить?
Антоний так и не смог уснуть, перебирая в голове варианты развития дальнейших событий. В итоге победил план вернуться и прикинуться, что знать ничего не знает о побеге. Он уехал незадолго до случившегося с проституткой на машине Ханса. Поразвлекался пару дней, убил девку, разбил машину и вернулся голый и злой. А что там происходило, он и знать не знал.
А если он все-таки почует, что Флоренц задумал сдать его, то... уже тогда будет решать, что делать дальше. Можно было подкупить, убедить встать на свою сторону... В крайнем случае, окончательно утопить Аду и предложить ему ее место. Отчего нет? Главное только, чтобы Шип не вспомнил о том, что тоже когда-то был влюблен в эту блондинистую сучку.
 
Остов особняка Марьяна и Катаржины Борх напоминал обугленный скелет дракона. Уцелевшие стропила с остатками крыши торчали, как сломанные крылья. Антоний бы посмеялся над проснувшимся в нем поэтом и сказочником — надо же, дракона в обгорелом доме увидел — но было не до того. Вначале он подумал, что ошибся местом. Даже прошелся немного по округе, выискивая нужное здание: два этажа, бледно-голубые стены, белые колонны у входа, кованая ограда и сад из вечнозеленых кустиков и деревьев с круглыми, пожелтевшими кронами. Набродившись вдоволь, он вернулся на пожарище и сел прямо в золу.
Пожар случился такой силы, что даже от деревьев остались одни обугленные пни. Черное пятно сгоревшей травы расползлось далеко за ограду. Пострадал от пожара еще один соседний дом, у которого сгорели и обрушились стена с крышей. Гарью воняло на пол-Варшавы, Антоний почувствовал ее запах еще по возвращении в город, но даже представить себе не мог, что сгорел именно их штаб.
Когда ему надоело сидеть и бессмысленно таращиться на пожарище, Антоний запоздало вспомнил, что в городе оставался еще один штаб Ордена, который предназначался для недавно прибывших солдат, отряхнул от сажи хвост и задницу и направился в те края.
Этот штаб располагался в брошенной еврейской школе при синагоге в другом конце города. Синагогу немцы и им симпатизирующие обрисовали шестиконечными звездами, опаскудили немецкими ругательствами и вынесли все ценности, а вот ключи от школы торжественно передали Аде. Антоний тогда хотел припрятать семиконечный жидовский подсвечник, но потом передумал. Больно громоздким и неудобным он оказался.
В этом штабе было совсем неуютно. Антоний почувствовал это задолго до того, как подошел к нему. От неприятного холодка вставала дыбом шерсть по всему телу. Даже оскверненная, синагога не потеряла всей своей благодатной силы. Из-за этого он побывал во втором штабе всего раз — познакомился со всеми, осмотрелся и сбежал как можно дальше.
Сейчас она выглядела еще хуже, да вдобавок воняла мочой и испражнениями. Ругательств на стенах стало еще больше, а целых стекол — меньше. Антоний обошел синагогу по широкой дуге, отводя взгляд.
На лестнице школы сидел Шип. Скукожившись и зажав ладони между колен, Флоренц смотрел на ступеньки. Он сидел, как истукан, лишь красные глаза вспыхивали и гасли, когда он моргал. Шляпа его делась незнамо куда, как и парик, поэтому Шип сейчас некстати напоминал Антонию больного ежа. Отчего-то это сравнение в тот момент не показалось ему смешным. Когда-то он уже видел Шипа таким...
Когда-то давно, еще во времена муштры.
Да, Антоний ясно вспомнил этот отсутствующий вид. Тогда, в ту ночь, Псоглавый решил основательно взяться за Флоренца Куглера и подобрать ему такое испытание, которое ясно показало бы, что для него важнее — Орден или личные интересы.
Это было основой муштры — поручать кандидатам на членство в Ордене самые кошмарные или унизительные задания, чтобы проверить их готовность подчиняться приказам. Этим занимались Псоглавый с Лилией. Когда кандидат проваливался или отказывался выполнять приказ, Псоглавый соображал ему максимально жестокую и болезненную казнь. Логика была проста: Орден искал идеальных солдат. Все прочие были мусором, который ничего не стоил. Антоний, впрочем, любил, когда кто-то проваливался, потому что казни проводились публично. Еще больше он любил местный тотализатор, где ставили на то, кто и как провалится следующим. На него никогда не ставили, а вот на Флоренца Куглера — постоянно, потому что все приказы он исполнял с таким видом, будто сейчас заплачет. Но после того испытания перестали... В тот раз Псоглавый приволок какую-то хнычущую девчонку лет десяти, приказал Шипу взять ее силой на глазах у половины лагеря, а потом убить любым способом, которым пожелает. Приказ поначалу показался Антонию глупым, ведь для многих солдат подобное стало бы желанной забавой, но потом, по реакции Шипа, он понял, что Псоглавый попал в яблочко.
Уже позже, когда Флоренц с таким же, как сейчас, отсутствующим видом, вот так же скукожившись, сидел у тела убитой девочки, Антоний вдруг решил, что дело было не в самом действе, но и в том, какую именно жертву выбрали Псоглавый с Лилией. Почему именно девочка такого возраста? Почему такая некрасивая, бледная и так до боли похожая на самого Шипа? Тогда Антоний решил, что жертва должна была напомнить Флоренцу кого-то конкретного — сестру или, может, дочь — и хотел невзначай расспросить, когда он отойдет, но так и не решился.
Как и не решался принять человеческий облик, открыть ворота и подойти к Шипу сейчас.
Антония пробрало какое-то нехорошее чувство. Неужели при пожаре кто-то погиб? Может быть, он случился днем? Флоренц поднял голову и встретился с ним отсутствующим взглядом. Его лицо немного прояснилось. Молох встал со ступенек и отворил ворота:
Проходи, Шастель.
Антоний растерял остатки решимости. Траурный вид Флоренца сбивал его с толку и нервировал, но продолжать топтаться у ворот было совсем уж глупо.
Что стряслось? Что за физиономия? — проворчал он, прикрываясь ладонями. — Ты что на любимого котенка сел?
Ответом на шутку было все то же каменное выражение лица.
Ты оказался прав, — сухо ответил Флоренц.
Прав в чем?
В том, что Ада навлекла на нас всех беду.
Антоний поморщился. По спине волнами ходил стылый холод, то ли от того, что он был раздет, то ли от близости синагоги.
Во-первых, мне надо одеться. Во-вторых, раз у тебя какие-то скверные новости, дай сначала закурить.
Флоренц кивнул и указал пальцем на дверь с торца здания школы.
Пойдем найдем тебе одежду, и я все расскажу. Скоро сюда приедет Хильда... Лучше бы тебе узнать подробности до того, как она начнет тебя допрашивать.
Хильда... Гауф? — у Антония сердце провалилось в пятки. Это конец. Он мог бы прямо сейчас вырыть себе могилку. Хильда была левой рукой Азур. Если она прется сюда, то дело дрянь.
 
Хильда Гауф сидела напротив него и перечитывала записи в толстой тетради. Комнатушка для дознаний смердела кисляком и крысами. Окна были забиты досками. На столе горели 3 свечи в чугунном подсвечнике, отбрасывая на лицо девушки резкую тень.
Антоний поерзал на стуле, а потом замер, боясь даже шевельнуться. У него было целых два дня до ее приезда, за которые он успел отмыться, одеться и выслушать несколько версий случившегося.
Самая глупая была та, что особняк взорвался из-за забытого Борхами аппарата для варки сивухи. Ее придумал идиот по имени Ансельм, которому посчастливилось в ту ночь искать жида в Люблине c четырьмя другими венгерскими солдатами.
Самой популярной была идея, что штаб подожгли поляки, желая отомстить якобы расквартированным там немецким солдатам. Откуда пошел такой слух, Антоний не знал, но молохи, жившие в школе, считали его самым вероятным из всех.
Шип же был свято уверен, что это дело рук молохов Совета. Едва они с Адой отъехали от Варшавы, как кто-то из штаба передал по зашифрованной радиочастоте Ордена сигнал SOS. Когда же они поспешили на помощь, Ада приказала Флоренцу остановить машину в квартале от штаба и остаться там ее стеречь. Сложив эти факты с опасениями Антония, он решил, что на штаб напали Медведь и его подчиненные.
Что касается Ады, то ее версию Антоний узнать не смог, потому что она не выходила из своей комнаты до самого приезда Хильды. Один раз он пытался поговорить с Адой через дверь, но та отмалчивалась...
Хильда не обращала на него никакого внимания, казалось, полностью сосредоточившись на своей тетради. Антоний внимательно изучал главную дознавательницу Ордена, пользуясь тем, что она не видит. К Хильде прилипло прозвище Вдовушка из-за того, что она постоянно ходила в черном, не красилась и не носила украшений, кроме тяжелого серебряного медальона. В отличие от Ады, Хильду можно было назвать разве что симпатичной — и то с трудом. В чертах ее несколько детского лица было нечто такое, что казалось Антонию таким же отталкивающим, как и мертвый взгляд Медведицы.
Что он знал о фрау Гауф? У нее был невероятный дар, который повергал всех в смятение. Она не боялась солнечного света и огня, как будто и не была молохом. Даже неуязвимость Ады на этом фоне меркла. Хильда была любимым дитя Азур, ее помощницей и ученицей, ее самым приближенным лицом за вычетом Скарлетт, несмотря на невероятно юный возраст. Она была даже младше Ады. Но если мюнхенскую капитаншу воспринимали всерьез разве что мюнхенские подчиненные, тогда как все прочие считали ее не то помешанной, не то шлюхой Свена, не то и тем, и другим, то Хильду почти все уважали и боялись. Лишь особо злословящие считали, что Хильда была обычным "суккубом", который скоро наскучит Азур, но Антоний понимал, насколько важны подчиненные, которым можно так доверять, тем более, подчиненные, которые могут не бояться солнца.
Будто подслушав его мысли, девушка подняла глаза и широко улыбнулась. От этой улыбки Антония пробрал по коже мороз, и стала дыбом шерсть на хвосте, потому что большие серо-зеленые глаза остались злыми и пронзительными, как у змеи.
Вы знаете, что привело меня сюда, герр Шастель? — говорила она мягко и даже ласково. Не чета резким, сухим фразам Ады.
Понятия не имею, фрау Гауф. Но для нас честь принять вас у нас... Мы многого добились, сами можете видеть, но вот только пожар немного подпортил наш триумф, но не сомневайтесь...
Хильда захихикала, прикрывая рот ладонью в кружевной черной перчатке.
Вы всегда так взволнованы? — она кокетливо наклонила голову набок, и ее светлые, пепельные локоны рассыпались по плечам.
Антоний старался смотреть на облезлую стену у нее за спиной. На стене он запоздало заметил «молчальник» — деревянную пластинку, выкрашенную черной краской. Логично, допросы не должен был слышать никто посторонний.
Что вы... Только в присутствии такой прекрасной фройлян, как вы...
Вы вгоняете меня в краску, герр Шастель...
Эта глупая беседа все больше нервировала Антония, но он продолжал подыгрывать. Будто Хильде было интересно кокетничать с ним, как бы ни так! Внезапно она спросила, все также склонив голову и улыбаясь:
А расскажите про этого вашего еврейского знакомого. Что вы смогли о нем выяснить?
Ничего, — выпалил Антоний быстрее, чем хотелось бы. Что-то внутри него приказало защищать Твардовского. — Я больше с той ночи его не видел.
Ах, как жаль! И вы правда-правда ничего не узнали? — глаза из змеиных вдруг стали очень грустными и влажными. — Признаться, он меня так заинтересовал. Борхи очень тщательно скрывали о нем... да, все скрывали. Где-то всплывало, что у него любопытный дар... но на этом и все. Когда фрау Брауэр рассказала о нем, я подумала, что это большая удача...
Кто?
Фрау Брауэр, ваш капитан, — улыбнулась Хильда. — Она, правда, предпочитает носить девичью фамилию, но у меня в душе живет маленький злобный бюрократ, который не признает таких самовольных изменений.
Хильда заморгала, словно вспоминая на чем остановилась, и Антоний воспользовался паузой:
Я и правда не знаю, что там вам наплела фрау Брауэр. Я едва унес ноги от этого субчика, но на этом и все. Мои ребята потом пытались найти его...
Он запнулся, вспомнив, что ни Ханс, ни Юрген не пережили пожар, чьих бы рук он там не был. Антоний старался не думать об этом, но сейчас внутри что-то дрогнуло.
"Это я вызвал Хильду Гауф... Ада должна понести наказание за наших погибших товарищей. Мы не пушечное мясо, чтобы так распоряжаться нашими жизнями... Слушай, Бет, я тебя прикрою перед Хильдой, но эта сука ответит за все", — так сказал ему Шип, когда машина Хильды въехала во двор школы.
Послушайте, фрау Гауф, — сказал Антоний. — Вы ведь сюда не за этим парнем приехали... Вас вызвал Шип... То есть, герр Куглер.
О, вы хотите перейти к делу? Конечно, конечно... Прежде всего, я бы хотела выслушать вашу версию, если вы не против? — она поиграла медальоном. Глаза стали жестче, но не превратились снова в змеиные.
Антоний рассказал... рассказал, как снял проститутку в ту ночь, уехал кататься, разбил машину — в общем, все по задуманному ранее плану. Хильда улыбалась, кивала, хлопала светлыми ресничками, будто девица из бара, которой он рассказывал какой-то смешной случай из жизни. Антоний понял, что в отличие от девицы из бара, эта змееглазая дочурка Азур ему не верит. Но почему-то не обрывает. Почему?
Это все? — уточнила Хильда. — Вы больше ничего не слышали и не знаете?
Про сивушную машину вы знаете, наверное, — попытался отшутиться Антоний, чувствуя, как от страха язык прилипает к небу. Взгляд Хильды стал сочувствующим. Она вдруг протянула руку и накрыла его ладонь. Сквозь черное кружево перчаток он чувствовал могильный холод.
Вы боитесь, я понимаю, — понизила голос девушка. — Фрау Брауэр впутала вас в пренеприятнейшую историю, из которой вы боитесь не выбраться... Но вам нечего бояться. Ваш товарищ, герр Куглер, рассказал, что вы пытались всячески препятствовать ее безумию, пытались выправить ситуацию, но немного не успели...
Я не понимаю, о чем вы, — Антоний вдруг повеселел. У Хильды против него было только слово Шипа. — Вы про еврея, что ли? Дак, я уже вам все сказал. Ну, только умолчал, что я прятался от него в канализации и потом на костылях ходил...
Антоний вдруг с досадой понял, что не себя ведь он выгораживает, твердя одно и то же, как идиот, забыв все предварительные приготовления... Не себя, а Аду. Флоренц стоит по иерархии ниже, он всего лишь солдат. Его версия ничем не лучше истории про сивушный аппарат. Но вот если он, Антоний, выдаст Аду, то это уже будет поводом для дальнейшего следствия.
Стоило ли так стараться? Ведь если он спихнет всю вину на Аду, то выйдет сухим из воды. Как он и планировал. Флоренц верно сказал, что она должна заплатить за смерти Ханса, Юргена, Евы и прочих. Тем более... тем более, что сама Ада его бы не выгораживала. Если бы она знала, что он увез Марию, лишив ее шанса договориться с Андреем и предотвратить бойню, то сдала бы с потрохами.
В груди у Антония что-то противно шевельнулось. Хотя сколько он не уговаривал себя, что ни в чем не виноват, что Ада все равно не упустила бы возможности напасть на Медведя, что бойня была неминуема — ведь в этом и был ее план — все равно какой-то осадок остался. Флоренц тоже не считал его виновным, но что до него...
Хорошо, герр Шастель, — Хильда сложила лодочкой пальцы и улыбнулась, о чем-то размышляя. Некоторое время она сверлила Антония своим немигающим, змеиным взглядом, из которого скоренько испарились вся теплота и понимание, а затем сказала:
Думаю, пора позвать фрау Брауэр.
 
Антоний пытался представить себе, как могла бы выглядеть Ада сейчас. Воображение подсовывало ему полный страдания образ: бледная, растрепанная Ада, полный надежды, молящий бирюзовый взгляд, искусанные губки... Когда открывалась дверь в комнату Хильды, он почти видел, как по прошествии всего разговора Ада бросается ему на шею и благодарит за то, что он защитил ее…
Реальность оказалась слишком… реальной. Ада выглядела так, будто собралась куда-то на выход. Вместо серой формы на ней были брюки и нежно-розовая блузка. Волосы завиты и подколоты шпильками, в ушах сережки, на запястье тонкий браслет. Процокав каблучками, фрау Брауэр-Миллер села справа от Антония с прямой, как палка, спиной.
Антоний не мог не заметить многозначительной, даже мечтательной улыбки, с которой Хильда смотрела в непроницаемое лицо Ады.
Итак… — она постучала по столу ногтем и раскрыла свою тетрадь. — Простите мне моего маленького злобного бюрократа, но я должна вести протокол в соответствии со всеми правилами.
Хильда зачем-то спросила их имена и года рождения:
Антуан Шастель, 1734 год, — Антоний решил выручить Аду, которая долго молчала.
Ада Миллер, — наконец подала голос она. Хильду в этот момент заметно передернуло. — 1847 год. Это все, что вас интересует или протокол предполагает еще какие-то не относящиеся к делу вопросы?
Вы куда-то торопитесь? — Антоний отметил, что улыбка фрау Гауф несколько увяла. Его, впрочем, это тоже насторожило. Уж не задумала ли Ада и впрямь все на него свалить?
Я не люблю, когда мое время тратят на вопросы, ответы на которые и так известны, офицер. Мы обе знаем, зачем вы здесь, и я готова раскрыть всю имеющуюся у меня информацию о случившемся.
Антоний в этот момент примерз к стулу, однако, когда Ада начала свой довольно долгий монолог, быстро взял себя в руки. Потому что Ада каялась в содеянном. И при этом полностью умолчала о его роли во всем. Все выглядело так, будто она сама это затеяла, сама все воплотила в жизнь и сама провалила…Антоний не считал, что на самом деле все было иначе, но не ожидал от Ады подобной самоотверженности.
Поначалу он ошарашенно слушал. Затем пытался подмигивать и подавать какие-то знаки. Затем наступил на ногу. Естественно, все эти его ужимки не укрылись от внимательного взгляда Хильды, однако она куда больше была занята Адой. Наконец она сказала, широко улыбнувшись:
Вы же понимаете, что это значит, — глаза Хильды стали невероятно колючими и злыми. — Я сделаю все, чтобы вы не выбрались благополучно из этой истории… Надо сказать, я, вообще, не понимаю, как настолько неопытного офицера допустили к настолько важному делу.
Прошу только не примешивать личное к этому вопросу, — прохладно сказала Ада. — У вас все?
Губы Хильды неожиданно дрогнули и сжались в тонкую полоску.
Еще один вопрос. Не для протокола… Почему вы так легко во всем сознались? Все эти факты не были мне известны.
Я не понимаю, о чем вы, — ответила Ада. Все это время она смотрела прямо в глаза Хильде, и Антоний ей не завидовал. — И не вполне понимаю, к чему этот, простите за грубость, цирк. Я выполняла приказ. Если вы этого не знали, это уже ваш промах, а не мой.
Хильда неожиданно сломала перо. Ее лицо побелело.
У вас все?
Дознавательница Ордена овладела собой и улыбнулась. Поднявшись, она протянула руку Аде и сказала:
Да. Благодарю вас за уделенное мне время, фрау Брауэр. Я постараюсь донести все до Азур в лучшем виде, но вы должны понимать, что до конца разбирательства вы пробудете под стражей.
Аду на мгновение перекосило так, что Антоний вздрогнул. Он никогда прежде не видел у нее таких эмоций. Поднявшись со стула, она сдержано поклонилась и вышла, громко хлопнув дверью. Антоний остался сидеть, отупело глядя перед собой и пытаясь все переварить.
Вы хотите что-то добавить? — промурлыкала Хильда.
«Я, вообще, не понимаю, как настолько неопытного офицера допустили к настолько важному делу».
Нет, ничего, — Антоний натянуто улыбнулся.
 
Почему-то слова Хильды не шли у него из головы.
«Я, вообще, не понимаю, как настолько неопытного офицера допустили к настолько важному делу».
Антоний сел на лавку у забитой досками еврейской аптеки и закурил. Папиросы он купил у потрепанной грязной старухи, которая ходила по соседней улице: продавала какие-то жуткого вида сухари, сушеные яблоки, спички и папиросы. От старухи несло мочой, от папирос, как оказалось позже — тоже. Антоний с тоской подумал о «Кэмеле», который ему теперь, вероятно, нескоро доведется попробовать снова.
«Я, вообще, не понимаю, как настолько неопытного офицера допустили к настолько важному делу».
 Почему его это так коробит? Да, Ада была до смешного молода — как и Юргену, ей не исполнилось и ста лет — но у нее был уникальный дар, который выделял ее среди прочих. Она в определенной (хоть и не в той, что она желала) степени пользовалась расположением Свена и Азур. В конце концов, она была достаточно неплохим капитаном, что бы ни говорили злые языки. Мюнхен был сложным регионом, его выбирали для себя жестокие и буйные особи, вроде Антония, которых не устраивала спокойная жизнь. Но Ада справлялась с тем, чтобы держать его под контролем… Разве она не заслужила того, чтобыей доверили эту миссию?
Что-то здесь не то… — процедил Антоний. — Нет, правда…
Он взял прутик и стал чертить закорючки в грязи между босых ступней.
Он ведь сам был поражен тем, насколько слетела с катушек Ада, когда почуяла шанс выслужиться перед Свеном, хотя и знал, что она в таких случаях просто перестает владеть собой. Как голодный волк, учуявший ягненка на расстоянии броска.
Неужели Азур этого не знала? Неужели Свен — не знал? Ее назначили на миссию, которая требовала большой выдержки и опыта, талантов стратега, в конце концов.
С другой стороны, Антоний помнил, что Аду назначили в первую очередь для того, чтобы с маленькой группой молохов организовать нападение на Глейвицкую радиовышку, потому что люди потерпели фиаско. Уже только после этого поступил неожиданный приказ направиться в Варшаву и ждать, пока туда стянут солдат.
Просто ждать, когда выпадет шанс показать себя перед Свеном. Делать то, чего Ада не умела. Это было очевидно для него, но неужели Свен был тупее и недальновиднее? Неужели Азур не знала, когда соглашалась на это? Если закрыть глаза на то, что Ада была самым многообещающим капитаном Германии, закрыть глаза на ее талант, она была самым неподходящим офицером для миссии, которой руководил непосредственно Свен просто потому, что она не смогла бы ждать.
Или же… Или же, как думал Антоний уже вторую ночь, именно эту цель и преследовал кто-то… Назначить офицера, который заведомо провалится. Но кто отдал такой приказ и зачем? Он даже не мог ни с кем посоветоваться, потому что единственный его союзник ненавидел Аду, разве что…
Разве что, он мог посоветоваться с самой Адой. Намекнуть ей на то, что она может быть в опасности, потому что она, кажется, этого не понимала.
 
Антоний вошел без стука. Ада лежала на своей кровати в той же одежде, что на дознании и смотрела в потолок. Рядом лежали несколько газет, пустая пачка из-под сигарет, расческа, на полу валялись туфельки. Эта комната чем-то напоминала маленькую, уютную спальню в их квартире в Мюнхене, настолько, что у Антония что-то приятно зашевелилось в груди. Он перевел взгляд на окно, забитое досками, и вспомнил, как в последний раз любил Аду на окне у них дома. Как же давно это было…
Адхен, — позвал он ее.
Каким-то кукольным, неживым движением Ада развернулась к нему. Она уже не выглядела такой уверенной, как у Хильды на дознании. Ее кожа посерела — похоже, от недосыпа — под глазами залегли круги. Рот потерял все свои властные очертания.
Антоний не спешил говорить. Он боялся, что все будут слышать их разговор. В первую очередь — Хильда Гауф.
Зачем ты пришел?
Проведать тебя, — Антоний натянуто улыбнулся. Она в какой-то степени выручила его. Ее комната запиралась на ключ, но никто по-настоящему не охранял ее. Даже без того, что было сказано Хильдой, Ада бы не сбежала. Из Ордена не было запасных выходов.
Как ты, золотце? — спросил он неуверенно. Она смотрела на него абсолютно пустым взглядом, будто бы не слушала. Он протянул руку и коснулся пальцем ее предплечья. Девушка дернулась.
Он вывел кончиком когтя на ее коже невидимые буквы молясь, надеясь, что она поймет. «Против тебя заговор».
Все в порядке, — буркнула она. Похоже, это и был ее ответ.
«Ты думаешь, что победила, но это не так. Кто-то подставил тебя».
Может быть, даже Хильда?
Послушай, Антуан… — Ада тяжело вздохнула. — Я знаю, что ты всегда хотел видеть себя героем, спасающим деву из передряги. Тебе не подворачивался случай, хоть как ты и пытался. И уже не подвернется. Что бы там не говорила фрау Гауф, я выйду победительницей. Я добилась того, что было нужно Безликому — Совет первым начал войну. Я выполняла данный мне приказ, о чем фрау Гауф, похоже, не в курсе.
Антоний отупело смотрел на нее. Он понял, что Ада недоспала отнюдь не от страданий и страха, она предвкушала триумф.
Адхен, золотце… ты о чем? Какой приказ? Я видел только анонимную писульку.
Она терпеливо улыбнулась.
Я получила приказ пятого уровня секретности непосредственно от Свена. Напасть на Медведицу Марию или похитить ее и тем спровоцировать нападение Медведя на штаб. Почти как в Глейвице… Меня даже не волнует, что там стало с Медведями при пожаре, главное — факт.
Но почему ты мне не сказала? Я думал…
«Я думал, ты спятила. Я считал тебя своим врагом. Я предал тебя».
Пойми, Антуан, — она опустила глаза. — Я получила этот приказ лично, и я посчитала, что правильнее будет мне нести полную ответственность за его выполнение. Кое в чем я просчиталась, верно. И я действительно хотела попытаться его убить… Амбиции, — она снова улыбнулась. — То, что кто-то пострадал — это конечно печально, но невозможно выиграть войну без единой потери… К сожалению, приказ не сохранился. Я берегла его, на всякий случай, чтобы исключить подобную двусмысленность, как сейчас, но, похоже, он сгорел при пожаре. Солдаты, которых я отправила на пожарище, нашли открытый и оплавившийся сейф.
Антоний не мог понять, удовлетворен ли он этим ответом. Его интуиция кричала, что творится какая-то ерунда, от которой извилины его мозга уже были готовы пуститься в пляс. Он не мог поверить, что все именно так, как она преподносит... И тут Ада сказала еще кое-что, что мгновенно разнесло все его мысли и сомнения вдребезги, оставив лишь оглушающую пустоту:
Прости, Антуан… Прости, что так и не смогла полюбить тебя.
Это было прощание.
 Глава 5
Киев, июль 1240 г.
Разве помышлял ты иное, коли она с пяти лет с ним возилась? — ворчала бабка. Ее трудно было разглядеть в груде мехов — она мерзла даже летом. Пурпурное предзакатное солнце искрило на тяжелых, усыпанных агатами колтах, отбрасывая на сморщенное лицо Любомиры яркие отблески. От какого-то старческого недуга она постоянно встряхивала головой, и колты на ее уборе с нитями жемчуга тонко позвякивали. — Говорила я тебе, негоже девке с отроком ходить. Полный дом чернавок, а она с отроком и в лес ходит, и на базар за сластями, и на Днепр купаться. А все твоя вина, распустил ее!.. Теперь смотри, еще дитя в подоле принесет, будешь внучка нянчить.
Да полно тебе, мать... — отец выглядел необычайно виноватым. Андрей прежде не видел, чтобы он покорно сносил упреки Любомиры. — Что было поделать, если ей это больше по нраву было, чем с девками в кукол играть. Ну, не доглядел немного, так меня ж князь куда только не высылал. То у тебя она перед глазами была весь час.
Отец вздохнул и почесал густую бороду, переступил с ноги на ногу. Он был в одной рубахе и штанах — десятилетний Андрей, прятавшийся за стеной сарая, до мелочей помнил каждый шовчик и каждую складку на его одежде. Воздух стоял теплый и недвижимый, сухой жар, какой бывал только в середине лета, сгонял по коже бисеринки пота. Стояла страшная, почти мистическая тишина, лишь где-то вдалеке, невидимый глазу, шумел Славутич.
Да что там внук, — неуверенно продолжил отец, ероша медные кудри. — Ну, был бы мне сынок второй, не чужая кровь же. Тут такое: за Марию тут боярин один сватает сынка своего. Видал я парня — красавец! Рост с меня, плечи — настоящий медведь. Последний раз на охоте княжеской в одиночку кабана в лесу положил и даже не вспотел... Но... хоть и срамота это, но девка-то Яроша этого любит. Хоть он и подмастерье без роду-племени. Сердцу неспокойно от того, что несчастной она с боярчонком будет. Аннушка-то моя по любви за меня шла. Как хорошо мне с ней было, мать, как хорошо... Глаз бы отдал, чтобы снова ей кудри расчесать да песни ее послушать.
Любовь... — проскрипела старуха, тряся головой. — Любовь твоя эта — что чума. Вытянет жилы, вывернет наизнанку, задушит, уморит, отравит так, что забудешь, как звали. А как уймется, так потом все вокруг стошнится и немилым станет. Вон, на себя посмотри. Тебе дочке мужа искать надо, а ты слезы по покойнице льешь до сих пор. Сына терпеть не можешь, потому что она в родах околела. Нормальный мужик бы взял, да женился снова! И наследника бы своего холил и лелеял, а ты из дочки сына лепишь да потакаешь во всем.
Отец промолчал, хотя Андрей ждал, что он привычно разразится криком и пошлет за такие слова бабку ко всем чертям. Промолчал и вернулся в дом, оставив Любомиру и дальше греть кости на крыльце. И в тот же миг вся тишина разрушилась и развалилась: захлопали двери и ставни, забрехала собака под крыльцом, заскрипел от ветра петушок на крыше, заржали где-то за воротами кони, засмеялись девушки, отшучиваясь от всадников. Как будто время стояло на месте и вновь возобновило свой ход.
Тогда Андрей думал только о том, что бабка сказала "сына терпеть не можешь", а отец даже не возразил. Тогда, проревевшись под боком у старой, косой на один глаз няньки, он решил, что покажет отцу, чего стоит. Заставит собой гордиться... Да что там, заставит себя заметить и полюбить. Вырастет в медведя, как боярский сынок, убьет кабана на охоте, принесет отцу и скажет: "Смотри, какой сын у тебя сильный и славный. Достойный наследник вырос. Ты не замечал меня, но я зла не держу. Я тоже скучал по матушке и не хотел, чтобы она умерла"...
 
Киев, октябрь 1939 г.
 
Андрей захохотал, вспоминая свои наивные детские мечты. У его ног шумел Днепр, поглощая без остатка один за одним брошенные в него камешки. Отчего он вспомнил этот разговор из прошлой жизни? Киев плохо на него влиял. Нахлынувшие воспоминания сомкнулись у него над головой, как воды Славутича, растравливая грудь при каждом вдохе. Пустота, распиравшая его после потери Марии, сводила его с ума еще больше одержимости. Пустота давала ему свободу, с которой он не знал, что делать. Чуть погодя, он понял, почему именно об этом разговоре он вспоминал последние дни снова и снова.
Спустя столько веков давно почившая старуха оказалась права. Не отцу она пыталась что-то объяснить, а его собственную судьбу тогда предсказала. Андрей снова нервно засмеялся, чувствуя, что его начинает бить дрожь. Он зашептал, пытаясь с точностью вспомнить слова бабки:
Любовь твоя эта — что чума. Вытянет жилы, вывернет наизнанку, задушит, уморит, отравит так, что забудешь, как звали. А как уймется, так потом все вокруг стошнится и немилым станет.
Его голос тонул в шуме днепровских волн.
 
Дорогу на Киев укрывали влажные клочья тумана, оседавшие тяжелыми каплями на стеклах полуторки. Мария куталась в бушлат Щуки и глотала сырой воздух вместе с едким табачным дымом. Щука, скрючившись над рулем и не мигая, смотрел на дорогу.
Полуторка подскакивала на ухабах, как норовистая кобыла — козак ломился напрямик, через луга и овраги, на скорости, которую, казалось, эта машина просто не сможет выдержать и развалится прямо на ходу. Они сделали только одну остановку, когда Щука заприметил дохлого кота у дороги. Кот — с виду без ран, только с мордой, вымазанной слюнями и пеной — теперь ехал с ними и смердел на всю кабину, но на фоне общего смрада, который их окружал, этот запах не особо выделялся.
Вскоре начался дождь, но даже он не смог заглушить звуков, которые так жаждала услышать Мария — шум Славутича. Когда машина, наконец, подъехала к реке, Мария чувствовала себя маленькой девочкой, предвкушающей праздник. Она распахнула дверь и почти скатилась в жидкую грязь под колесами. Берег, на который они выехали, был крутым и диким, явно не знал ни лодочных станций, ни мостов, ни даже рыбаков, которым пришлось бы ютиться на тонкой полоске земли между откосом и черной рекой.
В свете фар Мария видела лишь воду. Вода лилась с небес и бушевала на земле. Вода холодная и пронизывающая ледяными иглами босые ступни. Нехитрая одежка Николая быстро промокла насквозь. Не раздеваясь, Мария вошла в черные воды по пояс, смеясь и отбрасывая с лица волосы.
Она забыла слова, какими можно было описать эмоции, которые она испытала, но впервые в жизни Мария чувствовала, что едет домой.
Но едва эйфория чуть поутихла, Мария подумала, что негоже ей вступать в свой город бродягой Николаем. В стольный град Киев после долгих мытарств должна была вернуться боярыня, Мария Николаевна из рода Медведя.
 
Варвара сощурила свои косоватые глаза и переглянулась со Степаном. Последние полчаса, пока Андрей не обратился к ней с просьбой, близнецы упражнялись в фехтовании во внутреннем дворике. В этот раз не с японскими мечами, а с польскими карабелами. Было видно, что тренировка эта лишь ради забавы. Близнецы Шевченко, играючи, скрещивали изогнутые клинки, высекали снопы искр, кружились в неуловимых чужому глазу пируэтах, уходя от ударов. Это скорее напоминало танец, чем бой. Такое он видел не единожды — в исполнении Марии. Ее учителем — настоящим учителем, а не жалким его подобием, каким был их человеческий родитель — был Торкель. Ветеран, побывавший в сотнях сражений еще при жизни, он учил ее, исходя из ее удивительного дара, выбирая приемы и движения, которые позволяли ей подпустить врага поближе и нанести ему как можно больше ран. Они тоже скорее танцевали, чем сражались, хотя движения Марии поначалу были неуклюжи. Она спотыкалась и прочесывала носом землю после очередного пинка Торкеля… Но чем дальше, тем ловчее и быстрее она становилась.
Варвара, наконец, кивнула Степану и отдала свою карабелу. Андрей взялся за рукоять, крутанул в руке саблю. Он не был хорош в фехтовании — бесполезной для него науке. Как сказал Торкель: «Все равно, что дурак будет склеивать доски корабля медом, хотя под рукой есть смола».
Он не был хорош, но злость, укоренившаяся глубоко внутри, требовала выхода.
Хоть какого-то.
Немного театральный поклон. Каменное выражение лица Степана, сжатые зубы. Молох переступил вправо, внимательно следя движениями Андрея.
Они не только не нашли Марию. Они не только потеряли одного из Даллесов…
Ложный выпад справа. Пробный. Андрей и бровью не повел, лишь отступил на пару шагов, держа карабелу перед собой.
По приезде в Киев Иеремия с невероятно довольным видом заявил, что его миссия окончена и некие бумаги с доказательствами вины Ады Миллер уже отправлены Совету Девяти. И на следующую ночь бесследно исчез…
Теперь уже он перешел в нападение. Степан отразил несколько коротких атак и отступил назад. Андрей повторил один из любимых финтов Марии. Сделав обманное движение, будто хочет выбить меч ударом справа, неожиданно шагнул почти вплотную, метя острием в грудь.
По приезде в Киев Уильям закатил натуральную истерику и попытался подраться с Иеремией, обвиняя того в смерти брата. На следующую ночь после исчезновения последнего младший Даллес поклялся, что до Совета Девяти будет донесена в полной мере информация о том, что Андрей и Вендиго нарушили указания Совета и самовольно напали на штаб Ордена, пошатнув остатки перемирия…
Степан увернулся, явно применив свой дар — его силуэт на мгновение расплылся в воздухе — а затем контратаковал, пока Андрей выравнивался после удара.
По приезде в Киев Дмитрий никак не прокомментировал смерть своего ученика и подчиненного, что было самым худшим из всего. Насколько Андрей знал новгородца, тот пытался сообразить, какую плату можно стребовать с него за такую потерю. И ведь сам сказал Дмитрию: «Решай, чего хочешь, я все возмещу!». Кто только за язык тянул?..
Андрей, ощутив очередной прилив злости, перестал сдерживаться. Он нанес несколько ударов, тесня щенка к ограде. Вспорол ему бок, оросив алым желтую траву. Пропустил скользящий удар по предплечью, но взамен полоснул Степана Шевченко по лбу, оставив глубокую продольную царапину.
Тьфу, — тот остановился, вытирая кровь, которая норовила залепить глаза. В этот момент Андрей уже был готов разоружить его, но Степан бросил карабелу и поднял руки. Его лицо блестело от пота и крови. — Нет, это, простите, не то… это, фехтование, а избиение младенцев. Вы меня убить хотите аль чего?.. Варька, или я с тобой, или я пошел лучше переоденусь.
Поднимай саблю, — процедил Андрей. Короткое сражение разгорячило его, и он не собирался останавливаться. Все равно, что слезть с женщины за миг до пика наслаждения.
Андрий Николаич, — влезла Варвара между ними. Андрей никогда не любил встречаться взглядом с ее косыми глазами, но сейчас она вызывала у него особенное отвращение. — Вы на Степку сильно не грешите… он не страсть какой хороший фехтовальщик. Если и дальше так пойдет, кто-то уйдет покалеченным… И… и я боюсь, что не вы.
Пошла отсюда, кыш!
Андрий Николаевич, мы потеряли Силаша, а… а за Степку пан тоже будет зол на вас.
Плюнув, Андрей вогнал карабелу лезвием в газон. А когда гнев унялся, он почувствовал внутри лишь пустоту, в которую он проваливался все глубже и глубже.
 
Наедине с новгородцем Андрей чувствовал себя крайне неуютно. Услышав шум, он отвлекся от бессмысленной игры в гляделки с Дмитрием и укоризненной надписи в тетради. С радостью оборвав не успевший начаться неприятный разговор, он заставил себя как можно медленнее встать со стула и подойти к окну. Все же вид из кабинета Дмитрия был роскошным. Поместье смотрело прямо на Днепр с высокого холма. Новенький район понемногу застраивали домами и вымащивали дорогами, и как раз по одной из них к воротам новгородца, казалось по ошибке, подъехал ржавый облезлый фургон.
Ждешь гостей? — оскалился он, радуясь отсрочке. Эмоции Дмитрия выдавали лишь подергивающиеся обрубки пальцев. Непросто контролировать то, чего нет.
«Мое дитя погибло». Эти три слова не собирались никуда деваться. Излишней оказалась в тот момент мысль, что у Дмитрия очень аккуратный и разборчивый почерк. Да и неудивительно, если ты общаешься с миром посредством черканины. Аккуратные, округлые буквы, больше подходящие девице из благородной семьи.
Моя сестра тоже погибла, — наконец огрызнулся он. Что он мог еще сказать? О чем торговаться?
Он снова перевел взгляд в окно, пытаясь подобрать хоть какие то слова, которые сгладили бы это жалкое впечатление. Правдой было то, что он не хотел ни разбираться с Дмитрием, ни что-либо ему возмещать. Все, что он хотел… А что он, в сущности, хотел?
Из фургона показалась фигура, которую он менее всего ожидал увидеть. Долговязый, сутулый мужчина в картузе всегда напоминал ему гончую в стойке. Подкрутив вислые усы, он поднял голову, морщась, как от яркого солнца, и посмотрел прямиком на окна в кабинете Дмитрия. В тот же момент с ворот кулем свалилась какая-то черная птица, сидевшая там весь вечер, как статуя.
Максим Богданович. Щука. Последний рыцарь, оставшийся в этом мире после смерти Винцентия.
Отвернувшись от окон, он открыл пассажирскую дверь и подал кому-то руку. Долю секунды Андрей недоумевал, зачем он подает руку тощему, грязному оборванцу.
А после потерял дар речи, подобно Дмитрию, и рухнул на ближайший стул.
 
Мария несла свои грязные лохмотья с гордостью, достойной шелков и бархата. Слипшиеся сосульками волосы обрамляли фарфоровое лицо. Яркие синие глаза смотрели на него надменно и холодно. Это, несомненно, была Мария, но смотрела она на него глазами Николая. Казалось, еще немного — и губы расплывутся в злой усмешке, обнажающей зубы. А трескучий голос разнесет по всему коридору: «Э-ге-гей, я снова чую этот запах. Запах того, как кто-то натворил дел. Спалил хату Ордена? Разозлил Дмитрия? Молодчина, Андрей, напортачил, так напортачил!»
Но Мария отвела взгляд. И прошла мимо него, лишь сухо кивнув в знак приветствия. Андрей замер. Следом за ней тенью двигался Максим Щука, надвинув низко на лоб картуз и распространяя вокруг себя запах склепа. В руке молох сжимал старую саблю.
"Прекрасная дева и ее верный пес, — зло подумал Андрей. — К чему этот цирк?"
Мария прошла мимо него, не удостоив даже словом... Андрей сжал зубы и неожиданно для самого себя широким шагом нагнал Марию, оттолкнув с дороги Щуку. Схватив сестру за плечо, он с силой заставил ее развернуться:
Даже не поздороваешься, сестрица? — прорычал он. — Я по тебе соскучился, знаешь ли.
Подбородок обожгло холодным прикосновением сабли.
Убери его отсюда, пока я этого не сделал сам.
Андрей, я прошу тебя, — сказала Мария, кивнув Щуке за его спиной. — Я приехала сюда с официальным визитом, а не в гости. Поговорим после того, как я встречусь с новгородцем.
В ее голосе ему послышалась не то усталость, не то раздражение. Он даже не заметил, как куда-то делась сабля. Необычайно вовремя, щебеча какие-то светские глупости, из коридора вынырнула Филиппа. Андрей заставил себя разжать пальцы. Выдавив из себя улыбку (скорее злобный оскал) Филиппе, он церемонно поклонился сестре, развернулся на каблуках и вышел.
Уже за поворотом коридора он остановился и с силой потер лицо ладонями. Вся эта сцена, казалось, ему приснилась. О реальности случившегося напоминал лишь запах Марии, витавший в воздухе. Гораздо более сильный, чем запах склепа, гораздо более сладкий и притягательный, чем звериный запах Веры или приторный аромат миндаля, исходивший от волос Филиппы.
К разговору его не допустили. Мария и Дмитрий скрылись в кабинете, оставив его снаружи, как нашкодившего ребенка.
 
Николай любил говорить: «Что политика, что покер — все одно. Владеешь тем — владеешь и другим». Эти слова крутились у Марии в голове, когда она заходила в кабинет и садилась напротив Дмитрия.
«Карты на руках, ставки сделаны. Выиграет не тот, у кого карты лучше, а тот, кто лучше их разыграет, моя дорогая».
Привычка обдумывать все путем внутренних диалогов с Николаем была неискоренима… Мария мысленно пожурила себя за это и, выпрямив спину, сложила руки на коленях. Слишком большие штаны, подвернутые у щиколоток, напоминали расцветкой жабу — серые, коричневые, зеленоватые пятна. И не догадаешься, какой расцветки они были вначале.
Но жалкий вид играл ей, скорее, на руку. Одна из карт, которую можно разыграть, чтобы склонить Дмитрия на свою сторону. Вызвать сочувствие.
«Но не перегни палку. Вызвать сочувствие, а не жалость».
Второй картой, которую она могла разыграть прямо сейчас — поведение прямо противоположное поведению Андрея.
Доброй ночи, Дмитрий, — учтиво начала она, чуть склонив голову. — Искренне надеюсь, что мой визит не оторвал вас от важных дел?
Начало положено, подумала она. Вежливость без подобострастности. Отношение, как к равному. А главное — никакой неприязни, которую она старательно придушила в зародыше еще у ворот.
«Рад видеть вас в добром здравии. До меня доходили недобрые слухи о вашем похищении и смерти», — Дмитрий отложил карандаш и огладил бороду. В комнате стояла настолько густая тишина, что ее можно было резать ножом. Лишь с тихим шипением входил и выходил воздух из легких новгородца. Мария заметила «молчальник» над серым мраморным камином.
Как и до меня, — кивнула она. Бобби рассказал ей немало интересного обо всей операции по ее спасению и ее печальном и бессмысленном итоге. — Очень жаль, что я не смогла освободиться и передать весточку хотя бы неделей раньше. Всего этого кровопролития можно было бы избежать… И примите мои искренние соболезнования о смерти вашего ученика. Насколько я помню, он был необычайно талантлив.
Дмитрий кивнул. Мария сплела пальцы, подалась вперед и медленно продолжила:
Видите ли, мой брат подвел не только вас. Когда-то, если вспомните Петербург, я излишне доверилась ему и… и, возможно, слишком устала нести ответственность за нашу маленькую семью.
Она бросила быстрый взгляд из-под грязных волос, которым позволила упасть на лицо. Удастся ли ей расположить Дмитрия к себе?
Новгородец кивнул и с легкой улыбкой черкнул в тетради: «Это трудно забыть. Вы тогда предпочитали, чтобы к вам обращались по имени Николай». Мария тоже усмехнулась в ответ.
«Я не хочу быть негостеприимным хозяином, — написал он. — Дайте еще минутку, и Филиппа принесет свежую кровь и сигары. Полагаю, вы бы хотели подкрепиться и перевести дух, прежде чем перейти к делу. А до тех пор я бы хотел попросить вас рассказать, как же вам удалось сбежать».
Мне удалось вступить в сговор с одним из людей Ордена. Он надеялся сбежать и получить нашу защиту в обмен на помощь мне, — кратко ответила Мария, умолчав о роли Хевеля в случившемся.
«Он не приехал с вами?»
Нам пришлось разделиться, — сказала она, грустно скривив губы и опустив глаза. Не стоило говорить всей правды, если она хотела выставить себя честным переговорщиком в противовес брату. — Не знаю, жив ли он еще. Щуке не удалось его отыскать.
В дверь постучали. Филиппа, молча, внесла поднос с двумя бокалами, пачку сигар, гильотину и зажигалку.
Рада видеть вас в добром здравии, — вежливо улыбнулась она Марии, но ее темные глаза настороженно блеснули.
Я тоже рада тебя видеть, Филиппа.
Едва дверь закрылась, Мария потянулась за сигарой, но Дмитрий жестом остановил ее и поднялся со своего места. Чуть прихрамывая, он подошел к подносу, взял гильотинку и сигару, отрезал кончик, протянул Марии и запалил огонек зажигалки.
Благодарю, — сказала она, затягиваясь. Сигара была крепкой и душистой. А кровь в бокале — горячей и свежей. Мария позволила себе расслабиться и забыться.
На десять секунд. Не более.
Благодарю за гостеприимство, — сказала она еще раз, глубоко вдыхая табачный дым. — Но вернемся к делу... Насколько я помню Петербург, мой брат, заключая сделку против извергов, а затем уже в Москве, готовя Великий пожар, предлагал вам совсем иные условия. Вы должны были получить Петербург, а также Псков, Тверь и вашу родину — Новгород. Но в последний момент он взялся менять условия… Россия целиком осталась за ним, вам отошла северная Украина, которую должен был получить Щука, а сам Щука остался на правах сторожа на границах.
«Ваш брат имеет определенные проблемы с тем, чтобы держать слово».
Дмитрий, вы сами видели, с кем ведете дела, — сухо констатировала Мария.
«Я начинал вести дела с вами и рассчитывал, что вы не станете менять коней на переправе».
Я ошиблась, решив, что Андрей справится, и бесконечно раскаиваюсь в своей ошибке, — тихо сказала она, позволив себе потереть уголок увлажнившегося глаза. Всего-то нужно было подумать про Матвея. — Вы даже не представляете, сколько я из-за нее потеряла. И я рассчитываю на ваше терпение и снисхождение… Я хочу устранить Андрея от дел и возместить те потери, которые вы понесли.
«Вы хотите сделать мне предложение?»
Лишь то, о чем вы договаривались ранее. Отдать вам Петербург, Псков, Тверь и Новгород. Щуке же — Киев и север Украины.
«Вы полагаете, ваш брат согласится с таким положением дел?»
Мой брат с сего момента более ничего не решает. У него уже была возможность расплатиться с долгами. Если он предпочел позорить имя своего отца и играть в какие-то свои игры вместо того, чтобы честно вести дела, то мне придется делать это за него, — отчеканила Мария. — И я рассчитываю, что вы примете мою сторону.
«Последний вопрос. Зачем это вам? Что вы выиграете?»
Мария откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.
Буду с вами честной — ничего. Я лишь хочу исправить то, что натворил мой брат… Я спустила бешеного пса с поводка, мне и возмещать ущерб.
 
Глухие женские рыдания разносились по всей длине коридора. Андрей застыл, взявшись за ручку закрытой двери. От нее пахло свежим лаком и прикосновениями юной волчицы.
— …Я поговорила с Дмитрием. Завтра же ты поедешь на поезде домой, в Москву. Ни я, ни мой брат не сможем составить тебе компанию, но одна ты не поедешь. Я думаю, Максим Богданович сможет отлучиться на пару дней и составить тебе компанию…
Доброй ночи, дамы.
Андрей все же толкнул дверь и вошел, ощущая, как сердце сжалось от неприятного, стылого холода. Будто перед ним должен был предстать призрак.
Он не сразу решился поднять взгляд. Мария стояла у окна, скрестив руки на груди. Ее волосы еще не высохли после ванны. Грязные лохмотья сменили черный свитер под горлышко и широкие брюки. Андрей попытался прикинуть, уж не с плеча ли Филиппы такие модные вещи… лишь бы оттянуть момент, когда ему придется смотреть в глаза Николаю. Личине, которую он ненавидел так же сильно, как любил Марию.
А… Андрей, — Вера шмыгнула носом и принялась тереть глаза платком. — Доброй ночи… Мария Николавна говорит, что я должна буду уехать в Москву.
Даже не представляю, что мне делать с этой новостью, — ядовито сказал он. — Веруня, будь добра, оставь нас. Я хочу побыть с сестрой наедине.
Но волчица не сдвинулась с места, пока Мария не кивнула. Андрей почувствовал неожиданный укол ревности.
Чем ты, вообще, думал, когда притащил ее сюда? Она же еще ребенок, — слова Марии хлестнули его, как бич. Несомненно, это была она.
Мария прошлась по комнате с яростью запертого в клетке зверя. Казалось, она набросится на него и разорвет на клочки.
Присутствие Веры здесь просто немыслимо! Мало того, что ты подвел Совет, что ты купился на провокацию Ордена, что из-за тебя погибли молохи, смерть которых может нам многого стоить… Ты подверг дочь Ефрема опасности, смертельной опасности, на секундочку. Не ты ли клялся ее защищать? Святые небеса! Когда Ефрем погиб, я ведь думала, что ты небезнадежен, что в тебе осталась капля человечности.
На секундочку, я спасал тебя, — огрызнулся Андрей, наконец подняв глаза. Лицо Марии побелело, как мел.
Решил вспомнить нашу молодость и снова поиграть в защитника сестренки? — она брезгливо скривилась и осеклась. — Пойдем-ка отсюда в место потише... Прогуляемся немного. Не хочу, чтобы все в доме стали свидетелями этой безобразной сцены.
Воспользовавшись передышкой, Андрей подошел к ней и крепко обнял, выбросив из головы все, что она только что сказала. Он вновь стал цельным и наполненным до самых дальних уголков.
Отпусти, — голосом Марии можно было бы заморозить океан. — И скорее пойдем отсюда.
 
Все так изменилось, — сказала Мария, глядя на противоположный берег Днепра. — Даже не верится, что этот монастырь до сих пор стоит.
Неужели хоть что-то осталось прежним? Небольшая прогулка по Киеву в сторону реки дала ей предельно ясно понять, что это и близко не тот град с белыми стенами и золотыми крестами, который она видела в снах. И небо над ним было не лазурным, а чернело пустой беззвездной глазницей.
Глупо было думать, что она вернулась домой. Ее дом разрушили монголы семь веков назад. От него осталось одно лишь название.
Теперь это музей, — бросил Андрей. Судя по звукам, он пнул какой-то камешек.
Мария закрыла глаза, вызывая в памяти почти истершуюся картину. Вот Ярош подводит ее к кустам боярышника на откосе под монастырем и достает из-под веток маленькую лодочку на двоих… Вот он невероятно ловко налегает на весла и ведет лодочку к противоположному берегу… Они, мокрые и веселые, выбираются на песчаные отмели, Ярош достает узелок с яблоками и свежими булками... Съев нехитрые харчи, они обнимаются и целуются, по ее спине скользят горячие, крепкие руки, знавшие не только молот и кузнечные клещи…
Знала ли она тогда, что будет стоять на том же самом берегу спустя семь веков в обличии бессмертного монстра? Она верила, что вернувшись в Киев обретет то, что потеряла когда-то давным-давно… Но она ошиблась. Как Агасфер6, она вечность скиталась по миру и узнала лишь то, что нет в нем угла, где она сможет обрести покой.
К горлу подкатил комок, и Мария его проглотила. Время для жалости к себе прошло.
Ты понимаешь, зачем мы здесь? — спросила она Андрея, доставая сигареты из кармана пиджака.
Чтобы никто не был свидетелем безобразной сцены? — со смешком спросил он.
Почти, — Мария закурила. Вера и Андрей сами подкинули ей возможность увести последнего из особняка Дмитрия, где их могли подслушать. Сама она была скверной актрисой, когда дело доходило до ярких эмоций.
Тебе обязательно курить? Ты же знаешь, что я этого не люблю.
А я не люблю, когда ты убиваешь дорогих мне людей.
Мария сдержала ярость и спокойно к нему обернулась. Выражение, которое она увидела на лице отступившего назад Андрея, было странным и незнакомым.
Эй, если ты опять про Матвея…
Я про Винцентия! — прорычала она, кусая папиросу. — Привет тебе от Щуки, братец, и от черного пса.
Я не знаю, о чем ты…
Мария скривилась, тряхнула головой и затянулась полной грудью. Андрей весь странно напрягся и подобрался, выдавая своей позой, о чем она и так уже знала. Она уже видела подобное поведение, когда он говорил с ней о смерти Матвея.
Я не собираюсь с тобой ругаться, хотя, поверь, мне очень хочется. Но я не за тем тебя сюда привела, а по делу. Видишь ли, братец… Я много думала о том, к каким последствиям может привести твое желание поиграть в героя… Не перебивай! Самое меньшее — мы можем стать изгоями в Совете Девяти. Самое большее — Орден пойдет в наступление, на что он теперь имеет полное право, и нас все кинут, включая Дмитрия и его банду.
Тебя это волнует? Я…
Я знаю твои методы решения проблем, — Мария подняла руку, не дав ему продолжить. На протяжении всей тирады она старалась на него не смотреть, боясь, что потеряет самообладание. — Ты пойдешь и кого-нибудь убьешь или запугаешь. За последние сто лет я вдосталь насмотрелась на то, как ты находишь выходы из ситуаций. Спешу тебя обрадовать — больше ты не будешь ничего решать и не находить никакие выходы. Выражаясь политически, я выражаю тебе вотум недоверия. С этого момента возможным конфликтом с Орденом и Советом займусь я. И я рассчитываю, что ты примешь это, как должно, потому что разгребать за тобой — все равно, что чистить Авгиевы конюшни. А я не горю желанием как-либо с тобой разбираться после того, как ты повадился убивать тех, кого я любила. Надеюсь, ты хоть к смерти Наташи отношения не имеешь? Мне хватит и той интрижки, которую ты устроил с ней и Винцентием… И, признаться, я смотрю на тебя, братец, и меня тянет сблевать.
Андрей смотрел на нее исподлобья, сжав зубы. Ветер усиливался. Огромные каштаны трясли вялыми, высохшими листьями. Судя по запаху, собирался затяжной дождь. На противоположном берегу оранжевыми звездами сияли фонари и окна домов. Мутным пятном туманности серела лавра.
Мария чуть растерялась из-за его реакции. Она торопливо продолжила, опасаясь, что он выкинет какой-то фортель:
Возвращаясь к делу, мне нужна твоя помощь, в любом случае. Я собираюсь в Данию на новогодний бал. Там будут присутствовать если не все члены Совета, то хотя бы несколько. Я надеюсь перетянуть на свою сторону хотя бы кого-то из них. Заодно не помешает и повидаться с Торкелем… Как ты и хотел кстати. Он могучий союзник.
Сигарета тлела, уже обжигая губы. Мария бросила ее на землю и примяла каблуком.
Зачем я тебе?
Я не доверяю Дмитрию. Не до конца, по крайней мере. Я сделала все возможное, чтобы хоть как-то расположить его к себе, но он слишком хитер, — Мария пожевала губу. — Понимаешь, Андрей…
Она взяла его за холодную, как лед ладонь.
Понимаешь, я хочу знать, что пока я на севере, здесь все будет спокойно. Что наша земля остается в надежных руках, — она намеренно сделала упор на слове «наша». — И это не руки Дмитрия.
Большой палец Андрея робко прошелся по ее ладони.
И, кроме того, мне нужна будет твоя помощь, чтобы быстро добраться до Копенгагена. Нужны будут твои связи среди людей…
А что будет, если я откажусь? — пальцы Андрея сжались, будто тиски. Его рот расплылся в страшном зубастом оскале, глаза вспыхнули совершенно безумным огнем. — Зачем мне весь этот цирк, сестрица?
Тогда ты останешься отмывать говно за питомцами Дмитрия, — жестко сказала Мария, не растерявшись. Она вполне ожидала, что в какой-то момент Андрей покажет зубы. Бешеного пса невозможно держать на поводке... — Ты осрамил меня и нашу семью, и ты осрамишь ее еще сильнее, если поведешь себя бесчестно и откажешься от своих слов. Ты должен Дмитрию. И хочешь ты или нет, ты вернешь ему долг.
А иначе что? — он потянул ее к себе.
Иначе, ты мне не брат, и я более не желаю тебя знать. Я уже поняла, что ты распутник и убийца… не дай мне понять, что ты еще и слова своего не держишь.
Он бросил ее руку и широкими шагами пошел прочь. Мария осталась стоять на том же месте. Ее пальцы тряслись, зубы стучали. Она обернулась к смутным очертаниями монастыря, будто ища поддержки.
Спустившись по крутому откосу вниз, Мария достала еще одну сигарету, разулась и ступила босыми ногами в черную воду. По щекам заструились слезы, покрывая соленой пленкой губы.
Бешеного пса невозможно держать на поводке... Но возможно продолжать любить той отчаянной любовью, когда кроме него, у тебя никого и ничего не осталось. Как Агасфер, не будет она иметь ни дома, ни семьи, ни угла, где преклонить голову. Вся планета лежала перед ней бескрайней землей странствия, где она не познает покоя до самого скончания миров, потому что ее дом, семья и угол остались там, куда нет пути даже бессмертным чудовищам.
 

1

букв. "Лестничный ум", французский эквивалент поговорки "Задним умом крепок".

2

устар. «двоюродный брат».

3

лат. Дорожа временем, потому что дни лукавы (Еф. 5:16)

4

ит. А Коломбину Арлекин похитит (Р.Леонкавалло, опера "Паяцы")

5

фр. Зверь из Жеводана.

6

Агасфер (Вечный жид) — легендарный персонаж, по преданию обреченный на вечные странствия по земле до Второго пришествия Христа

Комментариев: 4 RSS

Очень понравилось.

Отличная микровселенная молохов-вампиров, сосуществующая с человечеством, с очень продуманной структурой общества этих существ, их взаимосвязей, иерархии, политики. С интересной интерпретацией их природы и физиологии.

Замечательный набор персонажей, мне понравились все без исключения, все запоминающиеся, неординарные, все совершенные в своем живом несовершенстве. Очень понравилось, как написано безумие Андрея, отлично вышло и рассечение личностей Марии. Еще из тронувших душу персонажей - Антуан, Иеремия и Щука - яркие, с заковырочкой.

И сама структура романа, динамика, сюжет - все на славу. Даже язык был мне по душе, несмотря на некоторую невычитанность, которая обычно меня печалит безмерно, но тут меня так увлекла история, что я с легкостью закрыла глаза на мелкие огрехи в стилистике местами и на немного странное оформление реплик Николая в его беседах с Марией в начале романа. Очень понравилось, что всех своих героев автор наделила абсолютно индивидуальной речью, говором, стилем изъяснения, это как ни что другое придало каждому из них индивидуальности, так впечатлившей меня.

Финал оставил ощущение задела на продолжение, и если такое существует, я с огромным удовольствием прочитала бы.

Автору хочется сказать огромное спасибо за удовольствие, полученное от прочтения этой прекрасной истории, пожелать вдохновения и удачи в этом конкурсе.

Спасибо вам! Роман - лакомый кусочек.) Понравился язык, он такой нежный и звенящий, так подходит лоску ретро, который царит в кусочках тридцатых, и так здорово, что он совершенно меняется во флешбеках. Отдельное спасибо за то, что в Марии видны оба ее времени.

Персонажи все получились очень узнаваемыми (хотя моя любовь здесь Ада *__*), но что самое главное - у вас особое умение сделать их драмы действительно пронзительными, на разрыв, очень тонкий психологизм. Я бы сказала, конечно, что это кино, но это здорово - у вас удивительно визуальный слог, яркие события и мизансцены. Отметила одну очень понравившуюся мне фишку - все психологические моменты выражены визуально, герои вовремя закуривают, прикусывают костяшки пальцев, вступают в воду - все очень визуально, так и просится в заметки для актера, исполняющего роль.

Вообще-то основной особенностью произведения я бы и назвала телесность, внутренняя и внешняя.

Мир очень проработанный и нравится, как он соприкасается с человеческим, и всяческие интриги, устройство, роли.

Спасибо!

Большое спасибо за ваши отзывы :) Мне было приятно найти новых читателей.

Над продолжением работа уже начата. Новые главы выкладываются на ресурсе "Мастерская писателя" - http://https://writercenter.ru/projects/AnnaTkacheva/list/date/page1/

Как же мне понравился этот роман, теперь прямо разрываюсь, за кого болеть в финале.

Отзыв висит на мп и на лит-эре, но сюда тоже продублирую.

Невероятно увлекательная и при этом глубокая книга. И очень сбалансированная: мне ни разу не хотелось побыстрее перелистнуть страницу или перескочить через абзац.

Написать хорошую книгу про вампиров не так-то просто. Дело даже не в том, что эта тема активно эксплуатируется в любовных романах, подражаниях «Сумеркам» и т. д. Этот срез литературы я даже не рассматриваю, я сравниваю только с серьезными книгами. Так вот, очень непросто писать о вампирах, особенно о вампирах со знакомыми всем нам свойствами: боязнью солнца, осины и молитв. Вдвойне сложно, если используется мотив подспудного влияния вампиров на важные мировые события. Но тут автору удалось создать самобытную, необычную вещь – мне даже не с чем ее сравнить, а уж книг про вампиров я прочла много )))

Мне очень понравилось то, как меняется стиль книги в зависимости от того, чьими глазами мы смотрим на происходящее. Даже один и тот же город, один и тот же дом выглядят по-разному. Речь персонажей очень выразительная, я поймала себя на том, что продолжаю слышать в голове голоса героев – их невозможно перепутать друг с другом.

Должна признаться, я боялась, что значительная часть повествования будет посвящена взаимодействию молохов с известными историческими личностями, и что эти самые личности будут постоянно появляться в сюжете. Слава богу, этого не случилось ))) Исторический фон остается именно фоном: для одних героев очень значимым и важным, для других — почти незаметным. Не могу себя причислить к знатокам этой эпохи, но мне показалось, что атмосфера предвоенной Европы передана великолепно. (Только один вопрос меня беспокоил: почему же Вера в шестнадцать лет все еще пионерка? Ей же шестнадцать, я не путаю? Тогда ей давно пора комсомолкой быть, тем более, если она в школе на хорошем счету, в комсомол-то принимали с четырнадцати лет).

Герои. Их очень много, все разные, у каждого своя убедительная предыстория. Не все раскрыты полностью, но все запоминаются, даже второстепенные персонажи (например, киевские молохи — ну до чего колоритная компания!) Но главной героиней я все же считаю Марию. Так или иначе, именно она – стержень происходящего, хоть и пытается долгое время оставаться пассивной. Тем не менее ее сила (внутренняя в первую очередь) очевидна с самого начала книги, поэтому преображение в конце меня совсем не удивило. Закономерно.

Не могу сказать, кто из героев мне понравился больше всего. Долгое время лидировал Антоний, мне нравилось, насколько он угарный персонаж. Но после его флешбека в моих любимых героях он оставаться не мог.

Очень здорово сделаны различные отсылки к Библии. Причем не только в легендах о оборотнях и молохах. Меня очень впечатлил момент, когда Мария в колодце сквозь сон слышит причитания женщины, зовущей своих детей. Сразу возникла ассоциация с библейскими строками: «Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться о детях своих, ибо их нет». Очень глубокий момент – учитывая судьбу самой Марии.

Очень понравилось то, как чередуется настоящее (вернее 1939 год) и прошлое, как постепенно все полнее вырисовывается картина.

Многое осталось недосказанным. Мне хотелось бы побольше узнать про Волчьего Пастыря, про извергов, про Совет и Орден. Да и сама книга обрывается довольно резко (хотя основные линии логически завершены). Буду ждать второй том.

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация  Facebook.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз