Роман «Змей Горыныч». Пациашвили Сергей Сергоевич


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки:
Роман «Змей Горыныч». Пациашвили Сергей Сергоевич
Змей Горыныч
 
Автор: Пациашвили Сергей Сергоевич
Аннотация: Всего несколько лет прошло после крещения Руси. Страну охватили раздор и разруха. Новгородские богатыри ведут отчаянную борьбу против нежити, колдунов-язычников и вампиров. Но враг слишком силён, человеческих сил не хватает, чтобы сдержать натиск вампиров, и богатыри вынуждены вступить в сомнительный союз с таким могущественным существом, как Змей Горыныч. Сильнейший оборотень солидарен с богатырями, поскольку в нём ещё есть остатки человечности, но с каждым разом всё сложнее контролировать звериное начало Змея. К тому же, Змей Горыныч связан с вампирами гораздо теснее, чем может показаться непосвящённому в его тайну.

Часть 1

Мы взяли от Него Рим и меч кесаря

и объявили лишь себя царями

земными, царями едиными,

хотя и доныне не успели еще

привести наше дело к пол-

ному окончанию.

Ф.М. Достоевский «Повесть о великом инквизиторе»

Глава 1. Олег Медведь

Древнее предание гласит, что тот, кто перейдёт живым через Калинов мост, сможет попросить у богов всё, что ему вздумается, и боги исполнят любое его желание. Но никому ещё не удавалось перейти во плоти мост, отделяющий мир живых от мира мёртвых. Мост был раскалён, а человеческая плоть хрупка, смрад из реки Смородины под ним и жар от моста уничтожали любую плоть ещё до того, как она достигала середины моста. И всё же чародеи верили, что однажды появится тот, кто сможет совершить невозможное, сможет обмануть саму смерть, сломать границу между мирами, и чтобы мир живых и мир мёртвых не соединились, боги исполнят всё, что он пожелает. Прошло не одно тысячелетие с тех пор, как появились первые чародеи, но среди них так и не возникло бессмертного. И лишь одно живое существо обладало столь могущей плотью, что могло не боятся чар Калинова моста. Боги называли его — Хранитель Тайны, люди же именовали его — Змей Горыныч. Трёхглавый страж был поставлен в мире живых, чтобы защищать мир мёртвых от вторжения чародеев и упырей. Лишь он знал дорогу к границе миров, и должен был следить за тем, чтобы никто не узнал эту тайну. Два начала соединяло в себе это существо: чары огня и чары воды, начало человеческое и рабское. Он был рабом богов, их верным орудием, но он же был и человеком. И если как раб он не желал бессмертия, то как человек он всё же боялся смерти. Он мог стать царём царей, богачём из богачей, но Змей свято чтил свою клятву. Ни зверь, ни птица, ни человек, ни букашка не могли пройти через заставу Змея. Хранитель Тайны знал о бессмертии то, что было не ведомо никому из смертных, и потому, не дерзал против смерти. Как раб он и не мог пойти против воли богов, но как человек он никогда не переставал мечтать.

Был у Калинова моста и другой страж, который закрывал путь тем, кто уже мертвы в мир живых. Это был могучий дух, именуемый богами — Страж Времени, людям же известный как Симаргл. Застава Симаргла была не прочна, и нежить то и дело вырывалась из объятий Чернобога в мир живых, чтобы творить свои непотребства. И чтобы истреблять нежить, люди создали своё войско из служителей солнцеликого бога Коловрата, и назвали их богатырями. Уже давно на Руси перестали верить в древних богов и поклонялись Богу единому, а богатыри всё равно остались. Теперь они были воинами Христа, но цель их осталась прежней — истреблять и изгонять нежить, а кроме того — изгонять древних богов, которые теперь были объявлены Сатаной. Ещё помнила Русь славные подвиги таких бесстрашных витязей христова воинства, как Василий Буслаев, Садко, Костя Новоторжанин. Вечная им память. Мало осталось в живых из тех, кто первыми подняли меч за христианскую веру, среди них был богатырский воевода Новгорода — Вольга, и некоторые из его витязей. Был в числе их и славный богатырский сотник — Олег Медведь.

В тот летний день Олег проснулся рано поутру, вышел на улицу, щурясь на солнце и, зевнув, потянулся. Много лет он исправно нёс службу в новгородской дружине и сегодня, так же, как и всегда, испив молока, надел свою кольчугу и кожаные сапоги и отправился к богатырю Вольге — воеводе всех богатырей в Новгороде. Лицо Вольги выражало тревогу, и Олега так же охватило беспокойство, не успел он обмолвиться с воеводой и одним словом.

— Сядь, Олег, — велел Вольга, усаживаясь на лавку рядом.

— Что случилось, воевода? — спрашивал сотник.

— Не доброе чувство мучает меня, Олег. Чувствую, что древние враги наши — колдуны стали возвращаться на Русь. Мы разбили их и прогнали с нашей земли, но они жаждут мести.

— Три года от них уже ни слуху, ни духу, — скептически отвечал Олег, — поди уже и пропали где за Волгой.

— Нет, — задумчиво, нараспев отвечал Вольга, — я слышу топот копыт их коней, я чувствую их ненависть. Они возвращаются. Вчера вечером отец Иоаким показал мне одного мальчишку. Парнишку зовут Ратмир, сын Вышеслава. Не так давно он схоронил отца. Говорят, что тогда он и тронулся умом. Ратмир этот своего рода юродивый, прибился к церкви, стал собирать милостыню. А ведь он из хорошей семьи, и отец его был почтенным человеком. Ратмир хочет постричься в монахи, принял послушание, но недавно рассудок его помутился ещё более прежнего. Ему стали приходить ведения. Трёхглавый Змей прилетает в город и сжигает местный люд, убивает всех и разрывает своими зубами. Мальчишка имеет страсть к рисованию, и он изобразил на доске то, что видел.

С этими словами Вольга поднялся и отправился в дальний угол избы. Спустя время он вернулся с небольшой доской с красочными изображениями на ней. Картина, изображённая там, ужаснула Олега. Глаза трёхглавого Змея были полны ярости, из ноздрей выходили струи огня, волны воды играли под ним, и он… летал.

— Колдуны, которых мы уничтожили, были из клана Змея, — произнёс воевода.

— Но они не умели летать, — всё ещё сомневался Олег Медведь. — И к тому же, почему мы должны верить этому безумному мальчишке?

— Ты не хуже меня знаешь, Олег, что иногда безумцы могут видеть то, что недоступно взору обычного человека. Юродивый Ратмир видит угрозу, которую мы не видим. Я чувствую в нём силу. Он не просто безумец, у него есть не человеческий дар, почти как и у меня.

— Где он? Я хочу его видеть.

— Он у отца Иоакима. Владыка держит его при себе. Ступай Олег и готовь своих людей к походу.

— Ты пойдёшь с нами, воевода?

— Это мой долг.

— Но, если мальчишка ошибся. Воевода, позволь отправиться мне одному со своей сотней. Вспомни, мы основали на Волге заставу, чтобы защищать наши земли от клана Змея. Там есть сотни две витязей, вместе мы дадим отпор врагу.

— Из заставы слишком долго нет никаких вестей, именно поэтому я и поверил Ратмиру.

— Позволь сначала нам всё, как следует разведать, — стоял на своём Олег, — если опасность велика, мы вернёмся и всё тебе передадим.

— Бог с тобой, пусть будет так, ступай Олег, торопись, времени мало.

И Олег Медведь ушёл прочь. Он отправился в храм Преображения, в котором нёс службу отец Иоаким. Новый деревянный храм возвышался на холме недалеко от городского центра. Искусная роспись на фасаде завораживала каждого, кто проходил мимо. Величественное изображение солнцеликого Христа здесь словно оживало и проникало своим светом в душу каждого. Внизу, у ног Всевышнего ползали всякие гады: змеи, ящерицы, жабы, вверху, в небесах кружили подобные крылатым младенцам ангелы. Олег много раз был в этом храме, но каждый раз, когда подходил сюда, замирал и какое-то время стоял заворожённый. Случилось это и сейчас. Но, вспомнив о своей цели, богатырь осенил себя крестным знамением и вошёл. Внутри пахло ладаном и миром, отчего душой овладевало невиданное умиротворение. Архиепископ Иоаким только-только справил утреннюю службу и сейчас, расположившись на лавке, беседовал со своим клиром. Увидев гостя, он поднялся и пошёл ему навстречу.

— Ты опоздал богатырь, — заговорил Отец Иоаким, — служба уже закончилась.

— Прости, владыка, но я пришёл не молиться. Я здесь по делу, меня прислал Вольга.

— Воевода хочет, чтобы я показал тебе мальчика? Что ж, пойдём. Ратмир послушник при монастыре, но после того, как у него начались видения, монахи объявили его одержимым и отказали ему в постриге. С тех пор он обитает здесь.

Архиепископ вышел на улицу, богатырь последовал за ним. Спутники отправились на задний двор храма. Здесь, под высокой яблоней расположился молодой, красивый юноша с хитрым взглядом и длинными волосами. Он никак не выглядел мальчишкой, это был юный муж, лет 18-ти, в самом расцвете сил. Возможно, если бы он не был юродивым, то имел бы большой успех у женщин. Сейчас юноша был занят поеданием сочного красного яблока. Сок стекал по его губам и попадал даже на одежду. Увидев архиепископа, парень спешно поднялся на ноги и оторвался от яблока.

— Ратмир, — произнёс отец Иоаким.

— Владыка, — склонил голову юноша.

— Этот человек — богатырь Олег, он хочет говорить с тобой.

— Я знаю, кто он, — отвечал Ратмир. — Витязь, замеченный в славных подвигах, победивший в поединке оборотня.

— Верно подмечено, — погладил свою бороду Олег Медведь.

— Я читал о тебе, богатырь.

— Что ж, Ратмир, ты не так глуп, как мне о тебе говорили. Расскажи мне, что с тобой случилось. Почему новгородцы считают тебя безумным?

— А разве жители Иерусалима не считали безумным Иисуса? Он ходил в лохмотьях и жил подаяниями. Он не искал ни славы, ни богатств, не внимания женщин, но Он нёс истину людям. И только его мученическая смерть, и чудесное воскрешение открыли людям глаза на то, кем он был на самом деле.

— Хм, — изумился Олег, — так, значит, ты сам выбрал этот путь, это было твоё трезвое решение?

— Да, богатырь.

— Что ж, Ратмир, расскажи же мне теперь о злых духах, одолевающих тебя в последнее время.

Юноша тут же изменился в лице. Теперь оно приняло выражение тревоги.

— Я вижу трёхглавого Змея, — начал он, — это существо жаждет прорваться в наш город, оно хочет здесь что-то найти. Змей ужасен, он испускает огонь, подчиняет себе воду и может летать. Он жаждет мести, жаждет вернуться в Новгород. В целом, здесь нечего рассказывать, я всё изобразил на своей картине. К сожалению, я не могу показать её тебе, её забрал воевода.

— Я видел твою картину, — отвечал Олег, — и был встревожен не меньше Вольги.

— Правда, красиво получилось? — вдруг оживился Ратмир, — я старался, чтобы всё получилось натурально. Ты видел роспись на стене храма? Тех гадов, что ползают у ног Всевышнего, нарисовал я.

— Ты нарисовал их до того, как у тебя начались видения?

— Да, — растерялся Ратмир, поняв, что сболтнул что-то лишнее, — меня привлекают змеи, есть в них какая-то красота и загадочность.

— А Змей из твоих видений тебе тоже кажется красивым?

Ратмир в конец растерялся и не знал, что ответить.

— Ну, будет, будет, Олег, — вмешался отец Иоаким.

— Всё хорошо, — отвечал богатырь, но милость уже сменилась на гнев. — А скажи-ка мне, мальчик, давно к тебе приходят эти видения?

— Впервые Змей явился ко мне месяц назад. С тех пор он постоянно преследует меня. Я ничего не могу с этим поделать. Я молю Бога, чтобы он избавил меня от этого наваждения, но ни молитва, ни святая вода не помогают мне.

Теперь лицо Ратмира выражало неподдельный ужас.

— Месяц назад, — повторил лишь Олег. — Колдуны должны быть уже совсем близко, если они где-то не затаились и не выжидают. Что ж, благодарю тебя, владыка.

И с этими словами Олег отправился прочь, даже не попрощавшись с Ратмиром. Архиепископ последовал за ним.

— Ты веришь ему? — спросил отец Иоаким.

— Он либо божий человек, либо посланец Сатаны, — отвечал Олег, — либо святой, либо безумец. Но я ему верю. А ещё больше я верю воеводе Вольге, который сегодня сказал мне, что со Змеиной Заставы давно не было вестей. Если воевода заставы — Всеволод Хрящ ещё жив, то наверняка он уже занял сторону врага. И я отправляюсь туда, чтобы всё выяснить.

— Что ж, Бог в помощь тебе, богатырь.

Глава 2. Гарольд, сын Тормунда

— Ну держи, держи же её, — хохотал коренастый огненно-рыжебородый скандинав — Гарольд, сын Тормунда. Но палица под всеобщий смех то и дело вываливалась из рук Ратмира.

— Ну ты и мякиш, монашек, — ругался Гарольд, — ну ничего, мы сделаем из тебя война. Правда, Айрат?

— Тебе виднее, — отвечал смуглый черноокий богатырь.

Гарольд был уже не рад, что старшина Олег поручил ему обучать этого мальчишку-послушника ратному делу. Ещё вчера Ратмир читал псалмы и писал кистью на дощечках, а теперь был вынужден учиться владеть палицей и щитом, ездить верхом. Стоило ему взять в руки щит, как Гарольд начинал с силой наносить по нему удары булавой и после нескольких таких быстрых ударов юный богатырь ронял свой щит.

— Держи щит, цыплёнок, что же ты совсем как баба! И чему вас только учат в ваших монастырях? Ты случайно не евнух?

— Полегче, варяг, — заговорил только подошедший к ним витязь, — я ведь тоже когда-то дал монашеский обет.

По прямому носу и мужественному профилю в богатыре легко можно было узнать грека. Не редко его так и называли — Филипп Грек, выходец из Ромейской Державы.

— Сколько тебе было лет, когда ты решил стать монахом? — не сдавался Гарольд.

— Мне ещё не было тридцати. Двадцать восемь.

— Вот, а этот мальчишка ещё ничего не видел в жизни, только оторвался от сиськи матери, а уже решил отречься от мира. Ладно, монашек, поработай пока с копьём.

И Гарольд швырнул оружие юному послушнику. Ратмир поймал его, но тут же чуть не выронил из рук. Всё тело у него болело от упражнений, и всё же он был рад, что его наставник ушёл. Ратмир принялся наносить удары воображаемому противнику, с трудом сохраняя равновесие.

— А ведь он прав, ты ещё слишком молод, — произнёс Филипп, — Откуда ты, юноша? Кто твой отец?

— Я из Людина конца, сын Вышеслава.

— Это твой отец отдал тебя в монастырь?

— Мой отец умер, три года назад, от неизвестной болезни. У меня есть только мать. Я…я просто хотел стать миссионером. Хотел путешествовать по незнакомым землям, помогать людям, нести им слово Божье. Для этого я должен был стать монахом.

— Но ты должен был бы отказаться от мирской жизни, от всех её прелестей, от женской любви.

— Да, я знаю, — отвечал Ратмир с тоской в голосе, — но ты же отказался?

— У меня была семья. Все они были убиты варварами. В Ромейской Державе не так уж просто выжить. Особенно, если ты простой свободный земледелец. Мой дом сожгли, родных убили, скот угнали. Я выжил только потому, что в этот момент находился в городе, на базаре. У меня был выбор: стать простым городским бродягой, устроиться чьим-нибудь подмастерьем, работающим за еду, или уйти в монастырь. Монастыри владеют большими землями, на которых бесплатно работают крестьяне. Но даже монахи нынче в империи живут не так хорошо, как раньше. Монахов появилось очень много, и чтобы попасть в монастырь и пользоваться монастырскими привилегиями, нужно очень постараться. Оттого многие послушники уходят на Русь или в Болгарию, где монахов ещё мало, некоторые становятся даже богатырями, как я.

Гарольд к этому времени уже успел добраться до конюшни, намереваясь проверить приготовления к походу. Вскоре здесь появился и сотник Олег.

— Ну как тебе твой ученик? — спросил он.

— За каким чёртом ты поручил его мне? Он даже щит удержать не может, поручи это кому-нибудь другому, — прохрипел Гарольд.

— Погоди, Гарольд, он ещё молод, он только начал учиться.

— Да я в его годы уже с десяток врагов перерубил секирой и сам раз пять чуть не сдох. Послушай, Олег, я многих обучал ратному делу, и теперь я сразу вижу, что хлопец из себя представляет. Этот никуда не годится. Если нарвёмся на серьёзного врага, он — труп.

— Ты уже пробовал его в строю?

— Пробовал, это всё бесполезно. Он воспринимает это как шутку, да и щит толком не держит, да и вообще, ведёт себя так, как будто ему это нужно, как собаке пятая нога.

— Возможно, так оно и есть. Он ведь не богатырь, Гарольд, у него просто есть дар, который нам нужен, может даже чародейский дар, о котором он не знает. Но потому я и сделал тебя его наставником, потому что ты обучил многих, тебе и твоим ученикам я обязан жизнью. Заставь его научиться, заставь его полюбить ратное искусство. Понимаю, времени мало. Но ведь мы не на войну идём, просто научи его самому простому. Вольга говорит, что мальчишка укажет нам путь к клану Змея, только для этого он нам и нужен, как проводник. Возможно ему вообще не придётся сражаться, но в случае чего он должен уметь постоять за себя.

— Легко сказать, заставь полюбить ратное искусство, — ворчал, уходя, Гарольд. Коренастый скандинав был воспитан воином, вырос далеко на севере и с самых юных лет уже выходил в море, участвовал в схватках и был ранен. Ратмир казался ему изнеженным сосунком, сам вид этого послушника вызывал у него отвращение. Но делать было нечего, сотник и сам воевода хотели, чтобы он обучил мальчишку. И на следующий день Гарольд снова с силой швырнул Ратмиру щит, и тот снова едва не упал, когда поймал его. Но не успел юноша восстановить равновесие, как на него посыпались мощные удары палицей. Ратмир чувствовал, как его рука немеет, и держать удар становилось всё сложнее.

— Двигайся, двигайся! Щит не опускай! — кричал ему Гарольд, — уходи.

Но мальчишка был неповоротлив и слаб, лицо его выражало мольбу. Ратмир казался жалким, и Гарольд бил всё сильнее. В конце концов от удара щит выпал из рук ученика, а палица ударила ему по плечу и повалила на землю. Ратмир взвыл от боли, из расцарапанной шеи закапала кровь.

— Слабак, — плюнул на землю Гарольд, — одно меня радует, что скоро ты сдохнешь. Первый же бой, первая же наша встреча с врагом, и от тебя и мокрого места не останется. Ты знаешь, кто такие колдуны из клана Змея? Знаешь, что они могут? Даже мы, богатыри, не смогли их разбить. Мы долгие годы вели войну против их клана. Иногда мы проигрывали, однажды они даже взяли в осаду Новгород. Но затем пришла подмога из Киева. Уж с такими-то силами мы могли уничтожит кого угодно, и мы заставили их отступить. И знаешь, что произошло потом? Мы проиграли. Они разбили нас, уничтожили, хоть у них не было ни малейшего шанса на победу.

— Но они же ушли с Новгородской Земли, — сомневался Ратмир, — и много лет о них ни слуху, ни духу. Разве это не победа?

— Слушай, что я тебе говорю, монашек! А я говорю: мы проиграли. И удирали очень долго. Повезло тем, кто отстали от нашего войска во время наступления. Но мы были не из таких, мы шли в числе первых, вместе с нашим славным воеводой Вольгой, и потому мы увидели всю мощь и ужас этих поганых змеёнышей. Хочешь знать, как им удалось нас одолеть? Я тебе расскажу. Мы гнались за ними от самой Володарской Заставы. Два войска: новгородское и киевское, пришедшее к нам на помощь. Мы нанесли им поражение и продолжали их гнать. Киевское войско шло впереди, мы немного отставали. На ночь мы решили остаться в одном селе. До наших киевских друзей оставалось рукой подать. Без нас они в атаку не пошли бы. Уже утром мы должны были с ними соединиться и нанести удар колдунам. Бежать чародеям было некуда, они были зажаты в селе. Позади них — река Волга, через которую не перебраться. И они решили дать бой. Киевское войско остановилось, ожидая встречи с колдунами. А мы спешили им на помощь. Как вдруг я увидел кошмар, который ты не увидишь и в своих дурацких снах. Я видел огромных змей, выползающих отовсюду, видел, как мои братья-богатыри превращаются в подобных змей-монстров, в упырей, в чудовищ. Колдуны отравили воду в том селе, где мы ночевали, и у нас начались видения. Мои братья убивали друг друга или в ужасе убегали. Некоторые, обезумев, начинали пожирать сырую плоть убитых братьев, а кто-то пожирал и свою собственную плоть. Им просто привиделось, что под кожей у них повсюду бегают маленькие жучки, и они отгрызали, срезали себе кожу. На моих глазах мой друг Эдвард превратился в кровавого упыря и набросился на меня. Я знал Эдварда очень давно, мы вместе плавали ещё когда были моложе, чем ты. И вот он захотел меня убить, а я убивал его, не ведая, что творю. Он ранил меня, но не сильно, я же рубанул ему по ноге так, что он хромает до сих пор. Так его теперь и зовут — Эдвард Хромой.

Наконец, когда мы в ужасе пришли в себя, и многих начало тошнить, тогда-то и напал на нас клан Змея, и в этот момент они не знали пощады. Мы были напуганы, мы пытались отбиваться, но ощущение дикого ужаса не покидало даже самых сильных из нас, будто за нами гнался сам Сатана во время отступления. Мы бросали раненных и оружие, и убегали. Я унёс Эдварда, хоть и сам был ранен и напуган не меньше других. Но и Эдвард спас мне однажды жизнь в бою, не бросив меня раненного. И я не смог, не посмел оставить его умирать. А вот Олег бросил всех и помчался вперед всех отступающих. Нашлись и такие, кто смогли дать бой врагу. Например, Микула Селянинович, сейчас он сотник. Тогда он только вступил в наше войско, это был его первый бой, но по мужеству он превзошёл всех нас, бывалых воинов. А он ведь был не на много старше тебя, монашек. Никто не учил его ратному делу, он всё сделал сам. Когда все отставшие нагнали наше войско, и мы набрались сил, чтобы снова идти в атаку, мы не нашли нигде клан Змея. Колдуны просто пропали, как сквозь землю провалились. Мы дошли до самой Волги и не нашли ни единого чародея. И мы вернулись, а воевода Вольга основал Змеиную Заставу, чтобы защитить новгородскую землю от возвращения колдунов. А теперь вот у нас появился шанс поквитаться со Змеем, отомстить ему за всё. И мы этот шанс не упустим.

Ратмир поначалу внимательно слушал Гарольда, но под конец вдруг стал отвлекаться и даже зевнул.

— Подними щит! — прокричал разозлившийся скандинав, — ты ещё не понял, что не доживёшь до следующей зимы, щенок? Научись владеть палицей, научись держать её в руках, она самая тяжёлая. Освоишь палицу, освоишь и всё остальное, включая копьё. И не забывай держать щит.

Для Гарольда это обучение превращалось в настоящую муку, и порой он с большим трудом удерживался, чтобы не прикончить этого мальчишку или просто не плюнуть на всё и не перестать его обучать. Но если с Олегом Медведем ещё как-то можно было договориться, то нарушить приказ воеводы было никак нельзя. Незадолго до отхода богатырей их пришёл проведать и сам Вольга. Вместе с ним был его лучший богатырь — Микула Селянинович — огромный, как гора. Ратмир смотрел на него с некоторым удивлением, как и на всех богатырей.

— Ну что, как идут приготовления? — спросил он.

— Мы уже почти готовы, воевода, — отвечал сотник Олег.

— А как там наш послушник?

— Отвратительно, — пробурчал Гарольд, — думаю, жить ему осталось совсем не долго.

— Вот как? — теперь Вольга обратился уже к самому Ратмиру, — и в чём же дело, мой друг?

Ратмир решил, что это прекрасный шанс спасти свою жизнь и заговорил:

— Я не воин. Гарольд прав, я быстро погибну, от меня будет мало толку. Гораздо больше толку от меня было бы, если бы я продолжал писать иконы и нести людям слово Божье. Господь учит, что нужно любить ближнего, нужно уметь прощать. Меня учили любить, а не ненавидеть. Даже если мне будет угрожать опасность, я не смогу никого убить, потому что иначе я совершу страшный грех перед Богом.

Но слова эти вызвали обратный эффект. Отговорить воеводу от его затеи не удалось, в ответ на слова Ратмира Вольга изменился в лице, нахмурился, и богатыри почувствовали приближение бури.

— Ты хочешь сказать, мальчик, что все мы, богатыри, воины Христа, творим грех перед Господом? Может ты ещё скажешь, что после смерти нам всем место в аду?

— Нет, я просто хотел сказать, что я против насилия. Люди не должны убивать друг друга. Этому учил нас Иисус.

— Колдуны — это нелюди. Эти чистокровные чародеи. Они по праву рождения наделены чародейской силой. Им нет прощения от нашего Бога, потому что им неведомо раскаяние. Чародейство у них в крови, понимаешь? Их отцы и матери были чародеями и передали им это. Они очень гордятся чистотой своей крови, ведь тот, в ком этой крови нет, никогда чародеем не станет. И ты хочешь, чтобы мы их простили, или взяли в плен и обратили в христианскую веру? Может, Иисус и мог превращать воду в вино, но я никогда не слышал, чтобы у кого-то чародейская кровь по воле Господа превратилась в человеческую.

Ратмир умолк, боясь вымолвить слово. Богатыри тоже молчали. Когда Вольга наконец ушёл, все они смотрели на юного послушника хуже, чем на бродячую собаку. Особенно зол был Гарольд, который поначалу вроде и не понял слов своего ученика, но после речи Вольги уяснил всё и понял, что новичок в глубине души их презирает и считает себя лучше.

Глава 3. Ратмир

Его имя означало — ратник, сражающийся за мир, но он никогда не проявлял никакого интереса к военному делу, хоть и любил раньше мирскую жизнь. Ратмир плохо знал своего отца. Вышеслав не воспитывал его, а жил где-то далеко от семьи, появлялся редко с богатыми подарками, а затем снова исчезал. А жена всё ждала, когда же он вернётся уже окончательно. И однажды это случилось. Спустя два года поле крещения Новгорода в христианскую веру Вышеслав вернулся, он был богат и пообещал, что больше никогда не покинет свою семью. Ратмир был уже 14-летним юношей, жившим до этого в Людином конце, вместе с охотниками, разбойниками, приезжими, мелкими ремесленниками и прочим населением, которое в Неревском конце Новгорода считали сбродом. Христианской церкви здесь не было, хоть в Неревском конце было уже два храма. Когда Добрыня крестил Новгород, то устроил в Людином Конце пожарище, от которого многие пострадали. И, тем не менее, великие богатыри, такие как Василий Буслаев, Садко, Потамий Хромой происходили из Людина Конца. Правда, вскоре никого из них не осталось в живых, кроме Потамия Хромого, который был отослан на дальнюю заставу. С появлением Вышеслава жизнь Ратмира круто изменилась. По настоянию отца он стал изучать грамоту, смог развить свою страсть к живописи. Так же по настоянию отца Ратмир был крещён в христианскую веру и стал вместе с матерью регулярно посещать церковь. Он хорошо помнил, как ещё мальчишкой вместе с матерью вставал рано утром, с первыми петухами, и по пыльной или грязной извилистой тропе шёл мимо городских дворов к реке Волхову. Помнил обгоревшую мостовую, как не редко останавливался на мосту, чтобы посмотреть на плескающуюся в реке рыбу или просто подышать воздухом. Но больше всего Ратмиру запомнилась та красота и изящество церковных церемоний, которые поразили и захватили его с первых же дней. Здесь собиралась как городская чернь, так и знать, заходили богатые купцы, бояре со своими семьями и юными дочерьми такой красоты, какой Ратмир никогда не видел в Людином конце. Он был очарован этим миром и навсегда решил для себя, что хочет жить в нём, а вовсе не в Людном Конце. И всё же, он ещё жил в Людином Конце, видел пьянство, разврат и драки местного люда, особенно когда на Новгородской земле вспыхнуло восстание, и Людин Конец захватили разбойники. Самым уважаемым из них был Никита Кожемяка, но взять власть в свои руки боялся, поскольку были и другие, которые постоянно воевали друг против друга, и в конце концов дошло до того, что друг друга и истребили. Одни в борьбе за власть погибли, другие сбежали, Никита Кожемяка оказался хитрее всех и прибрал власть к своим рукам. Ратмира и его семью эта власть почти не коснулась. Да, его отец или мать постоянно сталкивались с трупами, брошенными на улицах или слышали о зверствах, которые учиняли непрошенные гости над коренными людинцами, но почему-то Вышеслава трогать боялись.

В эти дни юный Ратмир стал особенно сильно молиться богу. Никита Кожемяка представлялся ему каким-то дьяволом, человеком с рогами быка и копытами вместо ног, с огромным копьём в руке. И Ратмир молился Богу о спасении от этого дьявола. Но однажды дьявол явился к нему домой, он говорил наедине с Вышеславом, а затем ушёл, полный гнева. После этого Ратмир стал молиться, чтобы Никита больше не вернулся. Он видел, как был встревожен его отец, было очевидно, что Вышеслав напуган, хоть и не подаёт виду. И Ратмир стал просить мать отвести его в церковь. В то время было опасно выходить из дома, и всё же они вышли. Ради успокоения своего чада Светлана Радосветовна была готова на многое. В тот день Ратмир молился, как никогда в жизни, и в какой-то мере смог успокоиться и забыть о тех опасностях, что поджидали его в Неревском Конце. Однако, когда они вернулись домой, то обнаружили Вышеслава лежащим на полу. Он не шевелился и не дышал. На теле отца не было ран, и все сошлись на том, что у него просто разорвалось сердце. Но не ужели отец — сильный и уважаемый человек мог умереть от страха? Юный Ратмир не мог в это поверить и всегда после этого представлял своего отца мужественным героем, сражающимся с дьяволом Никитой Кожемякой и погибшим от неизвестного чародейского оружия. На следующий появился и сам Никита. Он расспрашивал о чём-то Ратмира, казалось, он был удивлён и даже раздосадован смерти Вышеслава. Но подросток ничего не мог ему ответить, от страха он потерял дар речи и начала дрожать. Ратмир закрыл уши и зажмурил глаза, а когда открыл их, гостя уже не было. Больше Никита в их доме не появлялся. Немного позже он отправился на войну против клана Змея и его вождя Усыни, который уже много лет тиранил новгородскую землю и казался юному Ратмиру ещё большим монстром, чем Никита. После войны Кожемяка не долго прожил в Людином конце и вскоре исчез. Снова началась борьба за власть между различным шайками, но теперь ни одна из них не могла взять верх, потому что князь и посадник поддерживали то одних, то других, и им было выгодно держать Людин Конец в ссоре. Князь, кстати сказать, тоже был новый, как и посадник. Князем стал сын самого киевского князя Владимира, бывшего новгородского князя — Вышеслав, а посадником — сын Добрыни — Константин. По весне в город приехали гости из Киева, среди которых юный Ратмир и увидел её — юную княжну, дочь князя Владимира. Такой красоты он не видел никогда ещё в жизни, киевские девушки во многом превосходили новгородских, а одна из их была прекраснее всех. Милое, почти детское лицо с выразительными голубыми глазами казалось капризным и в то же время печальным, кожа была бела и чиста, как молоко, русые волосы кокетливо выглядывали из-под платка и падали на богатое, расшитое золотом бело-голубое платье. Золото было повсюду, он блестело, так же как блестели глаза девушки. Увидев её, Ратмир навсегда потерял покой.

С тех пор он каждый день молил Бога о том, чтобы он позволил ему приблизиться к этой красоте, видеть её каждый день. Ратмир представлял, как она сидит неподвижно и смотрит куда-то вдаль, делая вид, что не замечает его, а он рисует её портрет и одновременно любуется. И никто не может ему помешать. Он был ещё так юн и так захвачен этой идеей, что постоянно надоедал ей своей матери. И вот мать решила помочь сыну и отправилась к богатырю Садку. Садко имел какие-то дела с Вышеславом, был на его похоронах, и выражал искреннее сожаление по поводу его смерти. Но теперь этот богатырь был богатейшим человеком в Новгороде, он был воеводой, и всюду, где он ходил, его сопровождало около десятка витязей. Подступиться к нему было не легко, и всё же Светлане Радосветовной это удалось. Она стала жаловаться на свою тяжкую долю, выпавшую ей после смерти мужа, и просить за сына. И Садко внял её просьбе и определил юного сына Вышеслава на службу. С этого момента Ратмир должен был прислуживать юной княжне. Когда он узнал об этом, то был на седьмом небе от радости и был уверен, что теперь-то он нашёл своё счастье. Ратмир теперь жил в Неревском конце, он учил слово божье, грамоту. В его обязанности входило защищать княжну. Ратмиру даже дали копьё, которым он, однако, никогда не орудовал, а просто держал в руке. И он узнал её имя — Милана. Так она всем представлялась, хоть, как и все, после крещения получила другое христианское имя. В первый же день Ратмир признался ей, что в случае чего готов отдать за неё жизнь, девушка лишь усмехнулась, но ничего не сказала. Она просто не обращала внимания на нового мальчишку из своей челяди, невероятно молодого и при этом ей не знакомого. И всё же, Милана была очень одинока в Новгороде, она могла дружить лишь с теми, кто приехали с ней из Киева. Вся её челядь была киевской, кроме Ратмира, к которому относились как к выскочке или сброду. Но вскоре все поняли, что у него нет никаких амбиций и мечтаний о карьере, и что на службу он попал лишь по просьбе матери и благодаря покровительству Садка, который к тому времени уже стремительно терял своё влияние в Новгороде. Вскоре Ратмир смог со многими подружиться, многие узнали о его художественном таланте и просили нарисовать их портрет. Юный художник старался, как мог, хоть и получалось не очень хорошо, но челяди нравилось и это. Увидеть себя со стороны без помощи воды для них уже казалось чудом. Однажды к Ратмиру пришла и сама княжна.

— Ты хорошо рисуешь, отрок, — сказала она, хоть и была с ним одного возраста, даже моложе почти на год, — Сможешь изобразить меня?

Ратмир замер от неожиданности и не мог вымолвить ни слова. Вот так вот совершенно внезапно и буднично могли исполниться все его сокровенные желания.

— Ты слышишь меня или ты оглох? — проговорила Милана.

— Да, я… конечно, — отозвался Ратмир.

— Что, «конечно»?

— Я могу изобразить княжну, я буду стараться изо всех сил, чтобы показать всю её божественную красоту.

Уголки губ девушки задрожали, она скупо улыбнулась, но в следующее мгновение её лицо снова приняло строгое выражение.

— Ты уж постарайся, страж, а то я сегодня плохо спала.

— А отчего? Что-то встревожило госпожу? Если её кто-то беспокоит или заставляет страдать, то я готов отдать жизнь, чтобы защитить её.

— Я знаю, знаю, ты твердишь это постоянно. Но ты ничего не сможешь, ведь тот, кто не даёт мне покоя — мой родной брат и князь. У него какие-то планы на меня, он даже зачем-то вытащил меня из Киева сюда, где я никого не знаю и держит меня здесь, не даёт уехать. А мой отец…. Мой великий отец ничего на это говорит, у него так много детей, что его мало заботит моя судьба.

На глазах Миланы проступили слёзы, отчего она застыдилась и отвернулась к окну.

— Не нужно стеснятся своих слёз, — проговорил Ратмир, — ничто не способно омрачить твоей красоты.

И княжна повернулась к нему, взглянула в его глаза, которые тоже были влажными, но больше от нежности. В этот момент Ратмир был так близок к ней, как никогда в жизни, он смотрел ей в глаза, что было невероятной дерзостью для слуги, но девушку это не возмутило.

— Я думала, брат специально приставил тебя ко мне, чтобы следить за мной, — проговорила она.

— Нет, я бы никогда не стал….

— Теперь я вижу, что это не так. Мне пора, — словно опомнилась она и спешно стала вытирать слёзы.

— А как же портрет?

— Потом, не сейчас.

В этот момент Ратмир впервые за много дней почувствовал себя счастливым и заснул спокойно. Он вдруг понял, почему княжна так не доверяла ему и так с ним говорила, понял, что теперь всё изменится. С того дня каждый день, что он проводил рядом с ней, был для него настоящим счастьем.

— Тебе нужно сменить одежду, — говорила Милана, — так не одеваются в Киеве, значит, и ты так одеваться не будешь.

И она вызвала портных, которые принялись снимать мерки с молодого стражника, а потом сшили ему новый кофтан, в котором он действительно смотрелся более мужественно. Ратмир получал небольшое жалование и мог помогать матери, но однажды всё своё жалование он потратил на подарок Милане. Не было предела его радости, когда он увидел счастье в глазах своей любимой от той безделушки, которую он ей подарил. Вскоре Ратмир стал чуть ли ни единственным, кто мог заставить её улыбаться, и когда княжна улыбалась, он сам не мог сдержать улыбки. Да, это было счастливое время. Сбылась самая сокровенная мечта Ратмира: он смог нарисовать потрет Миланы. Княжна сидела неподвижно и будто не обращала внимания на него, а он выводил её портрет, но чаще просто замирал на месте и любовался.

— Перестань, — молила тогда его княжна, — или я уйду.

— Что перестать?

— Так смотреть на меня.

— Но я пишу твой портрет, я не могу на тебя не смотреть.

— Покажи, что у тебя получилось.

— Нет, он ещё не готов.

— Покажи, покажи.

Ратмир прижимал к груди деревянную дощечку, но Милана легко отобрала её у него.

— Это не я, я же совсем не похожа, — проговорила она.

— Я же сказал, что это ещё не готово.

— Тебе нужно учиться живописи. Однажды один художник в Киеве уже писал мой портер, у него получилось очень хорошо. И у тебя получится, у тебя есть талант, брат пригласил в Новгород греков, которые будут расписывать храм Преображения, пусть они и тебя научат. Я попрошу за тебя.

— Но Милана, — взял её за руку Ратмир, не давая ей уйти, — в таком случае я не буду видеть тебя.

Она лишь улыбнулась в ответ и ушла прочь. В улыбке её было столько нежности и кокетства, что Ратмир ещё с минуту стоял неподвижно и улыбался, хоть в комнате никого уже не было.

Глава 4. Дорога

— Спишь, Монашек? — послышался грубый голос Гарольда. Зловоние из его рта в один миг развеяло туман сна, образ Миланы исчез и появился рыжебородый здоровяк. Ратмир спал под деревом, когда богатырь прервал его сон. С тех пор, как они выдвинулись в поход, Гарольд не называл его по имени, а использовал лишь обидную кличку.

— Вставай, щенок, — злился скандинав, — никакого толку от тебя нет. Оставили тебя в карауле, и, подумайте только, он заснул. Сколько раз тебе говорил, в дозоре не спать. Вставай, принеси хвороста для костра, хоть какой-то толк от тебя будет.

С большим трудом Ратмир поднялся на ноги. Тело его ужасно болело после нескольких дней пути и непрерывных тренировок. Сильнее всего болело между ног. Ратмир никогда так долго не ездил верхом и теперь ходил не иначе как в раскоряку, под всеобщий смех богатырей. Ловя усмешки своих спутников, юный послушник направился за хворостом. Сон ещё не оставил его, отчего глаза слипались. Но страх перед Гарольдом заставлял идти вперёд, превозмогая боль и усталость. В лесу Ратмир увидел старого знакомого — Айрата. Смуглый богатырь так же занимался сбором хвороста и работал на порядок быстрее новичка.

— Почему ты так плохо тренируешься, монах? — спросил Айрат.

— Я — не воин, — отвечал лишь Ратмир.

— Глупости, я видел тебя раньше, лишь недавно вспомнил, где. Ты был стражником в свите киевской княжны. Я видел тебя с копьём в руке, в кольчуге.

— Я никогда не использовал это копьё, да оно и гораздо легче, чем у богатырей.

— Да, той палочкой ты даже курицу бы не убил, — усмехнулся Айрат.

Ратмир улыбнулся в ответ.

— Откуда ты, Айрат? — спросил вдруг Ратмир, и выражение лица богатыря в мгновение ока изменилось.

— Откуда я? — нахмурился он.

— Ну… ты не очень-то похож на словен. И вообще на русов. И на чудь тоже не очень походишь.

— Я не знаю своего племени, — без тени улыбки отвечал уже Айрат, — не помню, как оно называлось. Когда я был совсем мал, наше село разорили колдуны, меня забрали в рабство. Рабом я попал в Новгород, а когда город крестили, я получил свободу и поклялся отомстить этим собакам.

Ратмир хотел сказать что-то ещё, сказать, как ему жаль, и что он не имел в виду ничего плохого, но Айрат уже ушёл, не желая его слушать. Когда юный послушник пришёл с хворостом, костёр уже был разожжён, и богатыри преступили к трапезе.

— Ждёшь особого приглашения? — послышался голос Филиппа Грека, — садись давай, ешь.

Ратмир сел рядом с монахом и взял в руки порцию мяса.

— Зря ты спросил у Айрата, откуда он, — проговорил Филипп, — Это глупо. Здесь добрая половина богатырей не из словен. Вон, видишь двоих. Один с лицом как у лошади, другой с дикими глазами. Первый — это Талмат, второй — Госта. Они — печенеги, сыновья вождя.

— Печенеги-богатыри? — удивился Ратмир.

— Да, печенеги. Их род заключил союз с князем Святославом во время войны против… Ромейской Державы, и после войны поселился под Киевом, где они много после смерти князя и приняли христианство. Самые жестокие воины-христиане из всех, кого я видел. Одного волхва они убивали целый час, отрезая от него по кусочку. Если нужно кого-то пытать, его отдавали братьям. Думаю, это сильно мешало спасению их душ, но когда они стали богатырями, они раскаялись, и, надеюсь, больше не повторят тех жестокостей. Мы приняли их, они равны нам. А вот Гарольд, Эдвард Хромой и многие другие и вовсе скандинавы. Они плавали по морям на своих лодьях, грабили тех, кто жили на берегу, пока Олег, такой же скандинав, только выросший в Новгороде, не взял их в плен и не крестил, приняв в свою дружину. Запомни, Ратмир, здесь уже не важно, из какого ты племени и страны, не важно, кем ты был раньше. Здесь важно только то, что ты воин Бога, важно –защищать истинно верующих. И выжить тебе помогут те, кто рядом, кем бы они ни были. Все мы христиане, все мы — братья.

После скромной трапезы, состоящей из одного мяса и грибов, Филипп отошёл подальше от костра и уселся под деревом. У него ещё было немного времени, прежде, чем остальные богатыри наедятся и будут готовы продолжить путь. Из кожаного мешочка, что висел на поясе, греческий богатырь достал пергамент с какими-то письменами и принялся её изучать. Ратмиру редко в своей жизни приходилось видеть пергамент, тогда на Руси его делали очень мало, он был очень дорог и только для особых случаев. В основном же использовали для письма бересту. Послушник тут же подсел к монаху.

— Это ведь греческий язык? — спросил он.

— Да, ромейский, — поправил его Филипп, — ты читаешь по-ромейски?

— Немного.

— Сможешь прочитать, что здесь написано?

Ратмир взял в руки лист пергамента так осторожно, как только мог. Он напряг всё своё мышление, всё, чему учился раньше.

— Это очень сложно, — сдался юный богатырь, — меня учили монахи, у которых я обучался живописи. Но, они больше уделяли времени урокам рисования, нежели грамоте.

— А по-русски ты читаешь?

— Да, русские письмена я хорошо научился разбирать.

— Ну и отлично. Значит, сможешь выучить и ромейский. Если хочешь, я научу тебя. Смотри, это стихи одного монаха, написанные ко дню именин святого Георгия. Этот монах давно умер, но я принял постриг в том монастыре, в котором он был монахом. Знание грамоты мне очень помогло. Сначала я трудился как земледелец на монастырских землях, но потом меня взяли послушником. Но даже став монахом, я жил очень бедно, еды на всех не хватало, и братья решили отправить некоторых из нас миссионерами на Руси. Я был отправлен в Новгород и здесь стал богатырём. Всё благодаря моим знаниям.

— Я бы тоже хотел уйти куда-нибудь подальше из дома. Для этого я стал послушником, надеялся, что меня сделают миссионером, отправят куда-нибудь. Но обычно миссионеры приходили в Новгород, а не уходили из него. У нас в городе и так не хватает духовных лиц.

— Но вот ты всё-таки вырвался, — улыбнулся Филипп, — если проявишь терпение и настойчивость, сможешь стать богатырём. И тогда сможешь отправиться на какую-нибудь заставу.

— Да, может быть, — согласился Ратмир.

— Это очень непросто, быть миссионером. Ты уходишь от цивилизации, от всех городских благ, терпишь лишения, пытаешься втолковать что-то людям, которые не то что тебя не понимают, а могут вообще говорить на незнакомом тебе языке, который ещё нужно выучить. Тебя могут просто убить или изгнать.

— Да, я знаю. Но, мне просто не хотелось оставаться в Новгороде.

Ратмир ждал, что Филипп начнёт расспрашивать его о том, что произошло, захочет понять, почему ему так не хочется оставаться в Новгороде, понять его боль и поделиться советом, но Филипп не спросил. Вместе этого Грек снова увлёкся своими письменами. А к Ратмиру подошёл Гарольд.

— Два монаха уже подружились, — усмехнулся он, — вставай, Монашек, пора в дорогу. И ты, Грек, давай, поднимай свой зад.

— Не беспокойся за мой зад, Варяг, — ответил Филипп, и рыжебородый скандинав хрипло рассмеялся.

— По коням, — послышался уже приказ Олега, и богатыри стали собираться в дорогу. Снова им предстояло весь день провести в пути, под палящим солнцем, страдая от жажды и голода. Гарольд не снимал кольчуги и запрещал делать это Ратмиру, отчего тело юного послушника теперь горело огнём и мучилось от страшной жажды. Пару раз Ратмир чувствовал, что вот-вот лишится чувств и упадёт с коня, но каким-то чудом он смог удержаться и свалился на землю только когда богатыри остановились на привал. Послушник почувствовал, что совсем обессилел, дорога для него превратилась в невыносимую муку. В высокой луговой траве мало кто видел Ратмира, и он позволил себе расслабиться. Бредовые образы тут же принялись атаковать его сознание. Ратмир вновь увидел огромного монстра, выходящего из тьмы. У того монстра было три головы, глаза были зелёные, как у змеи. Но самое страшное, что он не стоял на земле, а словно парил над ней. Огромные зелёные глаза заглянули в глаза Ратмира, взглянули прямо ему в душу.

— Ты на верном пути, — прошептала змея, — иди на Змеиную Заставу. Колдуны уже рядом.

Ратмир очнулся в холодном поту, вокруг него собрались богатыри. По выражениям их лиц он понял, что что-то случилось, он чем-то привлёк их внимание.

— Что происходит? — спросил Ратмир.

— Ты кричал во сне, — отвечал Филипп, — призывал всех идти на Змеиную Заставу.

— Это всё Змей. Я снова видел его, он велел мне идти туда.

Олега, похоже, эти слова не обрадовали, а заставили задуматься.

— Возможно, это ловушка, — проговорил Филипп.

— Сам знаю, — отвечал сотник, — как-то всё это очень странно. Жаль с нами нет Вольги, он бы во всём разобрался.

— Ты сам вызвался идти без него.

— Ладно, в любом случае нам нужно идти до Змеиной Заставы. Скоро осень и начнётся сбор дани. Если здесь готовиться восстание, мы должны его предупредить.

— Мальчишка просто перегрелся на солнце, вот и несёт всякий бред, — скептически произнёс Гарольд.

— Может быть, это так. Смотри Гарольд, я поручил его тебе, и, если с ним что-то случится….

— Знаю, знаю. С ним ничего не случится.

Вскоре богатыри вновь отправились в путь. До Змеиной Заставы оставалось всего ничего, и завтра они уже должны были быть на месте. Ночью Ратмир спал очень плохо, тело его ныло от боли и усталости, не говоря уже о том, что он совершенно не привык спать на голой земле. Как следствие, всю ночь ему снились кошмары. Всю ночь Ратмир убегал от трёхглавого змея, который в конце концов стал Гарольдом, который избивал своего ученика копьём. Разбудил его громкий звук удара по его щиту, который лежал рядом.

— Поднимайся, — вымолвил лишь Гарольд.

Ратмир с трудом заставил себя встать. В этот день наставник уделял ему мало внимания, как и прочие богатыри. Все они были сосредоточены и готовились к прибытию на заставу. В прежние времена колдуны захватывали заставы, убивая там всех богатырей. Последнее восстание колдунов началось как раз с захвата заставы. Если сейчас произошло нечто подобное, то богатырям предстояло встретиться с врагом лицом к лицу и при этом умудриться уйти живыми, чтобы сообщить о случившемся в Новгород. Богатыри внешне никак не выдавали своей тревоги, но все понимали, что нужно готовиться к худшему. Змеиная Застава находилась в долине, ведущей до самой Волги. Именно поэтому с высоты её было видно уже издалека. Несколько деревянных построек, окружённых частоколом. С виду самая обычная застава, понять, что происходит внутри было невозможно. Так же было понятно, что тем, кто спустится в долину, выбраться из неё будет уже очень непросто, особенно если сзади их будет преследовать желающий им смерти враг. И, тем не менее, богатыри, не колеблясь, пошли навстречу своей судьбе. Они ехали не спеша, медленной рысью, но земля всё равно сотрясалась от топота копыт их коней. Невозможно было незаметно подобраться к заставе. Богатыри были уже совсем близко, когда ворота частокола открылись, и выпустили вооружённых всадников. Вооружённых людей становилось всё больше, и они уже превосходили числом гостей.

— Сколько сотен здесь оставлял Вольга? — спрашивал Гарольд.

— Две сотни, — мрачно отвечал Олег.

— Что ж, будем считать. А ты готовься, Монашек. Возможно, сегодня ты пожалеешь о том, что так плохо учился у меня, но исправить ничего не сможешь.

Гарольд хрипло чему-то расхохотался, будто происходящее радовало его.

— Их уже больше, — произнёс Айрат, — я насчитал 250.

— И они всё пребывают, — промолвил Филипп.

Гарольд сдавил в руках древко своего копья, другие богатыри тоже напряглись и приготовились к битве. Один из всадников отделился от защитников заставы и поехал вперёд. Очевидно, он хотел вести переговоры, значит, у богатырей ещё был шанс выжить. Ратмир пытался разглядеть лицо незнакомца. Редкая некрасивая борода, скрывающая следы от оспы, прищуренный взгляд, лёгкая сутулость. На вид всаднику было около сорока лет, он без колебаний ехал навстречу богатырям. Но метров за 50 остановился и прокричал:

— Вы — богатыри?

— Я сотник Святослава Вольги — Олег, — произнёс Олег Медведь.

— А грамота есть?

Олег протянул руку, и Филипп вручил ему бумажный свёрток. Сотник поднял его высоко над собой.

— Отлично! — произнёс всадник, — а я — воевода Змеиной Заставы — Всеволод, поставленный сюда волей воеводы Святослава Вольги. А теперь подъехай и покажи мне свою грамоту.

Олег дёрнул за вожжи и поехал вперёд, богатыри же вздохнули с облегчением, все, кроме Гарольда, который теперь перестал смеяться и стал мрачнее тучи.

Глава 5. Свадьба

— Ты совсем не любишь меня, — надувала губки Милана, — почему ты так плохо учишься?

— Я люблю тебя больше жизни, — клялся ей Ратмир, надеясь увидеть милую сердцу улыбку. Края губ красавицы действительно приподнялись, но она теперь изо всех сил старалась сдерживать улыбку, морщила лоб и сжимала губы, отчего становилась ещё прекраснее.

— Нет, не любишь, отец Феофан мне всё рассказал.

— Я не могу рисовать, как велит мне отец Феофан, — оправдывался юноша, — он совсем не позволяет мне рисовать природу. А лица на иконах совсем не похожи на лица живых людей. Я не смогу нарисовать тебя так, как пишут святых. Не обижайся, ангел мой.

Теперь Милана уже не могла сдерживать улыбки, от которой на сердце у Ратмира тут же стало невероятно тепло. Они были одни, в городскому саду, дворовая челядь княжны гуляла где-то далеко. Уже второй год Ратмир нёс у неё службу, и это было самое счастливое время в его жизни. В последний год он каждый день по нескольку часов проводил с греческими мастерами, которые обучали его живописи. С ними же он начал учить ромейскую речь. Так же молодой человек научился собирать травы и коренья, которые затем сушил, размельчал и смешивал с водой, получая краски для палитры. Но церковная палитра казалась Ратмиру очень бедной. Она годилась только для написания церковных сюжетов и совсем не подходила для описания природы. А природные пейзажи Ратмир любил больше всего на свете, после юной княжны. Он часами проводил время за городом, собирая травы и коренья, затем сушил и смешивал их, желая получить новые краски. Юный художник мучительно просиживал часами на улице, пытаясь изобразить пейзажи с невероятной подлинностью, но получалось всё равно не очень. И тогда всё начиналось по новой: травы, коренья, смеси, краски, палитра. Зимой достать материалы стало невероятно сложно, и Ратмиру пришлось на время оставить свои поиски. Он рассчитывал, что теперь будет больше времени проводить с княжной, но вышло всё иначе. Наедине с Миланой он мог оставаться только тогда, когда они выходили на улицу, в саду или во дворе. В свои покои она, разумеется, его не пускала, это было слишком опасно, их могли заметить, и тогда на них бы обрушился гнев юного князя, что как минимум разлучило бы Ратмира с княжной. И влюблённые вынуждены были видеться в присутствии многочисленной княжеской челяди и знатных гостей девушки. Здесь Ратмир узнал жену воеводы Святослава Вольги, вдов богатырей Садка и Кости Новоторжанина и многих других знатных женщин. Каждая из них норовила рассказать Милане о множестве знатных женихов, проживающих в Новгороде и мечтающих взять в жёны дочь великого князя Владимира. Каждая трещала на свой лад, рассказывая о юных дружинниках, купеческих детях, даже о вдовцах. Так, недавно овдовел городской тысяцкий Путята, который славился тем, что был другом покойного воеводы Добрыни. Он был ещё не очень стар, ему не было ещё и 40-ка лет, однако влияние его было настолько велико, что юный князь побаивался его и многое ему спускал с рук. Милана в ответ только смеялась и вежливо отказывалась. Зато у Ратмира от таких разговоров внутри всё переворачивалось и хотел непременно исчезнуть, провалиться сквозь землю.

Но когда ему всё же удавалось остаться наедине с Миланой, художник забывал обо всём и понимал, что она любит его, незнатного, не богатого мальчишку из Людина Конца, и тогда благодарности его не было предела.

— Я обязательно напишу твой портрет, — говорил он.

— Болтун, ты только обещаешь, — дразнила она его.

— Я клянусь тебе, — падал на колени Ратмир, — как только я научусь хорошо писать, я все свои творения буду посвящать тебе. Я нарисую твой портрет во весь рост на стене храма. И пусть попробуют мне помешать.

— Ратмир, — улыбался княжна, — ты очень хороший, правда. Но… нам нельзя любить друг друга. Что будет дальше? Ведь никто не позволит нам обвенчаться.

— Глупости, — возражал он, — Я добьюсь всего, что необходимо, чтобы стать мужем княжны. Сейчас я не знатен, но я ещё всего добьюсь. Что смешного? Садко же добился невероятной власти и богатства, он тоже был из Людина Конца, как и я, из незнатной семьи. Да, Садко был богатырём, я тоже стану богатырём, если нужно. Буду сражаться и прославлюсь. Всё ради тебя.

И в такие моменты ей хотелось верить его обещаниям, верить, что всё будет хорошо, что ничто не сможет их разлучить. Но они взрослели, и Милане уже исполнилось 16 лет. В это время и случилось то, чего они так сильно боялись. В тот весенний день она не могла унять слёз. Ратмир молил Бога о том, чтобы все дворовые девки исчезли, и он смог остаться наедине с княжной, успокоить, утешить её печаль. Лишь потом он узнал о причине её слёз. К княжне заходил князь Вышеслав, он рассказал ей о своём намерении выдать её замуж за овдовевшего тысяцкого Путяту. Милана ответила решительным отказом.

— В таком случае, — произнёс Вышеслав, — я отправлю тебя назад в Киев. Отец для того и прислала тебя сюда, чтобы я выдал тебя замуж за того, за кого считаю нужным, за знатного человека, чтобы укрепить мою власть в Новгороде. А ты отказываешься выполнить волю отца. Что ж, уезжай.

— Нет! — схватила за камзол ужу уходящего брата девушка, — я выйду замуж, как ты хочешь. Только не за Путяту, прошу тебя. Найди мне кого-нибудь по моложе.

— Мне нужно породниться с Путятой, — возражал Вышеслав, — даю тебе месяц на раздумье.

И вышел прочь. Лишь вечером она смогла о случившемся рассказать Ратмиру.

— Если я соглашусь, я стану женой этого грубого тысяцкого, — говорила она, — а если откажусь, уеду в Киев. И так, и так я не смогу видеть тебя.

— Милана, — обнял её Ратмир так крепко, как не обнимал никогда, — я никому тебя не отдам. Уезжай в Киев, я поеду с тобой. Я везде буду следовать за тобой, всюду я найду тебя, любимая, никто не сможет нас разлучить.

И в этот момент она снова верила ему и снова забывала обо всём. У неё был ещё месяц, за это время нужно было подготовиться к отъезду. В этот месяц влюблённые как никогда старались проводить время вместе, стремились оставаться наедине при первой же возможности. И тогда Ратмир обнимал её, как в тот день, когда она не могла унять слёз, а княжна обнимала его, и весь мир исчезал для них. Их сердца словно становились одним сердцем, они дышали словно одними лёгкими и чувствовали себя живыми, как никогда. Ратмир старался изо всех сил нарисовать портрет своей любимой. Теперь он не спал ночами, пытаясь добиться нужного цвета, и однажды ему показалось, что у него получилось. В тот день Милана была печальна, но не заплакана, а юный художник даже заставил её улыбнуться. Они писал так, как ни писал никогда, и сам удивлялся своему умению. Когда княжна увидела свой портрет, то слёзы умиления выступили у неё на глазах, и она крепко обняла Ратмира. Он понял, что у него получилось, а, возможно, наученный иконописанию, он и свою возлюбленную изобразил как святую на иконе, и это её тронуло.

— Я люблю тебя, — проговорила княжна полным нежности голосом. От счастья Ратмир обнял её ещё крепче и нежнее. Она призналась ему в любви. Ратмир знал, что она что-то чувствует к нему, но впервые она заговорила о своих чувствах вслух. Больших усилий стоило юному художнику, чтобы выпустить её из объятий, когда рядом послышались чьи-то шаги, и ещё с большим трудом удалось заставить себя уйти домой, когда появилась дворовая челядь. Так или иначе, в тот день Ратмир ушёл домой счастливым и довольным собой. Всю ночь он во сне видел Милану, обнимал её, шутил или просто держал за руку в саду. Казалось, это был самый счастливый день в его жизни. Ох, если бы он знал, какие несчастья последуют за этим днём счастья, если бы он знал, что никогда больше не будет счастлив, как тогда! Уже на следующий день Ратмир заметил какую-то суету в людской у княжны. Все к чему-то готовились и сплетничали. От дворовой челяди Ратмир узнал страшную весть: вчера вечером приходил князь, его сестра дала своё согласие выйти замуж за Путяту. Голова закружилась у художника, а почва вышла из-под ног. Как? Ещё вчера она призналась, что любит его, а сегодня уже была согласна выйти за другого. Это невозможно, это была ложь, грязные слухи, ошибка. Ратмир шёл к княжне, не понимая, что происходит. Она была не одна, но, увидев его, всем приказала выйти.

— Любовь моя, — упал на колени рядом с ней Ратмир, он был бледен как мрамор, — что случилось?

— Твой портрет, — проговорила Милана, с трудом сдерживая слёзы, — Вышеслав увидел его. Он всё понял… ему… доложили о нас.

— И что, и что ты сделала? — не сводил с ней глаз Ратмир.

— Он сказал, что тебя бросят в острог. Я просила, чтобы он тебя не трогал, пообещала, что выйду за Путяту, лишь бы он не причинил тебе вреда. Вышеслав согласился. Он не хочет предавать меня позору, только поэтому ты ещё на свободе.

— О, Господи, Господи, — поднялся с колен Ратмир. Острая боль полоснула его по сердцу. Мысли путались в голове, разум отказывал верить в происходящее.

— Нет! Нет, нет, нет, — твердил Ратмир, держа себя за волосы, — этого не должно случиться. Путята. Я убью его, кем бы он ни был. Я вызову его на поединок. Он же не испугается мальчишки. И я его прикончу, Бог будет на моей стороне.

— Ратмир прошу тебя, — молила Милана. Видимо, в этот момент у него был страшный вид, но он не придавал этому значения.

— Давай сбежим, — упал перед ней на колени Ратмир, — давай убежим, прошу тебя. Никто нас не найдёт. Мы тайно обвенчаемся и будет жить как муж и жена.

— Где? Где мы будем жить? — поднялась с места Милана, лицо её теперь приобрело строгое и властное выражение, — дочь князя Владимира нигде не сможет скрыться. А если и сможем, Путята везде найдёт нас, у него повсюду лазутчики, его боится даже мой брат. Он сам захотел жениться на мне, такова его воля, и если мой брат не может ей противиться, то кто мы такие?

Несколько раз она чуть было не заплакала, но смогла сдержаться. А вот Ратмир уже не мог удержать слёз, стоя на коленях. В этот момент он уже не чувствовал биения своего сердца, он будто умирал, и каждое слово Миланы слово гвоздь вбивалось в его грудь.

— Уходи, Ратмир, — проговорила, наконец она.

— Нет, — взмолился он, — не прогоняй меня.

— Мне нужно готовиться к свадьбе. Макар!

— Нет, прошу тебя, — умолял Ратмир, пытаясь обхватить её ноги, а она всё кричала, пока не появился Макар — другой стражник княжны, только постарше и посильнее. Он обхватил Ратмира сзади и вытащил из комнаты. Художник ещё пытался сопротивляться, но это было бесполезно. Его вышвырнули из княжеской избы и велели никогда не возвращаться. Ратмир пошёл в сторону дома. Он шёл долго, хоть и чувствовал невероятную слабость в ногах, дошёл до реки Волхов и уже на берегу повалился в грязь. Ратмир был бы рад сейчас потерять сознание или умереть, но он всё ещё был в сознании, видел небо над собой, чувствовал холод. Он был ещё жив, хоть был никому не нужен, был отринут целым миром. Ратмир утешал себе тем, что Милана не бросила его, а пыталась его спасти, что она действовала только из любви к нему. Но сам юноша чувствовал себя невероятным ничтожеством. Он не мог уничтожить Путяту, не мог сбежать со своей возлюбленной, он ничего не мог. А она говорила, что любит его и, возможно, ожидала, что он сможет её спасти. Но теперь всё было кончено. Три дня Ратмир ничего не ел, только спал и видел во сне княжну. А на четвёртый день к нему пришёл монах отец Феофан. Мать Ратмира тут же обо всём ему рассказала, и старый монах нахмурился и пошёл к мальчику. Он пытался как-то утешить своего ученика, помочь ему, но все эти слова вызывали лишь тошноту у несчастного влюблённого.

— Я хочу умереть, — бросил он, наконец, в лицо монаху.

— Нельзя, Ратмир, ты же знаешь, самоубийство — большой грех.

— А мне всё равно. Ты говорил, Бог есть любовь. Ни и где она, эта любовь? Везде лишь выгода и расчёт.

— Таков наш бренный мир, в котором мы живём. Поэтому, чтобы жить во Христе, нужно отринуть всё мирское, всё, что идёт от Сатаны.

— Я ненавижу этот мир, будь он проклят, — твердил Ратмир.

Тем не менее, монахи смогли ему помочь и даже убедить его продолжить жить дальше. И Ратмир продолжил жить. Но теперь он жил так, словно у него вынули душу и оставили одно тело. Теперь Ратмир больше уделял время живописи, он был буквально поглощён ей. Только живопись позволяла ему забыть о реальности этого мира и давала шанс перенестись в другой мир, в котором он был счастлив. Ратмир стал малообщителен, старался как можно меньше говорить с людьми, общался только с монахами и сам мечтал стать монахом. Возможно, живи он в другом месте, он бы смог забыть княжну, но здесь ему часто приходилось её видеть. Она появлялась в компании своего знатного мужа и знатных женщин Новгорода, улыбалась и делала вид, что не замечает юного послушника. А он каждый раз презирал и ненавидел себя после таких встреч. Каким же ничтожеством он должен был быть, что девушка, которая говорила, что любит его, не хотела его видеть? И ненависть Ратмира к этому миру и к этому городу только росла. Он стал мечтать покинуть Новгород, мечтал стать миссионером. Но случая никак не представлялось. А меж тем Милана родила от Путяты дочь, которую назвали Забавой. Ратмир в первый же день возненавидел новорожденную Забаву Путятишну. И в конце концов Ратмир поверил, что он плохой человек, что он достоин презрения и изгнания. Он уже не мог изображать красоту в своих творениях, и потому монахи позволили ему расписать на стене храма лишь сцены из ада. Ратмир с радостью согласился. Работа поглотила его, как в прежние время поглощала работа над портретом княжны. Юный художник словно видел живых извивающихся змей, извергающих адское пламя, парящих при этом в воздухе. Эти существа стали преследовать его во сне, говорить с ним. А затем вместо них появился один змей, с тремя головами, и он не исчез даже тогда, когда Ратмир закончил работу над росписью храма. Трёхголовый змей говорил с ним, лишая спокойного сна, преследовал его в видениях и во снах. Как никогда Ратмир был близок к тому, чтобы убить себя, но вместо этого суеверные монахи отвели его к архиепископу Иоакиму.

Глава 6.¶Змеиная Застава

Струя со звучным журчанием падала на землю, Гарольд нарочно мочился на виду у всех, в чистом поле перед целым войском защитников заставы. Братья-печенеги и Эдвард Хромой смеялись его выходке. Наконец, вернулся и Олег, передав грамоту обратно в руки Филиппа.

— Порядок, — проговорил он, — можно ехать.

И богатыри стали спешно забираться на коней. Воевода Всеволод Хрящ позволил им пройти на заставу. Ратмир никогда прежде не видел застав, с виду это было обычное поселение, только укреплённое. Здесь было много деревянных строений, над которыми возвышался такой же деревянный христианский храм. Рядом с ним находилась оборонительная крепость. Стены заставы изнутри были оборудованы специальными помостами и лестницами, позволяющими подняться на самый верх и в случае чего отстреливаться от врагов. Жители заставы не выглядели могучими воинами, а были больше похожи на простых крестьян, было здесь не мало женщин и даже детей. И, тем не менее, защитники заставы все были в кольчугах с копьями. Воевода не спускал глаз с гостей.

— Не плохо ты тут отстроился, Всеволод, — проговорил Гарольд, — за три года-то. Местные помогали?

— Помогали, — без доли приветливости отвечал Хрящ.

— Где разместишь нас, воевода? — спрашивал Олег.

— Места здесь много, — говорил Всеволод, — мы сделали много строений на такой случай.

— А «мы» — это кто? Помнится, Вольга тут всего две сотни оставлял, а вас тут мужчин одних не счесть, а ещё женщины, дети, откуда это всё, воевода?

— Это местные, — отвечал Хрящ, отводя взгляд, — местные волхвы помогли.

— Волхвы? — с нескрываемым сарказмом проговорил Гарольд, — и что, эти волхвы тоже тут живут, на заставе?

— Здесь живут все, кому я позволяю здесь жить.

— Ясно, ясно, воевода, — отступил Гарольд.

— Нужно поговорить, с глазу на глаз, — заговорил теперь Олег.

Всеволод тут же пригласил его идти за собой. Прочие защитники заставы принялись размещать богатырей. Строения, в которых им предстояло жить, были больше похожи на казармы. Вдоль стен были расставлены лавки для сна, застеленные соломой, во дворе умывальник и уборная. Ратмир, едва держась на ногах от усталости, тут же повалился на одну из таких лавок. Другие богатыри принялись обживаться. Кто-то поснимал горячие кольчуги, оголился до пояса и принялся умываться колодезной водой, кто для начала решил позаботиться о своих конях, чтобы те были накормлены и напоены, как следует. Лишь один Ратмир не участвовал в этой суете. Он наблюдал, как полуголые богатыри пытаются обнять местных девок, видел не добрые взгляды местных мужчин и потому чувствовал, что скоро здесь нагрянет беда, и ему меньше всего хотелось находиться здесь, когда это случиться.

— А ты чего здесь? — послышался голос Филиппа, — есть хочешь?

— Не знаю, хочу, наверное, — отвечал Ратмир.

— Не знаешь, хочешь ли ты есть? — усмехнулся где-т совсем рядом узколицый печенег Госта, — ну ты и чудак. Сегодня на нас вся застава будет готовить угощение, думаю, Олег заставит их постараться.

— Местные не рады нашему приходу, — проговорил Ратмир так, чтобы его услышал только Филипп.

— Да, это уж точно, — уселся с ним рядом на лавку грек, — Всеволод никогда не отличался большой верой, да и на заставу он был сослан в качестве наказания. А теперь оказалось, что он с чародеями дружбу водит.

— Но это же вроде не запрещено. Волхвы же наши друзья, по договору, это колдуны — враги.

— По договору волхвы не должны без особого разрешения показываться в городах, свободу они получили только в деревнях, и в деревнях у людей осталась свобода выбирать любую веру, старую или новую, хоть дань с них собирают всё равно христиане. Здесь же застава, почти город, ни на одной заставе волхвов нет. Да и женщинам на заставах делать нечего. Если враги захватят заставу, не пожалеют никого, всех прикончат. Всеволод много законов нарушил, как бы не пришлось нам ещё биться с его богатырями.

Но другие богатыри не разделяли тревог и опасений Филиппа. Гарольд с товарищами, казалось, даже жаждал какого-нибудь конфликта, чтобы проверить на прочность местных витязей, выяснить, насколько они могут называться богатырями. В любом случае, если иные из них и участвовали в настоящих сражениях, то старый скандинав всё равно пережил больше битв. Вскоре полная женщина лет сорока позвала богатырей к ужину, и все они дружно направились в другое помещение, на другом конце заставы. Воевода Всеволод и сотник Олег находились уже там, сидели во главе стола. Гарольд тут же подсел к ним, чтобы выяснить, до чего они договорились. Ратмир в числе прочих готовился к трапезе, возможно, запах от него был много хуже, чем от его спутников, поскольку он едва нашёл в себе силы, чтобы помыть руки. Женщины не спеша заставляли стол едой. Прямо перед носом Ратмира какая-то совсем юная девушка поставила блюдо с обжаренной курицей. Художник поднял взгляд и замер в оцепенении. Он слово увидел прекрасного призрака. Это была она, те же большие голубые глаза, те же русые волосы спадали на плечи из-под завязанного на затылке платка. Девушка заметила его пристальный взгляд и, смутившись, поспешила уйти. Нет, это была всего лишь одна из местных юных красавиц, невинное дитя, но как она была похожа на Милану. Нет, не на ту Милану, которой она стала сейчас, мать ребёнка Путяты, жена тысяцкого, а на ту, которой была раньше, когда признавалась юному художнику в любви. Видение настолько захватило Ратмира, что он даже не прикоснулся к еде, когда другие уже приступили к трапезе. Но грубый толчок в плечо от Айрата заставил его опомниться и начать есть. Гарольд в это время уже хохотал над чем-то рядом с сотником и воеводой, и даже хмурый Всеволод улыбнулся его пошлым шуткам. Но когда скандинав вышел из-за стола, он был уже совсем не весел. От вина он теперь шатался из стороны в сторону и торопился по нужде на улицу. Многие богатыри уже были пьяны, это был не добрый знак. Благо, они не были вооружены, всё оружие и кольчуги остались в казарме. Ратмир тоже испил вина, это позволило ему избавиться от видения, которое никак не хотело пропадать. Тоска охватывала его, в то время как другие пили и смеялись. Однако вскоре все затихли, услышав на улице шум и ругань. Один из богатырей вышел посмотреть, а затем, запыхавшись, забежал обратно.

— Там… Гарольд….

Олег тут же вскочил с места и бегом направился на улицу, остальные побежали за ним. За спинами богатырей Ратмир с трудом разглядел скандинава с разбитой в кровь губой, возле которого на земле валялись два мужичка с разбитыми в кровь лицами.

— Что случилось, Гарольд? — спросил Олег.

— Да чёрт бы их побрал, сосунки, будут ещё указывать мне, где мне мочиться. Это же застава, чёрт бы её побрал. Как будто я никогда не бывал на заставах.

— Гарольд, здесь же женщины, дети. Будь добр, прошу тебя, держи свой отросток в штанах.

— Слушаюсь, сотник, — сплюнул кровью скандинав, — только не место бабам и малым на заставах.

— Пусть идёт спать, — произнёс Всеволод.

— Да, я отведу его, — согласился Олег, — вы тоже все расходитесь, — обратился он к богатырям, — хватит, отужинали уже.

И приобняв Гарольда за плечи, сотник повёл его за собой. А Ратмир снова увидел своё видение. Она стояла в стороне и наблюдала за происходящим. Заметив взгляд Ратмира, девушка повернулась и спешно начала уходить. Но он догнал её, хоть ещё и не знал, что сказать, но вино развязало ему язык.

— Прости нас, — говорил он, — это же Гарольд. С ним всегда так. А ведь он меня ещё учит ратному делу. Представляешь, каково мне его терпеть? А эти двоя, кто они, ты их знаешь?

— Это мои братья, — проговорила девушка.

— Братья? Родные?

— Нет. Они сыновья воеводы Всеволоды, я тоже его дочь, значит, для меня они — братья, хоть матери у нас и разные.

— Вот как. Тогда Гарольд точно зря погорячился. Но и им следовало думать, он же вдвое старше каждого из них. Сколько им лет, 16, 17?

— Игорю — 19, Вацлаву — 18.

— Ну вот, я и говорю. Гарольд, он же как скала, они бы ни за что с ним не справились.

— Чего тебе нужно, богатырь? — раздражённо остановилась вдруг девушка.

— Меня зовут — Ратмир, — проговорил он, — я лишь хотел… я… просто… а как твоё имя?

Но девушка лишь смерила его оценивающим взглядом, отвернулась и пошла своей дорогой. В этот момент Ратмир готов был провалиться сквозь землю, но вино помогло ему, и вскоре он уже почти забыл о той неумелой попытки завязать разговор. Юный художник, шатаясь, шёл в сторону богатырских казарм и вспоминал какую-то старую новгородскую песню, как вдруг услышал знакомый хриплый бас Гарольда.

— Он дурачит нас, этот старый собачий хвост, — твердил скандинав, — нужно проучить его, поставить на место.

Ратмир прижался к стене здания, чтобы его не заметили, и стал слушать.

— Да, слишком уж он заважничал, — соглашался Олег, — я всё пытался выяснить у него, куда пропадают гонцы. И знаешь, что он мне ответил? Говорит, может упыри их схватили. Говорит, в последнее время в округе развелось слишком много вурдалаков. Нападают на скот и на людей, пьют кровь. Представляешь? И даже не попытался объяснить, почему, не получая вестей из Новгорода, он ничего не предпринял, не захотел узнать причину. Скоро ведь сбор дани.

— Да, что-то здесь не ладно. Я тут тоже поспрашивал, и кое-что разнюхал. У этого пса, похоже, есть тут жена, да и ни одна. Всё как по языческим традициям. Волхвы, многожёнство. Думаю, здесь уже давно не христианская застава, если так дело пойдёт, сдаст нас Хрящ колдунам, а может и уже сдал.

— Да, возможно, и что же нам теперь делать? Объявим воеводу предателем, они нас передушат как котят, их тут слишком много. Будем просто ждать, придут колдуны, и нам всё равно придёт конец.

— Да, здесь нужно действовать аккуратно, — соглашался Гарольд. — Я вот что предлагаю. Раз гонцов схватили упыри, возьмём с собой воеводу и сотню его молодцов, и отправимся с ними по сёлам, якобы, чтобы устроить облаву на кровососов. Откажется, тогда уйдём, не отпустит, тогда уж придётся биться до конца. Бойцов здесь хороших не много, может, ещё и выстоим. Но он должен согласится. Этот же пёс боится, знает, что, если в ближайшее время не будет от нас вестей в Новгороде, сюда придёт Вольга со всем богатырским войском, и мало им не покажется.

— Да, Всеволод тут тоже будет действовать аккуратно. Но с ним нужно держать ухо востро, в любой момент он может нас сдать колдунам. А мы даже не знаем, здесь ли они. Надеюсь, чутьё Ратмира нам поможет, не случайно же у него этот дар.

— Я тебя умоляю, — расхохотался Гарольд.

— Ладно, пойдём спать, утро вечера мудренее.

И Ратмир услышал звук удаляющихся шагов. Страх сковал его живот, реальная опасть преследовала его, была совсем рядом. Он мог умереть, как и все богатыри. Вот так вот, глупо, среди чужих и не знакомых людей, никем не любимый и никому не нужный. От этих мыслей защемило в сердце. Юный художник не сразу продолжил путь, когда он вернулся, Олег и Гарольд уже лежали на лавках, спали, или делали вид, что спят. Ратмир лёг на первую свободную лавку. Спасть на соломе было не просто, но алкоголь сделал своё дело. Перед сном он видел образ Миланы, видел её улыбку, она смотрела ему в глаза, как не смотрел никто и никогда.

Глава 7. Село Гуляево

Он тоже смотрел в её глаза, не отрываясь, а кони несли их сани по снегу, спасаясь бегством от мороза. Её щёки раскраснелись, то ли от холода, то ли от смущения, на лице застыла милая улыбка. Они были совсем одни, рядом ни души. Ратмир потянулся к ней, чтобы поцеловать, она была так близка, он так скучал по ней. Но стоило ему заключить Милану в объятия, как она тут же оттолкнула его. Сердце юноши пронзила страшная боль. Сани уже не ехали, а почему-то стояли на месте. Княжна сошла с них, её длинная шуба тут же оказалась в снегу. Ратмир тянулся к ней, но теперь сани снова поехали. Он чувствовал холод, от которого начинал дрожать, а Милана всё отдалялась от него. Вот рядом с ней появился коренастый тысяцкий Путята, в расшитом золоте пальто, в меховой шапке и валенках. На руках у княжны теперь была новорожденная дочь, закутанная в меховое покрывало. На мгновение Ратмир отвернулся, чтобы посмотреть, куда он едет. Лошади несли его всё дальше и не собирались останавливаться. Художник стал искать вожжи, чтобы потянуть за них и остановить животных, но вожжей нигде не было. А когда Ратмир взглянул снова назад, здесь уже не было ни Миланы, ни Путяты, ни даже города, только холодная снежная пустыня, в которой одиноко завывала вьюга. Душа Ратмира так же выла от боли. Сани давно уже остановились, теперь он был в снежной пустыне, в холоде, совсем один, оставленный целым миром. Ему хотелось кричать, но у него не было голоса, ему хотелось идти, но ноги по пояс провалились в сугробы. Он был один и навсегда был обречён на одиночество. Но тут Ратмир почувствовал сильный толчок в бок. Конь лягнул его копытом, и художник упал на снег. Он взглянул на морду коня, которая заговорила хриплым человеческим голосом:

— Вставай же, Монашек, чёрт бы тебя побрал!

Ратмир мгновенно пришёл в себя. Он лежал под деревом, промокший до нитки и продрогший от недавнего дождя. Видимо, он так устал, что едва богатыри расположились на привал, как тут же заснул. Но долго поспать ему не дали. Нужно было продолжать путь, впереди было село Гуляево — одно из самых крупных поселений в окрестностях Змеиной Заставы. Больше всего хлеба поставлялось на заставу именно из этого села, и потом большая часть в виде дани отправлялась в Новгород. У Ратмира была почётная роль в этом походе, он был знаменосцем, а это значило, что помимо тяжелейших копья и щита он тащил с собой ещё огромную палку с развевающейся на сильно ветру тканью. На обрывке ткани был изображён всадник, поражающий копьём змея — знамя князя Владимира, которое теперь стало символом его власти во всей Киевской Державе. Конь под Ратмиром постоянно спотыкался или наоборот пускался в галоп, из-за чего знамя постоянно падало то вперёд, то назад, и нужно было прилагать не мало усилий, чтобы удержать его в руках. Были у их небольшого войска и другие знамёна, изображающие чёрный крест на белом фоне, что было символом богатырей. Многие богатыри из сотни Олега Медведя остались на Змеиной Заставе, в путь вышло около половины, но среди них был все, кого знал Ратмир. Самого юного художника хотели оставить на заставе, на Гарольд настоял на том, чтобы «Монашек на своей шкуре почувствовал походную жизнь». И вот шкура Ратмир уже испытала на себе жару и горячую кольчугу, затем проливной дождь с сильным ветром, теперь же погода снова становилась солнечной, тучи рассеивались. До Гуляева было уже рукой подать, и воевода Всеволод заметно беспокоился. Его людей в этом походе было на порядок больше, но вооружены они были значительно хуже. В кольчугах то там, то тут были видны дыры, у многих не было мечей, только копья, а щиты выглядели так убого, что казалось, будто достаточно одного удара, чтобы их расколоть. И, конечно же, оставляли желать лучшего кони, среди которых довольно редко попадались добрые жеребцы, в основном же были старые клячи. Из-за этого люди Всеволода существенно отставали от Новгородцев, особенно после дождя, когда начали застревать в грязи. Время от времени людям Олега приходилось останавливаться и дожидаться отстающих. Возможно, это и сыграло роковую роль. В село Гуляево новгородцы так же прибыли первыми. Здесь они и решили дождаться отстающих. Медленно они ехали по сельской улице, но не встретили здесь ни одной живой души, будто село вымерло.

— Не нравится мне это, — проговорил Гарольд.

— Может они все в поле? — предположил Олег, — а, может, попрятались от дождя.

— Возможно.

— Дождёмся Всеволода, пусть сведёт нас с местным головой.

И они остановились прямо посреди села, но слезать с коней не спешили. Ратмир осматривался по сторонам, пытаясь увидеть хоть какие-то признаки разумной жизни. Здесь было множество кур, копающихся когтями в земле и вылавливающих оттуда пищу, гусей, плескающихся в образовавшихся лужах, телят на верёвках, жующих влажную траву на лугах, но не было ни одного человека.

— Эй, хозяева! — прокричал Гарольд, — мы пришли с миром. Мы новгородские богатыри!

Никто не ответил, но на крыше одного из домов Ратмир заметил какое-то движение.

— Смотрите! — проговорил он.

— Вижу, — напрягся почему-то Филипп.

А в следующее мгновение прямо из соломенной крыши выбрался мужик в длинной рубахе с закатанными рукавами, в руках он держал длинную заострённую палку.

— В атаку! — прокричал он. И из других крыш стали выбираться точно такие же мужики. Одни так же держали в руках пики, другие — топоры. Они стали спрыгивать сверху на конных богатырей.

— Держись! — прокричал кто-то.

— Ах ты собака! — послышался голос Гарольда. Одним ударом копья он подловил в воздухе летящего на него мужика и насадил его на палку, словно какой-то гриб или кусок мяса, а потом так же равнодушно стряхнул истекающее кровью тело. Совсем рядом с Ратмиром богатырь вдруг свалился с коня. На него запрыгнул местный, а затем начал рубить несчастного топором. С полным ярости лицом он наносил удар за ударом, когда от лица богатыря уже почти ничего не осталось, а лицо мужика само было уже перепачкано кровью. Ратмир почувствовал, что живот его скрутило, подкатывала тошнота, он вцепился в гриву коня изо всех сил. Повсюду творилось что-то невообразимое. Люди убивали друг друга, резали, кололи, рубили. Большинство богатырей уже слезли с коней и сражались пешими, сомкнув щиты. Теперь к ним не легко было подступиться, они же легко из-за щита доставали своих врагом. Ратмир оказался внутри круга богатырей и чувствовал себя в безопасности. Но круг этот сужался, а мужики всё пребывали со всех сторон. Богатыри отчаянно сражались, но они были окружены.

— Слезай с коня! — прокричал Филипп, лицо его так же было перепачкано в крови. Только сейчас Ратмир заметил, что он единственный, кто ещё сидит на коня и не участвует в битве. На крик Филиппа обернулся Гарольд, и перепачканное в крови лицо его было полно лютой злобы.

— Быстро с коня, щенок! — прокричал он.

От его грозного вида у Ратмира снова скрутило в животе, но теперь больше от страха, чем от отвращения. И, преодолевая себя, дрожа всем телом, он принялся слезать с коня. Тело его оцепенело и не слушалось его, все силы будто куда-то в раз исчезли и осталась лишь какая-то странная слабость. В результате Ратмир не слез с коня, а свалился прямо в грязь и ушиб колено. Вставал он намеренно как можно медленней, но когда он выпрямился в полный рост, то чуть не был сметён спиной богатырей, который, отступая, наскочили на него. Ратмир сам не понял, как оказался в строю, щит к щиту с другими витязями. В этот момент один из мужиков топором словно крюком подхватил щит богатыря и потянул на себя. Щит вылетел, но мужик за эту выходку получил копьём в живот. Однако другой тут же появился на его месте ткнул богатыря пикой в шею. Кровь фонтаном брызнула из раны, богатырь рухнул на землю, но тут появились сразу двоя: Талмат и Госта. Один из них сражался с копьём, другой с мечом в руке. В паре они превращались в ужасную машину для убийства. Только и видно было, как под их ударами на землю падали отрубленные руки, ноги, головы или поражённые копьём мертвые тела. Ратмир почувствовал удар сразу двух пик по щиту. Двое мужиков одновременно напали на него и пытались убить, у него же едва хватало сил, чтобы держать щит.

— Их слишком много! — прокричал Олег.

— Знаю! — отвечал лишь Гарольд.

Ратмир вдруг почувствовал сильный удар вражеской пики в бок. Он не был ранен, кольчуга защитила его от удара, но страх настолько теперь охватил его, что он вдруг почувствовал неприятное тепло и сырость у себя в штанах. От страха Ратмир едва держался на ногах и постоянно отступал. Казалось, ещё мгновение, и его жизнь закончится, как жизни многих несчастных селян и нескольких несчастных богатырей, но тут появилась ещё одна группа всадников. На помощь подоспел Всеволод со своими богатырями. Они ударили в тыл врагу, и сельчане бросились в рассыпную. Натиск их ослаб, и Ратмир бросил щит, ставший невероятно тяжёлым. Он больше не мог сражаться, всё тело его сотрясалось от страха. Его спутники в этот момент уже преследовали отступающего врага, и вскоре рядом уже не оказалось никого. Ратмир сел на землю и закрыл лицо руками. В этот момент он совершенно не думал о том, как опасно вот так сидеть, и что с ним может случится. На мгновение он убрал ладони с лица, чтобы найти глазами своих товарищей, но кругом были лишь изуродованные трупы и части тел. Ратмир снова почувствовал неприятный комок в горле, а затем повалился на четвереньки и принялся изрыгать рвоту. На мгновение ему полегчало, он смог подняться на ноги и осмотреться. Богатыри уже возвращались обратно, победившие и перепачканные в крови. Гарольд шёл прямо к своему ученику.

— Жив, не ранен? — произнёс он, схватив за плечо Ратмира. Он осматривал юношу со всех сторон.

— Ба, да ты обмочился, и бледный как поганка.

Ратмир не отвечал ему ни слова. Гарольд же вдруг размахнулся и ударил его по лицу обратно стороной ладони. От удара юный художник почувствовал привкус крови на губах.

— Дурак! — прокричал Гарольд, — почему так плохо учился? Я же говорил тебе! С коня почему не слез, если и штаны испортил. Хоть не обделался? Вроде нет, и то хорошо. Эх ты, Монашек.

— Оставь его Гарольд, — послышался голос Филиппа, — он не в себе, разве не видишь? Ты много знаешь тех, кто не обмочился в своём первом бою?

— Я не обмочился, — гордо ответил Гарольд, — хотя, дело был в море, я был весь мокрый, никто бы и не заметил. Ладно, чёрт с ним, присматривай за ним, Филипп, а мне нужно тут кое с кем потолковать.

И скандинав ушёл, даже на спине кольчуга его была перепачкана в крови.

— Как ты? — спросил Филипп у Ратмира, — Я не знаю, почему они на нас напали. С ними невозможно было договориться, ты сам видел. Мы все могли сегодня погибнуть, но тебе повезло, ты даже не ранен, пойдём. Тебе бы помогло сейчас чего-нибудь выпить. Но вряд ли найдётся вино.

Приобняв юного художника за плечи, богатырь повёл его за собой.

В этот момент Олег и Гарольд уже говорили с воеводой Всеволодом.

— Нас чуть не прикончили всех. Ты где был? — кричал Гарольд.

— Я шёл за вами, и, если бы я шёл вместе с вами, возможно, нас всех перебили бы, — отвечал Всеволод.

— Ты прав, — проговорил Олег, — но мы совсем не похожи на упырей. Так почему же местные на нас напали? Ты чего-то не договариваешь, Всеволод. Как ты все эти годы с них дань собирал? Здесь же зреет самое настоящее восстание, бунт.

— Они сами платили по урокам, — отвечал Всеволод, — платили всегда в срок, волхвы в этом помогали. Но я к ним не ездил. А вы сами подумайте. Что мы тут устроили три года назад, когда бились с колдунами. Сколько простого народу полегло, пока мы грызли друг другу глотки. На Змеиной Заставе так и вовсе никого в живых не осталось. Народ это помнит и боится. А ещё боится колдунов, которые могут вернуться и упырей, которые здесь повсюду и ждут только темноты, чтобы выползти из своих нор и напасть. Народ здесь напуган, а мы пришли с ним с оружием и на конях.

— Нужно было прийти без оружия? — злобно усмехнулся Гарольд.

— Ладно, вот как мы поступим, — заговорил Олег, — на ночь останемся здесь. Подождём упырей. А там посмотрим. Через пару дней отправимся по другим сёлам, на юг. Если там будет тоже самое, тогда будет очевидно, что здесь зреет восстание, и пора приходить сюда с войском. Да, Талмат, Госта, подойдите. Для вас у меня будет особенное задание. Умойтесь, отдохните, а потом отправляйтесь к Волге. Поспрашивайте, поразнюхайте, в общем, выясните, не появлялись ли там где колдуны, и нет ли каких признаков их появления. Претворитесь торговцами или бродягами, или кем-нибудь ещё, сами придумайте, не мне вас учить. Как что-то узнаете, возвращайтесь на Змеиную Заставу, мы будет ждать вас там.

— Слушаюсь, воевода, — почти в один голос сказали братья-печенеги.

Богатыри решили остаться ночевать в Гуляеве. Ратмир с трудом пришёл в себя к вечеру и заставил себя поесть. Перед глазами ещё были картины той ужасной схватки. Вся жизнь словно пронеслась перед ним, и теперь только одна мысль могла позволить ему отвлечься от пережитых ужасов — мысль о Милане. Она держала его за руку, смотрела ему в глаза, она верила в него. Но и тут боль уколола в сердце Ратмира. Путята. Он наверняка даже не вздрогнул бы, окажись он в такой ситуации. Бывалый воин резал бы и колол, не задумываясь, и не только не опозорился бы в штаны, но своих противников заставил бы сделать от страха мокрое дело. Да, тысяцкий был могуч, и он был мужем Миланы. Ратмир перед ним был жалким червяком, и потому за это теперь ненавидел себя.

Глава 8. После боя

Бог услышал молитвы Ратмира, и эта ночь прошла относительно спокойно, упыри так и не появились. Единственное, что беспокоило юного художника — это преследовавшие его кошмары. Стоило ему закрыть глаза, как он видел сцены той ужасной бойни, отрубленные части тел, истекающих кровью мужиков, бьющихся на земле в смертельной агонии. Если Ратмиру и удавалось заснуть, то затем он быстро просыпался от ночных видений. В итоге он так и не смог выспаться и утром выглядел измученным и уставшим, к бледности лица добавились ещё красные глаза и вялость тела.

Ближе к обеду появился Айрат с довольным видом. На плече он нёс какую-то небольшую бочку.

— Что это? — удивился Ратмир, но Филипп, который был рядом, уже всё понял и снисходительно улыбнулся.

— Пиво, дружок, — отвечал Айрат, — отобрал у одного хуторского. Видимо, готовились к какому-то празднику. Но я нашёл их пиву лучшее применение.

Филипп в это время уже откуда-то достал три деревянных кружки. Айрат наклонил бочонок и стал, не спеша, наливать из отверстия сверху. Филипп отхлебнул первым.

— Холодное, — удовлетворённо проговорил он, — в погребе хранилось? Как же ты так нашёл его раньше Гарольда?

— Гарольд уже сутра лыка не вяжет, — усмехнулся Айрат, — достал какое-то пойло, от которого сразу даже не опьянел, а потом свалился как озимые. Оттащили его в избу, так он там весь пол заблевал.

Филипп рассмеялся в ответ и обратился к Ратмиру:

— Пей, Ратмир, надо.

Юный художник всё это время лишь держал в руках холодную кружку с безучастным видом. Но слова Филиппа словно пробудили его ото сна, и он отхлебнул кислой горечи. В животе от этого сразу прошёл холодок, в горле стало горько.

— Вот так, — проговорил Филипп, — а что Олег?

— А что Олег, весь день о чём-то спорит с Всеволодом, ему не до нас. С этой змеюкой нельзя расслабляться. Зря сотник отпустил Талмата и Госту, они бы нам пригодились против змеевцев.

— Перестань, — отвечал Филипп, — не хватало ещё богатырям друг друга поубивать. Такого ещё мир не знал.

Они ещё много о чём говорили, в основном о чём-то своём, чего Ратмир понять не мог, поскольку не знал тех людей, о которых пошла речь. Богатыри говорили так, будто юного художника и не было рядом, и его вполне устраивала такая роль невидимки. Он возникал из ниоткуда, когда пустел его стакан, наполнял его, а затем переливал его содержимое себе в утробу, которая в ответ раздражённо урчала. Вскоре все беды и ужасные видения начали отступать. Они лежали в луговой траве, под чистым небом, не видимые для целого мира, солнце согревало их своими лучами, и не было прекраснее момента, чем сейчас. Но богатыри сами взялись обсуждать недавнюю битву, напоминая о произошедшем уже опьяневшему юному товарищу.

— Я тебе говорю, эта змеюка специально не подошла сразу. — спорил Айрат, — Всеволод ждал, смотрел, чья возьмёт.

— Но наша так и не взяла, — не соглашался Филипп.

— Это потому что половина наших остались на заставе. Только это нас спасло. Иначе Всеволод легко позволил бы нам там подохнуть.

— Ну не знаю, он же всё-таки христианин.

— Да какой он к чёрту христианин? Он же разбойник, вспомни, сотник самого Никиты Кожемяки. Пока мы воевали с Усыней, эти псы тайно прокрались в Новгород и захватили его. Воспользовались отсутствием в городе войска. Помнишь? Вспоминай.

— Никита Кожемяка давно уже покаялся и всё равно был изгнан. Все его люди после той дерзкой вылазки приняли христианскую веру, они заслужили Божье прощение.

— Ага, а потом Вольга оставил Хряща на заставе, бессрочно. Здесь же даже города не было, стен не было. Как он жил здесь все эти года, этот старый многоженец?

— Как же это всё ужасно, — вмешался в разговор Ратмир, и богатыри умолкли, — Филипп, это же так не по-христиански. Любовь к ближнему, добро, и отрубленные руки. Нет, нет. Как звали того богатыря, которому разрубили лицо топором? У него была жена, дети, мать? Как бы хотелось забыть это, как страшный сон.

— Ратмир, я тебя понимаю, — отвечал Филипп, — но эти люди сами напали на слуг Божьих, они хотели нас убить и тем самым лишить себя спасения.

— Но почему, почему? — кричал Ратмир, чувствуя, как тяжелеет его язык, — почему нельзя было договориться? Почему всё должно быть так? Неужели мы, слуги Господа, не можем добром и милостью бороться против зла?

И, преодолевая горечь, он допил кружку до дна и повалился на спину.

— Да, брат, — произнёс Айрат, — ты действительно будто святой, тебе и впрямь надо идти в монахи.

— Я не святой, святых все любят, а меня не любит никто, — отвечал Ратмир, — что-то мне не хорошо.

— Давай-ка, — принялся толкать его богатырь, — ложись на бок, не лежи на спине, начнётся рвота, захлебнёшься собственной отрыжкой. Мерзкая смерть, я видел умерших так людей. Вонь от них стояла невыносимая. Давай, переворачивайся.

И Ратмир послушался его и позволил перевернуть себя на бок. Вскоре ему стало лучше, и он даже смог заснуть, на улице, под чистым небом. Но сон его был не долгим, вскоре он проснулся уже почти полностью трезвым. Филипп разбудил его, пора было возвращаться в село. Ратмир был самым трезвым в их дружеской компании и потому шёл посередине, поддерживая обоих приобнявших его богатырей. По дороге они наткнулись на Эдварда Хромого, он о чём-то спросил с местным мужиком, в то время как второй хуторской стоял в стороне, потупив взгляд.

— За что ты его бил палкой? — кричал каштанобородый варяг.

— Он мой раб, — отвечал мужик, — я могу с ним делать всё, что захочу.

— Ты такой же раб, как и он, раб Божий. И потому он такой же человек, оба вы свободны. И если ты не уважаешь нашего Бога, то клянусь, я с тебя шкуру спущу, собака.

— Если он не мой раб, то пусть живёт теперь, где хочет, а у меня дома больше не появляется.

И мужик пошёл прочь, повернувшись к Эдварду спиной. Такое поведение оскорбило скандинава, ноздри его расширились, глаза наполнились бешенством. Ещё мгновение, и он набросился бы на нечастного хуторянина, но тут его окликнул Ратмир.

— Эдвард, — прокричал он, — помоги.

Под тяжестью пьяных тел своих товарищей Ратмир согнулся в форме крюка и едва волочил ноги. Эдвард тут же подбежал к ним и положил руку Айрата себе на плечи.

— Вы чего так напились? — спросил он.

— А, чего, нельзя? — нападал Айрат.

— Чёрт бы вас побрал, вы что, в три горла всё выпили? Что-нибудь осталось?

— Немного осталось, — отвечал Филипп, — там была целая бочка пива.

— Где? — остановился Эдвард.

— Я тебе покажу, потом, — говорил Айрат, — а сейчас надо добраться до избы и прилечь, но сначала….

И с этими словами он принялся стягивать штаны, чтобы облегчить мочевой пузырь. Всё это время Эдвард продолжал придерживать его, можно было не сомневаться, что он не оставит Айрата, зная, что тому ведомо место нахождения пива. Ратмир и Филипп в это время ушли вперёд.

— Ты, молодец, Ратмир, — говорил богатырь, — не дал Эдварду выбить душу из того хуторянина. Но всё равно они страдают от нашего присутствия. Они же проклятые язычники. Я понимаю, ты не можешь это видеть, ты как ангел, упавший в грязь. Как вернёмся на заставу, я позабочусь о том, чтобы ты больше не увидел всех этих ужасов. Больше мы тебя в бой с собой не возьмём, не переживай. Всё закончится для тебя, как страшный сон. А до той поры ты уж потерпи. Ты мне чем-то напоминаешь моего покойного сына. Я тоже хотел оградить его от ужасов этого мира, но не смог уберечь. Он не умел сражаться и погиб одним из первых вместе с моей семьёй. Ну да будет, закрой уши, не слушай, что тебе говорит старый вояка, я знаю, эти слова расстроят тебя больше, чем теперь могут расстроить меня.

Ратмир уложил Филиппа спать и до вечера остался один. Он видел проснувшегося Гарольда, злого от страшного похмелья, который накинулся на тех крестьян, что дали ему это ужасное пойло и не предупредили и последствиях, видел Эдварда, страдающего от его трезвости, видел и других товарищей, которые совершенно бесцеремонно вмешивались в тихую размеренную жизнь крестьян, ломали их традиции, навязывали свою правду. Ближе к ночи Ратмир почувствовал тягу ко сну, он устал, словно после тяжёлого трудового дня и погрузился в забытье почти сразу же, как повалился в пуховую перину. Но и в эту ночь выспаться ему не удалось. На улице поднялся страшные переполох. Когда Ратмир выбежал во двор, то увидел уже многих товарищей, бегающих с копьями в руках.

— Держи его, держи! — кричали они.

— Что случилось? — спросил Ратмир.

— Упыри, они пришли, — послышался приближающийся голос Филиппа, — возьми копьё, приготовься.

Ратмир судорожно принялся отыскивать оружие. В темноте он так и не нашёл своей кольчуги и выскочил без неё. Но когда он оказался на улице с копьём в руке и щитом, здесь уже всё утихло. Богатыри вели на верёвке, как собаку существо, очень похожее на человека. Оно шло на двух ногах, борода и длинные волосы почти полностью скрывали в темноте его лицо, было видно лишь горящие зелёные глаза и огромные клыки, торчащие изо рта как у зверя. Пленник был почти гол, грязные обрывки ткани на его теле, не закрывающие даже срама, трудно было назвать одеждой. Но его нагота нисколько не смущала его, иногда он издавал дикий звериный рык и пытался вырваться, но тут же получал копьём по заду или по ногам.

— Никогда раньше не видел упырей, — произнёс Ратмир.

— Это не упыри, а упырь. Один. — злобным голосом заговорил Гарольд, — пытался выпить кровь из телёнка. А говорили, что здесь их пруд пруди. Видимо, Всеволод-собака дурит нас.

— Я сказал правду, свиное ты рыло, — послышался голос воеводы, — видимо, вы отпугнули этих тварей. Вести о вас уже за сто вёрст разлетелись, чудо, что ещё этот дурак не сбежал и попался нам.

— Что с ним теперь будет? — спрашивал Ратмир, ища глазами Филиппа.

— Я бы убил его на месте, — отвечал ему Гарольд, — но Олег не хочет, чтобы мы пачкались об такую погань. Он приготовил ему особенную казнь.

И Гарольд не соврал, уже на следующий день Ратмир смог своими глазами увидеть, как расправляются с упырями. Вурдалаки боялись солнечного света, и стоило им час провести на улице в летний день, как кожа их начинала краснеть и лопаться, появлялись язвы. Упырь мог так умирать очень долго, заживо сгнивая день за днём, но это для богатырей было слишком жестоко. Олег приказал привязать вурдалака к вбитому в землю деревянному столбу. Поскольку упырь провёл уже не мало времени на солнце, на теле у него уже появились первые признаки солнечной болезни. От этих язв вурдалак стал казаться ещё более мерзким, от него исходила жуткая вонь. Под столбом, к которому она был привязан, стали складывать ветки. Затем хуторяне развели огонь, и пламя быстро перешло на упыря. Вурдалак горел, извивался и кричал от боли, но огонь был беспощаден к нему.

— Знаю, это ужасно, — проговорил Филипп, — и самое ужасное, что это существо когда-то было человеком. Но оно было покусано вурдалаком и обратилось в их племя. С тех пор его душа потеряла шанс на спасение, он стал навеки проклятым.

— Но это не справедливо, — возмутился Ратмир, — у него не было выбора.

— Выбор есть всегда. Покусанный упырём человек может либо умереть, либо испить кровь другого существа. Если он сделает второе, он останется жить, раны его быстро будут заживать, ему будут не страшны болезни и старость. Но разум его помутиться, и вечная жажда крови завладеет им. По сути, это уже не жизнь. Упыри чем-то похожи с чародеями. Те тоже лишь однажды делают выбор, отказавшись навсегда от спасения. Они называют это инициацией, при инициации колдуны обязательно совершают жертвоприношение, убивают животное или даже раба. Упыри всё это донельзя упростили и извратили. Упырь может инициировать любого человека, в то время как чародей может сделать чародеем лишь того, в ком есть чародейская кровь. Упырь приносит в жертву того же, кого и обращает. Чаще всего их жертвы умирают. Вурдалакам не выгодно, чтобы их было слишком много. По этой же причине они чаще нападают на скот, чем на людей.

— А откуда вообще взялись упыри?

— О, это древняя история. Колдуны живут долго, но всё же умирают. Издревле они искали путь к бессмертию. Некоторым это удавалось, они совершали ритуал, умирали, а потом вставали из могил. Но их начинала мучить жажда крови, они теряли последнее человеческое, что в них было и становились изгнанниками даже среди чародеев. Чтобы не быть одинокими, они и стали обращать простых людей, которые обращали других людей, а те других, и так далее. Бывшие чародеи ещё сохраняют хоть какой-то разум, когда становятся упырями, а вот те, что были людьми, превращаются вот в такие вот жалкие создания.

К этому моменту вурдалак уже перестал сопротивляться своей судьбе и превратился в дымящуюся головешку. Запах обгоревшего мяса почему-то был противен. Ратмир почувствовал, как из живота снова поднимается неприятный комок, но вскоре богатыри начали расходиться, и их юного спутника не стошнило на этот раз.

— Завтра выступаем, — проговорил Олег, пока все не разошлись, — так что сильно не напивайтесь. Кто будет с похмелья, тот до полудня будет идти пешком за своим конём.

Глава 9. Село Пичаево

Церковное пение эхом разносилось по храму Преображения. Ратмир не знал ничего прекраснее этого чудесного многоголосья, и всё существо его трепетало от того, что он был частью этого великого действия, пел в хоре вместе с другими юными послушниками. Голос его был не плох, он даже научился играть на гуслях, и все отмечали, что у него хороших слух. Конечно, Ратмир не был хорошим певцом, и когда пел один, выходило как-то не складно, высокие ноты глохли, низкие становились похожими на рёв медведя, но здесь всё было иначе. Здесь его голос поддерживался множеством других голосов: грубых и нежных, мелодичных и не очень. Здесь его голос звучал как настоящая музыка, а эхо превращало его в поистине волшебную мелодию. Сердце трепетало от восторга, и было уже совсем не важно, что в эту ночь Ратмир плохо спал из-за кошмаров с преследовавшим его змеем, что совсем недавно его бросила любая и ему навсегда была перекрыта дорога в высшее общество, что недавно уехали греки-живописцы — единственные духовно близкие ему люди. Здесь юный художник занимался искусством, занимался тем, что ему действительно нравилось в высшем обществе. Казалось, ничто не может помешать ему наслаждаться этой возвышенностью, ничто не может напомнить ему, что высшее общество в лице княжны отвергло его и низвергло обратно в Людин Конец. Но тут лишь на мгновения Ратмир устремил свой взор на прихожан церкви, и голос его вдруг затих. Здесь был Путята. Тысяцкий редко заходил в храм на службу, видимо, был очень занят, а, возможно, считал это слишком скучным, но его присутствие в мгновение ока заглушило трепет в душе юного послушника. Ратмир почувствовал, как ненависть поднимается у него из груди, почувствовал, что его враг здесь, совсем рядом, и вряд ли будет другой шанс достать его.

— Ратмир, — послышался голос отца Феодосия, — ты чего замолчал?

— Прости, владыка, — произнёс послушник, — мне что-то не хорошо. Горло болит, застудил, наверное.

— Ладно, иди, помоги Луке очистить подсвечники. А то народу больно много, свечи уже ставить некуда.

С трудом сдерживая радость, Ратмир пошёл выполнять задание монаха. Но что делать дальше? Он приблизился к своей цели, но его противник был здесь ни один. Путята пришёл без семьи, хоть это хорошо, но рядом с ними были люди из его ополчения. Как заставить его сразиться с послушником, и как одолеть этого, хоть и не молодого, но крепкого воина? Вопросов было слишком много, и Ратмир, не зная, как на них ответить, с тревожным видом очищал подсвечники, доставал старые, уже почти догоревшие до конца свечи, освобождал место для новых. Он лихорадочно пытался что-то придумать, но ничего не приходило в голову. Как бы поступили мальчишки из Людина Конца, будь они на его месте? Он видел их склоки множество раз и даже сам пару раз безуспешно в них участвовал, однажды ему даже сломали нос, но это было ещё до его поселения в Неревском конце Новгорода. Но вот Путята шепнул что-то на ухо одному ратнику из ополчения и направился к выходу. Он уходил, никто и не надеялся, что он отстоит всю службу до конца. Ратмир набрался смелости, вспомнил все свои драки, количество которых можно было пересчитать по пальцам одной руки, и пошёл вперёд, так и не решив, что делать дальше. Он столкнулся с Путятой прямо у входа и чуть было не упал.

— Ты чего, с ума сошёл? — прокричал тысяцкий.

— Я…я…— замямлил Ратмир.

— Смотри, куда идёшь, мальчик.

— Это ты смотри, куда идёшь, — бросил ему Ратмир, удивляясь собственной дерзости.

— Что? — злобно нахмурился Путята.

— Ты меня чуть с ног сбил, бычара, — поднимался на ноги Ратмир. В следующее мгновение чья-то огромная рука схватила его за горло и потащила как игрушку.

— Как ты меня назвал? — взглянул на него Путята, — тебе жить надоело, щенок?

— Хочешь меня убить? Давай, попробуй, — наступал послушник.

— Ратмир, — послышался вдруг строгий голос отца Феодосия, — как смеешь ты дерзить нашему тысяцкому? Прошу простить его, владыка. Он немного не в себе, умом тронулся в последнее время, видения какие-то ему мерещатся.

— А, да ты дурачок, — снисходительно отпустил его Путята, — тогда всё понятно. Ну ты, владыка, осторожнее со своими дураками, не подпускай их к мирным людям. Прости, что ухожу, дела у меня, не могу остаться.

И Путята переступил порог храма и вскоре совсем исчез из виду.

— Ты чего вытворяешь? — взглянул на Ратмира отец Феодосий.

— Я же рассказывал тебе, владыка, — произнёс послушник, — он взял в жёны…

— Нет, ты чего вытворяешь? Ты что, хотел сразиться с тысяцким, прямо здесь, в храме? Ещё одна такая выходка, и больше в храм я тебя не пущу. А сейчас иди, сделай сорок поклонов, прочитай десять раз «Отче наш» и хорошенько подумай, что ты сделал.

Ратмиру ничего не оставалось, как подчиниться. Он был унижен и опозорен. Отец Феодосий не верил в него и, конечно же, не поддержал его в борьбе против Путяты. Для него это были лишь греховные устремления плоти, посланные Сатаной. В поведении Ратмира он видел лишь плотское желание женщины и плотское стремление овладеть её. Юный послушник не мог объяснить, что желания его намного выше плоти, что, возможно, через любовь к женщине он и хочет испытать вообще всю мощь и красоту любви, которая есть Бог. Почему-то сейчас, на пути в село Пичаево Ратмиру вспомнился именно этот момент из его прошлого. Он не любил об этом вспоминать, воспоминания причиняли ему боль, и всё же именно тогда, после того дня Ратмир понял, что он не воин, что любое желание женщины — это грех, как и любое насилие и любой вызов тому, кто сильнее. Теперь же ему предстояло сражаться. Из села выходила толпа вооружённых мужиков. Всем хотелось верить, что это не повториться, что в этот раз всё будет иначе, но хуторяне наверняка уже услышали о том, что случилось в Гуляево. Услышали о расправах, о пьянстве, последовавшем за этим, о сожительстве некоторых богатырей со вдовами убитых. Ведь некоторые зажиточные хуторяне были многоженцами, а, значит, по христианским меркам, не имели законных жён вообще, а потому каждая жена язычника в их глазах превращалась в падшую женщину. Конечно, далеко не в глазах всех богатырей, лишь таких как Эдвард Хромой или Гарольд, или печенегов Талмата и Госты, отец которых сам имел множество жён, но сыновья уже давно забыли смысл многожёнства и видели в этом лишь развлечение. Но жители села Пичаева совсем не слышали о убитом упыре, поскольку зверь этот был один, и этот добрый поступок в их глазах совсем не делал богатырей друзьями. И всё же, всем хотелось верить, что Всеволод Хрящ сможет договориться с местными, рассказать про убитого упыря и уверить всех в честности своих намерений. Воеводе даже позволили проехать вперёд без знамён, как он просил. Но чем больше богатыри наблюдали за его беседой с мужиками, тем больше понимали, что что-то идёт не так. Вот один из мужиков, наконец, замахнулся топором и с шумом ударил по щиту воеводы.

— В атаку! — тут же скомандовал Олег, и уже спешившиеся богатыри побежали по луговой траве, достающей им до колен.

Ратмир с одной стороны бежал рядом с Гарольдом, с другой — держался Айрата и Филиппа, стараясь на отставать. Он уже мог удержать в руке щит, но копьё всё равно висело и было выставлено вперёд намного меньше, чем у других витязей. Возможно, это и спасло поначалу Ратмира, поскольку он всё-таки отстал и, стоя за богатырскими спинами, услышал, как огромные камни барабанят по щитам. У каждого второго хуторянин в руке была праща, которой он запускал камни с огромной силой. Это были не те мелкие камешки, которыми пастухи гоняли свой скот, теперь пращи заряжались настоящими валунами. Богатыри закрыли головы щитами и медленно шли вперёд. Ратмир чувствовал, как нервная дрожь начинает одолевать его, но старался этому не поддаваться. «Скоро всё закончится, — твердил он про себя, — Их мало, нас больше, в прошлый раз всё закончилось быстро, и в этот раз будет не долго»

— Бам!

Огромный камень угодил ему по щиту и словно вернул Ратмира в реальность. Первые ряды богатырской дружины уже добрались до своих врагов, Всеволод в это время уже успел уйти к своим. Бойня была в самом разгаре. Гарольд словно крюком зацепил одного мужика своим копьём и тащил на себя. Хуторянин бился и сопротивлялся, но вскоре палица Эдварда размозжила ему череп.

— Ко мне, сукины дети! — закричал Гарольд, и хуторяне попятились от него назад. Казалось, ещё немного, и они сдадутся, Ратмир молился об этом, но несчастные ещё сопротивлялись. Богатыри уже пробивались вглубь хуторского ополчения, и, чем дальше они заходили, тем больше рассеивались, гоняясь за мужиками. В какой-то момент Ратмир вдруг понял, что впереди него нет никого, кроме озлобленных хуторян. Он стоял на месте, не решаясь напасть, мужики тоже не спешили идти в атаку, опасаясь вооружённого, хорошо защищённого витязя. Но вот огромный камень вылетел из толпы. Ратмир почувствовал сильный удар по голове, железный шлеп словно вмялся в его лоб. Послушник упал на землю, в глазах у него помутнело, по лицу текло что-то липкое. С ужасом Ратмир увидел, как на кончике его носа набухает капля крови. Последний раз он видел столько своей крови, когда ему сломали в детстве нос. Когда муть прошла, Ратмир увидел сначала бегущего к нему издалека Айрата, а зачем почувствовал чью-то тяжёлую ногу у себя на груди. Хуторянин злобно что-то твердил на незнакомом языке, в руке у него был кинжал.

— Нет, нет, — взмолился Ратмир, — прошу тебя, пощади.

Но в следующий момент острое лезвие уже устремилось к его шее. Ратмир с силой прижал подбородок к груди, и кинжал резанул его по лицу, разрезал губы. Послушник вскрикнул от страшной боли, шея его снова открылась для удара, но тут грудь хуторянина пробило копьё, и он отлетел в сторону.

— Живой? — склонился над раненным Айрат, — Чёрт бы тебя побрал, неужели так трудно держаться рядом со мной и Филиппом? Вставай давай.

Он подал Ратмиру руку, и тот поднялся на ноги. Послушник взглянул на хуторянина, который хотел его убить. Тот лежал на земле, истекая кровью, из живота его торчало огромное копьё, слово пчелиное жало. Но лицо хуторянина было полно злобы, он всё твердил какие-то ругательства на своём языке и пытался встать. Выходило не очень, мужик лишь приподнимался на лопатках, напрягая ноги, и снова падал на землю. И так раз за разом, судорожно пытался встать, не осознавая, что уже мёртв, выкрикивал одно и тоже на своём языке, лицо его была напряжено, а штаны уже были мокрыми. И вдруг неожиданно этот умирающий истекающий кровью хуторянин… запел песню. Ратмир не понимал слов, он лишь видел картину звучного хриплого пения умирающего, видел, что выражение лица Айрата как-то странно изменилось, видимо, его тоже ужаснуло это зрелище. Ратмир никогда бы не смог спеть так красиво, не смотря на годы пения в церковном хоре. Голос мужика разносился эхом, хуторянин никак не хотел умирать, хоть рана его была и смертельна, он был как муха с оторванными крыльями и лапами, как бабочка, заживо приколотая в гербарий. Ратмир почувствовал, что голова его закружилась, он снова потерял равновесие и рухнул в обморок.

Глава 10. Выживший

Весной в саду пахло просто невообразимо приятно, и потому в эту пору Ратмир и Милана чаще всего проводили время именно здесь. Кони по грязи с трудом довозили их повозку до места, но, когда княжна и её юный страж оказывались в саду, это уже не могло их беспокоить. На деревьях совсем недавно распустились почки, в разные голоса запели птицы, ловко перескакивающие с ветки на ветку. Ветер был прохладный, но приятный, а редкие облака на чистом голубом небе напоминали пуховые перины для богов. Всё здесь было прекрасно: и запахи, и распустившиеся на ветках цветы, и она. Укутанная в расшитый платок и тёплое платье, княжна устремила свои большие голубые газа в небо. Ратмир же в голубизне её глаз видел больше неба, чем у себя над головой, в лице её видел больше весны, чем вокруг. Свежий ветер играл с её волосами, и в этот момент Ратмир больше всего завидовал ветру, при каждом вздохе её грудь высоко поднималась. О, она специально дышала как можно глубже, чтобы уловить все чудесные весенние запахи, и, возможно, Милана даже не представляла, как она прекрасна, как совершенна и в этот момент. Она позволяла ему любоваться собой, но не долго.

— Сыграй что-нибудь, — попросила она.

— Я ещё мало что умею, — отпирался Ратмир.

— Ну, давай же, — нежным кокетливым голоском просила она и толкала его плечом. И Ратмир брал гусли, которые совсем недавно были куплены им на торжище и ещё пахли древесиной, и начинал перебирать струны. Это было проще, чем могло показаться, но юный художник боялся, что она слышала музыку настоящих гусляров, которые играют на княжеских праздниках и рассказывают под музыку всякие старинные байки. Ратмир не был сказителем, не был и музыкантом, но он старался как мог, и, казалось, его мелодия очень хорошо вписывался в этот весенний пейзаж. Он просто перебирал струны, иногда меняя манеру перебора и любовался на княжну, смотрящую в небо. Было в её взгляде что-то неземное, что-то не от мира сего, но это вовсе не делало её хуже. Милана щурилась на солнце, и от этого ещё больше походила на милое дитя. Её странности и причуды забавляли Ратмира.

— Смотри, — говорила она, — вон, видишь, жар-птица.

— Где, — смотрел в небо Ратмир.

— Вот же, смотри. Перья, большой хвост, клюв. Разве не похоже?

Действительно, облако чем-то по форме было похоже на птицу. Но почему именно на жар-птицу, Ратмир взять в толк не мог, да и не пытался. Он лишь улыбнулся и согласился с ней.

— Взгляни, — продолжил он, — а вот это словно дружина идёт.

— Какая-то маленькая дружина, — премило улыбалась Милана, глядя на облако с дюжиной похожих на витязей в строю сгущений.

— Ты играй, играй, — говорила княжна, — у тебя так хорошо получается.

Эти слова согревали душу Ратмиру, и он продолжал перебирать струны.

— Нельзя передать, как чудесно играть вот так для тебя, — говорил он, — быть для тебя полезным, даже в таких мелочах.

И снова ему удалось вызвать её улыбку с долей смущения. Милане было одновременно и неловко и приятно, но всё же больше приятно. Ратмир ласкал её слух и был счастлив находиться рядом с ней.

— Знаешь, что я думаю, — вновь заговорила она, — эту усики у тебя под носом, они совсем тебе не идут, их надо сбрить.

— Хочешь, чтобы я брил лицо? — удивлённо спросил Ратмир.

— Да, а почему нет? У тебя красивое лицо, зачем прятать его под бородой?

— Красивое лицо? — улыбался теперь Ратмир, — И что же в нём красивого? Все монахи, художники, даже твой брат — князь, все носят бороды.

— У моего брата борода совсем не большая, — не сдавалась девушка, — он стрижёт её, чтобы слишком не выросла.

— Посмотри, у меня нос немного кривой, — говорил Ратмир, — мне его сломали в драке. Разве такое лицо может быть красивым?

— Правда? — забеспокоилась Милана, лицо её выражало искреннюю жалость, — как это случилось?

— Обычная драка в Людином Конце. Я и другие ребята играли с мальчишками старше, вдруг налетели другие, стали бить старших, и нам досталось. Я швырнул в одного грязью, прям в глаз ему попал. За это он и дал мне по носу.

— Какой ужас, — тревожилась княжна.

-Да, там ужасное место, — говорил Ратмир, — люди с детства не знают любви, но знают тяжёлый труд и постоянные склоки друг с другом. Мне тогда было всего 13 лет, как выяснилось, старшие, с которыми мы играли, воровали рыбу из сетей, а те, что напали ни них, были сыновья рыбаков. Я с радостью забыл бы обо всём, что там было. Многое я и так не помню. А рядом с тобой я вообще забываю всё плохое. Жизнь прекрасна, а жизнь рядом с тобой — это счастье.

И снова он смог вызвать улыбку на её лице. Милана взяла его за руку и взглянула в глаза, как часто любила делать.

— И всё же, усы надо сбрить, — отворачивалась она.

— Да я даже и не умею, — всё ещё сопротивлялся Ратмир, — порежу ещё себе лицо, тогда точно придётся носить бороду.

Её рука была ещё в его руке, и он прижался к ней губами, стал целовать пальцы, каждый пальчик, видел нежность в её глазах и милую улыбку на лице. Она запускала ему пальцы в волосы, он целовал её ладонь, задерживал её руку у себя на лице и снова и снова целовал мягкую белую ладонь. Красивое лицо. У него красивое лицо. А он и не знал. Нужно было непременно сбрить пушок под носом, чтобы продолжать нравиться ей. Она, совершеннейшее создание на свете, прекраснее которого он не знает, считает его красивым и гладит его по длинным волосам.

— Ну хватит, — капризным голосом заговорила она, — сюда идут.

И они вновь отпряли друг от друга, как делали уже множество раз, и сидели как ни в чём не было, хоть и любой, кто когда-нибудь любил, легко разглядел бы нежность в их глазах.

Красивое лицо. Теперь он смотрел в кадушку с водой и видел огромную резаную рану, наскоро зашитую серыми нитками. Нижняя и верхняя губа были порваны, теперь они выглядели кривыми, левая сторона лица будто застыла в гримасе отвращения. Неужели с этим ужасным шрамом он проживёт весь остаток жизни? Ратмир не мог в это поверить и продолжал пристально вглядываться в свои кривые губы. На голове у него была затянута тугая повязка, видимо, богатыри сочли, что у него был сильно пробит череп. Если бы не было железного шлема, теперь погнутого и дырявого, возможно, так бы оно и было. Ратмир плохо помнил, как его притащили в избу, с трудом вспоминал отступление хуторян. Но теперь художник снова был в безопасности, хоть ужасные образы не переставали преследовать его. Дверь с скрипом открылась, и в комнату вошёл Филипп.

— Ну как ты? — произнёс он.

— Мне, наверное, очень повезло.

— Да. Это уж точно. Ты выжил, Айрат спас тебя. Теперь ты его должник. Хотя, по совести, спасти тебя должен был Гарольд, ведь ты его ученик. Но варяг, наверное, был занят в этот момент, убивал кого-то из местных.

— Филипп, — печально опустил взор Ратмир, — моё лицо….

— Ерунда, почти ничего не видно под щетиной. Отрастишь бороду побольше, и вообще никто не разглядит. У меня тоже есть шрамы на лице, один на щеке — огромный, мне его оставило копьё одного чародея. Ударил бы чуть правее, и пробил бы мне голову. Пойдём, поедим. Мы уже достали припасы местных. Ты есть-то сможешь?

— С такими ранами это будет просто, — улыбнулся Ратмир, но тут же нахмурился, улыбка причинила ему новую боль.

Не успели они выйти из избы, как им встретился Гарольд. С серьёзным видом он пошёл прямо на них, взял Ратмира грубо рукой за подбородок, повернул его голову в одну сторону, затем в другую и вдруг засмеялся всем своим существом.

— Красавец, — произнёс скандинав, — А ты живуч, собака.

И с этими словами он с силой обхватил Ратмира рукой за плечи и так в обнимку пошёл с ним дальше.

— Это ничего, — говорил Гарольд, — главное, что не обмочился в этот раз. В штаны мочиться — это совсем не дело, не по-богатырски. Ну да ладно, забыли, на тебе всё заживает как на собаке. Кстати, я вижу, у тебя на лице уже есть шрам, только сейчас заметил. На носу, откуда он? Тебе ломали нос?

— Да, давно это было, мне было 15 лет, — отвечал Ратмир, — мой отец тогда только умер, есть было нечего, мальчишки подговорили меня воровать рыбу из сетей рыбаков. В первый раз всё прошло, как по маслу, а во-второй раз нас уже ждали.

— Ну а что дальше, рассказывай, — оживился Гарольд.

— Ну и дали мне в нос.

— А ты что? В штаны помочился. Хе-хе.

— Нет, я взял кусок грязи и залепил гаду в глаз. На время он ослеп, а я набросился сзади и начал душить. Когда меня оттащили от него, он уже был без сознания. Я думал, что он умер, но Бог спас меня, я не стал убийцей.

— Ха, а ты, оказывается, не такой уж святоша, как я думал. Или нет, Монашек? Ты не врёшь мне.

На мгновение Ратмир уловил укоризненный взгляд Филиппа.

— Я этим не горжусь, — заговорил художник, — это было ещё до того, как я принял послушание.

Наконец, они пришли, и Гарольд отпустил своего ученика. В избе Ратмир встретил Айрата, который встретил его радостными объятиями. Все здесь встречали художника радостными возгласами. Первое ранение, сильный шрам, и он, выжил, пережил уже свой второй бой, хоть ему прочили смерть ещё в первом.

За большим дубовым столом собрались уже почти все богатыри, кроме тяжело раненных и умирающих, которых сложили в отдельной избе. Олег, как обычно, сидел рядом с Всеволодом. Недовольное лицо воеводы теперь было похоже на сморщившийся сухофрукт. Очевидно, он уже сутра успел о чём-то повздорить с сотником. Но Олег, как и всегда, снова взял верх, по крайней мере, вид у него было не такой недовольный. Местные женщины подавали богатырям мясо и яйца, принесли горячего хлеба и мёда, поставили кувшины с квасом и вином. Вина по настоянию Всеволода было не много.

— Товарищи, — поднялся с места Олег с деревянной кружкой в руке, — воевода Вольга дал нам не лёгкое поручение. На этой земле зреет восстание, а мы знаем, что в любой момент могут вернуться колдуны. Если повториться то, что было три года назад, когда по всей новгородской земле хуторяне шли за колдунами, когда в Новгороде наступил голод и разбои, то мы больше не можем считать себя богатырями. Мы должны продолжить свой не лёгкий путь. Мы заглянем в другие сёла близ Змеиной Заставы и подавим восстания хуторян в самом зародыше. И когда здесь появятся колдуны, мы будет ждать их на заставе, уверенные, что нас не предадут местные. И дождёмся помощи из Новгорода.

— Что ж, желаю вам удачи, — поднялся вдруг Всеволод, — я же со своими людьми возвращаюсь на заставу. Воевать против простых землепашцев я не буду. Вы, новгородские суки, никогда не знали крестьянского труда, я же сам из крестьян, и я больше не буду воевать против своих.

Лицо Олега покраснело от ярости, желваки напряглись, а деревянная кружка, казалось, вот-вот лопнет у него в руке, выплеснув своё содержимое на стол.

— Ты нарушишь приказ воеводы Вольги? — сквозь зубы проговорил он.

— Ты не воевода Вольга. Ты лишь сотник. А воевода здесь я. И если хочешь спокойно жить на моей заставе, советую покориться. С колдунами же нам помогут справиться волхвы. Они такие же чародеи, они почувствуют приближение колдунов и обо всём мне доложат. Пойдём, братцы, нам пора домой.

И с этими словами Всеволод вышел из-за стола, и больше половины богатырей поднялись и последовали за ним. Олег сел на лавку, с трудом разжал зубы, чтобы испить из кружки вина.

— Ну, что будем делать, сотник? — спросил Гарольд.

— Разве не понятно? Мы возвращаемся на Змеиную Заставу.

Глава 11. Живопись

Ратмир стоял в сером песке и боялся пошевелиться. Страх сковал всё его тело. Он молча наблюдал за тем, как огромные шершавые змею прокладывают себе путь по этому песку. Они были ни на что не похожи, их уродливые змеиные тела были словно искусственно приделаны к такому де чешуйчатому туловище. Сверху чешуя была чёрной, как земля, снизу белой. Туловище с тремя змеиными шеями и головами имело и четыре когтистых лапы, которые и помогали ему перемещаться. Змеи на этот туловище как-то неестественно извивались, будто хотело оторваться и уползти, и в то же время словно принюхивались и искали что-то. Ратмир в деталях мог разглядеть это ужасное существо. Чешуя на его теле и шеях была значительно грубее и мельче, чем у обычных змей, под каждой из голов свисал морщинистый подбородок, на головах же были многочисленный шишки, похожие на рога, которые выступали даже на выпуклых лбах. Всё это делало существо больше похожим на сухопутную ящерицу, и всё же было в нём что-то и от водной стихии, что чувствовалось сразу. Возможно, уродца выдавали зелёные глаза, покрытые специальной пеленой, какая была у рыб и позволяла им видеть в воде. На змеиных шеях поблёскивала какая-то слизь, какую нельзя увидеть у сухопутных ящериц, но которая постоянно присутствует не теле у змей. И всё же, это существо принадлежало не только водной стихии. Было что-то ещё, что Ратмир пока никак не мог разглядеть. Он не мог понять, зачем змеям такие грубые головы, такие мощные и многочисленные зубы в пастях и, конечно же, странные кадыки. Юный художник видел это существо в мельчайших деталях и при желании смог бы изобразить его, но сейчас он застыл как в копанный, боялся издать даже малейший звук, готов был закопаться в этот странный серый песок, лишь бы существо не заметило его и не разорвало, как игрушку.

— О, это ты, Монашек? — послышался позади знакомый хриплый бас, — тебе что, жить надоело?

Ратмир в ужасе обернулся, ожидая увидеть Гарольда, но вместе этого разглядел Путяту. Послушника мало беспокоило, почему тысяцкий говорил голосом Гарольда, он с дрожью ужаса повернул голову обратно, и увидел, что все шесть мерзких зелёных глаз отвратительного существа смотрят теперь на него. Одна из змеиных голов открыла свою розовую пасть и вдруг… заговорила человеческими словами, хоть и грубым, больше похожим на рык голосом:

— Придут печенеги — погибнет застава. И змеи тогда победят.

— Нет, нет, — в ужасе дрожал Ратмир. Он не мог пошевелиться, застыл в оцепенении и чувствовал лишь дикий ужас перед мерзким созданием, подобным при этом человеку. Вокруг монстра же возникло едва заметное белое свечение, существо шаркнуло когтистой лапой и вдруг взмыло в воздух. Ратмир чувствовал, как всё больше уходит в песок. Песка уже было ему по колено, и он продолжал тонуть. Но юный послушник был даже рад утонуть в этом песке, чтобы не видеть этих неестественно парящих в воздухе змей с туловищем ящерицы. А существо неспешно делало круги на небе, осматривая местность, и, наконец, начало снижаться. Путята был ещё здесь, но теперь он держал в руке свой меч, лицо его приняло воинственное выражение. Ещё мгновение, и, казалось, он сам бросится навстречу мерзкому монстру. Но этого делать не пришлось. Чудовище снижалось прямо на Путяту. Тысяцкий замахнулся, но не достал лезвием врага: монстр был слишком высоко. Существо парило прямо над Путятой и никак не хотело снижаться. Ратмир увидел, что все три змеиных голов сделали глубокий вдох, и огромная чешуйчатая грудь стала ещё больше раза в два. И затем из ноздрей всех трёх змеиных голосов вырвались струи жёлтого пламени и устремились на Путяту. Тысяцкий вскрикнул от ужасной боли, лихорадочно замахал мечом, но это было бесполезно. Он горел, слово факел, а монстр всё извергал пламя. В какой-то момент Ратмир почувствовал, что чувство ужаса на мгновение пропало и сменилось чувством удовольствия. Ему почему-то нравилось наблюдать, как сгорает заживо Путята, постепенно превращаясь в чёрный горящую головешку. Но даже когда всё тело тысяцкого обуглилось, когда на нём нельзя было различить никаких признаков одежды или кожи, он всё равно продолжал издавать крик боли, исходящий откуда-то из самого нутра. Наконец, ужасная казнь закончилась. Пламя потухло, на месте, где только что стоял тысяцкий, появилась дымящаяся горста серого песка. И тут новая волна ужаса охватила Ратмира. Он понял, что это за серый песок, затягивающий его всё глубже, понял, что всё эти есть прах сотен, возможно, тысяч заживо сожжённых людей. Праха было невообразимо много, он был повсюду. И Ратмир почувствовал невероятное отчаяние от того, что вот-вот и сам превратиться в эту горстку праха. Вся его любовь, все его страдания и устремления, все чудесные воспоминания о Милане станут лишь горсткой праха посреди таких же гор. Ратмир лихорадочно пытался выбраться, но, чем больше он двигался, тем быстрее тонул в прахе. А монстр тем временем уже приближался, на этот раз он спустился на землю, сел прямо в серый песок напротив напуганного до смерти послушника.

— Нет, нет, — молил лишь Ратмир, — Почему? Кто ты? Что ты?

— Я — Змей Горыныч, — отвечали в один голос мерзкие пасти монстра, — и я уже близко.

А затем он стала набираться воздух в грудь. Ратмир вырывался изо всех сил, кричал и молился, но это было бесполезно. В следующее мгновение три огненных струи устремились прямо на него.

— Не-е-ет! — прокричал Ратмир и вдруг почувствовал пуховую перину, мокрое от пота одеяло, бревенчатые стены. Он был жив, это был всего лишь кошмарный сон.

— Чего разорался? — произнёс кто-то из богатырей.

— Опять твой змей? — раздался в темноте голос Филиппа.

— Да, он называет себя Змеем Горынычем. Наверное, потому, что он будто горит и сам извергает огонь.

Оставаться здесь Ратмир больше не мог и отправился на улицу. На дворе уже занимался рассвет, небо становилось тёмно-синим, звезды на нём почти все исчезли. Ратмир чувствовал невыносимый жар, будто он продолжал ещё гореть изнутри. Рядом с избой стояла наполненная водой поилка для лошадей, в неё послушник опустил руки и к своему удивлению увидел поднимающийся кверху пар. Понемногу жар начинал спадать. Ратмир не понимал, что происходит, но ложиться снова спать боялся. Вот уже шёл третий день, как богатыри вернулись на змеиную заставу, и всё это время его мучили кошмары. Однако сегодняшний кошмар был особенно ужасен, сегодня он вдруг начал воплощаться в реальности. Ратмир и впрямь начинал гореть и не понимал, что с ним происходит. Лишь одно могло успокоить юного художника, и все пять дней он предавался этому успокоению сполна, радуясь, что ничто не отнимает его времени. Ратмир вернулся в избу и взял оттуда небольшую сумку из мешковатой ткани. Набросив её на плечо, он направился к задним воротам заставы. Ворота эти почти всегда были открыты, поскольку располагались рядом с рекой — притоком могучей Волги. Сюда приплывали торговые корабли, а вода весной поднималась под самые городские стены. Змеиная застава была расположена очень удачно, хоть и проверить это до сих не было никакой возможности: на заставу ещё никто не нападал с момента её основания. Ратмир сел на небольшом холмике, покрытом травой, позади него были лишь городские стены, покрытые водорослями у своего основания, впереди — бескрайнее небо и заросли камышей у берега, а дальше медленно текущая вода. Ничто не могло помешать юному художнику заняться своим делом, и он достал белые дощечки, достал флаконы с порошками разных цветов, сделанные им ещё под Новгородом, и стал делать палитру. Пока смешивал порошки с водой и друг с другом, пытаясь добиться нужных цветов, прошло не мало времени, солнце уже значительно поднялось над горизонтом, а потому с мечтой отобразить на дощечках столь волшебный рассвет сегодня пришлось распрощаться. Но это не сильно огорчало Ратмира. Он понимал, что всё равно не сможет изобразить такой красоты, для этого его палитра была слишком бедна, а, возможно, и сами дощечки плохо подходили для настоящей реалистичной живописи. Но другого материала, на котором было можно писать, Ратмир не знал. Не так давно он узнал о существовании пергамента и записей на ней, но пергамент — это не бумага, на нём можно было писать лишь чёрными чернилами, про хост же он не слышал никогда. В уме юный художник всегда пытался себе представить, что бы могло заменить деревянные дощечки, но для этого ему не хватало знаний. И снова пришлось смириться, как всегда, и пытаться изобразить хоть как-то чудо, отрывшееся его взору. Трава блестела от росы, небо было чистым и оттого казалось поистине бесконечным. Но как изобразить бесконечную синеву, как изобразить блеск росы? В отчаянии Ратмир отшвырнул дощечку в сторону. И тут в голове стали вновь возникать ужасные образы из его сновидений и из реальной жизни, которое лучше были бы кошмарными видениями сна. Но последние были реальными воспоминаниями, и напоминанием о тех ужасах было лицо Ратмира, изуродованное ужасным шрамом.

Но тут он увидел выходящих из ворот горожан. В основном здесь были женщины, которые, вероятно, хотели воспользоваться речной водой для хозяйственных нужд. Ратмир молча наблюдал за ними, разглядел даже прекрасную дочь воеводы Всеволода, которая так напоминала ему Милану. Он тоже заметила его, хоть и тут же отвернулась, сделав вид, что не замечает. А затем женщины приступили к стирке, достали грязные вещи из корзин, зачерпнули воды в кадушки и ушаты. Теперь пейзаж был испорчен их присутствием, и Ратмир вынужден был оставить своё занятие. И всё же, принадлежности, необходимые для рисования, не убрал. Юные девушки только в самом начале помогали своим матерям, а затем детская натура в них победила, и они начали брызгать друг дружку водой, бегать и веселиться. Их звонкий смех эхом разносился вдоль реки, и Ратмир не заметил, как и сам начал улыбаться. Возможно, это и привлекло к нему местных красавиц. Сначала они подошли гурьбой, и, смеясь и переглядываясь, стали спрашивать, чем он тут занимается. Им было любопытно, никогда прежде они ничего не видели. Ратмир, как смог, объяснил им, что пытается изобразить красоту этих мест.

— Зачем это нужно рисовать на досках? — спрашивала дочь Всеволода, — ведь мы и так каждый день видим здесь эту красоту. Она жмурилась на солнце, и в этот момент особенно походила лицом на Милану. Ратмир почувствовал, как сжалось у него сердце, но не подал виду.

— Вы видите это каждый день, — отвечал он, — но я ведь уеду, и, возможно, этих мест больше не увижу. А так, вдалеке отсюда я всегда смогу вспомнить вашу землю.

Эти слова не могли не понравиться местным девушкам, а Ратмир в это время продолжал, обратившись уже к дочери воеводы:

— Во ты, например, очень красива. Такую красоту редко встретишь, но все люди смертны, и старость беспощадна ко всем. И если бы я мог изобразить твою красоту, мог запечатлеть в красках твой лик, то, возможно, ты бы смогла показывать картину своим детям, когда морщины уже коснулись бы твоего лица. И никто бы не забыл, как ты была прекрасна.

— Ты и вправду это можешь? — удивилась девушка.

— Правда, — отвечал Ратмир, — хочешь, покажу?

И она согласилась, и, казалось, когда она начала позировать ему, то стала ещё прекраснее, чем была. Возможно, она уже знала, что делает её краше, как нужно сделать волосы, надуть губки, задумчиво нахмурить лобик. И девушка даже и представить не могла, как она в этот момент похожа на княжну — сестру новгородского князя. Сначала её подруги были рядом, но потом им это быстро надоело, и они ушли по своим делам. Дочь воеводы же продолжала здесь сидеть, оставшись с художником наедине.

— Воевода твой настоящий отец? — спросил он невзначай.

— Нет, — печально нахмурилась девушка, — мой отец погиб. Мы жили в селе Пичаево, когда к нам пришли колдуны, точнее, их слуги из людей. Они забирали дань, не жалели никого. Когда отца не стало, мы голодали, но Всеволод взял её третьей женой, с тех пор голод прекратился.

— Значит, твои братья — Вацлав и Игорь, не сыновья твоей матери?

— Нет, их мать умерла недавно. Моему настоящему брату — 12 лет, его зовут — Фома.

— О, он — христианин. А тебя как зовут?

— Агния, — почему-то раздражённо отвечала девушка, — чего ты так долго? Дай посмотрю.

— Нет, — отвёл в сторону дощечку Ратмир, — ещё не готово.

— А когда будет готово?

— Дай бог к вечеру.

— Нет, я так долго не могу ждать. Моя матушка будет ругаться, у меня ещё много дел.

— Тогда в другой раз закончим. Завтра. Хорошо? Придёшь сюда с утра?

Агния засомневалась, но всё же ответила:

— Приду.

И с этими словами почти бегом направилась к городским воротам. Она была легка и прекрасна, как когда-то Милана. Ратмир видел в ней сходства, но не хотел, отказывался видеть отличия. Для художника был теперь один критерий красоты: сходство с княжной. По ней он мерил всё, любой звук, что напоминал звучание её голоса, считал чудесным пением, любую девушку с похожей фигурой считал самой желанной, и повсюду искал её глаза, и когда видел что-то похожее, начинал умиляться, хоть сердце его и наполнялось при этом тоской.

Глава 12. Талмат и Госта

Стройные вороные скакуны неслись галопом по пыльной дороге. Всадники не жалели их и гнали всё быстрее и быстрее. Они не боялись свалиться с коней, их ноги и бёдра были невероятно крепки, ведь с раннего детства их обучали верховой езде. Печенеги, как и почти все в то время, не знали седла и стремени, но в отличии от всех, кочевники могли сражаться, не слезая с коней. Мёртвой хваткой их ноги обнимал тела скакунов, их крепкие пальцы хватались за гривы или вожжи, и уже никакие ветры, никакие неистовства разбушевавшегося жеребца не могли свалить их на землю. Талмат и Госта догоняли повозку, запряжённую всего одной лошадью и гружёную сеном. Мужик гнал во весь опор, и, хоть у него была хорошая фора по времени, шансов уйти у него не было никаких. Вскоре печенеги уже были рядом, схватили за вожжи его коня и грубо его остановились. Всё было кончено. Мужик попытался бежать, но Госта набросился на него, как хищник, и свалил на землю, а затем достал кинжал.

— Может отрезать тебе уши? — произнёс сухим голосом Талмат, — наш отец любил отрезать чужакам уши.

— Нет, лучше отрежем его отросток, — подхватил разъярённый Госта, — и то, что под ним. Чтобы ты, собака, больше никогда не мог ласкать женских бёдер.

— Скажи, Вышко, у тебя есть женщина? — спросил Талмат.

— Есть, — дрожащим голосом отвечал мужичок.

— Ты хочешь ещё зачать ей детей? Хочешь? Говори!

— Да, хочу.

— Тогда лучше не дури. Ещё раз такое повториться, и я разозлюсь.

Вышку еле живого от страха усадили в телегу. Ему нужно было лишь показать этим дикарям самый короткий путь до Волги, а потом он отправится домой. Хуторянин в душе уже ругал себя за свою самонадеянность. Уже шли вторые сутки, как он путешествовал с этими чужеземцами, ряженными в славянские камзолы. Вышко лишь выехал за сеном, и тут же был схвачен. Вторые сутки он не видел своей семьи, а до Волги путь был не близкий. И вот, пока его спутники спали, мужик тайком увёл за собой своего коня с телегой и надеялся добраться домой. Здесь уже чужаки бы его не тронули. Но всё вышло иначе. Воины из незнакомого племени не испугались погнаться за ним, хоть их было всего двоя, не испугались нарваться на местных. Причин такой смелости Вышко никак не мог понять, и объяснял для себя это тем, что на самом деле их здесь не двоя, а больше. Не понятно лишь было, откуда они взялись: внешне чужаки были больше похоже на южан. Один, тот, что постарше и звался Талматом, брил бороду, лицо имел узкое и немного вытянутое, чем напоминал лошадь. Сходство усиливалось ещё и тем, что свои длинные чёрные волосы он убирал на затылке в некое подобие конского хвоста. Второй, что помладше, носил совсем короткую бороду, длинные сальные патлы спадали ему на лицо и на плечи, взгляд был хмурый и полный неистовой злобы. Талмат всегда был хладнокровен, что давалось ему очень нелегко. Он постоянно сдерживал своего младшего брата, который был жесток и свиреп не по годам. Сначала христианскую веру принял старший из братьев, а уже затем он заставил тоже самое сделать и младшего. Госта слушался старшего брата, как слушался своего отца, когда тот ещё был жив. В 992-ом году от рождества Христова он погиб, сражаясь против таких же печенегов при Трубеже, на стороне князя Владимира. После той битвы князь решил избавиться от своих союзников-печенегов и переселил в город Владимир, основанный им на ростовской земле. Там печенеги помогали владимирцам отражать атаки половцев, и ряды их поредели ещё больше. А затем братья уехали в Новгород, где поступили в городское ополчение, в сотню Олега Медведя, которая в скором времени в полном составе перешла в богатырское ополчение, под начало воеводы Вольги.

Вышко больше не пытался бежать, вечерами Талмат привязывал его к своей ноге перед сном. Так они и добрались, наконец, до реки, которая была столь огромна, что противоположный берег её казался лишь узкой чёрной полоской на горизонте. Сомнений не было, это и есть могучая Волга.

— Нужно переплывать, — говорил Талмат, сдирая шкуру с убитого им в лесу зайца, — здесь колдунов точно нет.

— Нужна лодка, — вымолвил Госта, разводящий в это время огонь, — Вышко, не знаешь, где достать лодку?

— Нет, я не знаю, — отвечал хуторянин и вдруг взмолился, — отпустите меня домой. Меня семья ждёт. Я же довёл вас во Волги, как и обещал.

— Ты-то нас довёл, — говорил Талмат, — только не верю я тебе, после того, как ты пытался нас провести. Вот отпустим мы тебя, а кони наши здесь останутся, на берегу. А кони хорошие, дорогие. И только ты знаешь, где они. Заберёшь их себе, и дело с концом. А, может, и своих приведёшь, чтобы поквитаться с нами.

— Нет, нет, — судорожно мотал головой Вышко, видя злорадную улыбку на лице Госты, — я на вас никакой обиды не держу. И хорошо вас понимаю. Признаю, был не прав. Никакого вреда вам чинить я не буду.

— И мы должны поверить тебе на слово? — проговорил Госта, доставая свой длинный кинжал.

— Прошу, поверьте мне, — взмолился Вышко, падая на колени. Талмат безмолвно выбрасывал заячьи кишки в воду и был безучастен. Госта подошёл совсем близко.

— Встань, — приказал он мужику.

Вышко поднялся, дрожа всем телом. В следующее мгновение острое лезвие скользнуло ему по горлу, кровь фонтаном брызнула в лицо и на одежду Госте. С отчаянным хрипом хуторянин рухнул замертво. Госта сел возле горстки хвороста, и, как ни в чём не бывало, продолжил разводить костёр. Вскоре Талмат принёс готовую заячью тушу, а из веток стал подниматься дым.

— Умойся, — проговорил старший брат, — и одежду отмой от крови. Нам ещё нужно искать рыбака, которые переправит нас на тот берег. А этого нужно закопать, чтобы не вонял.

Рыбака они нашли очень скоро. Печенегам повезло, он тоже был один и почти не сопротивлялся их захвату. Нового проводника звали Власом, он был постарше прежнего, но и покрепче телом. Рыбак запросил вперёд плату, и Талмат швырнул ему резану. После этого Влас уже не сопротивлялся и спокойно правил старой, пропахшей рыбой лодкой. Медленно они рассекали спокойную водную гладь, и берег позади них становился всё меньше, в то время как противоположный берег всё приближался. Наконец, лодка с шорохом зашла в заросли камыша, и снова оказалась у берега. Богатыри по колено в воде стали выбираться на сушу, Влас последовал за ними.

— Не сбежишь от нас? — спросил Талмат.

— Не сбегу, — отвечал старый проводник, — если заплатите.

Госта улыбнулся и потянулся к кинжалу, спрятанному под камзолом. Вскоре на солнце снова заблестела острая сталь.

— Стойте! — воскликнул Влас, — Вы же богатыри, верно? Вы же не убьёте волхва? Вам нельзя убивать волхвов, если мы не помогаем колдунам, а я не помогаю колдунам.

— Ты — волхв? — с пренебрежительным удивлением спросил Талмат.

— Да, самый настоящий волхв, — отвечал проводник.

— А как ты понял, что мы богатыри?

— А зачем вы взяли с собой щиты? Надписи на них почти стёрты, но кресты всё равно можно различить. К тому же, вы — чужеземцы, это видно по вашим лицам, а чужеземцы редко появляются на нашей земле, и в основном в составе богатырских дружин.

— Чёрт побери, — выругался Госта, обратив на брата вопросительный взгляд.

— Волхвов убивать нельзя, — отвечал Талмат, — но кто узнает?

— Вам нет нужды меня убивать, — сопротивлялся Влас, — я могу вам пригодиться. Я помогу вам найти колдунов.

Он зажмурился, приготовившись к смертельному удару, но удара не последовало. Талмат остановил руку младшего брата.

— Что ты сказал? — спросил старший печенег.

— Колдуны, — отвечал волхв, — я чувствую, что они рядом. Я чувствую присутствие чародейской силы. И это чутьё приведёт меня прямо к ним.

— Так, значит, они здесь?

— Они где-то совсем рядом, — совсем осмелел Влас, — и без меня вам их ни за что не найти.

— Хорошо, веди нас, — распорядился Талмат.

И рыбак повёл их. Невозможно было понять, действительно ли он волхв или взялся дурачить своих жестоких спутников, но в скором времени это всё равно выяснилось бы. Они пробирались через густые лесные заросли и хрустели ветками так, что слышно было, наверное, на другом берегу. Печенеги не привыкли к лестной местности, их стихией была степь. И всё же, когда Влас шёпотом попросил их быть как можно тише, они превратились в едва слышных мышей, прячущихся за деревьями. Они были уже совсем рядом, слышали, как доносились мужские голоса. Но нужно было подобраться поближе, нужно было самим всё увидеть. И братья подкрались так близко, как только могли и увидели целую дружину. Воины были одеты в кольчуги, спину закрывали чёрные плащи — верный признак колдунов. Прищурившись, Талмат смог разглядеть возвышающееся на палке знамя — две переплетённых между собой змеи. Это был клан Змея, и нужно было посчитать, сколько их здесь. Богатыри только начали считать, но тут увидели всадника, которому помогали слезать с коня. Коренастый, бритоголовый, с большой бородой лопатой. В нём легко узнавался Мстислав — один из вождей колдунов. Но здесь нигде не было их главного вождя — Усыни. В какой-то момент Мстислав вдруг повернулся и взглянул прямо туда, где сидели братья. А затем позвал кого-то и указал туда пальцем. Так и есть, их заметили.

— Собака, — выругался Талмат, — это всё из-за тебя, волхв, они почувствовали твоё присутствие. Давай, потихоньку отползаем, они ещё на знают, где конкретно нас искать.

Но тихо отползти не получилось, Госта наступил на скрытую под листьями ветку. После этого ничего не оставалось, кроме как бежать. Позади послышался чей-то крик, заржали кони, затрещали ветки. Братья-печенеги бежали изо всех ног, волхв едва поспевал за ним. Спешно они принялись выталкивать лодку из зарослей камышей. В конце концов, когда она оказалась на чистой воде, братья погрузились в реку уже по самую грудь. И всё же, они быстр забрались в лодку и даже помогли залезть в неё рыбаку. Вёсла ударили по воде, они поплыли.

— Что же вы натворили! — схватился за голову волхв, — что же…

Но тут стрела угодила ему прямо в шею. Лицо волхва исказилось в гримасе боли, и он рухнул на дно лодки. Госта тут же бросил своё весло, схватил щит и закрыл себя и спину брата. И как раз вовремя, поскольку тут же сразу нескольку стрел попали в щит или в лодку. Талмат грёб изо всех сил, они отрывались, и вражьи стрелы не могли их достать. Но тут на реку стал опускать туман, взявшийся буквально из неоткуда. Поначалу братья обрадовались: в тумане в них точно не попадут. Но Талмату всё сложнее становилось грести. Он взглянул на вёсла и увидел на них пучок зелёных водорослей.

— Что это? — недоумевал Госта.

— Это их чары, — отвечал старший брат.

— Успеем доплыть?

— Не знаю. Помогай, мне слишком тяжело. Думаю, стрелять они уже больше не будут.

Госта снова налёг всем весом на весло. Теперь ощущение было такое, что он пытается месить тесто. Водорослей становилось всё больше, они покрыли уже всю водную гладь. В какой-то момент вёсла просто перестали грести, а лодку начало затягивать вниз.

— Нет! — прокричал Госта, — мы не можем сдохнуть здесь!

— Замолчи, — закричал на него брат, — делай, как я.

Старший печенег достал свой кинжал, взял несколько ремней и принялся привязывать его к концу весла так, чтобы острое лезвие торчало наружу. Госта повторял за ним, хоть и не очень верил в успешность этой затеи. Вёсла снова опустились на воду, теперь они разрезали водоросли, и лодка медленно начала продвигаться вперёд.

— Получается! — радовался Госта.

Они плыли, не смотря на чары колдунов, и вскоре снова почувствовали шорох камышей. Братья выпрыгнули из лодки и по воде побежали на берег. Пока они плыли через реку туда и обратно, течение сильно отнесло их на юг, и теперь нужно было пройти не малое расстояние до своих коней. Богатыри прошли это расстояние бегом, а затем верхом направились туда, откуда пришли. Вскоре они были уже на Змеиной Заставе.

Глава 13. Волхвы

Она пришла на следующий день, как обещала, пришла и на следующим за ним. Агния позволяла юному художнику любоваться собой, а сама тем временем присматривалась к нему. Не смотря на шрам, искривляющий губы, он был весьма хорош собой. Тёмные волосы были длинные, но не слишком, едва доставали до плеч и даже были слегка волнистыми, голубые глаза, казалось, сияли, изучая свет, выражение лица всегда было доброе, бесхитростное, улыбался он всегда искренне и от души, обнажая при этом ровные белые зубы. Ратмир брил лицо, хоть в последнее время делал это всё реже, позволяя щетине разрастись погуще, закрыть хоть на время ужасный шрам. Язык, на котором он говорил, вроде был тот же язык словен и русов, но слова и выражения были так изящны, будто на этом языке художник говорил чаще с богами, чем с людьми. И он не скупился на изысканные комплименты, что очень льстило юной падчерице воеводы. Агнии нравилось проводить с ним время, для Ратмира же эти встречи была настоящим отдыхом для души. Ведь ночами его мучили кошмары, спал он плохо, да ещё и будил своим криком товарищей. Однажды, когда Ратмир после очередного такого кошмара выбежал на улицу, Филипп направился за ним и, оказавшись на улице, в ужасе отшатнулся к стене. Кисти рук, лицо, всё тело художника было покрыто набухшими волдырями. Некоторые из этих волдырей успели полопаться, обнажив красную больную плоть. Это были настоящий ожоги, причём в таком количестве, что должны были причинять Ратмиру невероятную боль.

— Воды, — взмолился он, опуская руки в поилку для лошадей, — Филипп, принеси мне ведро воды, прошу.

Филипп бегом направился к колодцу, бросил туда ведро на верёвке, прокрутил катушку, достал, и с полным деревянным ведром воды направился к юному товарищу. Когда богатырь вернулся, его поразило то, что на кистях рук Ратмира от ожогов уже не осталось и следа.

— Лей мне на голову, — попросил художник.

Филипп выполнил его просьбу, не задавая вопросов. Медленно он выливал воду из ведра на голову Ратмиру и видел, как волдыри сдуваются, красные раны затягиваются, тело исцеляется. Вскоре юный художник был таким же как прежде, только выглядел уставшим и тяжело дышал.

— И так каждый раз? — спросил Филипп.

— Нет, вчера было не так сильно. Каждую ночь бывает только хуже. Я боюсь, что однажды я не успею проснуться и сгорю в своей постели. Сгорю изнутри, и никто не сможет мне помочь. Никто просто не знает, не понимает, что со мной. И я не понимаю.

— Это всё тот самый Змей Горыныч, — предполагал Филипп, — видимо, он уже совсем рядом, и, чем он ближе, чем тебе хуже. Я никогда не встречал ничего подобного, но, думаю, на тебе какое-то страшное, не знакомое нам проклятие. Змей медленно забирает у тебя силы, как и любой колдун.

— А почему бы ему сразу не убить меня и не забрать всё?

— Нет, так он получит меньше. Ты каждый день восстанавливаешься, черпая силу у других. Он убьёт тебя, когда тебе будет совсем невмоготу. Но не бойся, мы тебе поможем, скоро мы разберёмся с этим Змеем.

Ратмир лишь разочарованно махнул рукой и пошёл прочь. Его ещё мучила изжога и боль в животе, как всегда в первые часы после пробуждения. Филипп не нашёл больше, что ему сказать, хоть и лицо его было полно сочувствия. Ратмир снова взялся за свою живопись и молился, чтобы ему посчастливиться вновь увидеть Агнию. Лишь она могла помочь ему забыть о боли и о том аду, который снова будет ждать его ночью.

Филипп был прав, Змей был совсем близко. Ратмир понял это, когда вернулся обратно в город, уже днём. Слухи расходились быстро. Талмат и Госта вернулись, они видели колдунов на том берегу, видели знамёна и вождя Мстислава, а колдуны видели их. Это могло означать лишь то, что чародейское войско теперь поторопиться перебраться через Волгу и вскоре уже будет здесь. Нужно было готовиться к бою. Богатыри снова собрались на совет, снова Олег и Всеволод стояли рядом, забыв о прежних обидах, но снова, как и прежде, спорили друг с другом.

— Нельзя отсиживаться здесь, — говорил Олег, — они могут зайти к нам в тыл, обойти нас, взять в осаду или вовсе пройти мимо, проплыть по какой-нибудь реке, если у них есть лодки.

— Лучше ждать их здесь, — настаивал Всеволод, — волхвы предупредят нас обо опасности, скажут, где искать колдунов. А дальше уж мы разберёмся.

— Откуда такая уверенность, что волхвы — наши друзья?

— Они дали мне слово, — лаконично отвечал воевода.

— Что, все волхвы на твоей земле, а ещё на Бояновой вотчине, и других, что рядом?

— Нет, только те, что здесь, на заставе.

— А если кто-то из волхвов, их родственник, что не живёт на заставе, займёт сторону колдунов, что они будут делать?

— Мы остаёмся, вы — как хотите, — отрезал лишь Всеволод и ушёл прочь вместе со своими витязями.

— Ну готовься, Монашек, — положил руку на плечо Ратмиру Гарольд, — скоро ты увидишь настоящую бойню. То, что было раньше, покажется тебе танцем. Хороший колдун вдвое сильнее каждого из нас. Посмотришь ему в глаза, и всё, он тебя поймает, начнёт творить с твоей душой, что захочет. Ну а если ранит тебя серьёзно чародейским оружием, даже не смертельно, считай, конец тебе, ты проклят. Где бы он ни был, он будет высасывать из тебя силу, пока не заберёт всё, до последней капли. Найдётся хороший волхв, исцелит тебя, но здесь таких нет, здесь они могут только замедлить твою гибель. И так, пока колдун, тебя ранивший, не помрёт. Тебе не выжить, точно говорю.

— Именно поэтому будет лучше, если он останется, — вмешался Филипп, — он — не воин, это очевидно, но он может быть полезен нам, он чувствует приближение Змея Горыныча. А мы даже не знаем, кто этот Змей. Может, сам Мстислав, ставший ещё сильнее, чем прежде, может, вождь Усыня, который потому и не появился с колдунами, что летает где-то в небе. А, может, у клана Змея появился какой-то новый сильный союзник, вроде собаки — Богдана Многоликого, и потому они решили вернуться на новгородскую землю. Потеряем Ратмира, и никогда этого не узнаем.

— А как он укажет нам на Змея Горыныча, если останется здесь, на заставе? Кто скажет нам о приближении этой твари, если она вообще существует?

— Я поеду с вами, — произнёс вдруг Ратмир, — я хочу покончить со Змеем Горынычем раз и навсегда, я помогу вам.

Он снова вспомнил о тысяцком Путяте. Тот точно не стал бы отсиживаться на заставе при приближении опасности, смело пошёл бы в бой.

— Ратмир, ты не понимаешь, на что идёшь, — отговаривал его Филипп, — это очень опасно.

— Чего пристал к мальчишке? — нападал теперь Гарольд, — он же сказал, что идёт. Хоть перед смертью станет мужиком.

— Он — не богатырь, — возражал Филипп, — чтобы стать богатырём, он должен принести клятву.

— Это дело не хитрое, нужно только священника найти. Я даже сам это сделаю. А ты, Ратмир, жди здесь.

Впервые он назвал своего ученика по имени, а не своей любимой кличкой, и это ещё больше польстило послушнику.

— Что ж, я вижу, ты уже всё решил, — опечалился Филипп, — лишь обо одном тебя прошу, держись рядом со мной и Айратом. Гарольд тебе не поможет, а мы, возможно, успеем тебя спасти. Но если нам доведётся разминуться, держись Айрата, а не меня. Я как-нибудь отобьюсь, а вот ты без помощи Айрата точно погибнешь.

Вскоре появился и Гарольд в компании местного священника — отца Афанасия. Богатыри из сотни Олега не расходились, все ждали торжественного момента.

— Положи руку на сердце и повторяй за мной, — произнёс отец Афанасий, — я, раб Божий — Ратмир, перед лицом господа нашего клянусь: исправно и мужественно нести свою службу, учиться смирению и послушанию у духовных лиц, истреблять врагов истинной веры без всякой жалости или обращать их в христианскую веру. Клянусь, что никогда не отниму жизнь у христианина, не причиню ему тяжёлых увечий, не позволю ему страдать от нехристианской веры и погубить свою душу, перейдя в веру иную, клянусь до самого Страшного Суда быть верным воином Христа — богатырём, на этом свете и на том. Если же я нарушу свою клятву, то пусть церковь отречётся от меня, и меня постигнет кара, достойная самого страшного врага христианской веры. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь.

При последних словах священник перекрестил Ратмира, а затем помазал ему лоб миром. Новоиспечённый богатырь поклонился и поцеловал руку отцу Афанасию.

— Ну вот и всё, — обнял его за плечи Гарольд, — теперь ты один из нас.

— Поздравляю, — пожал ему руку Филипп.

— Вот уж не ожидал, — обнимал его радостный Айрат.

— Что ж, — произнёс Олег, — да будет так. Ты выступаешь вместе с нами.

Мало кто догадывался об истинных причинах обращения Ратмира в богатыри. Он был измучен и измотан своей внезапной болезнью. В последнее время спал он совсем мало, боялся засыпать. А когда человек долго не спит, то поневоле начинает помышлять о вечном сне. Но тогда Ратмир никому об этом не сказал, он лишь мечтал о том, чтобы всё закончилось как можно быстрее. В эту ночь богатырь так же долго не мог заснуть. Переворачивался с боку на бок, закрывал глаза и снова открывал. Внезапно в богатырской избе появился Олег, который ночевал всегда отдельно.

— Он кого-то искал, но, видимо, никак не мог найти, поскольку всё не уходил.

— Не меня ищешь? — послышался шёпот у входа.

— Там стоял Гарольд. Была уже полночь, а он так и ложился спать, или же, что вероятнее всего, спал где-то в другом месте.

— Где Талмат и Госта? — спросил Олег, подойдя к нему.

— А я почём знаю?

— Эх, я хотел потолковать с ними. Но с тобой тоже нужно поговорить. Дело серьёзное, пойдём.

И они исчезли из богатырской избы. Ратмир продолжил ворочаться и пытаться заснуть. Но всё было бесполезно, сон никак не шёл. Наконец, Ратмир поднялся и решил выйти на улицу. Богатырь шёл как можно тише, чтобы никого не разбудить. Когда он выбрался на улицу, то услышал знакомые шепчущие голоса. Сотник и Гарольд были совсем и рядом и о чём-то спорили, едва сдерживаясь, чтобы не повысить голос.

— То, что ты предлагаешь — это просто немыслимо, — говорил Олег, — мы не можем повторно крестить тех, кто официально уже крещён. Это абсурд.

— Здесь же много не крещёных, ты сам знаешь. Но как их угадать? А так крестим всех, разом. Всеволод будет против, поэтому ему нужно схватить и запереть. Всё нужно сделать тихо. Талмат и Госта справятся с воеводой, нужно их только разыскать.

— А что потом?

— Потом мы получим верное нам, хоть и небольшое войско, — продолжал Гарольд, — после второго крещения тебя объявим воеводой, идолов порушим и пойдём в поход.

— Народ взбунтуется, — сомневался Олег, — они не будут нам подчиняться в бою. С таким войском нам не выстоять.

— Нет, как раз-таки будут. Мы заставим их доказать нам свою верность. Заставим их убить всех волхвов и порушить идолов. После этого они уже не смогут вернуться к старой вере. И, уверяю тебя, они будут самым верными и жестокими воинами. Вспомни Талмата и Госту. Они воевали против печенегов, хоть сами они печенеги. По сути, он предали своих, но в жестокости к печенегам с ними не мог сравниться ни один русин. Их отец сдох, прикончив троих. А потом на заставе они уничтожали половцев, и половцы дрожали от одного их имени. Они пытали кочевников и волхвов от рассвета до заката. Никто не мог так, как они. Тоже самое мы сделаем с этими людишками с заставы. После этого они возненавидят всё то, во что верили.

— Нет, нельзя, — всё ещё отпирался Олег, — ты ведь знаешь, что самые страшные предатели — упыри. Когда-то чародеи, я слышал, использовали кровососов в своих войнах, но потом отказались от этой затеи. На упырей нельзя было положиться, они были настолько жестокими, что пугали даже чародеев. А многие нападали на мирное население. Ты хочешь сделать у нас что-то на подобии. Это же немыслимо.

— Или так, или мы все погибнем, — отвечал Гарольд, — колдуны уже совсем близко, нужно действовать быстро и решительно. И ты и я понимаем, что то, что предлагает Всеволод — это не выход.

— Понимаю, — тяжело вздохнул Олег. Его ещё одолевали сомнения, он старался собраться с мыслями. Ратмиру казалось, что он даже слышит внутреннюю борьбу, происходящую в душе сотника.

— Найди Талмата и Госту, — проговорил, наконец, Олег, — пусть всё сделают как можно тише, утром мы всё закончим.

Гарольд почти бегом направился выполнят приказ. Ратмир замер в оцепенении, вот-вот из-за угла должен был появится скандинав. Он и Олег поняли бы, что юный богатырь всё слышал, что слышать не должен был. Но этого не случилось.

— Что это у тебя на шее? Кровь? — послышался за углом голос Олега. Ратмир медленно стал пробираться обратно в богатырскую избу. Позади ещё слышался голос Гарольда:

— Да, ерунда, девчонка одна покусала, вцепилась, как собака, еле оторвал. И вроде сама глазки мне строила, а как обнял её, так она — кусаться.

Дальнейший разговор Ратмир уже не слышал, поскольку, наконец-то вернулся в избу. Он был в безопасности и улёгся на лавку. Но услышанное не давало ему покоя. То, что замыслил Гарольд, казалось ему просто ужасным. Нужно было что-то делать, нельзя было допустить кровопролитья. «Клянусь, что никогда не отниму жизнь у христианина, не причиню ему тяжёлых увечий, не позволю ему страдать от нехристианской веры и погубить свою душу, перейдя в веру иную», — отдавались в голове слова богатырской клятвы. Ратмир должен был защитить крещёное население Змеиной Заставы, он не должен был позволить богатырям погубить свою душу. И он решил действовать. Когда богатырь снова вышел на улицу, здесь уже не было никого. Полночные тишины и безмолвие опустились на заставу. Мысли лихорадочно носились в голове. Ратмир должен был придумать, как спасти местное население, но не причинить вреда своим товарищам. Он шёл, ноги сами несли его, а мысли всё путались, не находя решения этой сложной головоломки. Неожиданно для себя Ратмир оказался возле дома Агнии. Он провожал её сюда пару раз, в том числе и сегодня. Да, если с кого-то нужно было начать, то первой нужно было спасать именно её. Ратмир подошёл к двери и постучал. Громкий стук эхом пронёсся по округе. Богатырь тревожно оглянулся, но никого кроме него здесь не было. Он с силой забарабанил в дверь, готовясь выбить её, если потребуется. И, наконец, в прихожей послышались какие-то шаги. Дверь открылась, и Ратмир увидел ещё не старую женщину зрелых лет, а заспанным лицом — мать Агнии.

— Ну, чего надо? — проговорила она.

— Мне нужна Агния. Она дома?

— Нешто бес в тебя вселился. Какая Агния, на дворе ночь. Ты пьяный что ли?

— Вам угрожает опасность, — не давал ей закрыть дверь Ратмир, — прошу, поверьте мне. Богатыри готовят… они хотят… Мне нужно поговорить с волхвами. Ты можешь это устроить, матушка?

— Сейчас?

— Утром будет уже поздно. Начнётся расправа.

— Ой, — встревожилась женщина, — ты один? Заходи.

Ратмир ещё раз оглянулся и вошёл в избу. Здесь было темно и почти ничего не видно, с трудом гость различил лавку и уселся на неё.

— Жди здесь, — говорила хозяйка, — я позову верховного волхва. И Всеволода — своего мужа.

— Ну нужно Всеволода, — подскочил с места Ратмир, — если он узнает, нападёт на богатырей и погубит себя, так как будет виноват. Нужны только волхвы.

— Да, может ты и прав, — согласилась женщина, — мужу пока говорить не буду

И вскоре она исчезла за дверью. Ратмир остался один в темноте. Время тянулось долго, ожидание было мучительней всего. С каждой секундой рассвет был всё ближе, а, значит, приближался печальный час для Змеиной Заставы. Мысленно Ратмир повторял слова данной им сегодня богатырской клятвы. Он не должен был её нарушить, во что бы то ни стало. Наконец, дверь открылась, и мать Агнии позвала Ратмира за собой. Он вышел и увидел несколько бородатых старцев. У некоторых из них бороды и длинные волосы были совсем седые, у иных лишь с редкой сединой, третьи были ещё совсем молоды, но они здесь были в меньшинстве.

— Я должен вас предупредить, — начал Ратмир. Но один из волхвов — самый высокий приложил палец к губам, приказав ему молчать, а потом жестом позвал за собой. Они шли по улице как можно тише и как можно ближе к городской стене и, наконец, добрались до избы, освещённой изнутри масляными лампами. Теперь Ратмир смог как следует разглядеть лица волхвов, разглядеть полки на стенах с разными порошками и флаконами, увидеть недоумевающие выражение их лиц.

— Я — верховный волхв Доброслав, — заговорил самый высокий старик, — говори, что хотел, мы слушаем тебя.

— Вам грозит опасность, — продолжил Ратмир, — сегодня днём богатыри хотят заново крестить заставу. И чтобы местные могли доказать свою преданность Богу, прикажут убить вас.

— Безумие, зачем им это?

— Вы разве не слышали? Колдуны идут к нам. Мы дадим им бой.

— Мы слышали, — отвечал Доброслав.

— Почему ты нам помогаешь? — спросил вдруг старый волхв с огромной родинкой возле носа.

— Я не помогаю ни вам, — отвечал Ратмир, — я помогаю богатырям не погубить свои души. И Агнии, она дорога мне

— Вот как, и почему мы должны тебе верить?

— Мы можем ему верить, — вымолвил Доброслав, — в нём есть чародейская кровь. Он чувствует это, хоть и боится признать. Поэтому он и пришёл к нам. Что ж, Ратмир, ты указал нам на опасность. И как же мы должны поступить по-твоему?

— Бежать, конечно, — отвечал богатырь, — иначе будет худо.

— Бежать со своей земли, оставлять свою заставу на поругание?

— Опасность угрожает только вам, — настаивал Ратмир, — потому как вы откажитесь креститься. Другие и так уже христиане. Уходите, не навсегда, на время. Мы одолеем колдунов и уйдём. Или я попытаюсь уговорить своих товарищей позволить вам вернуться.

— Но как быть с Всеволодом и Агнией? — упрямился старик, — воевода попадёт в немилость, а, значит, и вся его большая семья.

— Я защищу Агнию, — произнёс Ратмир, удивляясь уверенности в своём голосе, — и уговорю её креститься. Сегодня же, пока всё не началось.

— Что ж, братцы, — заговорил Доброслав с другими волхвами, — я никого неволить не хочу, но сам я остаюсь. Будь, что будет, это мой дом. Тебя же, Ратмир, я благодарю. Но я должен доложить обо всём воеводе.

— Нет, — пытался остановить его богатырь, но волхвы схватили его. Ратмир пытался сопротивляться, но его отвели в дом Агнии и оставили там под присмотром молодого волхва. Отсюда богатырь и наблюдал за происходящим. Как выяснилось, всё это было напрасно, волхвы опоздали. Талмат и Госта уже схватили Всеволода, проникнув к нему в дом. Многие волхвы действительно убежали, а те, кто остались, смогли хорошо спрятаться. Ближе к обеду вышел по нужде и волхв, стороживший Ратмира, и тоже пропал. Когда богатырь выбрался из избы, он увидел, что почти всё население заставы гнали через задние ворота к реке. Здесь на небольшом помосте стоял отец Афанасий и по очереди заново крестил всех в христианскую веру. В эту ночь Ратмир так и не спал, но это уже никого не удивляло, все знали, как он мучается от бессонницы. Лишь одно беспокоило его теперь. Волхв сказал, что в нём есть чародейская кровь. Неужели Ратмир и впрямь чародей? Но он уже принёс клятву, в конце концов, Вольга тоже в прошлом был чародеем. И всё же, эта мысль не давала покоя Ратмиру, он чувствовал, что волхвы знают о нём больше, чем он сам, могут помочь ему исцелиться и обрести себя, и эти мысли захватывали и в то же время пугали юного богатыря.

Глава 14. Схватка

Купец Садко любил одеваться дорого и красиво, любил золотые украшения. В ухе он всегда носил большое серебряное кольцо, на шее висела золотая цепь, на пальцах были дорогие перстни. Камзол его был сшит ромейскими мастерами и так же расшит золотом. Но родом богатый купец был из Людина Конца, когда-то был таким же оборванцем, как сыновья местных рыбаков и охотников, и когда этот богач появлялся в родном конце города, местные едва ли не боготворили его. Так было и в тот печальный день, когда хоронили отца Ратмира. Мальчику тогда было 15 лет. Он смотрел на холодное тело Вышеслава, и почему-то ему казалось странным, что его отца положили в какой-то деревянный ящик и собираются закопать в землю. Ратмир помнил, что когда-то, когда был ещё совсем мал, жил не в Людином Конце, а в месте куда лучшем. Тогда с ним и матерью жил и отец, они ни в чём не нуждались, а рядом была большая гора, на которой жили рослые мужчины в белых мантиях, которые представлялись ребёнку богами. В том селе было принято сжигать покойников, здесь же, в Новгороде, их хоронили в землю. Возможно, Вышеслав по традиции своих соплеменников хотел бы после смерти быть сожжённым, но этого теперь никто не мог узнать. К тому же, незадолго до смерти он принял христианство. Гроб, накрытый крышкой, опустили в могилу.

— Эй, хлопец, — послышался позади мужской голос. Ратмир обернулся и понял, что зовут его, и зовёт не абы кто, а сам Садко — кумир всего Людина Конца. Купец отделился от своей богатой свиты и направился прямо к заплаканному мальчишке в длинной конопляной рубахе.

— Ты — Ратмир? — спросил он.

— Я, — дрожащим голосом отвечал мальчик.

— Мне жаль твоего отца. Я мало знал его, но он мне оказал хорошую службу в своё время, я этого не забуду. И он попросил меня кое о чём незадолго до смерти. Будто чувствовал, что с ним что-то может случиться.

Садко запустил руку в складки камзола и принялся там что-то искать. В жестах его была какая-то странная смесь изящества и грубости, которая так же указывала на то, что он человек из высшего общества, поднявшийся из самого низа. Все здесь ему завидовали, все им восхищались и брали с него пример, а он говорил с 15-тилетним сыном Вышеслава. Ратмиру льстило такое внимание, и на время он даже забыл о своём горе. Наконец, Садко достал из складки камзола какую-то вещицу. На самой обыкновенной верёвке висел защитный амулет из тех, что не редко использовали язычники. Он был похож на крест с закруглёнными концами и, судя по всему, сделан был даже не из благородных металлов, а из простой кости.

— Держи, — протянул ему Садко руку с амулетом, — твой отец хотел, чтобы ты всегда носил этот амулет с собой. Он считал, что это защитит тебя от многих опасностей этого мира. Мой тебе совет, не носи его на шее, чтобы все видели, прячь его от посторонних глаз. Честно говоря, не знаю, что означает эта вещица и для чего она нужна, но твой отец хотел, чтобы я передал её тебе, и я выполняю его последнюю волю.

Амулет упал в раскрытую ладонь мальчику. Он принялся разглядывать занятную вещицу, а когда поднял глаза, купца здесь уже не было, он уже снова стоял рядом с такими же богачами из своей свиты, о чём-то живо беседовал с ними с серьёзным лицом. Ратмир ещё какое-то время любовался подарком, а потом спрятал его как можно дальше и прятал все эти годы. Он очень дорожил этим амулетом, поскольку не знал его истинного назначения, но понимал, что отец что-то хотел ему сказать этим, что-то очень важное. И вот сейчас, когда спустя трое суток верховой езды богатыри вдруг увидели впереди надвигающееся на них войско, Ратмир снова вспомнил об амулете, взял его в руку и крепко сжал. Поможет ли ему сегодня этот подарок отца? Ратмир очень на это надеялся. Он чувствовал, как страх и тревога начинают овладевать им, когда вдали показались ещё знамёна клана Змея. Две чёрных змеи, стоя на собственных хвостах, переплетались друг с другом в виде пружины, наверху их шеи изгибались в противоположные стороны так, что их головы смотрели друг на друга. Фон, на котором изображались змеи, был белым, и Ратмиру сразу вспомнился Змей Горыныч — чёрный сверху и белый снизу. Неужели сегодня он увидит этого монстра не только в своих кошмарах, но и во плоти? Ратмир чувствовал, как тревога нарастает, а сердце бешено колотится в груди.

— И это всё? — послышалась рядом усмешка Гарольда, — да здесь их сотни две-три, не больше. В прошлый раз их было раз в десять больше. Да нас тут в полтора раза больше, чем их.

— Не стоит расслабляться, Гарольд, — говорил Олег, — их всегда было меньше, чем нас, однако, ни разу нам так и не удалось их одолеть.

— Да, ну тогда с ними был Богдан Многоликий, а сейчас его что-то не видно. Да и вождя Усыни не видать. Только этот лысый Мстислав. Эх, добраться бы до него.

Вождь Усыня. В своё время его имя заставляло дрожать весь Новгород. По колдовским обычаям он был кем-то вроде крёстного отца Богомила Соловья — верховного волхва Новгорода. И когда Соловей погиб, Усыня поклялся отомстить за своего крестника. Неужели это он и был Змей Горыныч, и не потому ли чародеи теперь шли так уверенно на превосходящего их числом врага?

— Всем спешиться, — послышался приказ Олега. Ратмир уверенно спрыгнул с коня, удержал щит и копьё, которое теперь не болталось возле земли, а угрожающе торчало вперёд. Айрат и Филипп находились рядом, щит к щиту они шли вместе с остальными пешими богатырями. Колдуны спешились ещё раньше и, не замедляя шагу, шли навстречу врагу. Две толпы малознакомых, а то и вовсе незнакомых людей шли навстречу друг другу, и каждый хотел уничтожить других, хоть и совсем не знал их. Но теперь это было не важно. Не время было для мыслей, не время было для слов, сейчас действовал только один закон — сила. И здесь нужно было положиться лишь на свои инстинкты, навыки и боевой опыт. Ратмир напрягся всем телом, он шёл в ногу вместе с богатырями, и с каждым разом решимость его всё убывала, а в ногах появлялась слабость. Его товарищи уже отключили разум, уже действовали инстинктами, но юного богатыря донимали мысли, не давали покоя сомнения. Филипп изменился в лице, и, если заговорить с ним, то едва ли удастся вымолвить и два слова, Айрат так же стал невероятно молчалив, Гарольд и вовсе теперь мог говорить только ругательства, но сейчас молчал, нахмурив рыжие брови. Колдуны были уже совсем близко, они шли, словно стихия, словно единая волна, где уже не было отдельных людей, а было только целое войско. Возможно, богатыри выглядели сейчас так же, но Ратмир никак не чувствовал себя частью этого единства, он понимал, что не сможет убить и в душе рассчитывал, что всё закончится быстро. Два войска остановились напротив друг друга, и бритоголовый вождь колдунов заговорил:

— Пропустите нас, и мы не причиним вам зла.

— Зря вы вернулись, — отвечал Олег, — мы не пропустим вас, покуда мы живы.

— Что ж, да будет так. Клан Змея, в атаку!

— Богатыри, в атаку!

И вот витязи набросились друг на друга, копья ударили по щитам, а некоторые по кольчугам, доставая до живой плоти. Ратмир стоял позади, Гарольд же, вместе с Эдвардом Хромым и братьями-печенегами сражались в первых рядах. Талмат и Госта как всегда действовали сообща, понимая друг друга без слов. Старший брат орудовал копьём, младший мечом. Оба они набросились на одного колдуна с копьём в руке, и, казалось, у него нет никаких шансов, но как бы не так. Чародей так ловко вращал копьё над головой, что к нему невозможно было подступиться. Талмат несколько раз пытался ударить, но его копьё тут же было отбито, как и меч младшего брата. Госта, закрыв щитом голову, пытался ударить врагу по ногам, но другой чародей тут же воспользовался этим и нанёс сверху удар копьём. Если бы Талмат вовремя не отбил вражеский клинок, то, наверняка, тот пробил бы шею младшему печенегу. Братья отскочили назад, но затем снова бросились в атаку. Гарольд в это время мерился силой с чародеем один на один, у Эдварда Хромого и вовсе сломалось копьё, и он взялся за меч. Некоторые колдуны уже были ранены, как и некоторые богатыри. Были и убитые, но среди них Ратмир не узнал никого из сотни Олега. Здесь были почти все мужчины с заставы, были и юные сводные братья Агнии, испытавшие на себе всю мощь Гарольда в первый день присутствия его на Змеиной Заставе. Но сейчас Ратмир думал о себе, думал лишь о том мгновении, когда ему придётся пойти в атаку. Гарольд изо всех сил пытался ранить врага, но вместо этого лишь сам подставлялся под удар, закрываясь щитом. Колдун был не так крепок телом, зато был намного быстрее и ловчее. Талмату и Госте повезло больше. Чародей, с которым они бились, в конечном итоге, вымотался, стал опускать щит, от чего и получил копьём смертельную рану в шею. Но на его место тут же пришёл другой чародей, который набросился на братьев-печенегов, не дав им отдохнуть.

Но вот Талмат и Госта стали отходить в тыл, за ними Гарольд и Эдвард, на их место приходили другие богатыри, уставшие не так сильно. Ратмир сделал несколько шагов вперёд и увидел вражеское копьё, устремившееся ему в голову. Юный богатырь поднял щит и отбил удар, который оказался столь сильным, что чуть не сбил его с ног. Филипп и Айрат тоже приняли на себя по такому удару, но последний смог ещё атаковать в ответ. Он вышел один на один с чародеем, который чему-то смеялся прямо в лицо врагу. Филипп набросился на другого колдуна, который уже был ранен в ногу и истекал кровью. Ратмир вспомнил его совет и решил держаться поближе к Айрату. Но едва он попытался переместиться, как почувствовал, что чьё-то копьё пытается догнать его в спину. Ратмир присел и лишь чудом избежал страшного ранения. Буквально бегом он ушёл от схватки с колдуном. В голове вдруг возник образ смеющегося над ним Гарольда, переводящего дух где-то позади. Но теперь Ратмира это мало волновало. Быстро он оказался рядом с Айратом, который с невероятной скоростью наносил и отбивал удары врага. Ратмир хотел ему помочь, но понял, что со своей медлительностью будет только мешать. Он уже чувствовал себя здесь лишним, поскольку ни с кем не сражался, а только занимал место и чувствовал, как страх переполняет его. Нужно было что-то делать, нужно было сражаться. И тут от ужаса холод прокатился по всему его телу. Копьё колдуна прошло над щитом Айрата. Щит лишь немного смог задержать его, но острие клинка прошло дальше и поразило богатырям прямо в глаз. Айрат дико вскрикнул от боли и откинул голову назад, а колдун замахнулся уже копьём для второго, смертельного удара. И тут уже Ратмир почувствовал, как здравый рассудок покидает его. Он с криком бросился вперёд, хоть и понятия не имел, что ему делать. Богатырь ударил по древку копья колдуна, прижал его к земле, и оно переломилось. Но тут же Ратмир почувствовал, как сильная рука вырвала у него из рук щит, а сильная нога пнула его в лицо и свалила на землю. Тупая боль охватила Ратмира, губы сразу зажгло, рот наполнился землёй и кровью. Колдун, оставшись без копья, недолго думая, достал из ножен меч. Раненный Айрат как мог встал в боевую позу. Ратмир стал подниматься на ноги, держа в руке одно лишь копьё. Он видел, как Айрат отбивает удары, даже не пытаясь атаковать, и снова побоялся ему помешать, а, возможно, побоялся получить смертельную рану. Теперь Ратмир снова вспомнил Милану. Как глупо, как мелочно с его стороны было сердиться на неё. Княжна любила его, хоть и совсем не долго, он был счастлив, и после этого уже не жалко умереть. Ратмир сжал в реку копьё и с криком побежал на врага. Острие угодило прямо в щит колдуну и пробило его насквозь. На мгновение Ратмир обрадовался, подумав, что ранил чародея, но потом вдруг понял, что хоть и копьё пробило щит, тела врага оно не задело. Богатырь с силой потянул оружие на себя с целью вырвать шит у врага, Айрат пошёл в атаку. Колдун одновременно пытался удержать щит и отбить мечом клинок врага, последнее у него получилось хуже, и копьё с силой пробило ему плечо. Кольчуга чародея тут же окрасилась в красный цвет, а лицо наполнилось яростью. Колдун закричал, словно дикий зверь и отбросил в сторону щит вместе с копьём, торчащим из него и держащим его богатырём. Ратмир снова оказался на земле. Чародей переложил меч в другую руку, Айрат ринулся в атаку, но получил ногой по щиту. Казалось, силы колдуна увеличились, богатыри только разозлили его. Чародей даже без щита теперь атаковал и в какой-то момент обрубил копьё противника. Айрат остался с одним щитом, а меч колдуна всё разил и разил, пытаясь достать его сверху. Но тут богатырь изловчился и попал ему щитом по запястью. Пальцы чародея разжались, меч его упал на землю. И тут Ратмир вдруг увидел на эфесе его клинка знакомое изображение. Крест с закругленными концами, как на том амулете, что оставил ему его отец. Этот символ манил Ратмир, меч превратился словно в живой, и человеческим голосом подзывал к себе юного богатыря. В этой время Айрат лежал уже на земле, а чародей сидел сверху, пытаясь вырвать у него щит. Ратмира вдруг охватило необъяснимое желание завладеть мечом этого колдуна, подержать его в руке, познать его силу. Богатырь пополз, оставаясь как можно более незамеченным. Он взялся за эфес меча и почувствовал какое-то незнакомое ему, невероятное удовольствие от обладания. Меч идеально лёг в его руку, он был совсем не тяжёлый, идеально сбалансированный, он будто бы плавал в воздухе и сам направлял держащую его кисть для удара.

— Ратмир, — послышался голос Айрата. Колдун уже схватил его за горло, пытаясь удушить, но и сам богатырь пытался душить его в ответ.

— Ратмир, давай, убей же его!

Ратмир в ужасе вдруг опомнился. В его руке был меч, а его друг умирал. Любое промедление стоило ему жизни. А меч словно водил его рукой, словно тянул в битву. «Только ранить, только ранить его, — твердил про себя богатырь, — совсем слегка».

— Ратмир!

Меч словно сам направился к чародейской плоти, потянув за собой богатыря. Руки Ратмира стали словно не его руками, он чувствовал, как стал разрывает кольчугу, проникает в плоть, в такую же плоть, как у него, только чужую. Все человеческие чувств, страхи, судьба заключались в этой плоти, и теперь огромная кровоточащая рана в спине забирала из неё жизнь. Ратмир пробил его насквозь и сам ужаснулся от неожиданной силы своего удара. Но не это больше всего ужаснуло его. Ратмир попытался достать меч из чародея, но сталь не хотела выходить, а затем вдруг начала как-то странно колебаться, издавая странный звон. Богатырь хотел отпустить эфес, но не смог, руки словно приросли к мечу. И Ратмир чувствовал, как из чародея выходит жизнь, как она поднимается по клинку и переходит в него. Богатырь дрожал всем телом, но не от страха, а от неведомой силы, поражающей его, идущей от меча. Ужасная стихия сотрясала его, наполняла какой-то неистовой злобой, яростью, мощью. Наконец, Ратмир смог достать меч из раны врага, в этот момент он чувствовал странный прилив наслаждения, какой не испытывал рядом с княжной. Тогда счастье было спокойным и постепенным, сейчас же он охватило богатыря резко и с невиданной мощью вознесло в небеса. Пропала боль, пропали всех страхи и ужасные воспоминания, пропали даже сомнения в себе. Ратмир словно чувствовал себя богом, и единственное, чего он хотел, это испытать это ещё раз. Но когда прилив наслаждения закончился, богатырь в ужасе отбросил клинок. Что-то незнакомое, что-то страшное проникло в него и завладело им. Ратмир испытывал совсем незнакомые, чуждые ему эмоции. Кровь кипел, и он начал молиться о спасении своей души.

— Дурак, подбери меч, — послышался рядом голос Гарольда. И Ратмир вдруг почувствовал странное желание набросится на скандинава, вырезать ему сердце, перегрызть ему горло зубами. Он назвал его, великого художника, достойного любви княжеских особ дураком. Ратмир снова схватился за эфес меча, но теперь ему было уже не до Гарольда. Убитых богатырей было гораздо больше, чем павших колдунов, чародеи не уступали, и потому сам сотник Олег повёл богатырей в бой. Странно, но в тот момент Ратмир почему-то забыл даже о раненном Айрате, забыл о Филиппе, забыл обо всём. Он хотел одного — мести. Мести колдунам, мести людям, мести всему миру, так несправедливо с ним обошедшемуся. Эти желания пугали Ратмира, но он чувствовал, что только они сейчас могли спасти ему жизни. Он уже не испытывал страха, теперь он чувствовал лишь слепую ярость. Убить кого-нибудь, хоть кого-нибудь ещё, хоть ещё раз испытать это наслаждение. И к чёрту Милану, она никогда не дала бы ему такого счастья. Ратмир позабыл и про свой щит, позабыл обо всём на свете и шёл в атаку с одним мечом. Это было неразумно, но ничто уже не могло его остановить. В это время Талмат и Госта уже набросились на очередного чародея. Братья были перепачканы кровью, не понятно лишь, своей или чужой. В этот момент Ратмир вдруг подумал, что и у него кольчуга и лицо, наверняка, перепачканы в крови врага, от этого к горлу подкатил неприятный комок, но тут же исчез. Нужно было сражаться, нужно было помочь своим товарищам. Если про братьев-печенегов ничего сказать было нельзя, то вот Гарольд, очевидно, был уже ранен, и ни раз. Кольчуга его была порвана на плече и на рёбрах, двигался он уже не так быстро и уверенно. Чародей, которого скандинав выбрал себе в соперники, имел явное преимущество. Но богатыри явно не собирались отступать. Олег стоял на своём и сражался с колдуном на равных. Казалось, вся мощь богатырского войска сейчас сосредоточилась лишь в нём одном. Но и сотник начал изматываться и слабеть. Этого нельзя было допустить, и Ратмир бросился к нему на помощь. Повторилась такая же ситуация, как и с Айратом. Ратмир не никак не мог подступиться, никак не мог сообразить, как ему атаковать так, чтобы не блокировать атаку сотника. И юный богатырь решил выждать подходящего момента. Олег сражался как лев, но он уступал, всё больше защищался и всё меньше атаковал. Он сражался с щитом и копьём, как и его противник. Только сейчас Ратмир вдруг опомнился и смекнул, что стоит с одним мечом в руках и совершенно не понимает, как с таким оружием сможет одолеть столь мощного чародея.

Но вот послышался треск древесины, копьё Олега и копьё чародея сломались почти одновременно. Сотник первым переломил ногой древко оружия противника, но тот тут же уравнял шансы. Олег достал меч, его враг сделал тоже самое. Ратмир счёл этот момент самым подходящим для атаки, но сотник лишь оттолкнул его плечом, как назойливого мальчику и не дал вступить в бой. Его рука занесла меч над головой чародея и поразила его сверх в грудь. Колдун едва устоял на ногах, а затем с силой рубанул мечом и в одно мгновение вместе кисти у сотника появился мясной обрубок с бьющей фонтаном кровью. Впервые на памяти Ратмира Олег вскрикнул от боли и отшатнулся в сторону. Чародей схватил его отрубленную кисть и вместе с мечом достал из своей плоти. Раны проходила вдоль его груди, разрезала мышцы, обнажая страшную плоть, но всё же была не глубокой. Колдун тяжело дышал, с трудом он размахнулся, и меч скользнул по телу Олега от живота до плеч. На этом месте на кольчуге тут же появилась красная полоска. Сотник упал на колени, враг занёс меч для решающего удара, но в этот момент меч его со звоном был отбит другим клинком. Ратмир подоспел вовремя, снизу-вверх он насквозь пробил мечом колдуна и увидел, как изо рта его врага хлынула кровь. Чародей был убит, юный богатырь и не ожидал от себя такой ловкости, не ожидал, что сможет совершить такой кувырок и нанести удар снизу. Но ему удалось, и снова прилив сил и странного, порочного наслаждения завладел его телом. Ратмир чувствовал невероятное могущество, чувствовал, что может в одиночку справиться с целым войском. Он будто стал ещё быстрее и сильнее, и, видимо, мощь его будет пребывать с каждым убитым. Но тут прилив наслаждения прошёл, и Ратмир почувствовал острую невыносимую боль. Он опустил взор и увидел торчащую из его тела сталь. Богатырь сумел достать колдуна, но и колдун сверху достал его, и пробил насквозь его грудь. Ратмир хотел вскрикнуть, но тупая боль сковала его лёгкие. Стало невероятно тяжело дышать. Из последних сил богатырь достал клинок из тела мёртвого богатыря и повалился на спину. Дышать было всё тяжелее, каждому вздоху что-то мешало, с каждым вздохом раздавались хрипы в груди. Ратмир видел чистое небо, видел облака, принимавшие самые причудливые формы и чувствовал, как тьма поглощает его. В небесах привиделся образ Миланы. Как она смотрела на него, как она держала его за руку и признавалась в любви! Ради этого стоило жить, а без этого оставалось лишь умереть. Почему-то Ратмир подумал, что хорошо было бы умереть именно сейчас, когда он изменил себе, стал убийцей, и когда с неба на него смотрела голубоглазая возлюбленная.

Глава 15. Воевода

Тьма разрасталась, пока не поглотила всё вокруг. Ратмир падал в эту тьму, как в воду, летел и кружился в падении. Где-то вдалеке был ещё кусочек неба с пушистыми облаками, раненные и разъярённые богатыри и чародеи, земля, обильно политая кровью. Теперь на всё это Ратмир смотрел словно через какую-то трубу, и всё это становилось всё меньше и меньше, а тьма становилась всё больше, пока не осталась лишь одна мысль. Милана. Почему-то она плакала, ей было жаль его. Ратмир тянулся к ней всей душой, но и она была слишком далеко. А затем всё исчезло. Страх и отвага, боль и счастье, ненависть и любовь — целые океаны страстей вдруг стали ничем. Как же хорошо, как же вовремя было умереть сейчас, но он не ещё не умер. Что-то барабанило в его груди, настойчиво отбивая ритм. Сначала тихо и едва заметно, потом всё сильнее и уверенней, затем уже с неистовой силой. Сердце билось, кровь ударила в виски. Ратмир открыл глаза и почувствовал, как с болью грудь его поднимается и опускается при каждом вздохе. В нос ударил неприятный запах крови и сырой плоти. Ратмир увидел деревянный потолок на бревенчатых стенах, окна с плотно закрытыми ставнями и настежь открытый дверной проём, через который доносилось кудахтанье кур и яростный гогот гусей, каким они встречали каждого прохожего, который, по их мнению, представлял для них опасность. Богатырь был жив, в этом не было сомнения, как и в том, что он был уже не на поле боя, а в какой-то избе. Ратмир сделал над собой усилие, приподнялся на локтях и осмотрелся получше. Он лежал на лавке, рядом было множество таких же лавок, на которых лежали раненные витязи. Все они были без сознания, раны их были обмотаны повязками. Ратмир взглянул себе на грудь и увидел там такую же тугую повязку, которая и мешала ему дышать. Он принялся снимать её, и вскоре выбросил ткань на пол. Справа на груди появился уродливый красный шрам, вероятнее всего, такой же был теперь и на спине. Ратмир понимал, что ему пробили лёгкое, но из-за этого для него ещё большей было загадкой, почему он выжил. Рядом с ним лежал в ножнах меч, добытый им в бою, с изображённым на нём крестом с закругленными концами.

— Ратмир, — послышался вдруг знакомый голос. Но раньше этого голос звучал властно и уверенно, теперь же был еле слышен. Ратмир стал глазами искать сотника Олега и вскоре нашёл его на одной лавке в углу избы. Богатырь снова сделал над собой усилие и поднялся на ноги. Он чувствовал в себе силу, будто и не был ранен. Ратмир подошёл к воеводе и на мгновение ужаснулся увиденному. Олег теперь выглядел жалко, весь бледный, в окровавленных повязках, а вместо руки, уверенно держащей меч в бою, теперь был перевязанный окровавленными тряпками обрубок.

— Ты жив, слава Богу, — сказал он Ратмиру.

— Ты тоже жив, сотник, — отвечал ему богатырь.

— Да, ты спас мою жизнь, — отвечал он, — этого я никак от тебя не ожидал. Но ты лишь продлил мои мучения. Я не выживу, вашим новым сотником станет Гарольд, я уже распорядился.

— Этот рыжий скот будет повелевать нами? — возмутился вдруг Ратмир и сам удивился ноткам ненависти, прозвучавшим в его голосе.

— Он — хороший воин, — спокойно отвечал Олег, — но это всё временно. Вольга найдёт нового сотника, как только вы вернётесь в Новгород. Послушай, Ратмир. Мы все думали, что ты слабак, избалованный неженка, а ты оказался совсем не то. Ты убил двоих, мы думали, что и сам ты погиб. Но Филипп был прав, не нужно было нам брать тебя с собой в тот бой. Мы чуть не потеряли тебя.

— Мы победили? — спросил Ратмир, словно и не слышал его слов.

— Да, мы заставили их отступить, — отвечал сотник, — но сил преследовать их больше не было. Возможно, они ещё вернуться, но стены Змеиной Заставы крепки и смогут защитить вас.

— А что Змей Горыныч? Он так и не появился? Вообще, сколько времени я пробыл в беспамятстве?

— Ты спал недолго, битва была вчера. Мы не видели никакого Змея Горыныча. Более того, мы взяли в плен троих колдунов. Двое умерли от ран, но один по имени Захар, жив. Все они сказали, что ничего не слышали ни про какого Горыныча. Но мы узнали много другого. Оказывается, вождь Усыня недавно умер. Не погиб в бою, а просто упокоился, как самый обычный смертный старик. Мстислав объявил себя новым вождём, но за ним пошли не многие. Появились и другие вожди, за ними тоже пошли колдуны. Клан Змея распался, его больше нет. Конечно, Мстислав считает своих колдунов кланом Змея, они даже оставили себе старое знамя, но они уже совсем не то, что раньше. Чтобы подтвердить своё право называться кланом Змея, они и решили вернуться на землю, которая когда-то была их родиной. Они и не рассчитывали встретить здесь такое сопротивление. Думаю, Мстислава теперь свергнут, если он не согласиться уйти обратно за Волгу. Им конец. Но есть и другие вожди, которые сейчас далеко, но которые что-то замышляют, и, вероятно, один из них и есть тот самый Змей Горыныч, не дающий тебе покоя. Но они уже на страшны, нашей земле, клана Змея окончательно уничтожен, он больше не возглавит восстание, он больше не побеспокоит нас, с ним покончено, и можно жить спокойно. Вернуться в Новгород, завести семью, растить детей и забыть весь этот ужас. Теперь нам ничто не угрожает, теперь нам не нужно быть жестокими и видеть в каждом врага. Теперь война окончательно завершилась, мы победили. Нужно как можно скорее сообщить об этом в Новгород.

— Закончилась? — не своим, полным злобы голосом произнёс Ратмир, — Ну уж нет, ничего не закончилась. Вы вытащили меня из храма, дали оружие, заставили убивать. «Ангел упавший в грязь». Да я теперь настоящий убийца, такой как же, как и все вы. Ненавижу, поскорее бы ты уже сдох.

Под конец он почувствовал, что на глазах у него наворачиваются горькие слёзы отчаяния и отвернулся. Ратмир не видел выражения лица Олега, но чувствовал странную злобу, поднимающуюся у него в груди. От собственной дерзости у него закружилась голова, но юному богатырю нравилось это ощущение, он чувствовал в себе силу и радовался немощи сотника. Ратмир вышел на улицу, щурясь на солнце и увидел вдали толпу богатырей. Все выжившие и не тяжело раненные из сотни Олега собрались теперь здесь.

— Монашек, чтоб я сдох, сукин ты сын, живой! — послышался задорный бас Гарольда.

— Неужто, Варяг, ты думал, что я сдохну раньше тебя? — бросил ему Ратмир, — да я ещё помочусь на твоей могиле.

И снова голова словно опьянела от неслыханной дерзости, которую он себе позволил. Ратмир знал, что скандинавы обижаются, когда их называют варягами, ведь у них там так много племён, у каждого своё название, своя история, а на Руси у всех у них была одна кличка, данная при этом чужеземцами. Гарольд вытаращил на него удивлённые глаза, но в следующий момент громко расхохотался, засмеялись и другие.

— Ратмир, — подбежал Айрат и крепко обнял его, причинив боль. Глаз богатыря был перевязан повязкой через голову, лицо было бледно, как мел.

— Этого не может быть, — разглядывал его Филипп, — твоя рана закрылась, за одну ночь. Это просто невозможно.

— Истинно, ибо невозможно, так говорил Тертуллиан, — усмехался Ратмир, цитируя отца церкви, — Мне бы сейчас вина.

— Бабу тебе нужно, — снова заговорил Гарольд, — найди себе вдову какого-нибудь многожёнца, подари что-нибудь, по Турлиана своего расскажи, и она твоя.

Ратмир застенчиво опустил взгляд, и скандинав тут же это заметил.

— А, смотри-ка, прикончил двоих, а всё строит из себя святошу. Неужто тебе бабу не хочется? Только не ври, после боя всем хочется, больше, чем вина.

— Посмотрим, — лишь отвечал Ратмир, глядя ему в глаза.

— Ладно, пойдём, — уводил его Филипп.

— А Филипп, кстати, тоже разделался с двумя, — рассказывал Айрат, когда они ушли уже достаточно далеко, — а всё скромничал. Я-то ни одного не убил, да ещё и глаз потерял.

— Мне просто повезло, — отвечал Филипп, — но здесь нечем хвалиться. Я молился, и Бог помог мне.

— Бог лишь в одном мог помочь тебе, — заговорил вдруг Ратмир, — если бы позволил умереть. Но он хочет, чтобы мы убивали, чтобы губили свои души. А может, Бога и вовсе нет? Мы просто копошимся здесь, как черви, истребляем друг друга, а потом сдохнем, и ничего от нас не останется. И был ли смысл убивать друг друга? Хотя, только это нам и остаётся в этой грязи.

— Эх, Ратмир, вижу ты очень расстроен, — с пониманием говорил Филипп, — мы все расстроены. Пойми, этот мир ужасен, он действительно грязный и мерзкий, как ты говоришь. Но это лишь испытание. Нужно прожить в этой грязи и не смешаться с ней, и тогда в конце времён мы воскреснем и будем с Богом. А те, кто смешаются с грязью, так в ней и останутся.

— И ты действительно веришь в это?

— Да, и ты должен верить, потому как ты — богатырь.

— Я должен верить только потому, что должен? А если я не могу? А если я не хочу? Что будет? Бог накажет меня? Что же он не наказывает, что же не даёт мне умереть, а всё мучает. Хочет посильнее извалять меня в грязи? Думает, что это смешно?

— Да уж, смешно, — усмехнулся Айрат.

— И что же он не наказывает меня? — продолжал Ратмир, — вот он я, в его руках целая Вселенная. Что же он не разделается со мной?

— Ратмир, я не узнаю тебя, — поднимал голос Филипп.

Ратмир и сам не узнавал себя, чувствовал, будто говорит не он, а кто-то чужой говорит его голосом. Каждое слово причиняло ему боль, но он всё равно говорил. Теперь же он вдруг замолчал и оглядел своих собеседников. Один с перевязанным глазом, лицо наполовину опухшее, может, и не выживет, а всё смеётся чем-то, радуется. Другое с полным сочувствия лицом излагает какие-то богословские истины. Потерял семью, потерял себя и уже давно должен был умереть, но всё боится, и оправдывает свой страх смерти религией. Обоих здесь не должно было быть, оба были словно живые мертвецы. Ратмир вдруг почувствовал невероятное отчуждение. Они никогда не поймут его, они даже говорят на разных языках, он не знает их, а они не знают его.

— Ты и не знал меня, — бросил Ратмир Филиппу и, повернувшись к нему спиной, пошёл прочь. Наконец-то он остался один, но какая-то чужеродная, неистовая ярость кипела внутри него, затуманивала разум. Он не понимал, что с ним происходит, и никто не мог объяснить ему, в чём дело, никто, кроме волхвов. Если они ещё на заставе, нужно было непременно их разыскать. Они должны Ратмиру, в своё время он хорошо выручил их, хоть и не все воспользовались его помощью. Но сейчас богатырь даже радовался тому, что не все чародеи покинули заставу. Ноги словно сами принесли его к знакомой избе. Почему-то Ратмир был уверен, что здесь кто-то есть, но сколько он ни стучал, ему не открывали. Он уже собирался уходить, но тут за спиной услышал деревянный скрип.

— Тебе чего? — спросил незнакомый голос.

— Мне нужны волхвы, — обернулся Ратмир, — нужно поговорить с ними.

— Волхвы уже давно все заставу покинули, ещё во время второго крещения, — отвечал полуслепой горбатый старик, — нешто ты не знаешь?

Ярость клокотала внутри Ратмира. Он достал из ножен свой меч, тот самый, которым зарезал двух чародеев и ткнул им в грудь старика. Тот в ужасе попятился, и богатырь вошёл в дом.

— Говори, где волхвы, — кричал Ратмир, словно в бреду, — или умрёшь.

— Не тронь его, — послышался рядом чей-то голос. Ратмир повернулся и увидел Доброслава. Рядом с ним был уже знакомый волхв с большой родинкой возле носа и пара молодых волхвов.

Ратмир убрал меч от старика, но не спрятал его в ножны.

— Вот вы где, — проговорил он, — прячетесь. Сначала в избе меня заперли, а теперь дверь не открываете. Нет уж, так не пойдёт.

— Что тебе нужно? — спокойно спрашивал Доброслав, а молодые волхвы уже нахмурились и напряглись, готовясь разделаться с дерзким хамом.

— Мне нужны ответы, — заговорил Ратмир, чувствуя некоторую неловкость, — кроме вас мне некому помочь. Я совсем запутался. Сначала эти сны. А теперь — вот. Я убил двоих колдунов, меня ранили, я знаю, рана был смертельна, но я выжил.

— Дайте ему рубаху, — произнёс Доброслав, — не дело по заставе в одних штанах расхаживать. А теперь садись, богатырь, говори.

— Ратмир, — сказал Ратмир, усевшись на лавку, — меня зовут Ратмир. Ты, владыка, сказал, что во мне есть чародейская кровь. Я подумал, что ты чем-то поможешь мне разобраться в себе.

— Я вижу в тебе не только чародейскую кровь, — отвечал Доброслав, — я вижу в тебе силу, как у инициированного чародея. Да и оружие у тебя чародейское. Скажи, кто тебя инициировал?

— Меня никто не инициировал, — отвечал Ратмир, натягивая рубаху, — я взял этот меч в бою и убил двух колдунов. При этом я почувствовал что-то странное, будто я забрал их силу.

— На это способен лишь инициированный чародей, — настаивал на своём Доброслав, — без инициации ты просто не научен забирать силу через оружие. Колдуны годами учатся наводить порчу, как мог ты освоить это ремесло за пару дней?

— Мне и самому интересно.

— А может быть так, что в бою он сам себе инициировал? — спросил волхв с родинкой у носа гнусавым голосом, — такие случаи прежде бывали. Бывало, человек и не знает, что в нём чародейская кровь, а потом убьёт, и всё, он чародей.

— Добран, это было в древности, — скептически отвечал Доброслав, — тогда и чародеи были сильнее, и чар в мире было больше, теперь всё по-другому, ты и сам это знаешь.

— Знаю, — раздражённо отвечал Добран, — но как тогда это объяснить? Кто его инициировал?

— Если он самоинициировался, тогда я ничего не понимаю, — опустил руки Доброслав.

— Кто я теперь такой? — не сдавался Ратмир, — Скажите, что я теперь такое? Колдун ли я? Или что-то другое? Скажите, иначе я просто сойду с ума!

— Ты не колдун, — отвечал Доброслав, — колдуны — чистокровные чародеи, и очень гордятся этим. Но только колдуны могут убивать чародейским оружием, забирая силу у врага. Нам, волхвам, такое не подвластно. И это ещё одна загадка для меня.

— А может он волшебник? — предположил один молодой волхв.

— Что это значит? — ухватился за его слова Ратмир.

— Есть волхвы, есть колдуны, а есть волшебники, — отвечал Доброслав, — Первые служат людям, вторые служат себе, и лишь волшебники могут служить и себе и людям одновременно. Волхвы — знатоки светлых чар, тёмные чары мы знаем, но плохо. Колдуны, напротив, знают больше тёмные чары, а в светлых чарах мало что умеют. Но иногда в клане волхвов или в клане колдунов появляются волшебники — чародеи, которые в равной степени владеют и светлыми, и тёмными чарами. Они могут быть полукровками, как волхвы, но через волшебников кровь может очиститься, и, если они захотят, их потомки будут уже колдунами, чистокровными. А могут быть и чистокровными от рождения, но иметь детей от людских женщин, которые будут полукровками. В общем, без волшебников чары вообще не имели бы смысла. Говорят, было время, когда все чародеи были волшебниками, но это было очень давно. Доподлинно известно, что раньше волшебников было больше, и появлялись они часто. Но никто не рождается волшебником и не становится им сразу после инициации. Часто проходят годы и даже десятилетия после инициации, прежде чем чародей станет волшебником. Волшебники несут в себе равновесие чар, и потому почитаются и колдунами, и волхвами, могут быть вождями и тех, и других. Но ты никак не можешь быть волшебником.

— Что же я такое, и что позволило мне выжить?

— Твой меч очень необычный, — продолжал верховный волхв, — я узнаю этот знак на нём, крест Коловрата. И сталь знакомая. Такие мечи делали только в одном месте — на Сорочинской горе. Она так называлась, потому что волшебник, возглавлявший тамошних волхвов, именовал себя Сорочинским Мастером.

— Делали? — переспросил Ратмир.

— Да, уже не делают. Всех чародеев Сорочинской горы уничтожили богатыри. Как и всё их оружие. Так что такой меч в наше время — это больше редкость.

— А что ты скажешь на это, владыка?

Ратмир запустил руку в карман своих штанов и достал оттуда амулет на старой, перепачканной от времени верёвке.

— Тот же знак, — говорил богатырь, — он достался мне от отца.

Доброслав, не спрашивая разрешения, выхватил у Ратмира амулет и зажал его в руке. Затем волхв закрыл глаза и на время погрузился в себя. Когда он открыл глаза, то вернул оберег его владельцу.

— Я чувствую в нём сильные защитные чары, — произнёс он, — сомнений нет, что он с Сорочинской горы. Но такие обереги работают, лишь пока жив чародей, их изготовивший. Или, если… Кем был твой отец, юноша?

— Его звали Вышеславом. Я мало помню его.

— Я слышал, что все Сорочинские чародеи погибли вместе со своим Мастером. Но что, если кто-то из них спасся?

— Мой отец скончался три года назад, — отвечал Ратмир.

— Есть такие хитрые чары, которые позволяют сохранять силу оберега и после смерти чародея. Например, если он передаёт свою силу кому-то из родственников и передаёт ему амулет. Но твой отец не мог тебя инициировать. Значит, здесь что-то другое. Я уверен, что оберег действует, и очень хорошо. Правда, работать он начал только после твоей инициации. Он позволяет твоим ранам быстро исцеляться, защищает от злых чар, и защищает при этом только тебя, и того, кому, возможно, ты подаришь этот оберег. Всё это очень необычно.

— Что ж, спасибо за помощь, — поднялся с места Ратмир. Ему уже надоело смотреть на недоумение волхвов, к тому же, он узнал уже всё, что хотел узнать.

Но Доброслав задержал его.

— Думаю, не нужно тебе говорить, что если выдашь наш секрет, то мы выдадим твой. Ты нас не видел и с нами не говорил. Если что, нас вообще нет в городе. Мы договорились?

— Договорились, — бросил лишь волхву Ратмир и переступил через порог. Но как только он ушёл, прежняя уверенность покинула его. Неужели он больше не человек? Неужели он теперь станет врагом всех тех, кого до этого считал своими друзьями? Нет, в это невозможно было поверить, от этих мыслей стало невероятно тяжело на сердце. Ратмир уже принёс богатырскую клятву, и не мог нарушить её. Вечером ещё одна печальная новость встревожила его сердце. Сотник Олег Медведь скончался, его мучениям пришёл конец. Новым сотником стал Гарольд, сын Тормунда. Это не предвещало ничего хорошего.

Глава 16. Айрат

Ратмир проспал крепким сном всю ночь. Ничто не потревожило его, никакие кошмарные сновидения не донимали. Змей Горыныч словно отступил, устрашившись силы оберега. Ратмир больше не горел изнутри и впервые за долгое время выспался. Он чувствовал невероятную силу, будто бы обманул саму смерть. Амулет заживлял его раны, не позволяя ему погибнуть, а его меч по силе превосходил клинок каждого воина на заставе. Ратмир не знал, что ему делать с этой внезапно обретённой силой, но чувствовал странное, пугающее могущество. Он мог теперь одолеть даже Гарольда один на один, он — его худший ученик, как признавался некогда сам скандинав. Ратмир решил проверить это при первом же удобном случае, потренироваться с сотником. Богатырь зевнул и лениво потянулся на лавке. Он здоров, он силён, он могуч. С этой мыслью Ратмир поднялся на ноги и направился к умывальнику. Он был в самом лучшем расположении духа, рана его почти уже его не беспокоила. Напоминанием о ней был лишь красный струп. Ратмир умывался прохладной водой, и в этот момент ему казалось, что даже телом он стал крупнее, и у него значительно прибавилось физической силы. Возможно, так оно и было, ведь богатырь теперь с лёгкостью высоко поднимал щит и копьё в бою, умело орудовал мечом. Неподалёку показалась фигура Филиппа, казалось, богатырь был чем-то серьёзно опечален. Ратмир окликнул его. Ему не терпелось поделиться со своим другом радостными новостями о улучшении своего самочувствия. Но Филипп словно не слышал его и с печальным выражением лица думал о чём-то своём.

— А ты чем так расстроен? — спрашивал Ратмир, — Что-то случилось? Я проспал что-то важное.

— Да, кое-что ты проспал. — отвечал Филипп, — Айрат, видимо, тронулся умом. Ночью он совершил нечто совершенно глупое и мне не понятное. Зачем-то пробрался к избе, где был заточён Всеволод Хрящ и отпустил его. Представляешь? Олег скончался, и застава осталась без воеводы. Видимо, Айрат хотел сделать воеводой снова Всеволода. Но при этом он ни с кем не посоветовался, даже со мной. Действовал тайно и только по своему усмотрению. Но он не смог осуществить задуманное. Талмат и Госта почему-то не спали ночью и схватили его. И отвели к Гарольду. Наш сотник пришёл в бешенство, и тут же объявил себя новым воеводой заставы. А Айрата и Всеволода приказал заточить в погребе. Сегодня, в полдень он решил учинить над ними суд, и сдаётся мне, новый воевода будет беспощаден.

— В каком смысле? — недоумевал Ратмир, — уж не хочешь ли ты сказать, что он прикончит Айрата? Неужели ты допустишь это?

— Посмотрим, нужно дождаться суда. Не думаю, что Гарольд решиться его казнить. Это будет прямым нарушением богатырской клятвы. Никто из богатырей не может отнять жизнь у христианина или причинить ему тяжёлые увечья. Он должен сначала добиться отлучения Айрата от церкви, а на это есть право лишь у отца Иоакима.

Ратмир, прищурившись, взглянул на солнце, и с тревогой для себя обнаружил, что уже скоро полдень.

— Я поговорю с Айратом, — решительно произнёс он, — Где его держат?

— Оставь эти глупости, Ратмир, — устало отвечал ему Филипп.

Но Ратмир и не думал отступать. Он знал, где держали в заточении Всеволода Хряща, возможно, там же находился и Айрат. Нужно было поговорить с ним, нужно было всё выяснить ещё до суда. Ещё издали Ратмир приметил возле избы Талмата и Госту. Печенеги караулили здесь кого-то, сомнений не было, их пленник был очень важен для Гарольда. Ратмир шёл прямо на них, не замедляя шагу, пока ладонь Талмата не прикоснулась к его груди и силой остановила богатыря.

— Ты куда собрался? — строго спросил он.

— Мне нужно поговорить с Айратом, — отвечал лишь Ратмир, грубо отстраняя руку печенега.

— К нему не велено никого пускать. Так что лучше топай отсюда.

Последние слова кольнули Ратмира прямо в сердце, и, опустив руку на эфес своего чародейского меча, он решительно произнёс:

— Я поговорю с ним. Против вашей воли или нет.

— О, а Монашек совсем страх потерял, — усмехнулся Госта, доставая из ножен свой меч. Ратмир сделал тоже самое. Он был уверен, что не погибнет сегодня, но очень хотел попробовать свои силы, испытать свои возможности в схватке с этим искусными воинами. Но тут кто-то сзади схватил его за руку. Ратмир обернулся и увидел разгневанного Филиппа.

— Ты с ума сошёл? — неистовствовал он, — Или тебе жить надоело? Решил таким дурацким способом покончить с собой? Ты хоть понимаешь, как глупо сейчас выглядишь?

И действительно, к Ратмиру вдруг пришло осознание, что, не смотря на всё то, что он пережил, в глазах окружающих он был всё ещё слабым, хоть и очень удачливым чудаком. В этот момент ему больше всего хотелось рассказать Филиппу про свою внезапно обретённую чародейскую силу, но богатырь понимал, что его друг — верный христианин не поймёт его и не одобрит. Пришлось спрятать меч в ножны и под дружные усмешки печенегов отступить. А вскоре появился и сам Гарольд в компании Эдварда Хромого и ещё пары богатырей. Воевода велел вести пленников на суд. Богатыри и все жители заставы стали стягиваться на центральной площади. Ратмир и Филипп пришли сюда в числе первых. Они видели, как рядом со связанным Всеволодом Хрящом вели так же связанного славного богатыря Айрата. Вид у последнего был ещё хуже, чем вчера: лицо было наполовину бледным как мрамор, наполовину красным и распухшим. Больше всего оно распухло вокруг отсутствующего глаза, закрытого тряпкой. Всем своим видом Айрат вызывал глубокое сочувствие, было видно, что он очень страдает от своей раны, и в это мгновение Ратмир был бы рад отдать ему своё оберег, лишь бы тот исцелился.

— Начнём с тебя, Хрящ, — заговорил Гарольд, — сегодня ночью ты пытался поднять восстание против христианских богатырей, а, значит, и против самой христианской веры. Это тяжёлое преступление, скажешь ли что-нибудь в своё оправдание.

— Хочешь, чтобы я оправдывался перед тобой? — злобно бросил ему Всеволод, — Меня поставил здесь воеводой новгородский воевода Вольга. Я правлю здесь по закону, и мне решать, как здесь править.

— Любая застава имеет право низложить своего воеводу, если он не справляется, и выбрать нового.

— Олега никто не выбирал, как и тебя, вы — заговорщики.

Возможно, эти слова и задели Гарольда, но внешне он оставался спокоен, так как был слепо уверен в своём превосходстве.

— Настоящий заговорщик — это ты, Хрящ, — произнёс он, — пустил на заставу волхвов, предал христианскую веру, заведя себе много жён….

— Я пустил на заставу местных, чтобы усилить её, это никем не запрещено. Волхвы они, или нет, мне не ведомо. Ни ты, никто из твоих людей не видели, как они справляют свои ритуалы, и никто не знает, для каких целей стоят идолы на площади. А что касается моих женщин. Ты можешь доказать, что они мои жёны? Я не венчался с ними в церкви, у меня нет от них детей, я просто взял над ними опеку.

— Довольно! — рявкнул Гарольд, — твои воины струсили на поле боя с колдунами. А сегодня ты хотел тайно, ночью напасть на нас, используя помощь предателя из числа нашей сотни. Ты виновен, таково моё решение воеводы.

— И что ты сделаешь, воевода? — не сдавался Всеволод, — Твоя вера слаба, в ней слишком много правил. То ли дело, вера наших отцов. Правила не позволяют тебе наказать меня, я — христианин. Но я же исповедую и веру наших предков, верую в духов и богов, верую, что после смерти стану тем, кем был при жизни и перед смертью. Я умру воеводой, и этого ты мне тоже запретить не вправе. Так что кончай валять дурака, и если уж не можешь отпустить меня, то пусть меня вернут обратно в заточение.

— Ну уж нет, — сквозь зубы прорычал Гарольд, — так просто ты не отделаешься. Ты — нехристь, и я, как законный воевода Змеиной Заставы, признаю тебя врагом христианской веры и предателем, и приговариваю к смерти. Госта исполнит мой приговор.

— Ты много на себя берёшь, варяг, — злился Всеволод, но богатыри уже под руки тащили его к большому пню.

— Вольга этого не одобрит! — кричал Хрящ, когда его голову положили на пень, а Госта занёс над его шеей острый топор с длинной ручкой.

— Будьте вы про….

Но Всеволод не договорил, топор оборвался его на полуслове, и буйная голова в один момент отделилась от тела. Ратмир вдруг снова почувствовал подкатывающую тошноту. Настолько глупой, нелепой показалась ему человеческая жизнь, которую можно прервать лишь отделением одной части тела от другой. Голову Всеволода тут же убрали в мешок, его кровоточащее тело оттащили в сторону и бросили на землю. При определённом угле зрения можно было посчитать, что здесь просто лежит человек, но, если присмотреться, у него напрочь отсутствовала голова, а там, где она должна быть, лишь лужа крови. Сцена казни бывшего воеводы никого не оставила равнодушным. Народ заставы возмутился, не ожидая такой развязки, послышались недовольные вопли, то там, то здесь возникали стычки с богатырями.

— Теперь ты, Айрат, — невозмутимо продолжал Гарольд, — скажешь, почему пошёл на предательство, почему поддержал эту собаку?

— Скажу, — отвечал Айрат, который выглядел ещё более измученным, чем прежде, — Я не хотел быть предателем. Я не знал своего народа, плохо помнил его язык. Колдуны похитили меня ещё ребёнком и сделали рабом. Вы — богатыри, стали для меня семьёй, Новгород стал для меня родиной. Но недавно всё изменилось. Мы сражались в Пичаево, и я, спасая жизнь Ратмиру, смертельно ранил одного местного. И, умирая, он запел песню на своём языке, и я узнал эту песню, вспомнил её. Этой песней мои соплеменники провожали мёртвых на тот свет. Но убитый мой сам по себе спел эту заупокойную песню. С тех пор я не знал покоя. Гарольд, опомнись. Зачем губить местных людишек? Всеволод мог жить с ними в мире, почему бы и нам не попробовать? Мы боялись, что они перейдут на сторону клана Змея, поднимут восстание. Но клана Змея больше нет, а то, что от него осталось, не причинит нам большого вреда. Убийствами и жестокостью мы лишь настроим людей против себя. Всеволод смог бы всех примирить, он был хорошим воеводой, но вот вы обезглавили его, даже не подумав о его многочисленной семье. Кто теперь о них позаботится? Опомнись, Гарольд, так же нельзя, мы же — христиане. И эти люди одной с нами веры.

Наконец, Айрат умолк. Было видно, что в свою речь он вложил все свои оставшиеся силы и теперь окончательно ослаб. Гарольд задумчиво почесал свою рыжую бороду и, наконец, заговорил:

— Всё это ты мог сказать нам, не вытаскивая Всеволода из заточения. Теперь же он мёртв, а воевода на заставе — я. И я приговариваю предателя к смерти.

— Гарольд, нет! — послышался вдруг голос Филиппа, — у тебя нет такой власти. Он — христианин.

— Уже нет, он предал христианскую веру.

— Это не тебе решать, — не сдавался Филипп, но его не подпускали к воеводе.

— Хочешь присоединиться к нему? — бросил ему в лицо Гарольд. А Айрата тем временем уже укладывали на пенёк. Филипп отвернулся, чтобы не смотреть и вдруг быстром шагом пошёл прочь.

— Ты куда? — схватил его за руку Ратмир, — неужели ты позволишь ему?

— А что я могу сделать? — раздражённо отвечал Филипп, — ты сам всё слышал. Айрат предал нас.

— Но он же твой друг.

— Уже нет. Послушай, Ратмир, мою семью уничтожили печенеги. Возможно, среди них был отец и дядьки Талмата и Госты. Получается, я должен их ненавидеть? Нет, он мои единоверцы, они богатыри, они проливали кровь за спасение людей. Здесь мы забываем о своём происхождении, о своём прошлом. Здесь мы в первую очередь слуги Господа. А Айрат забыл об этом, стал думать о своих соплеменниках, давно забывших его, давно ему чужих.

— Тук!

Холод прокатился по телу Ратмира. Он застыл в ужасе и по страшному, в один миг побледневшему лицу Филиппа мог прочитать всё. И всё же Ратмир обернулся, отказываясь верить своим глазам. Голова Айрата катилась по земле, как какая-то игрушка. Безголовое тело лежало на земле, и ноги его ещё едва шевелились, словно подавая признаки жизни. В одночасье Ратмир так же побледнел и почувствовал подбирающуюся к горлу тошноту. Бедный Айрат. Ратмир совсем недавно спас ему жизнь, но на самом деле обрёк его на ещё более ужасный конец. Богатырь пал от рук тех, кого считал своими друзьями, пал раненный и беспомощный, одинокий и оставленный целым миром. Ратмир вцепился зубами в свою руку и прокусил её до крови. И всё же какая-то неистовая ярость внутри него не давала ему потерять рассудок. Он был силён, он был могуч, он сможет свергнуть Гарольда. Только не нужно торопиться. В таком деле меньше всего нужна спешка. Нужно как следует всё продумать, нужно подготовить план, опираясь не только на свою силу. Гарольд ещё пожалеет о смерти Айрата и Всеволода, они теперь станут героями для новых заговорщиков, которые объединяться вокруг Ратмира и обязательно отомстят. Эти мысли успокаивали и вселяли надежду. И только благодаря им Ратмир не потерял в тот момент самообладания.

 
Глава 17. Молния
Эти же мысли позволили ему заснуть спокойным и крепким сном. Его не мучили кошмары и тревоги, Ратмир чувствовал силу, чувствовал эфес своего чародейского меча и в душе только и ждал, чтобы кто-нибудь сунулся к нему, чтобы показать им, на что он стал теперь способен. Лишь одного теперь боялся юный богатырь — собственной внезапно обретённой силы. Он боялся навредить тем, кто ему дорог, но эта ярость была сильнее него. Ратмир чувствовал, что начинает ненавидеть даже Милану — прекрасное создание, пожертвовавшее ради него своей свободой. Теперь эта жертва не вызывала у него восхищение, она оскорбляла его. Женщина заступилась за него, за мужчину, за воина, посчитала его настолько слабым, что достоин он был лишь её жалости, но никак не любви. Он был не способен постоять за себя, и за него заступилась женщина, пусть и властная, но всё-таки женщина, которую он сам должен был защитить, но не смог. А Филипп. О, его Ратмир презирал особо. Праведник, позволивший казнить своего друга. Все, кого любил Ратмир вдруг перестали вызывать в нём нежные чувства. Он тщетно пытался пробудить в себе эти чувства, и даже на следующее утро после казни Айрата решил снова отправиться к реке, чтобы заняться живописью.

Утро было невероятно хмурым, словно природа оплакивала смерть богатыря. Тяжёлые дождевые тучи нависали над заставой, и ещё более тяжёлые, свинцовые тучи на горизонте возвещали о приближении ливня. Но почему-то такая скверная погода теперь нравилась Ратмиру, нравилась даже больше ясного солнечного неба. Теперь на небосводе властвовал не свет, теперь его одолевала тьма, надвигалась буря. Небо стало ареной борьбы двух величайших стихий: тьмы и света. И каждое облако, каждая капля уже начинавшего моросить дождя, даже сам воздух был пронизан этой борьбой. Величайшая битва должна была свершиться на небе, а не на земле. И сейчас свет и тьма были равны, они были вместе, как одинокий странник и его тень, и их схватка была похожа на танец, в который вовлекалась вся природа, вся Вселенная. Ратмир смотрел на это небо, как заворожённый и глубоко сожалел, что находится сейчас не там, а на земле. Он даже не начал разводить палитру, не достал свои начищенные дощечки, коих осталось совсем мало, он просто сидел и смотрел на небо, ощущая на лице капли моросящего дождя. Но в конце концов Ратмир ещё пуще прежнего разозлился на себя и в гневе зашвырнул как можно дальше свою сумку с кистями, порошками и дощечками. Нет, он больше не мог рисовать, он больше не мог передавать красоту, теперь его привлекало безобразие, и даже оставивший его Змей Горыныч теперь не вызывал такого отвращения, а даже манил своим безобразием. В таком расположении духа, раздосадованный на себя, Ратмир вернулся на заставу. Вскоре ему повстречался Филипп, больше похожий на бледную тень, тронутую глубокой скорбью. Ратмир снова испытал презрение к нему, но тут же вспомнил о заговоре, который он планировал. Филипп был необходим ему для этого заговора, как и Агния, и её сводные братья — приёмные сыновья Всеволода. И Ратмир направился к своему старому другу.

— Нужно поговорить, — вымолвил богатырь, — наедине.

— Да, нам нужно поговорить, — согласился Филипп.

И они отошли за богатырскую избу, к стороне, противоположной той, с которой дул ветер. Так на них не попадали капли дождя, и никто не мог их побеспокоить.

— Ты всё ещё считаешь, что Гарольд прав? — набросился Ратмир на Филиппа.

— Послушай, Ратмир.

— Нет, ты послушай. Айрат был молод и полон жизни, он был нашим другом, а его убил этот патлатый, воняющий кониной дикарь Госта по приказу не меньшего дикаря с севера. Айрат не заслужил такой смерти. И ты это прекрасно знаешь.

— Да, я знаю, — внезапно согласился Филипп, — Быть христианином — это очень тяжёлое бремя. Порой оно кажется невыносимым. Но мы должны оставаться праведниками, хоть и грешными, должны нести свет истины таким вот дикарям, должны спасать их. И однажды они перестанут быть дикарями, однажды, возможно, их дети или внуки, станут такими же цивилизованными людьми. Но для этого сейчас мы должны считать этих дикарей равными себе, должны бороться за спасение их грешных душ, забывая о себе. И мы должны уметь простить их.

— Нет, нет, глупости, — всем своим существом протестовал Ратмир, — как же ты ошибаешься, Филипп. Как же вы все жестоко ошибаетесь. Вы даёте дикарям свои имена, даёте им оружие, одеваете их как себя, учите их говорить и молиться как по-своему. Но от этого они не становятся праведниками. Они остаются дикарями, но распознать их уже становится невозможно. Они становятся такими, как ты, как Айрат, и могут, прикрываясь именем Христа, творить свои ужасные преступления.

— Возможно, ты прав, — снова отступал Филипп, — но однажды таких дикарей больше не останется, тогда останутся только все праведники. В конце времён воскреснут только праведные, только истинные христиане, а такие вот лгуны погибнут не только телом, но и душой.

— Но мы-то живём сейчас, Филипп. И я не хочу, не позволю, чтобы эти бесчинства продолжались. Не хочу, чтобы истинных христиан убивали преступники, претворяющиеся верующими. Мы должны свергнуть Гарольда, должны уничтожить его, как он уничтожил Айрата. Нужно сплести заговор, и тогда люди пойдут за нами.

— И тогда чем мы будем лучше Гарольда, Талмата или Госты? — тяжело вздохнул Филипп, — Нет, Ратмир, лучше выкинь эти глупости из головы. Погубишь напрасно и себя и других. Это уже не игра, всё слишком серьёзно.

— Думаешь, я не справлюсь, думаешь, я слабак? — не сдавался Ратмир, — я — инициированный чародей, я — волшебник, если угодно. Мои раны заживают в разы быстрее, чем у простых людей, а меч, что ты видишь у меня на поясе — чародейский меч. Я убивал им колдунов, резал их как свиней, не зная пощады.

— Прекрати, прекрати, — выходил из себя Филипп, — прекрати уже подражать Гарольду и таким как он. Я не узнаю тебя. Ты всё равно не станешь таким, как они, ты не станешь сильнее них, и тебе это не нужно. В тебе есть что-то, что гораздо важнее силы, в тебе есть любовь, доброта. И как бы ты это не скрывал, все знают, что в глубине души ты хороший человек.

— Я уже не знаю, что я за человек, — отвечал Ратмир, и лицо его исказилось в муке, — я был хорошим человеком, но сейчас я чувствую себя совсем другим. Я стал чужим сам себе, словно ещё одна душа, злая душа поселилась в моём теле. Или ещё хуже, моя душа разделилась на добрую и злую, раскололась, как орех. И я уже не знаю, кто я, не знаю, существую ли я. Но я знаю, что, если буду добрым, сердце моё лопнет, оно не выдержит этого, злая душа позволяет мне вынести всё.

— Мальчик мой, я понимаю тебя, — по-отчески положил ему руку на плечо Филипп, — понимаю, как тебе тяжело, и не прошу тебя жить с этим. Вот, возьми.

Он протянул свёрнутый в трубочку свиток пергмента.

— Это письмо в Новгород. Я написал лично Вольге. Он меня знает, он прислушается ко мне. Здесь я написал обо всём произошедшем на заставе, здесь я прошу его угомонить Гарольда. Я уверен, он прислушается к моим просьбам и пришлёт сюда войско. Гарольд струсит и сдастся. Пока ещё его власть не крепка, пока ещё это можно сделать. Возьми письмо, Ратмир, возьми лучшего коня и уезжай в Новгород. Уезжай тайно, ни с кем не прощайся, и прошу тебя, не медли, иначе будет поздно, иначе тебя могут не отпустить.

— А как же ты? Почему сам не отвезёшь это письмо?

В ответ Филипп лишь опустил глаза.

— Пытаешься меня спасти? — гневно произнёс Ратмир, и рука невольно опустилась на эфес меча, — жалеешь меня? Думаешь, я нуждаюсь в чьей-либо жалости? А поехали вместе?

— Ратмир, — умоляюще проговорил Филипп, — я не могу поехать с тобой. Я должен остаться, должен хоть как-то сдержать бесчинства Гарольда и его приспешников. А кто уговорит его сдаться, когда прибудет Вольга? Я часть этой сотни, как и она часть меня. Я много лет бок о бок сражался с этими богатырями. И если я вернусь в Новгород один, меня сочтут изменником, сбежавшим от своих.

— Но я тоже богатырь, я принёс клятву.

— Но в Новгороде никто об этом не знает. Ступай, вернись в монастырь, стань монахом и миссионером, веди праведную жизнь, забудь обо всём случившемся, как о страшном сне.

Ратмир мысленно взвешивал все «за» и «против». В Новгороде уже никто не станет его учить силе, как делал это Гарольд, там он снова должен был стать монахом, мальчишкой, не достойным своей любимой, достойным лишь жалости. Но там был Путята, и Ратмир чувствовал в себе возможность одолеть тысяцкого. Последний аргумент перевесил, и юный богатырь взял письмо. Трудно было спрятать бумажный свёрток так, чтобы его не достал дождь, ещё труднее было найти и вывести на улицу доброго коня, способного быстро довезти до Новгорода. Но вскоре все эти задачи были успешно решены. В дождь мало кто выходил на улицу, в основном все попрятались по избам, крепко закрыв ставни. Ратмир вышел через задние ворота, аккуратно, порой утопая сапогами в прибрежной грязи, обошёл городскую стену и вышел в открытое поле. Ветер всё усиливался, капли дождя били всё сильней и уверенней. Ратмир решил, что как только отъедет на приличное расстояние от заставы, тут же устроит себе привал, где и переждёт дождь. С ловкостью, прежде для себя невиданной, богатырь забрался на коня, потянул за вожжи, скомандовал, и ретивый скакун, словно понимая его мысли, рванул вперёд. Он гнал галопом через всё усиливавшийся дождь, и капли всё сильнее били Ратмиру в лицо. Он прижимался к шее коня и гнал его ещё быстрее, словно пытался убежать от своих мыслей. А мысли были действительно ужасны и во многом пугали Ратмира. ««Милана не спасала тебя», — говорил внутри него чужой злой голос, — она лишь продала себя. Как и все женщины, она искала себе сильного мужчину, которому хотела подчиниться».

— Нет, — протестовал голос юного послушника, — она не такая.

— Все такие!

И Ратмир гнал ещё быстрее, чтобы не думать, чтобы не чувствовать, чтобы забыть обо всём.

— Гарольд такой же христианин, как и Филипп, — вновь брался за своё злобный голос, — Он богатырь, он воин Бога. Вера запрещает ему делать то, что он делал, но не запрещает таким как он становится богатырями и от имени веры творить все эти непотребства. Стало быть, он такой же христианин, как и другие богатыри, он равен им.

— Нет, Филипп прав, скоро таких не останется.

— Но Филипп признал, что есть те, кого невозможно спасти. Или во всяком случае, их не способен спасти никто из ныне существующих христиан.

И снова Ратмир будто разрывался на две части, словно два человека боролись в нём друг с другом, и им было невероятно тесно в одном теле. Богатырь вдруг возжелал, чтобы его тело разорвалось на два, и одна половина осталась тем, старым Ратмиром, а другая стала тем новым и злым чародеем. Но какая из этих половин будет им? Кем он хочет быть больше? Ответа не было, и это невероятно мучило Ратмира.

— Я существую, — твердил он и как бы в подтверждение своих слов замедлял ход коня, доставал свой меч и смотрел в него как зеркало, — да, я Ратмир. Я знаю, кто я.

— Я не существую, — говорил другой голос, — я уже мёртв, так почему бы не довершить это? Не отдать свою силу мечу, чтобы им и ей распоряжался кто-то более достойный. Стоит лишь броситься на свой меч, он очень острый, он достанет мне до сердца.

— А если не достанет? Останусь живым и раненным, ещё более немощным и слабым, чем я был. И даже не смогу довершить начатое.

Быстрее, быстрее. Нужно было скакать ещё быстрее. И Ратмир спрятал меч и снова погнал своего коня. Капли дождя словно выбивали дурные и благие мысли из его головы. Он стал действием, стал движением, устремлённым к цели. Но к какой цели?

— Нужно вернуться на заставу, — твердил злобный голос, — нужно отомстить им, показать, что я не слабак.

— Нет, — сопротивлялся голос послушника, — я должен выполнить свой долг. Я доберусь до Новгорода и стану тем, кем должен стать — праведным человеком, монахом.

— После того, что ты сделал? После своих убийств?

Небо вдруг раскололось напополам, линия раскола была полностью создана из света, она вспыхнула и озарила всё вокруг. А затем наступила тьма, ещё большая, чем прежде, и до земли донёсся звук этого раскола, как будто трещали тонны сгорающего хвороста. Треск превратился в мощное громыхание, от которого сотрясалось само пространство, и даже конь в испуге встал на дыбы. О, там, на небесах добро боролось со злом, и отголоски этой битвы доносились до земли. Яркие вспышки света сменялись тьмой, чёрные тучи уже окончательно скрыли небо, казалось, вот-вот тьма победит. Но свет ещё сопротивлялся, ещё вспыхивал иногда, освещая дорогу. Та же самая буря разыгралась и внутри Ратмира. Внутренняя борьба причиняла ему невыносимые страдания. Он должен был сделать выбор. Богатырь он, или чародей, умереть ему, или остаться жить, ехать в Новгород или вернуться на заставу. В конце концов, конь устал, как и его всадник, и Ратмир решил спешиться. Он вёл под уздцы своего коня и с каждым разом шёл всё медленней. Вскоре он и вовсе остановился.

— Туда ли я иду? — спросил он у себя, — или стоит повернуть назад? Я не знаю. Не знаю, что мне делать, куда держать путь.

Ратмир снова достал свой меч из ножен и посмотрел на своё отражение. О, коварный меч так жаждал крови, может стоит избавиться от него? Но без него Ратмир опять станет слабым Монашком, который не способен защитить своих друзей и свою любимую. Этого нельзя допустить, больше он не будет слабым. Но как же живопись? Он так многого достиг, так прекрасны были его картины. Ратмир был уже близок к тому, чтобы начать изображать всё так, как он хотел, почти закончил портрет Агнии, который писал намеренно медленно. О, нет. Отчаяние охватило его. Все его дощечки, все готовые работы, кисти, краски — всё осталось возле стен Змеиной Заставы, всё было брошено им там. Непременно нужно было вернуться за ними. Ратмир смотрел на своё отражение и словно не видел себя, словно перед ним был какой-то чужой человек.

— Кто я? Праведник, что претворяется грешником, или грешник, изображающий праведника? — спросил он, наконец, у своего отражения. От дождевых капель отражение было не чётким, расплывчатым, казалось, что оно движется и живёт своей жизнью. И вот в какой-то момент Ратмиру показалось, что он увидел там не своё лицо, а три зеленоглазых змеиных морды. Страх охватил его душу, а в следующее мгновение пространство снова осветилось вспышкой молнии. Но теперь свет тянулся прямо к Ратмиру, притягивался к его клинку. Богатырь лишь почувствовал сильный удар, сердце его чуть не выскочило из груди, и, кажется, остановилось. Ратмир чувствовал, что уже лежит в грязи, чувствовал неприятный запах гари. Меч его, в который ударила молния, отбросило в сторону. Но тут боль пропала. Ратмир засыпал глубоким сном, самым глубоким за всю свои жизнь, и был рад погрузиться в этот вечный сон. Ведь он чувствовал, что устал, смертельно устал бороться с собой. Оставалось лишь в душе дивиться этой премудрости судьбы, так искусно исполнившей приговор, который он вынес себе сам.

Глава 18. Калинов мост

— Бедный мой, — гладила его по голове мягкая нежная ладонь, — ты так молод, и так много уже пережил. Бедный, несчастный мой Ратмир.

Он чувствовал прикосновение Миланы, смотрел в её прекрасные голубые глаза. Больше ничего ему не было нужно на свете, больше ничего он так не хотел, как лежать вот так вот на земле, в ногах у жалеющей его княжны.

— Прости меня, — вымолвил богатырь, — я плохо думал о тебе.

Но она лишь приложила палец к своим губкам и тем самым велела ему молчать. И он замолчал. Ратмир не понимал, спит он, или всё происходит наяву, но чувствовал, что ему никогда не было так хорошо, как сейчас. Он так погрузился в эту сладостную негу, что не заметил, как ладонь исчезла с его лица, как исчезло и чудесное видение. Ратмир лежал на земле, а точнее, на округлых серых камнях, покрывающих здесь повсюду землю. Местность была ему незнакома, а светло-пурпурный оттенок неба казался слишком не естественным.

— Где я? — подумал Ратмир, и мысли его эхом разлетелись по округе. Он был уверен, что мыслит не вслух, и, тем не менее, слышал их. Что-то гнало его, что-то заставило его подняться на ноги и идти вперёд, по серым камням к журчащей впереди реке. Речка была совсем не большой и казалась очень чистой, но что-то подсказывало, что в неё лучше не лезть. Ратмир стал искать какой-нибудь брод или мост и вскоре нашёл, что искал. Большой каменный мост, перекинутый дугой через реку, был словно сделан из монолитной скалы. Не было ни перил, ни вообще каких-либо боковин, отчего казалось, что с моста можно запросто свалиться в реку. И всё же Ратмир чувствовал, что должен идти вперёд, будто кто-то гнал его. Подъём становился всё круче, богатырь чувствовал жар, поднимающийся от моста, который становился невыносимым.

— Что это за место? — спрашивал себя Ратмир. Он поднял взгляд к небу и увидел нечто ещё более странное. Какое-то существо парило в бледно-пурпурном небе, оно было огромно, судя по размаху пернатых крыльев, и всё же это была не птица. Птичьи крылья были приделаны к огромному мохнатому псу с острой мордой, напоминающей чем-то волка. Пёс парил над землёй, как будто, так и надо, спокойно и бесшумно.

— Видимо, я брежу, — смекнул Ратмир и двинулся дальше по мосту. Подъём становился всё тяжелее и тяжелее, а камень уже жёг ему пятки. И всё же, Ратмир поднялся на вершину, на самую середину каменной дуги. Дальше нужно было идти на спуск, дальше путь должен быть проще. Но дальше дорогу закрывал туман, и не понятно было, чего от него ожидать. Ратмир нерешительно сдвинул ногу вперёд, но тут же отступил назад. В тумане появились тени, по форме напоминающие людей, они приближались. Ратмир невольно опустил руку на пояс в поисках эфеса меча, но не нашёл его. А тем временем незнакомцы приближались, их лица становились всё более чёткими в тумане, и вот показалось бледное лицо с перевязанным раненным глазом.

— Айрат, — удивился Ратмир и почувствовал невероятную радость. Прежнего гнева как не бывало, он был счастлив и безмятежен. Рядом с Айратом выросла другая знакомая фигура — Филипп. Затем из тумана вынырнул чародей зрелого возраста, с длинными седыми волосами, и богатырь узнал в нём своего отца — Вышеслава. Появлялись и другие. Где-то позади возник Всеволод Хрящ, богатыри, чародеи, простые хуторяне. Ратмир вдруг смекнул, что все, кого он видит, кроме Филиппа, уже мертвы, и страшная мысль, возникшая в голове, тут же эхом разнеслась по пространству.

— Да, Ратмир, я погиб, — отвечал на его мысли Филипп, — почти тут же, как ты ушёл с заставы. Они заметили твой уход и решили тебя остановить. Гарольд велел Талмату пустить стрелу, что он и выполнил. Но я преградил стреле путь, и она поразила меня прямо в сердце.

— Боже мой, — встревожился Ратмир.

— Не печалься, мой юный друг, — так же спокойно говорил Филипп, — мне здесь лучше, чем там. Я среди друзей.

— А как же я? Я тоже мёртв.

— Это зависит от того, сможешь ли ты перейти этот мост. Если сможешь, присоединишься к нам, если нет, останешься.

Ратмир чувствовал, как его глаза наполняются слезами. Его друзья, все умершие были здесь, они ждали его, и сегодня он с ними воссоединиться.

— Что это за место? — почему-то сомневался ещё богатырь.

— Калинов мост, — заговорил его отец, — переход между миром живых и миром мёртвых. А это река Смородина — граница между мирами. Помнишь, я рассказывал тебе, когда ты был ребёнком?

И Ратмиру вспомнились все детские сказки своего отца, вспомнились давно забытые рассказы про реку Смородину и раскалённый мост между мирами, вспомнил и про крылатого пса — Симаргла, сторожащего этот мост. Симаргл был полубогом, защищавшим живых от мёртвых и мёртвых от живых. В одиночку он нёс свой караул на этой заставе, поставленный сюда самим могучим богом Велесом.

— Но это же невозможно, — протестовал Ратмир, обращаясь к Филиппу, — это же язычество, для христиан это вещь невозможная.

— Истинно, ибо невозможно, — добродушно улыбался Филипп, и Ратмир улыбался в ответ. Тертуллиан. Если бы не Филипп, Ратмир никогда бы не узнал про этого христианского мыслителя, как не узнал бы и многого другого, что знал теперь.

— Ничего не бойся, — говорил Айрат бодрым, живым голосом, — это совсем не больно. Уж мне-то можешь поверить.

И Ратмир снова сделал шаг вперёд, но опять вынужден был отступить. Прямо с неба перед ним на мост рухнуло нечто. Крылатый пёс приземлился, словно коршун, набросившийся на добычу и преградил дорогу в мир мёртвых. Симаргл был одновременно и ужасен, и прекрасен. Его собачьи глаза смотрели приветливо, и всё же, что-то в нём говорило, что не стоит пытаться обойти его.

— Я ждал тебя, — проговорил пёс человеческим голосом, и всё пространство сотряслось от его могучей речи. Пёс вдруг сделал усилие и встал на задние лапы, а в следующее мгновение он уже стал человеком или чем-то похожим на человека. Это был странник в балахоне, с закрытым до середины бородатым лицом и посохом-трезубцем в руке. Его скрытое лицо почему-то показалось Ратмиру знакомым, как и перстни на руке, держащей посох.

— Я ждал тебя, волшебник — повторил Симаргл уже спокойным человеческим голосом, — но я не могу пропустить тебя в мир мёртвых сейчас.

— Но почему? — возмутился Ратмир.

— Потому что ты нужен мне, волшебник, для борьбы с моими и твоим врагом.

— Каким врагом?

— Взгляни, — произнёс полубог и повернулся в сторону реки. Ратмир последовал его совету и вдруг увидел совсем другую реку, огромную, величественную, маленькая лодочка на её спокойной глади сверху казалась песчинкой. И всё же богатырь каким-то чудом смог увидеть плывущих в этой лодке. Их было троя: Талмат, Госта и какой-то третий, не знакомый. Незнакомец был тяжело ранен стрелой в шею, он умирал. Стрелы летели отовсюду, и печенегов спасало лишь то, что Госта закрыл себя и брата щитом.

— Пока вы боролись с колдунами и друг с другом, и с колдунами, — продолжал Симаргл, — куда более страшный враг подобрался совсем близко. И никто его даже не заметил.

Ратмир смотрел, как Талмат и Госта отбиваются от водорослей, видел их страх. Всё точь-в-точь, как они рассказывали. Но вот находчивость Талмата спасла их, и лодка снова стала приближаться к берегу. Братья печенеги спрыгнули в воду и побежали к берегу. Ещё немного, и они побегут к своим коням, которые во всю мощь понесут их в Новгород. Но тут их рассказ стал расходиться с тем, что видел Ратмир. Они не побежали к коням, а уставшие упали на берег, переводя дух. И тут вдруг стал оживать третий пассажир лодки, сам рыбак. С равнодушным видом он достал из своей шеи стрелу и лениво потянулся. Из-за тумана братья не видели этого. Рана на шее Власа заросла в мгновение ока. Рыбак выбрался из лодки и, шурша камышами, направился к берегу. Братья встревожились и взялись за щиты. Но кинжалы их были оставлены привязанными к вёслам, и печенеги были безоружны. Влас замер совсем рядом с берегом, и было понятно, что братья пока ещё его не видят из-за тумана. Пятясь назад, они отступали в лес. Но тут рыбак вдруг напрягся всем телом и подпрыгнул так высоко, что мог перепрыгнуть стоящего по весь рост человека. Госта ничего не успел сделать, Влас повис у него на щите, а зубами впился в шею. Печенег пытался сопротивляться, но силы быстро покидали его вместе с кровью. В конце концов Госта повалился на землю, но тут появился Талмат и сбил ногой с него упыря. Какое-то время они стояли друг напротив друга, ожидая, когда второй начнёт атаковать. Но вот упырь снова подпрыгнул вверх, и Талмат потерял его из виду. С тревогой он оглядывался по сторонам, в то время как Влас был уже у него прямо за спиной. Подобрав удачный момент, вурдалак бросился ему на спину и вцепился клыками в шею. Талмат сопротивлялся изо всех сил, но вскоре был повержен. А затем наступила ночь, и мёртвые братья проснулись. Ратмир видел, как перед ним вновь появился Влас, но теперь они стояли перед ним на коленях и признавали своим повелителем. Но вот всё растаяло, местность резко изменилась. Теперь это была ночная Змеиная застава. Талмат и Госта отозвали Гарольда, чтобы поговорить с ним наедине. Госта зашёл со спины и набросился на скандинава. Талмат держал его спереди. Гарольд был повержен, но вскоре и он очнулся, уже упырём. В эту же ночь он убедил Олега устроить переворот на заставе. Ратмир видел, как Талмат, Госта и Гарольд нападают и на других богатырей и жителей заставы. К своему ужасу увидел Гарольда в доме Агнии. Но девушки здесь не было, зато была её мать. Именно её и взял силой скандинав, а в конце покусал. Женщина не стала упырём, её дух ушёл далеко за Калинов Мост. Многие жители заставы так же не желали становиться вурдалаками, и тогда они умирали. Прочие же выбирали жизнь, что едва ли была лучше смерти.

— Теперь ты видишь? — снова послышался голос Симаргла, — Вурдалаки захватили заставу. Это новый, редкий и очень опасный вид упырей. Как видишь, они почти не боятся солнечного света и внешне ничем не отличаются от людей. Звери в человеческом обличии. Раньше никто бы из них никогда не осмелился взять силой заставу, но они смеют даже желать власти в Новгороде, по всей Руси и даже во всём мире. У них появился сильный вождь. Много веков назад дух его перешёл через этот самый мост в мир мёртвых, в навь. Но этим история не закончилась. 12 его приспешников смогли вернуть его бестелесный дух в мир живых. Он долго блуждал там в поисках тела, и даже когда его вернули в мир мёртвых, он остался вождём упырей. Если он снова вернётся и обретёт тело, он будет настолько могущественен, что никто уже не сможет его остановить. Это не просто упырь, это Отец Поколения всех нынешних упырей. Пока живы 12 его учеников, он всегда может вернуться.

— Постой, — остановил вдруг его Ратмир, — ты говоришь, дух Отца Поколения вернулся в мир. Значит ли это, что Калинов Мост можно перейти в обратную сторону? Уж не хочешь ли ты сказать, великий Симаргл, что мёртвые могут перейти в мир живых, так же как живые уходят в мир мёртвых?

— Это возможно, — отвечал полубог.

— Тогда позволь мне вернуть своих друзей, своего отца, всех, кого я потерял. Если ты не хочешь, чтобы я шёл к ним, пусть же они вернуться ко мне. Мне тяжело без них и очень тоскливо. Пусть к Агнии вернётся её мать, пусть оживут Айрат и Филипп, и тогда, вместе мы остановим упырей.

— Нельзя, — непоколебимо отвечал Симаргл, — ты хочешь повернуть время вспять, но плата за это слишком высока. Когда человек умирает, лишь одна часть его души переходит за Калинов Мост. В целом же дух его рассеивается по миру, словно пар. Нужно не мало сил, чтобы собрать его дух по частям, и ещё больше, чтобы восстановить его тело. Мы должны вырвать его прах из земли, забрать у воздуха пары его тела, должны совершить нечто, последствия чего мы не в силах предвидеть. Такое действие будет очень вредно и для земли и для воздуха, впитавших дух и тело умершего. Забирая его у природы, мы причиняем ей вред. Могут произойти наводнения, пожары, землетрясения и даже извержения вулканов. Земля на время потеряет равновесие, а может и навсегда, могут погибнуть невинные люди, само пространство изменится. И ни я, ни ты не можем предвидеть ужасных последствий этого действия. У нас нет на это власти.

— Значит, смерть — это конец? — расстроился Ратмир.

— Не обязательно, — отвечал ему Симаргл, — то, что возможно, то однажды осуществиться. Калинов мост можно перейти в обе стороны. Но чтобы это случилось, твой дух, или что-то похожее на него должно снова, само собраться воедино на земле. Должно совпасть одновременно много событий, который извлекут твою душу из мира мёртвых. У кого дух мелкий, тому возвратится легко, но воистину, сложно вернуться действительно великодушным людям.Наша же задача в том, чтобы бороться с теми малодушными, кто хотят стать бессмертными и заполонить собой землю, с упырями. Вурдалаки смогли обмануть смерть, но не смогли её победить. Они смертны, но убивает их не болезнь или старость, а меч, солнце и осиновый кол. А ещё убивает их пламя сильнейшего из волшебников. Пламя Змея Горыныча.

— Значит, он действительно существует? — улыбался Ратмир.

— Он существует, — отвечал полный серьёзности Симаргл, — и ты это знаешь лучше меня.

Ратмир не видел его глаз и всё же чувствовал, что полубог смотрит прямо на него, отчего богатырю стало неловко.

— Почему? — не сразу спросил он, боясь ответа.

— Змей Горыныч — это ты.

— Нет, что за шуточки, — усмехнулся Ратмир, но губы полубога были неподвижны.

— Ты знаешь, что это так. Ты сам создал себе этот образ, но начало положил твоей отец. Он продал свой чародейский меч — самый сильный клинок Сорочинского Мастера, меч-Молнию не просто колдуну, а оборотню. Оборотни из клана Змея обращаются в змей. Но воистину этот меч всегда принадлежал лишь тебе. И ты чувствовал это, чувствовал его зов. Отсюда и шли твои видения, которые ты лишь приукрасил. Сделал змея трёхглавым, наделил его новой силой. Отец оставил тебе оберег, который сохранил твою связь с мечом. Он использовал древние чары, согласно которым, оберег защищает лишь подлинного владельца меча. И вот, в тот день, когда ты в бою завладел Молнией, защита заработала, и ты стал сильнейшим из всех волшебников.

— Нет, нет, — сопротивлялся Ратмир, собственное существование вдруг стало ему омерзительно, живот скрутило и хотелось броситься в эту спокойную реку под мостом.

— Сорочинский Мастер создал меч, сила которого была неподвластна даже ему. Он закалил сталь в огне вулкана и остужал её в живой и мёртвой воде. Меч-Молния примирил между собой две враждебные стихии — огонь и воду. Именно поэтому Сорочинский Мастер и назвал его Молнией.

— Нет, — упал на колени Ратмир, — я не хочу.

— Только молния примиряет меж собой огонь и воду. И вся эта огромная власть теперь в твоих руках, волшебник. Меч даст тебе возможность использовать силу воды, силу огня и силу молнии, которая позволит тебе летать без крыльев.

— Нет! — всё настойчивее сопротивлялся Ратмир, — Найди кого-нибудь другого. Я не хочу быть этой мерзкой тварью, я не справлюсь. Я послушник в монастыре, я — художник.

— Только ты с этим и справишься, — настаивал на своём Симаргл, — Только тебе под силу это тяжкое бремя. Ты станешь моим другом в мире живых, стражем Калинова Моста. Отец Поколения вурдалаков собирает свою армию, он хочет вернуться в мир живых, а затем прийти со своей армией на Калинов Мост и уничтожить его. Если это случится, уже ничто не сможет убить упырей, даже меч и твой огонь. Мёртвые навсегда будут заперты в мире мёртвых, вурдалаки же будут править в мире живых.

— О нет, лукавый полубог, ты не в праве меня заставлять, — воинственно поднялся на ноги Ратмир, — у всех есть выбор, и у меня он тоже есть. Я могу отказаться, я могу перейти этот мост, если захочу.

— Да, ты можешь это сделать, — согласился Симаргл, — но тогда никто не сможет защитить мир от упырей. Всё, что тебе близко и дорого — будет уничтожено ими.

— Я не Змей Горыныч, — произнёс Ратмир и тут с содроганием почувствовал тёплое дыхание позади себя. Богатырь обернулся и взглянул прямо в змеиные глаза. Он был здесь, трёхглавый зверь, точь-в-точь такой, как в его кошмарах. Существо тяжело дышало полной грудью, неистовая, необузданная сила исходила от зверя. Змей стал набирать воздух в грудь всеми шестью ноздрями. Ратмир знал, что это предвещает, но на этот раз не испугался и властно произнёс:

— Нельзя!

И зверь его послушал и выдохнул воздухом, а не огнём. Это мерзкое, неестественное во всех своих членах создание подчинялось ему.

— Сидеть! — приказал Ратмир, и Змей подогнул задние лапы и уселся прямо на Калиновом Мосту. Богатырь не смог сдержать своего смеха. Его самый страшный кошмар слушался его, как послушный пёс. Все страхи отступили и исчезли, открыв дорогу к невиданной, пьянящей власти.

— Он часть тебя, так же как и ты — часть его, — говорил за спиной Симаргл. Ратмир подошёл к зверю так близко, как только можно и протянул вперёд свою руку. И змеиная морда потянулась к его руке, позволила погладить себя. Ратмир пошёл дальше, он пробрался прямо между мерзкими змеиными шеями и вдруг уселся верхом на среднюю из них. Змей оставался покорным и здесь.

— Он не всегда будет подчиняться тебе, — говорил Симаргл, — иногда и ты будешь подчиняться ему. Но я научу тебя управляться с этой силой, я направлю тебя и помогу тебе.

— И что же мне теперь делать?

— Для начала произнеси клятву, — отвечал полубог, -повторяй. Я, Хранитель Тайны, по воле богов и Стража Времени наделённый властью Змея Горыныча клянусь, что буду свято хранить тайну дороги к Калинову Мосту, буду верно служить богам и людям, сделаю всё, что в моих силах, чтобы уничтожить племя упырей и Отца Поколения упырей. Клянусь, что никогда, покуда я несу свой дозор, я не ступлю на Калинов Мост и не посягну на власть богов и людей. Если же я нарушу свою клятву, пусть боги лишат меня моей силы и покарают меня так, как пожелают.

Ратмир повторил слово в слово всё, что велел ему Симаргл.

— И что дальше? — спросил он.

— Возвращайся на землю. Ты теперь волшебник. Волхвы и колдуны будут служить тебе. Покори их, дай им цель, дай им дом, стань их вождём. Пусть он помогут тебе в твоей битве с упырями.

— Что ж, прощай, Страж Времени, — улыбался Ратмир, сидя верхом на Змее.

— До скорой встречи, Хранитель Тайны, — отвечал Симаргл и впервые улыбнулся ответ.

И Змей Горыныч довольно заурчал, со всей силы оттолкнулся и спрыгнул с моста, унося с собой своего добродушного всадника.

Глава 19. Поединок

Змей уносил своего всадника через пространство с такой скоростью, что Ратмир видел лишь вереницу цветов, сменяющих друг друга в едином потоке. Они летели, нет, они падали. Внизу была видна земля, дождём превращённая в грязь, и в этой грязи лежало бездыханное тело богатыря. Змей со своим всадником летел прямо в это тело. Вблизи от земли Ратмир с силой зажмурился, но не почувствовал падение. Вместе этого он почувствовал невероятную тесноту и неистовое биение сердца в груди. Богатырь стал жадно глотать воздух, словно он не дышал целую вечность. Теперь он лежал в грязи, целый и невредимый внешне, но внутренне навсегда другой. Меч-Молния на валялся в грязи, он стоял воткнутым острием в землю. Самый могущественный клинок из всех, когда-либо созданных руками чародея. И он принадлежал Ратмиру. А меж тем буря уже стихла, дождь теперь не лил как из ведра, на небе появился просвет. Верный конь был рядом, от дождя он застыл как вкопанный и не смел пошевелиться. Ратмир спрятал Молнию в ножны и уселся верхом на коня. Теперь он знал, куда ему ехать, знал, что должен делать, сомнения больше не терзали его.

В этот же момент колдуны переживали бурю в своём наскоро разбитом лагере, многие промокли, многие замёрзли. В пору было захватить какое-нибудь село и пережить холода там, но Мстислав запретил обижать хуторян. К тому же, чародеи были уже не так сильны, как прежде, а местные были не так дружелюбно к ним настроены. Стоило буре утихнуть, как вдали показалась шестёрка лошадей, из последних сил тащившая за собой через грязь огромную повозку. Повозка ехала прямо в лагерь колдунов и заставила всех насторожиться. Когда гости остановились совсем рядом, вперёд вышел Мстислав, держа руку на эфесе меча.

— Вы кто такие? — спрашивал вождь, — и чего здесь забыли?

— Я — Доброслав — верховный волхв на Змеиной Заставе, а это мои товарищи, тоже волхвы.

— И что привело тебя к нам, волхв?

— Я пришёл просить у вас защиты и предложить свою помощь. Знаю, вождь Усыня никогда не согласился бы на это, но я слышал, он мёртв, надеюсь, новый вождь не откажется от нашей помощи и не сочтёт нас предателями.

Мстислав кивнул, и верховный волхв продолжил:

— Новый воевода Змеиной Заставы казнит всех, кто противится его воле, не жалеет никого. Прежний воевода был куда милосерднее. Мы опасаемся за свои жизни и жизнь своих близких и хотим помочь вам захватить заставу.

— В таком случае, вы напрасно приехали, — отвечал вождь Мстислав, — мою люди больше не намерены захватывать заставу, а моя воля больше не закон для многих из них. Мы предоставим вам убежище, не прогоним вас, это всё, чем мы можем помочь вам, волхвы. Не просите нас напрасно отдавать свои жизни.

Мстислав выглядел уставшим, не смотря на свой грозный вид и внушающую всем страх репутацию. Казалось, он признал своё поражение, но от этого ещё больше озлобился. Колдуны раскололись, многие в открытую высказывали своё недовольство вождём. Одни жаждали возвращения за Волгу, другие требовали пойти на переговоры с христианами и получить разрешение хоть на каких, пусть даже на самых унизительных условиях остаться на новгородской земле. Совсем по-другому заговорил их гость Доброслав.

— Хуторяне не довольны новой данью, — твердил верховный волхв, — они ещё помнят те времена, когда платили малую дань, и каждый трудолюбивый земледелец мог жить, не нуждаясь. Но христиане увеличили размер дани, они внушают всем, что люди грешны, а те, кто работают на земле — грешны более других. Когда клан Змея ушёл с новгородской земли, стало только хуже. Теперь дань — это не только плата хуторян за их грехи, но и плата за один конкретный грех, за преступления против истинной веры, за восстание, которое они однажды осмелились поднять. Страданиями и тяжёлым трудом они должны искупить свою вину. Страдание стало новой верой этих людей. И всё же, они ещё не отчаялись, они ещё могут бороться. Они пойдут за вождём Мстиславом, они поднимут новое восстание.

— Ну а что дальше, волхв? — возражал ему Мстислав, — нас было куда больше в прошлый раз, и то восстание подавили. Нас всё равно разобьют, уничтожат, раздавят. Я не могу позволить, что чистая чародейская кровь окончательно исчезла.

Весь они спорили, и, казалось, только непогода заставляет их ещё держаться вместе, чтобы спрятаться от дождя. К счастью, на следующий день погода не многим стала лучше. Свинцовые тучи так же бороздили небо, время от времени выливаясь дождём на землю. Было невероятно пасмурно и грязно, и, казалось, это грязь проникает и в души чародеев.

Некоторые из них уже сцепились друг с другом, дело едва не дошло до драки. Колдуны, подогреваемые волхвами, продолжали спорить. И вот, появились уже те, кто заняли сторону волхвов.

— Нельзя сдаваться, нужно бороться до самого конца, — распылялся юный колдун Светозар.

— Мы их не одолеем, — возражал ему колдун постарше — Всеволод, — нужно уходить с этой проклятой земли.

— Да, мы не можем их одолеть. Но мы можем действовать хитрее. На заставе живут теперь все христиане. Захватим их, но оставим им жизнь. Они будут нашими заложниками, и никто не посмеет на нас напасть, покуда будут уверены, что они живы. Сделаем заставу нашим новым домом, даже будет собирать и платить дань христианам, но такую дань, какую мы скажем.

— Ты хоть понимаешь, что долго мы так не протянем? — возражал теперь вождь Мстислав, — нас всё равно однажды выбьют оттуда, найдут способ или найдут того, кто не побоится запачкать руки в крови христиан.

— Какой-то всадник мчится прямо сюда, — послышался голос одного из колдунов, и чародеи на время прервали дискуссии. Действительно, по грязной дороге, верхом на коне кто-то ехал прямо к ним. Возможно, один из волхвов, а, возможно, и кто-то со Змеиной Заставы был прислан для переговоров. В любом случае, колдуны были озадачены, но ещё больше были озадачены волхвы, когда увидели уже знакомого им мальчишку с чародейским мечом, который не побоялся в одиночку явиться сюда.

— Кто ты такой? — спросил его вождь Мстислав.

— Я — Ратмир, волшебник, — отвечал всадник, слезая с коня.

— Это ложь, — вмешался Доброслав, — он — богатырь, он принёс богатырскую клятву и сражался против вас.

— Это правда? — нахмурился вождь.

— Это лишь половина правды, — спокойно отвечал Ратмир, — Я сражался против вас, но пришёл к вам с миром. Я — волшебник, и это значит, что я могу вам помочь, могу повести вас за собой, если вы захотите за мной пойти.

— Ты называешь себя волшебником, но как можешь ты это доказать?

Ратмир достал из ножен свой меч, и колдуны настороженно отступили.

— Это меч Сорочинского Мастера, взятый мной в бою, — говорил богатырь, — Это сильнейший из всех мечей, созданных мастером, он даёт мне силу и право объединять силу огня и силу воду. А также тому, кто сможет взять этот меч у меня в бою. Если кто-то желает, может попробовать это сделать и убедиться в моём праве говорить то, что я говорю.

Колдуны замерли в нерешительности. Безусловно, здесь было много тех, кто хотели бы бросить вызов Ратмиру, но все оставили это право одному, которые считался среди них самым сильным. Вождь же медлил, пытаясь понять, с чем он имеет дело, и не блефует ли этот дерзкий юнец. Он взглянул на Доброслава, и тот лишь одобрительно кивнул в ответ. А верховный волхв лучше знал этого мальчишку с уродливым шрамом на лице.

— Ты лжёшь, Ратмир, — заговорил, наконец, Мстислав, — и, если ты примешь мой вызов, я готов это доказать.

— Что ж, я принимаю твой вызов, — ко всеобщему удивлению отвечал Ратмир. Теперь Мстислав не мог отступить, даже если бы захотел, и, возможно, он уже успел пожалеть, что именно он, а не кто-то другой бросил вызов богатырю. Но в конце концов уверенность переборола сомнения, вождь решил, что несчастный просто сошёл с ума, и не ведает, что творит.

— Глупец, ты проиграешь, — говорил меж тем Ратмиру Доброслав, — перед тобой великий вождь Мстислав, названный брат вождя Усыни, чистокровный чародей, одолевший в поединке самого богатыря Вольгу. Тот лишь чудом остался жив.

Ратмир ничего не отвечал, он понимал, что в этот момент все здесь против него, все здесь его враги, но главный враг уже с обнажённым клинком приближался к нему, нанося первый удар. Ратмир умело закрылся от него щитом, совсем так, как учил его Гарольд. За первым ударом последовал второй, затем ещё один. От всех них Ратмир умело и вовремя защищался. Затем богатырь ударил в ответ и попал по щиту врагу, и тут же едва не был ранен. Лишь в последний момент он успел отскочить назад и уйти от смертоносного удара в живот. Мстислав был сильнее, выносливее и быстрее, Ратмир чувствовал это, но не давал страху и сомнениям завладеть его умом. Богатырь внимательно следил за каждым движением противника, пытаясь угадать, куда будет нанесён следующий удар. Мстислав не спешил атаковать, лишь применял различные угрожающие приёмы, ложные атаки, иногда наносил удары по щиту врага и быстро уходил от ответных ударов. Ратмир никак не мог понять, как ему достать столь умелого воина и в глубине души уже пожалел о своей затее. Вольга был великим воином, и тот не смог справиться с Мстиславом. А вождь злобно и даже с некоторой насмешкой смотрел на него, двигаясь словно в грозном танце. Он бил всё в новые точки, и Ратмир едва успевал закрыться щитом, сам же он чувствовал, что ужасно не ловок, бил однотипно и в одну точку. В какой-то момент ему даже показалось, что Мстислав играет с ним. Изо всех сил Ратмир старался не опускать щит, хоть и чувствовал, что устаёт и теряет силы. Он силился вспомнить все уроки Гарольда и в душе проклинал себя за то, что так плохо учился. Ратмиру уже тяжело дышал и так же тяжело двигался, Мстислав же, не смотря на крупное сложение тела, двигался быстро и легко, без тени отдышки. Ещё удар, и Ратмир был отброшен назад, попятился и едва не упал. Но не успел он оправиться, как Мстислав атаковал снова. Ратмир замахнулся щитом, но тут почувствовал, что меч врага проходит прямо под его щитом. Он был обманут и вот острие клинка поразило его в бедро. Ратмир почувствовал острую боль и захромал назад. Из разрыва на кольчуге сочилась кровь, стекая по правой ноге. Ратмир был ранен, он проигрывал. В этот момент богатырь больше всего досадовал на Симаргла, обещавшего ему огромную силу. В ярости он отбросил свой щит в сторону, открывшись для удара. Мстислав усмехнулся и сделал тоже самое. Теперь оба они были без щитов. Вождь уверенной поступью надвигался, их мечи со звоном встретились друг с другом в воздухе. Всю свою силу, всю свои чародейскую мощь Ратмир вложил в этот удар, и звон стали усилился тысячекратно, отчего чародеи закрыли уши. Богатырь почувствовал, как какая-то сила, похожая на удар молнии, испытанный им накануне, отбросил его назад. Ратмир снова оказался на земле, но он был ещё жив. Он поднял голову и увидел, что вождь точно так лежит на земле, только неподвижно. Его собственный меч торчал у него из груди, поразив его прямо в сердце. «Сила молнии», — смекнул Ратмир, поднимаясь на ноги. Доброслав склонился над вождём, опустил ему ладонь на шею и в страхе произнёс:

— Он мёртв! Ратмир победил. Он — волшебник.

Колдуны зароптали, не знаю, что им дальше делать. Такого они ещё не встречали. На их глазах случилось нечто невероятное, мальчишка-полукровка одолел их опытного чистокровного вождя, пережившего множество битв. Ратмир же и вовсе не мог поверить в произошедшее, и если бы его попросили повторить этот удар током, то он бы ни за что не смог бы этого сделать. Колдун Всеволод первым достал меч, за ним последовали и остальные. Они окружили богатыря, готовые наброситься на него в любой момент.

— Я доказал вам, что я — волшебник, — заговорил Ратмир, чувствуя, как круг сжимается возле него, — теперь я хочу помочь вам захватить Змеиную Заставу. Мы возьмём её, не пролив ни единой капли чародейской крови, и будем жить там, как в собственном доме.

— Ты обещаешь нам это? — спрашивал Светозар.

— Клянусь именем Симаргла, — отвечал Ратмир.

— Что ж, — заключил Доброслав, — хоть это для меня и совсем не понятно, я вынужден признать, что ты, Ратмир, сын Вышеслава, являешься волшебником и обладаешь правом вести нас. Как верховный волхв Змеиной Заставы, я признаю тебя вождём.

И колдуны спрятали свои мечи в ножны, они жаждали услышать план нового вождя.

Глава 20. Трёхглавый Змей

В летнюю пору сад возле храма Преображения превращался в настоящее чудо. Нигде в Новгороде Ратмир не испытывал такого покоя и умиротворения. В душе он радовался, что из монастырских келий перебрался сюда, хоть и совершенно не понимал причины такой перемены отношения к себе. Юный послушник наивно полагал, что духовенство заметило его таланты и личные достоинства, и потому новгородский архиепископ решил приблизить его к себе. Ратмир нравилось проводить в саду время в одиночестве, за рисованием или размышлениями. Но в тот день его одиночество нарушил отец Иоаким. Он подозвал Ратмира к себе, и тот смиренно оторвался от своих занятий. К своему удивлению художник увидел вместе с архиепископом самого воеводу Вольгу.

— Так, значит, это ты — Ратмир, сын Вышеслава? — спрашивал он.

— Я, владыка, — отвечал Ратмир.

— Видел твою картину. Ту, с трёхглавым змеем. Интересно, и откуда у тебя взялись столь странные фантазии.

— Это из моих снова. Змей не даёт мне покоя в них.

— Что ж, понимаю. Скажи мне, Ратмир, а почему ты хочешь стать монахом, почему решил уйти в монастырь?

— Потому же, почему и другие, владыка. За спасением. Я хочу спасти свою грешную и полную греховных помыслов душу. А спасти себя можно, лишь спасая других.

— Да, умно сказано, — отвечал Вольга, — ну, ступай, ещё увидимся.

И Ратмир, недоумевая, но приписывая эту встречу на счёт своим заслугам, ушёл обратно под своё дерево в саду. Воевода и архиепископ ещё о чём-то говорили, но он их не слышал.

— Это он — тот самый послушник, что напал на Путяту? — спрашивал Вольга.

— Он, воевода, — отвечал отец Иоаким, — отец Феодосий просил что-то с ним сделать, вот я и взял его к себе. Но это временно. Долго он здесь находится не сможет. Да и от дурных мыслей своих отделаться не хочет. Страдает от любви к женщине княжеского рода. Влюблён не по чину, и винит Путяту в том, что несчастен.

— Полагаешь, владыка, будут ещё покушения?¶— Нет никаких сомнений в этом. Ты вот что, воевода, пристроил бы куда его, чтобы у него уж не было никакой возможности причинить вреда тысяцкому и церкви. Я хотел, было, миссионером его куда отправить, так ведь может вернуться.

— А ты хочешь, владыка, чтобы он не вернулся? Что ж, такое можно устроить. Отдам его к богатырям на самую опасную заставу. Там он долго не протянет.

— О Боже, Вольга, я не просил губить его.

— А что же тогда?

— Думай сам, но я не хочу об этом ничего знать. Как ты решишь, так и будет правильно.

— Понимаю, — призадумался Вольга, — думаю, ратное дело пойдёт ему на пользу и отобьёт желание нападать на тысяцких.

И вскоре Ратмир был отдан в сотню Олега Медведя. Он непременно должен был стать богатырям и не должен быть возвращаться в Новгород. Таков был замысел Вольги. Но от сотни Олега почти никого не осталось. Те, кто выжили, почти все как один стали упырями. Со Змеиной Заставы многие просто убегали, спасаясь от жестокости новых правителей. И всё же, многих здесь удерживали силой. Несмотря на это, однажды появились двое путников, которые не бежали с заставы, а вернулись на неё. Они вошли через задние ворота, один из них был совсем молод, другой был уже старик, и, тем не менее, первый шёл свободно, второй был связан. Так они дошли до самой центральной площади. Никто не остановил их, хоть десятки глаз и преследовали их на их пути, и многие вооружённые воины следовали за ними по пятам. Но вот появился и сам воевода. Такой же огромный и рыжебородый, с мечом в руке, в перепачканной кровью кольчуге.

— Монашек, — гаркнул он, — вернулся, сукин сын?

Ратмир обернулся, внешне он был спокоен и невозмутим, чего ещё никто не видел в его лице.

— Я привёл к вам волхва, — произнёс он, — он бежал с этой заставы.

— Хм, волхв, это хорошо. Позову Госту, чтобы не медлил, и тут же прикончил эту собаку. Но ты же не думаешь, мальчик, что это спасёт тебя от наказания за твоё позорное бегство? Куда ты хотел уйти, в Новгород? Думал, Вольга станет тебя слушать? Ха-ха. За волхва, конечно, благодарствую, но будь добр, положи и свою юную головку на пенёк, не сочти уж за труд. Госта сделает своё дело быстро. Ты давно должен был уже сдохнуть, но всё ещё живёшь, нарушая этим все законы жизнь.

— Жизнь гораздо многообразнее, чем ты её видишь, — отвечал ему Ратмир, — помимо зла в ней и есть и добро. Но прежде, чем покончишь со мной, скажи, как вам это удалось? Вы так похожи на людей, что даже сейчас, зная, что ты вурдалак, я никак не могу найти в тебе признаков этой заразы.

— Да, христиане всегда так близоруки, — хрипло захохотал Гарольд, — они бы никогда не заметили упыря, даже будь он их богатырём. А знаешь, в чём секрет? Я — христианин. Да, даже оставаясь упырём, я оставался верен Христу, и вера наша не запрещает мне этого. Мой вождь научил меня сохранять человеческий облик и не боятся солнца, научил, как сохранять свой разум. Так скажи мне, чем же я отличаюсь от того прежнего Гарольда, которым я был раньше? Чем я отличаюсь от Филиппа или Айрата? Я такой же, как они, и они сами это признали, даже когда я уже пил кровь, даже когда я казнил Айрата. Даже тогда Филипп признал, что я прав. Да, я грешен, но я умею раскаиваться. Я остаюсь богатырём, и мне проститься даже то, что я вурдалак. Так что, если думал, что обличил меня в чём-то мальчик, то ты очень ошибаешься. Я ничем не изменил себе и своей вере. Я лишь продлил свой век, научился обманывать смерть за счёт других. Но разве милосердный Бог не простит меня за это? А если и не простит, если мне всё равно гореть в аду, то, чёрт побери, разве быть вурдалаком — это не спасение. Нет, ты не подумай, я верю в спасение своей души, я должен в это верить, но всегда нужно допускать, а вдруг как раз моя душонка и не будет прощена. Хоть я и сражался, умирал и убивал за Христа. Но вдруг окажется, что даже моё богатырство не искупило моих грехов. В таком случае у меня будет ещё один шанс доказать Богу, что я заслуживаю спасение. Именно поэтому я вурдалак. А ты, проклятый святоша, надеялся, что я покаюсь перед тобой? О, я умею каяться, и в нужный момент сделаю это, хоть перед Вольгой, хоть перед архиепископом, и буду прощён. Да, в этом не сомневайся. И прощённым я приеду в Новгород, и прощённым я покажу людям, что можно обмануть нашу жалкую судьбу, нашу жалкую жизнь, столь короткую, что мы не успеваем искупить и половину моих грехов. И люди примут мою веру, станут упырями, пойдут за мной, и всё равно останутся христианами. И никто во век нас не распознает, поскольку мы и есть истинные христиане.

— Гарольд — ты чудовище, — бросил ему Ратмир.

— О да, — усмехнулся лишь скандинав, — но даже это будет мне прощено, поскольку, покуда я не буду прощён, я буду грешить, буду пить кровь, и ничто меня не остановит. Ничто и никто. Других остановит естественная смерть, и потому Бог не идёт с такими грешниками на сделку, они всё равно однажды попадают в его власть. Но я — другое дело. Я не оставлю Богу выбора. Либо он простит меня, либо я буду уничтожать род человеческий, пока не изничтожу его весь. Ведь я бессмертен.

— Вурдалаки не бессмертны, — проговорил Ратмир не своим голосом, похожим больше на рык. Глаза его вдруг позеленели. Гарольд в недоумении отшатнулся назад. Что за фокусы? Ратмир чувствовал во всём своём теле страшный, невероятный жар, как в прежние времена в кошмарных сновидениях, но теперь он не пытался остановить этот жар, не сдерживал его, а наоборот усиливал по собственной воли, рискуя сгореть изнутри. И от он богатырь действительно стал гореть изнутри, он чувствовал страшную боль, но не останавливало его. Он уже привык к боли, он познал боль и больше не страшился её. В ответ на пожар внутри, кожа Ратмир вдруг начала грубеть и покрывать чешуёй. Он стал невероятно отвратителен сам себе, настолько отвратителен, что из живота к горлу уже подкатила тошнота. Ратмир чувствовал, как из спины его вылезли две змеиные шеи, они шевелились и извивались в нём, как паразиты. В ужасе богатырь повалился на четвереньки от отрыгнул, но вместо рвоты изо рта его вырвался язык пламени, и не рот это уже был, а ужасная зубастая пасть.

— Дьявол меня подери, — в ужасе попятился Гарольд, — Талмат, Госта, Эдвард. Все сюда, зовите всех.

Змей Горыныч выпрямился и оглянулся. Шесть глаз теперь было у него, и шесть ушей позволяли слышать и видеть всё, что происходило вокруг. Никто не мог подобраться к нему сзади, чешуя его, чёрная сверху и белая снизу была прочней любой брони, а светлое, едва заметное свечение вокруг него было его чародейской аурой. Население заставы бросилось в рассыпную, принялось прятаться по избам. Лишь те, кто уже были обращены в упырей, стали стягиваться на площади. А их было пока ещё не больше сотни. Змей Горыныч был окружён, но тут он шаркнул когтистой лапой, то самой, в которой держал меч, и стал медленно отрываться от земли. Это был его первый полёт, ещё неуклюжий и неуверенный, Змея шатало в разные стороны, не было крыльев, чтобы уравновесить полёт. И всё же, он взмыл в воздух достаточно высоко, набрал полную грудь воздуха и выпустил струю пламени прямо на воеводу. В последнее мгновение словно из ниоткуда возник Талмат и закрыл щитом себя и Гарольда. Пламя попало на щит, но почти не задело тех, кто за ним, нанесло им лишь незначительные ожоги, которые тут же затянулись. Змей Горыныч тем временем уже испускал огонь изо всех своих трёх пастей во все стороны, и его пламя поджигало упырей, бывших некогда людьми, и, корчась от боли, они бросились в рассыпную, стали прятаться, кто куда. В этот момент Доброслав уже избавился от плохо завязанных верёвок и бросился бежать. Никто не преградил ему путь, никто словно и заметил волхва. Все взгляды были устремлены на Змея Горыныча. В него бросали копья, в него пускали стрелы и камни, но всё было ему ни по чём. Змей же отвечал огнём и доставал врагом своим чародейским мечом. Он видел Талмата, видела Гарольда и Эдварда, но никак не находил глазами Госту, проливавшего благородную кровь. Ни один из шести глаз не увидел бесшумно ползущего по одной из соломенных крыш печенега с топором в руках. Лишь в последний момент он был обнаружен, но было уже поздно. Госта уже перепрыгнул на спину к Змею, обхватив крепкими ногами одну из его шей. Даже ретивый конь не мог бы сбросить с себя такого всадника, и как не извивался скользкий Змей, ему это тоже не удавалось. А тем временем Госта уже замахнулся своим топором и нанёс сильный удар по шее зверя. И чешуя Змея под всеобщее ликование окрасилась в красный цвет. Он был уязвим, его можно было ранить. Госта снова и снова наносил удары, пока змеиная плоть не поддалась, и огромная шея, обрубленная под собственным весом, ни рухнула на землю и тут же не исчезла. Змей зарычал от страшной боли, и рык его смешался с ликованием упырей.

— Так его, Госта! — кричал Гарольд. А печенег тем временем уже замахнулся топором на другую шею, чтобы проделать тот же приём со второй головой Змея. Но тут Горыныч вдруг резко рванул вверх. Госту отбросило назад, но крепкие ноги позволили удержаться. Змей набирал высоту, летел всё быстрее и быстрее. Госта не успевал сосредоточиться для удара и вскоре обнаружил, что находится среди хмурых дождевых облаков. Слабые электрические разряды с треском разгуливали здесь. Госта увидел, как все эти маленькие разряды под воздействием неведомой силы вдруг начинают стягиваться друг с другом. Теперь Змей не летел, и печенег мог нанести свой удар. Однако же огромной разряд тока помешал ему, ударив прямо в грудь. И Госта полетел вниз ещё быстрее и стремительнее, чем поднимался вверх. Его тело рухнуло на землю, и все услышали хруст костей, а тех, кто находились рядом, даже окатило струёй крови. И всё же, несмотря на это, Госта, превращённый в страшного уродца, вдруг начал подниматься на ноги. Кости его были переломаны, тело неестественно изогнуто, голова сплюснута, лицо превратилось в непонятное месиво, где только и можно было различить две носовые щёлки и два глаза, один из которых теперь находился где-то на лбу, а другой оказался даже ниже носа. Переломанными пальцами он пытался дотянуться до своего топора, но тут же в тревоге поднял изуродованное подобие головы к небу. Две струи пламени сразу из двух пастей направились на него.

— Брат! — закричал Талмат, но было уже поздно. Госта сгорал с такой скоростью, что уже ничего не могло ему помочь. У Змея ещё оставалось две ужасных головы. Он снижался для новой атаки. И снова пламя доставало упырей, и снова с криком они разбегались в стороны и прятались, а иные и вовсе сгорали дотла. Но тут из укрытия вырвался Эдвард Хромой. В руке он держал длинную цепь, которой монотонно размахивал.

— Будь осторожен, — крикнул лишь ему Гарольд, но скандинав с каштановой бородой даже и не думал о осторожности. Он набросил на шею Змей тяжёлую металлическую цепь и испытал на себе огонь всех двух пастей. Гарольд успел закрыть его сверху щитом, и вместе они потянули за цепь. Змея сопротивлялся и извергал огонь, но вся же тянулся к земле. Всё его неестественное кошмарное тело извивалось каждым своим членом. И вот по левой его шее ударила сталь богатырского меча. На этот раз ударил Гарольд. И снова кровь запачкала чёрную чешую. Ещё удар. Змей извивался и вырывался изо всех сил, но обгоревший Эдвард тянул его к земле. Острое лезвие ещё несколько раз скользнуло по змеиной плоти, и ещё одна голова свалилась на землю и так же обратилась в прах. Но тут вдруг чародейский клинок в когтистой лапе Змея поразил Эдварда в живот, пробил его тело насквозь и поднял над землей. Гарольд пытался удержать друга, но змеиный хвост сбил его с ног. Теперь Эдвард был игрушкой в руках монстра, который смотрел на него оставшимися двумя своими змеиными глазами, испуская зловоние из пасти.

— Будь ты проклят, мерзка тварь, — произнёс Эдвард, глядя прямо в змеиную морду. А в следующее мгновение эта морда испустила струю пламени и поджарила упыря с человеческим лицом. Когда обгоревшая головешка, бывшая некогда живой, упала на землю, Змей почувствовал на своей шее нового всадника. На этот раз это был Талмата, который решил последовать примеру младшего брата и провернуть тот же трюк. У Змея были лишь считаные мгновения. Он чувствовал, что не успеет извернуться, не успеет взлететь вверх, силы отставляли его. Изо всех сил рванул он к реке, чувствуя удары на собственной шее. После очередного такого удара Змей вместе со всадником погрузился в воду. Упыри тоже направились к задним воротам, они готовились встретить зверя, как только он вынырнет и добить его. Здесь им уже не страшен был его огонь, вода могла защитить их. Но Змей не выныривал. Упыри подошли совсем близко, погрузились сапогами в прибрежную грязь и вдруг в ужасе почувствовали, что не могут пошевелиться. Они примёрзли к грязи, их сапоги покрылись льдом, тонкая корка льда покрыла и речку. И тут Змей вынырнул. Последняя голова его была на месте, хоть была и ранена, а всадник превратился в обледеневшую статью, занёсшую меч для удара. Змей дёрнул шеей, и обледеневший Талмат рухнул на землю и рассыпался на мелкие осколки. Упыри, замёрзшие в грязи, пытались отбиваться, но теперь не могли скрыться и защититься от ужасного, испепеляющего пламени. Лишь Гарольд оказался смышлёнее других и, стоя вдали от реки, сохранил свою подвижность. Но и он не скрывался теперь, а стоял на месте, словно ожидая приближения Змея.

— Воевода, — окликнул его кто-то сзади, — главные ворота открываются.

— Идите все к чёрту, — равнодушно бормотал Гарольд, не сводя глаз со Змея, — давай, ко мне, Монашек. Тебе не одолеть Гарольда, сына Тормунда Йотуна, покорителя морей, пропитанного морской солью, ужасного и непобедимого. Нет, это невозможно!

И Змей направился прямо на него, стоящего без щита, с одним мечом в руке обезумевшего от ярости рыжебородого скандинава. Они смотрели друг другу прямо в глаза, а затем Змей стал набирать воздуха в грудь, чтобы выпустить смертоносную струю пламени. В этот момент Гарольд вдруг поднял свой тщательно наточенный меч, замахнулся и перерезал себе горло. Кровь струёй хлынула из раны, сын Тормунда подошёл ближе, отклонил голову назад и направил струю прямо в пасть Змею, как раз в тот момент, когда зверь готов был испустить огненное пламя. Но вместе огня у него из пасти вырвался клуб дыма. Змей закашлялся, подавился кровью и стал терять равновесие.

— Так-то, — проговорил Гарольд, склоняя голову вперёд. Рана заросла в мгновение ока, и варяг с силой ударил мечом по змеиной шее. Змей Горыныч пытался извергнуть пламя, но лишь жалко сипел и слабел под вражескими ударами. Ещё удар, змеиная шея уже ни на чём не держалась, монстр уже лежал поверженный на земле. Последний удар снёс ему последнюю голову, от страшной боли безголовый Змей взвился и на излёте проткнул своим мечом грудь Гарольда. Скандинав пал на землю, рядом с ним на землю упало тело Ратмира, покрытое страшными ожогами. Теперь он был совсем не похож на себя, обессилевший и изуродованный. Его мог уничтожить даже ребёнок, но все, кто хотели ему смерти, лежали навзничь, раненные или убитые. Гарольд не подавал никаких признаков жизни, и всё же открытие глаза его смотрели ещё осознанным взглядом. Ратмир видел в его глазах страх и разочарование, когда из заставы стали выходить колдуны и волхвы. Доброслав открыл им ворота, и воистину, ни один из них не потерял ни единой капли крови. Застава принадлежала им. И лишь два умирающих тела отделяли их от желанной власти. Одно — тело рыжебородого упыря с мечом в груди. Вурдалак был ранен в сердце, а, значит, жить ему оставалось не долго. Другое тело, изуродованное ожогами, принадлежало тому, кому они были обязаны своей победой. Но он умирал, и никто не знал, как ему помочь.

— Что ж, — проговорил Светозар, — Змей Горыныч сослужил нам хорошую службу, и мы вечно будем помнить его как героя. Застава теперь наша, и мы должны избрать себе нового вождя.

— Воды, — беззвучно шевелил губами Ратмир, — воды мне.

Но никто его не понимал. Лишь Филипп знал, как ему можно помочь, но он был мёртв. Река была совсем рядом, нужно было лишь пройти, проползти, пролететь пару метров, но Ратмир не мог, силы покинули его. В этот момент появились и простые горожане, которые были рады закончившемуся кошмару. Появилась и Агния, бледная и напуганная, но всё-таки живая. И она узнала Ратмира и вдруг упала на колени рядом с ним, из глаз её брызнули слёзы. Она любила его, как, возможно, не любил никто и никогда, не любила даже княжна, видевшая в нём лишь друга, которого можно лишь жалеть. Агния оплакивала его так, будто он был уже мёртв, и от этого колдунам и волхвам стало не по себе. Её слёзы падали на обожжённое умирающее тело Ратмира, и в тех местах, куда они попадали, раны становились не такими ужасными, появлялась живая кожа.

— Постой-ка, постой-ка, — подошёл к ней Доброслав, — ну, конечно, чары воды. Он объединяет чары воды и чары огня. В воду его, быстро!

Волхвы и чародеи вырвали тело Ратмира из объятий Агнии и потащили его к воде. Они с головой окунули его в реку, а когда достали, ожогов уже как не бывало. Внешне он был цел и невредим, новая, живая кожа покрывала его тело. Ратмир с трудом волочил ноги, но всё же шёл на своих ногах, он был жив, и это было самое главное. Агния вне себя от радости бросилась его обнимать, он же ответил слабыми объятиями по мере его иссякших сил. Отстранив от себя девушку, из последних сил он заговорил:

— Отныне я объявляю себя новым воеводой Змеиной Заставы, и отныне наша застава будет городом, и именоваться он будет Змейгордом. Отныне все распри между язычниками, христианами и чародеями здесь должны быть прекращены. Зачинщик любой такой распри будет иметь дело со Змеем Горынычем. Отыне наш главный враг — это упыри, которых мы будет истреблять беспощадно. И с этого дня наш единственный друг — это Симаргл — страж Калинова Моста. Мы не будем платит дани, мы не будем никому подчиняться, отныне мы свободны. Те, кто останутся в Змейгороде, будут называть меня — Владыка Змей.

— Да, владыка, — опустил перед ним на колени Доброслав.

— Владыка, — произнесли колдуны и все жители заставы и последовали примеру верховного волхва. Все они признали власть Змея, все они подчинились ему. Великие воины, побывавшие во множестве битв, беспощадные к своим врагам, преклонили колени перед юным послушником, ставшим страшным монстром, преклонились перед чудовищем с сердцем художника, которого чародейский мир на Руси ещё не знал. В тот день Ратмир впервые за много дней заснул в одиночестве. Теперь он спал в своей комнате, не в общей избе, и никакие мысли не могли отвлечь его от глубоко сна, в котором нуждалось его уставшее тело. Ещё многое предстояло ему сделать, его миссия только начиналась. Приближалась осень, а, значит, скоро придут из Новгорода войска собирать дань. Необходимо было обвенчаться с Агнией, сделать это демонстративно по христианскому канону, сделать её своей единственной женой. Ратмир ещё оставался богатырём, принесшим клятву, хоть и другая клятва теперь сковывала его ещё сильнее. Он стал верным слугой богов. Одолеть его было невозможно, и лишь тот, кто знал его прежние человеческие слабости, мог бросить ему вызов и побороться за бессмертие. Но Змей знал о бессмертии того, чего не знал никто, и потому верно нёс свою службу, отбивая атаки всех, кто покушался на великое знание. Но люди никогда не смогут смирится с неизбежностью конца, а потому снова и снова будут стараться бросить вызов богам и их верному слуге — Змею Горынычу. И могущественный Змей снова и снова будет отражать дерзкие набеги смертных, будь то люди, чародеи или упыри.

 
Часть 2
 
— А ты не думал, что, возможно, ты плохой человек?

— Плохой человек необходим, чтобы наводить страх на тех, кто ещё хуже.

«Настоящий детектив»

Глава 1. Дань Змея

По осени, как и положено, новгородское войско выдвинулось из города для сбора дани. Некогда князь с войском лично обходил каждый год свои земли и собирал столько дани, сколько мог себе позволить, не опасаясь, что крестьяне разбегутся от него. Нынче же для сбора дани были установлены уроки, свыше которых дань взималась лишь в крайних случаях. Дань согласно размерам уроков, хуторяне обязались привозить сами на заставы, погосты и посады, рассыпанные по всей новгородской земле, словно звёзды по небу. На погостах обычно никто не жил, появлялись здесь лишь накануне сбора дани, на заставах всегда была небольшая дружина, численность которой могла меняться в зависимости от ситуации и времени года, посады же были полноценными маленькими городками, где жило не только военное население, но и мирные ремесленники, торговцы и пр. безоружный народец. По своему желанию князь мог объезжать заставы, погосты и посады, или не делать этого. Но в Новгороде среди знати не принято было отсиживаться, и бояре всегда по осени выходили проверить свои владения, а с ними и князь. Почти каждая застава, погост или посад были закреплены за каким-нибудь новгородским боярином. Вместе с боярами и князем в поход отправлялись сопровождающие их городские ополченцы, а с некоторых пор и богатыри, которые собирали дань с земель, отписанных церкви, хоть таких пока ещё было и не много.

После принятия христианства размер уроков вырос во много раз, поскольку знать теперь обладала властью от Бога, и потому в первые годы после крещения Новгорода всегда была опасность народных восстаний или недоплат по урокам. Именно поэтому особенно важно было, чтобы все не наёмные военные силы Новгорода вместе с князем обходили свои земельные владения. В этом году в походе участвовали не только новгородские богатыри со своим воеводой — Вольгой, но и богатыри киевские, которые остались здесь ещё со времён войны с колдунами. Они находились здесь на тот случай, если Усыня со своими чародеями надумает вернуться. Возглавлял их воевода Хотен Блудович — скандинавский воин и крёстный сын киевского боярина — Блуда. Под его началом выступали как киевские, так и новгородские богатыри, среди которых сотник Евпатий со своей сотней вятичей или сотник — Никола из племени северян. Именно Хотена Вольга и отправил на Змеиную заставу, так как тревога не оставляла его с того самого дня, как Новгород покинул Олег Медведь. Уже много месяцев от него не было никаких вестей, совершенно не известно было, что происходит на заставе. О худшем думать не хотелось. Если бы колдуны вернулись, они бы уже начали действовать, а не отсиживались бы на заставе. И, тем не менее, на этот раз к Змеиной заставе отправилась не сотня витязей, а целое войско числом около тысячи. К этому времени князь Вышеслав занемог и остался на погост в одном посаде вместе с тысяцким Путятой. Вольга продолжил сбор дани вместе с богатырями и боярами. Не прошло и месяца, как вернулось войско Хотена, точнее то, что от него осталось. Сотник Николай Северянин с половиной своей сотни, да и среди тех многие были изранены. Вольга тут же позвал сотника к себе и стал говорить с ним наедине.

— Что случилось, говори! — велел он.

— Беда, воевода, — произнёс Николай, — колдуны вернулись. Теперь они на Змеиной заставе правят, называют её Змейгородом. Вождь у них — не Усыня, но лучше бы это был Усыня.

— О чём это ты?

— Их новый вождь в тысячу раз страшнее Усыни. Они называют его — Змей Горыныч, и уверяю тебя, это прозвище он получил не просто так. Я видел этого Змея, и ничего страшнее мне видеть ещё не приходилось.

— Ну, говори же, не тяни. Что за Змей?

— Во-первых, у него ни одна голова, а целых три. И каждая из них извергает огненное пламя. Ранить его очень сложно, чешуя его прочная и скользкая, от самого постоянно смердит трупным запахом, какой исходит от змей, когда они хотят претвориться мёртвыми. Но самое страшное, что он умеет летать.

— Летать? — удивился воевода, — не может быть.

— Вот тебе крест, — перекрестился Никола, — сам видел. В лапе эта тварь держит меч, при помощи меча этого он притягивает к себе молнии и направляет их силу на тех, кого хочет убить. А когда летает, всё тело его покрывается странным свечением. Крылья у него маленькие, словно их и совсем нет, и, я думаю, в воздух его поднимают не они, а та же сила, что создаёт и это свечение и позволяет ему управлять молнией. Ох и натерпелись мы ужасов от этого змея. Он нападал на нас обычно ночью, когда все спали, начинал жечь огнём, разрывать зубами и когтями плоть богатырей, и никто не мог его остановить. Стоило ему появиться, и мы все в страхе разбегались.

— А что же Хотен? Почему вы не стали брать посад приступом?

— Он хотел. Мы уже начали возводить холмы, чтобы забраться на стены. Но тут из Змейгорода выехал всадник. Это был посадский священник. От него мы узнали, что многие христиане из тех, что прежде жили на заставе и воевали за христианскую веру, теперь так же живут там. Хитрый Змей не уничтожил их, он сохранил их, но пообещал, что погубит их всех, если богатыри пойдут на приступ. Христиан он взял в заложники. Перед тем, как посадский священник отправился обратно на заставу, к своей пастве, он поведал нам, что Змей Горыныч пришёл к ним не с колдунами, а с богатырями из Новгорода не раньше года тому назад. Он одолел в поединке вождя колдунов Мстислава, и колдуны признали его вождём, так как вождь Усыня давно уже скончался. Хотен же не мог брать посад приступом, ведь тогда он нарушил бы богатырскую клятву.

— Выходит, Змей был богатырём в отряде Олега Медведя? Нет, этого быть не может, там не было чародеев, если только…. Нет, невозможно, даже я не смог в своё время справиться с Мстиславом.

— В общем, Хотен велел брать посад в осаду, — продолжал Никола, — это заняло бы больше времени, но чародеи от голода сами сдались бы на любых условиях. И вот тогда-то и появился Змей, и появлялся каждую ночь, беспощадно уничтожая нас. Когда мы были уже совсем измотаны и напуганы, появилось и посадское войско, и мы удивились, насколько оно мало. Их не набралось и половины от изначального числа нашего войска. Но теперь нас было не многим больше их, и многие из нас были изранены. С посадскими был и сам Змей, но в образе человека. По крайней мере, все называли его «владыка-Змей». Я не знаю, сколько ему лет на самом деле, но выглядел он как молодой юноша, весьма хорош собой при этом, такие нравятся девкам, хоть под щетиной и виден страшный шрам через обе губы. В общем, мы дали им бой, и проиграли. Хотен сражался отважно, как никогда, но был убит. Вечная ему память.

— Как же тебе удалось выжить?

— Виноват, воевода, мои люди испугались, побросали оружие, стали сдаваться и молить о пощаде, вместе с ними запросил о пощаде и я.

— И Змей вас пощадил?

— Он сказал, что не убивает безоружных.

— Хм, это что-то новое. Хотя, для колдунов это свойственно. Они предпочитают навести на человека порчу или проклятие и понемногу вытягивать из него силы. Но на тебе нет ни порчи, ни проклятия, я это вижу своим чародейским зрением, и это кажется мне особенно странным.

— Змей сохранил жизнь не только мне и моим людям. Сотник Евпатий со своими вятичами сражался до последнего. Я и не думал, что вятичи способны на такую отвагу. Змей лично напал на них, а затем провозгласил, что сохранит жизнь всем, кто сложит оружие и сдастся на милость победителя.

— И Евпатий сдался?

— Сдался, и велел своим вятичам сложить оружие. Но их Змей не отпустил на свободу, он решил забрать их с собой в Змейгород в качестве заложников. Так что теперь у него в плену ещё больше христиан.

— Плохо дело, — нахмурился Вольга, — мы не можем нарушить богатырскую клятву, не можем отправить на Змейгород кого-нибудь из бояр — там нет их владений….

— А как быть с Путятой?

— У Путяты слишком мало опыта в борьбе с чародеями. Он участвовал с нами только в одной в битве против клана Змея, в той самой, которую мы проиграли. Хоть все и говорят сейчас, что это была победа. Если уж Хотен — бывалый богатырь, разгромивший вместе со Святогором в своё время клан Вепря, оказался здесь бессилен, то о Путяте нечего и говорить.

— И что же делать?

— Для начала соберём совет богатырей.

И в этот же день на одном из погостов новгородской земли собрались богатыри, сошлись богатырские сотники и сам воевода Вольга, и стали держать совет, как им одолеть Змея, не нарушив при этом богатырскую клятву. Во много голосов, наперебой они начали спорить.

— Нельзя Змею это спускать, — говорили все в один голос, — и верить ему нельзя. Обманет, и станет отрядом под Новгородом, не успеем и глазом моргнуть.

— Да и что о нас другие богатыри подумают? Что пошли мы на сговор с нечистой силой? Нет, мира со Змеем быть не может.

— Выбить Змея надо, воевать с ним.

— Да нечем, братцы, воевать с проклятым. — Заговорил Вольга, — Людей нет, казна церковная пуста. Да и клятву богатырскую нарушить никак нельзя. Нужны наёмники, какие богатырской клятвой не сдерживались бы, но обладали бы отвагой, чтобы взять Змейгород.

— Это нам змееборец нужен, который имеет опыт войны со змееоборотнями.

— А денег нам купцы дадут. Им поди тоже Змей со своими волшебниками торговать мешает с Булгарией, — предложил Потамий Хромой.

— Да где же мне взять этого змееборца? Разве что вот Никола Северянин, но и он сам еле ноги от Змея унёс, — размышлял воевода.

— Ты не хуже меня знаешь где, Вольга, — отвечал мудрый Потамий, старый друг Василия Буслаева, — Никола Северянин сражался со змееоборотнями, но командовал им другой богатырь — Никита Кожемяка.

— Я предупреждал, чтобы я больше этого имени не слышал! — разгневался вдруг Вольга, — ноги этой собаки не будет в Новгороде. Я дал слово, что больше никогда он не будет богатырём. И я каждый раз добиваюсь от отца Иоакима отлучения Никиты от церкви. Но такие вопросы решаются в Киеве, и только потому, что церковь затягивает ход дела, Никита ещё официально является богатырём.

— Но он мог бы нарушить богатырскую клятву, — не сдавался Потаня, — я и сам люблю Никиту не больше твоего, но лучше него здесь никто не подойдёт. Наймём его как наёмника, за плату. Погибнет он, ну и чёрт с ним, победит, нам же лучше. Богатырская клятва не будет нарушена, Змей будет уничтожен.

— Так вы что же, Никиту хотите поставить во главе войска? Не бывать этому! К тому же, столько лет о нём уже ни слуху, ни духу, помер уж, поди, у разбойников век короткий.

— Год назад, я знаю, был ещё живой, — робко произнёс Никола, — до меня слух дошёл, что живёт он где-то под Овручем, обрабатывает шкуры на сапоги и одежду, и неплохой доход с этого имеет. А сказал мне это никто иной, как Борис Шапкин, с которым мы сражались в одном отряде с Никитой, и который вместе с Никитой ушёл из города.

— А Бориса ты сможешь найти?

— Бориса, думаю, смогу, если он ещё жив. Я видел его на ярмарке в Пскове, он говорил, что в одной псковской деревне хозяйство завёл, осел на земле. Но вот в какой точно деревне, я не спросил. А уж он, думаю, точно знает, где Никиту найти.

— А ты что скажешь, Микула? — спросил Вольга.

— Трудно сказать, — отвечал Микула Селянинович, — я Никиту и не знал совсем. Одно могу сказать, времена сейчас уже другие, не те, что раньше, когда Никита зверствовал и лютовал. Сейчас мы ему этого не позволим. И ещё одно я знаю точно, Никита Кожемяка ни за что не пойдёт на союз с чародеями, и они с ним не пойдут на такой союз. Для них он предатель, как и все чародеи, что перешли на сторону христиан, а Никита, как я слышал — чародей. Для него же они — лютые враги, они уничтожили его семью, и он будет их ненавидеть до конца века сильнее, чем кого-либо. Он не устрашиться Змея, и никакие клятвы его не остановят. Если он согласится, лучше него нам воеводы в поход не найти.

Эти слова заставили Вольгу серьёзно задуматься. Авторитет Микулы среди богатырей был очень велик, и воевода испытывал к нему глубокое уважение. И решил он прислушаться к словам своего сотника.

— Ладно, Бог с ним, — произнёс Вольга, — раз не забыли вы ещё Никиту Змееборца, значит, и впрямь он был хорошим врагом оборотней. Найди его, Никола, обещай любую плату, только пусть вернётся и уничтожит этого волшебника. А я в свою очередь займусь купцами. Буду просить и клянчить, глядишь, к весне нужную сумму и наберём.

На том богатыри и разошлись, а вскоре сообщили о своём решении князю Вышеславу. Князь согласился с ними, и принял решение не собирать дань с восточных земель, близких к Змейгороду, обещал помочь с набором наёмников, но больше ничем помочь не мог, так как княжеская казна тоже была не богата в те не лёгкие годы. К концу осени сбор дани закончился, и войска вернулись в Новгород. Никола Северянин к этому времени был уже далеко, и даже зимой не появился. И всё же Вольга был уверен, что его сотник вернётся, и во всю готовился к войне с новой напастью.

Глава 2. Никита Кожемяка

Люто не любил Вольга Никиту Кожемяку, и на то у него были свои, очень веские причины. До крещения Новгорода про Никиту никто не слыхом не слыхивал, позже тоже он далеко не сразу заявил о себе. Известно только, что, когда подошёл Добрыня с войском к городу, чтобы крестить его, и когда воспротивился ему новгородский люд, тогда и жители новгородских пригородов взбунтовались. Никто не хотел чужеземной веры, боялись чужой, незнакомой власти. Тогдашний новгородский тысяцкий — Угоняй быстро понял, что с теми силами, какие он имеет, дать отпор Добрыне он не сможет. И тогда тысяцкий стал собирать в помощь новгородскому ополчению земское ополчение, то есть ополчение из жителей пригородов. Здесь же издавна лишь один народ привык иметь дело с оружием — разбойники. Доподлинно неизвестно, был ли Никита разбойником до сбора земского ополчения или нет, только в своём селе его быстро поставили во главе ополченцев, назначив сотником. Были и другие сотники, такие как Борис Шапкин или Василий Колчан, но они лишь назывались сотниками, поскольку ни у кого не было в распоряжении и близко к сотне бойцов. И таких сотников набралось великое множество, и стали они спорить друг с другом, кому из них быть тысяцким и вести войско в Новгород. Пока спорили и ссорились, дружинник Добрыни — Путята — будущий тысяцкий тайно проник в Новгород и взял тысяцкого Угоняя в плен. А затем, после тяжёлых боёв, были разбиты все ополченцы. Так и пришлось земскому ополчению распуститься, не приняв участия ни в одной схватке. Каждый тогда пошёл своей дорогой, многие сложили оружие, другие убоялись кары Добрыни и разбежались кто куда, стали промышлять разбоем, и здесь уже Никита был в числе прочих, об этом Вольга знал уже точно. Однако вскоре Никита Кожемяка пропал и не появлялся около года. За это время земские сотники уже собрались снова и при поддержке изгнанных из Новгорода колдунов и местного населения подняли восстание против Новгорода.

Когда Никита вернулся, он был уже не просто разбойником, а обученным волшебником. Поначалу он присоединился к восстанию, но потом не захотел подчиняться колдунам и их вождю Усыне и объявил, что теперь будет сам по себе, не будет платить дани ни чародеям, ни христианам. Многие земские сотники и старосты так же предпочитали до поры оставаться независимыми и грабить не в казну колдунам, а в угоду себе, ожидая, чья возьмёт. Но вот новгородцы решили дать решительный бой колдунам и выступили им навстречу. В том бою Новгород потерпел тяжёлое поражение. А когда воины вернулись в город, то обнаружили, что добрая половина города теперь принадлежит разбойникам. Пока они были в походе, Никита Кожемяка и другие сотники раздобыли где-то корабли и, переплыв через Ильмень-озеро, высадились в Людином конце Новгорода. Покорив Людин Конец, они захватили часть Неревского и даже попытались перейти через мост в Славенский конец, но были отброшены назад местным населением, да и нерва тоже сопротивлялась владычеству разбойников. За это Вольга возненавидел Никиту и всех сотников особо. Казалось, вот-вот случиться в Новгороде великое кровопролитие. Спас ситуацию Садко, который в то время как раз вернулся из плавания на торговых судах. Купец и богатырь Садко был родом из Людина конца, но жена и вся богатая родня его жила в Славенском конце. Он-то и выступил переговорщиком между двумя концами города и смог примирить их на следующих условиях: Никита Кожемяка становился головой людинского ополчения, все прочие земские сотники должны были подчиниться ему, за эту честь Никита платил тем, что должен был принять христианство и стать богатырём. Отныне Никита должен был по первому требованию Вольги — богатырского воеводы, предоставить для похода сотню вооружённых воинов, среди которых сам выступал сотником. Никита согласился, Вольга под давлением бояр и наступающего врага тоже принял условия. А чародеи и подвластные им земские ополченцы тем временем всё стягивали кольцо осады вокруг Новгорода. В городе наступил голод. Уже давно отец Иоаким отправил в Киев письмо с просьбой о помощи, но подмога никак не приходила. Новгородские витязи отбивались как могли, небольшими вылазками выходила из города сотня за сотней и наносила удар по врагу, и каждый раз сотня хлопцев за раз пропадала безвозвратно. Одна сотня за другой выходила из Славенского конца и не возвращалась. Сердце Вольги сжималось от скорби, а кровь кипел от ярости, потому как в то время, как гибли воины Славенского конца, разбойники Людина конца отсиживались. И решил тогда воевода отправить в бой сотню самого Никиты Кожемяки. Людинские воины, было, воспротивились, но Вольга продолжал стоять на своём. Пришлось смириться, и стал Никита собираться в бой.

Но не прав был Вольга, считая, что Никита ничего не потерял в этой войне. Многие земские сотники отказались признать его головой, особенно после того, как он принял христианскую веру, и ушли из Новгорода. Некоторые из этих сотников пошли на службу к колдунам. Чародеи попытались переманить на свою сторону и самого Никиту, но он ответил им решительным отказом. Тогда колдуны отправили одного из бывших сотников Никиты в его родное село. И случилось тогда великое несчастье. По приказу колдунов земский сотник истребил многих сельчан, перебил всю семью Никиты: братьев, отца, жену и детей. Чудом спаслась только дочь — Ольга. Никита тогда жестоко отомстил земскому сотнику, не побоялся со своими хлопцами выбраться за пределы города. Казнь пленных продолжалась до самого вечера, Никита лично сдирал с врагов кожу. Но сделанного воротить было нельзя. Кроме дочери у Никиты тогда никого не осталось. Тогда-то и зачерствело сердце богатыря. И потому так охотно он согласился выполнить приказ Вольги. Никита был рад любому поводу поквитаться с проклятыми чародеями. Только потом уже выяснилось, что завёлся в городе лазутчик, который всё колдунам докладывал, и по его вине отряд за отрядом гибли богатыри. Доложил этот лазутчик и о том, что идёт в лапы к колдунам сам лютый богатырь Никита Кожемяка. Колдуны подготовили ему хорошую встречу, отправили отряд настоящих змееподобных оборотней, невероятно сильных, особенно вблизи от воды. Это был самый сильный отряд волшебников среди чародеев, их первая когорта. Казалось, у Никиты и его людей нет шансов. И как вошли они в Голохвойные леса, так налетели на них со всех сторон враги-чародеи. Все с мерзкими змеиными рожами, покрытые чешуёй, управляющие водой. Богатыри встревожились и растерялись. Не растерялся только Никита, а лишь достал свой меч и заговорил:

— Если уж и суждено нам сегодня сложить здесь головы, то заберём с собой и вдоволь голов змеиных.

И начал рубить все змеиные головы, и шёл вперёд, не смотря на вражеские чары, а за ним шли его верные товарищи, защищая Никиту со спины. Чем больше их старшина убивал оборотней, тем сильнее он становился, и вскоре чародеи поняли, что взять богатыря наскоком не смогут, и принялись окружать. Змеиные морды лезли со всех сторон, нападали даже сверху, они были повсюду, и, казалось, что пропал уж богатырь Никита Кожемяка. Почти все его люди, кто пошли с ним, были перебиты, лишь не многие чудом выжили, но и они были обречены, так как остались истекать кровью на поле боя. Никиту взяли в плен и повезли туда, где располагался клан чародеев, ему приготовили особенную казнь. Но тут по дороге вдруг полетели в проклятых змей копья и стрелы, повыскакивали изо всех концов киевские богатыри, и принялись добивать оборотней. Как выяснилось, это были самые первые отряды киевского войска, их разведка. Но нарвались они не на обычных волшебников, а на самых настоящих оборотней, которых и стрелы не брали, и копья едва могли ранить. И завязалась в лесу страшная битва, и ни один из врагов не уступал в ней другому. Но чародеи были уставшими после прошлой схватки, многие были ранены, и вскоре богатыри окружили их, и многих взяли в плен. Выяснилось, что киевское войско, в котором была и богатырская дружина киевлянина Хотена Блуда, уже давно находится в этой местности, не решаясь близко подойти к Новгороду. Уже несколько отрядов, выходящих из города, они находили разбитыми и умирающими от ран. Раненных богатыри забирали к себе и выхаживали их. Так выходили они и выживших из отряда Никиты, и самого старшину. Пленные колдуны меж тем выдали киевским воинам имя предателя в Новгороде. Но чтобы передать это имя новгородцам, нужно было попасть в город. Выполнить эту не лёгкую задачу вызвался оправившийся от ранения сотник Никита. Все раненные новгородцы были определены отряд к Кожемяке, в том числе и Никола Северянин, который прежде с Никитой знакомства не имел. В Новгороде Никиту давно уже считали погибшим, как и многих богатырей, его возвращение все восприняли как чудо. С тех пор богатырь снискал славу великого змееборца, подобно святому Георгию. А сведения его спасли Новгород, предателя четвертовали на площади. Вскоре киевское войско встретилось с войском новгородским, и вместе они дали отпор чародеям. Киевлян в Новгороде встречали как героев, дарили им венки из цветов, и пели песни. И Вольга целовал Хотена в уста. И оставался Хотен с войском в Новгороде навсегда.

Чуть после два войска вместе пошли в поход против чародеев, чтобы окончательно истребить ту заразу до самой Волги. Гнали они врага до самой Волги, не уступали ему ни на шаг. Чародеи же только отступали, и понимали, что скоро отступать им будет уже некуда, что скоро прижмут их к реке и разобьют, а половину утопят. И тогда придумали чародеи новую хитрость. Стали подкупать местных жителей и уговаривать их, чтобы те позволили им поколдовать над своей водой. А когда богатыри пошли через эти сёла и стали пить воду из местных колодцев и поить оттуда лошадей, то заразились страшной порчей, и начались у них видения. Яд тот был не сильный, чтобы не навредить местным крестьянам, которым перед этим ещё дали противоядие. Но богатыри стали бесноваться, нападать друг на друга. Лишь один Никита Кожемяка, да ещё Вольга смогли победить в себе эти чары, но и они ничего не могли одни сделать. Много богатырей тогда полегло, а как пришли они в себя, ужаснулись содеянному и стали отступать. Киевские богатыри к этому времени так же были уже разбиты и отступали. Новогородцы вернулись в то село, где накануне провели ночь. Никита Кожемяка, очерствев сердцем, учинил страшную расправу над сельчанами. Не пожалел никого, даже детей. Вольга хотел было остановить его, но не успел, и за то преступление возненавидел своего сотника сильнее, чем прежде. Вскоре к ним подошли киевские богатыри, подоспели и отставшие от войска, коих тоже было не мало, и вместе они с новыми силами двинулись вперёд к Волге. Да только чародеев к тому времени уже и след простыл. Как они перебрались так быстро через такую большую реку, для всех было загадкой и сильно тревожило Вольгу. Ведь если враги так быстро перебрались через реку, то так же быстро могли вернуться и обратно, чтобы неожиданно напасть. Именно поэтому Вольга основал на притоке Волги Змеиную Заставу, в том самом селе, которое истребил Никита, и оставил там две сотни богатырей из земских сотников Никиты. Во главе заставы был поставлен земским сотник Всеволод Хрящ. Когда войска вернулись в Новгород после сражения, новый молодой князь Вышеслав велел славить его как победу. Новый князь должен был начинать своё правление с победы, начинать с поражения было плохой приметой. И Новгород богатырей чествовали как победителей. Вино тогда лилось рекой, киевские богатыри соблазняли и портили местных девок, а потом многих из них брали в жёны. Вольга же решил во что бы то ни стало извести Никиту. И в конце концов ему это удалось, и князь дал добро на то, чтобы избавиться от Кожемяки. И вот спустя пару месяцев после сражения вызвал воевода ненавистного сотника к себе и сказал ему такие слова:

— Ты, Никита, сослужил мне хорошую службу, заслужил себе в Новгороде не малую славу, побил много врагов христианской веры. Но многие подвиги твои не перекрывают твоих пороков и преступлений. И чародеев ты одолевал силой чародейской, а потому места тебе среди новгородских богатырей нет. Уходи лучше сам, уходи как герой, иначе все узнают, кто ты на самом деле. Вот тебе 50 гривен, бери и уходи, уходи один, люди твои здесь останутся.

Никита крепко обиделся на такие слова и пошёл к своим товарищам, чтобы вместе с ними уйти в леса на путь разбоя. Но верных ему людей, творивших с ним прежде разбои, почти не осталось, а богатырь Никола Северянин уже принял на себя командование отрядом. Лишь не многие остались верны своему старшине и захотели уйти с ним. Промеж них и собой Никита разделил поровну 50 гривен Вольги и убрался прочь из города, больше его никто там никто не видел. Вскоре все стали забывать про Никиту Кожемяку, на его место пришёл новый силач, так же крупный как медведь, да к тому же и любимец Вольги — Микула Селянинович. Характера он был доброго, но в бою ему не было равных. Вольга познакомился с ним, когда собирал ополчение, отступая от Волги. Микула одним из первых пришёл с целым отрядом из одной из окрестных деревень, чтобы помочь сражаться против чародеев. Он поразил Вольгу своей силой и силой своего коня, а также отвагой, проявленной во время отступления. Микула Селянинович, жертвуя собой, прикрывал отступающих товарищей и тем самым снискал себе славу и уважение. Никита же всех почестей был лишён, имя его было приказано забыть и не упоминать более, но его слава змееборца ещё раздавалась отголосками на Руси и спустя пять лет после его ухода из города, что и заставило Вольгу снова призвать его для войны с колдунами.

Глава 3. Никола Северянин

Никола из племени северян до войны жил в Неревском конце Новгорода, в самом тихом его уголке. Здесь относительно спокойно прошло обращение Новгорода в веру Перуна, затем так же почти без шума осуществилось и крещение. И всё же, сына пекаря нелёгкая занесла в богатыри. Сначала, ещё в молодости нужда заставила его пойти в наёмники. После нескольких лет службы и стычек с печенегами на разных заставах вернулся домой живым и лишь немного потрёпанным. На заработанные деньги Никола выстроил себе новый дом и даже успел завести семью. Но с ремеслом у него что-то не ладилось. То ли постоянная смена религий сказывалась, то ли засухи и отсутствие зерна, но пришлось Николе снова пойти в наёмники, а после крещения в христианскую веру и в богатыри. Однажды судьба свела его со змееоборотнями, ужас, испытанный в тот день, богатырь запомнил навсегда. Помнил, как их сотню разведчиков в раз разгромили страшные монстры, помнил, как несколько часов лежал в лесу раненный, умирая. Но на его счастье и счастье других, кто были ещё живы, появился здесь отряд земского сотника — Бориса Шапкина, который подобрал всех раненных и отвёз в стан киевских витязей. Вскоре сюда же доставили и Никиту Кожемяку лишь с двумя выжившими богатырями из сотни, братьями-скандинавами: Сигватом и Дьярви. До того момента Никола знал о Никите лишь по слухам и видел издалека, теперь же людинский голова стал его непосредственным командиром и был им до конца войны. Когда же Никиту изгнали, новым сотником стал именно Никола. Именно он взял на себя задачу убедить богатырей не поднимать бунта за своего сотника, в итоге Никита вынужден был уйти лишь с Сигватом и Дьярви, за ним последовал сотник Василий Колчан с тридцатью своими витязями, а вскоре ушёл и Борис Шапкин, которого в награду за его заслуги на войне не только не взяли в богатыри, но и приказали разоружиться. Никита затаил тогда злобу на Николу, Борис же, напротив, успел крепко подружиться с новым сотником, который предлагал ему даже вступить в свою сотню богатырём, но Борис не захотел оставлять своих хлопцев.

И вот теперь Никола должен был разыскать Бориса Шапкина. К тому времени была уже поздняя осень, приближалась зима, что значительно осложняло Николе его поиски. Не известно было, в какой деревне живёт бывший земский староста, ясно лишь было, что в городе Пскове его мало кто знал. Был один горожанин, торговавший сапогами на ярмарке из Пскова, который вроде бы состоял в хорошем знакомстве с Борисом, его и принялся искать Никола, как только с первым снегом прибыл в посад. В его поисках ему помогали его спутники, многие из которых когда-то служили ещё под командой Никиты. По всему городу искать тех, кто делает сапоги. А как находили, приценивались к товару, да только ничего не покупали, а всё спрашивали про Бориса. И не знал ещё Псков более привередливого покупателя, чем Никола Северянин. И всё же, некоторые торговцы убеждали его или других богатырей взять по паре отменных сапог. Никола уже начал хорошо разбираться в сапогах и набил себе хороший глаз на всякие детали, когда, наконец, нашёл нужного мужичка. Только тот уже лыка не вязал от хмельной браги, и заставить его что-либо вспомнить не представлялось возможным. Решили прийти завтра поутру. Пришли с восходом Солнца, а торговец уже никакой, и так ещё 6 дней подряд не просыхал, и лишь на седьмой день предстал перед богатырями в трезвом, но очень болезненном виде, и, конечно же ни о каком Борисе Шапкине не слыхал, и Николу не помнил. Тогда повели его богатыри в баню, растопили её как адское пламя, и отделали мужичка берёзовыми вениками так, что он вспомнил даже, как появился на свет, и стал рассказывать. Поведал он не много, сказал лишь, что село, где жил Борис, находится на псковской земле, сказал название его и вроде бы указал сторону, в которую нужно ехать. Но как туда добраться, не знал. С трудом богатыри нашли человека, который согласился показать им дорогу до этого мало кому известного села. И вот, пробираясь на санях через сугробы, прибыли они в нужное село на порог к Борису Шапкину. Никола тут же изложил ему все свои дела, сказал, что время не ждёт, и что нужно ему срочно найти Никиту, чтобы поставить его во главе войска.

— Видимо, Вольга совсем в отчаянии, — рассуждал Борис, — если хочет Никите доверить целое войско. Я бы и сам не доверил бы ему войска. Ведь Никитка-то, говорят, до сих пор чародейское ремесло не забыл. Да и времени много прошло, он уже не так силён, как прежде.

— Так ты приведёшь нас к нему?

— Я-то приведу, хоть бывал у него уже давно, ещё больше двух лет назад проездом. Но, скажу вам, Никита — отменный кожемяка и довольно небедно живёт. И хотите верьте, хотите нет, у него под Овручем новая семья, дочь-Ольга уже совсем невеста, говорят. То золото, что мы получили от Вольги, я потратил сразу, купил вола, а Никита накупил шкур и стал с ними работать. Сигват и Дьярви — наши варяги тут же прибились к нему, и дело у них очень быстро пошло на лад. Но хозяин у них всё равно Никита. Говорят, стал он скупым, жалеет каждую гривну.

— Вернулся к прежнему ремеслу? Видимо, мять шкуры выгоднее, чем их снимать. Ну, так когда сможешь отвести нас к нему?

— В путь можем идти хоть завтра, только вряд ли он согласиться. Никита теперь человек не бедный, а на Вольгу он обиду затаил. А все эти дела лихие и военные его уже не привлекают.

— Вот в это я ни за что поверю. Чтобы Никита прекратил лиходейничать и душегубствовать? Совсем на него не похоже.

— Не любишь ты своего бывшего сотника, Никола, — усмехнулся Борис, — а ведь в войну вы с ним душегубствовали вместе. Помнишь то село, где вас отравили, которое вы перебили под корень?

— Не напоминая, прошу тебя, — лицо Николы исказилось в гримасе боли, — мне до сих по ночам снится тот кошмар.

Я тогда только одного мужичка заколол, который на меня с топором накинулся. Но рядом была его семья, дети. А потом они и их….

— Ну, будет тебе, будет, — схватил его за плечо Борис. На Николу было страшно смотреть, казалось, он вот-вот сам совершит над собой страшную казнь за тот ужасный проступок, в который он случайно оказался вовлечён.

— На вот, вина лучше выпей, полегчает, — протянул ему кружку Борис. — Я тебя не осуждаю, приказ есть приказ. Либо выполни, либо погибни. И все же, думаю, тяжело тебе будет, если придётся опять под началом Никиты служить. Уверен, что хочешь к нему ехать?

— Надо, — отвечал лишь Никола.

И вот, поехали. Через метель, через вьюгу, под вой и свист зимнего холодного ветра, пробирающего порой до костей. Дорога выдалась не простая, а порой её и вовсе не было, приходилось пробираться через чистое поле, лошади уходили в сугробы по самое пузо, морды их закрывала снежная маска, которую они время от времени стряхивали. Никола и сам уже пожалел, что не дождался наступления весны и отправился в путь зимой. Но и по весне было бы не лучше, только вместо снега была бы непроходимая грязь и лужи глубиной с целые болота. Только летнее время подходило для дальних поездок на Руси, но до лета ждать было нельзя. И потому богатыри, что есть сил, пробирались, оставляя за собой издохших лошадей, и, наконец, добрались до Овруча. Именно на земле этого города жил известный змееборец Никита. Разыскать Кожемяку было не сложно, многие ремесленные люди его тут знали. И вот Никола вместе с Борисом Шапкиным и другими товарищами отправился в пригородное село, к богато убранной избе Никиты. Уже на пороге им встретились двое старых товарищей — варяги: Сигват и Дьярви. Оба брата такие же широкие в плечах, как и прежде, такие же могучие, один с русой бородой, другой с каштановой и такого же цвета длинными волосами.

— Вот так да, — произнёс Дьярви, завидев гостей, — кто к нам пожаловал. Старые товарищи, холопы Святослава Вольговича.

— Иди к нам, Борис, — произнёс Сигват, — что ты гуляешь с этими псами? Ты нам брат или им?

— Как ты нас называл? — не выдержал богатырь Семён Гривна, доставая из телеги свою секиру.

Другие богатыри, сражавшиеся прежде в отряде Никиты, а теперь путешествующие с Николаем, стали делать тоже самое.

— Да будет вам, будет, — произнёс Борис, — столько лет уже прошло. Вы, братья, лучше скажите, Никита дома?

— Дома, а по что он вам?

— Соскучился, увидеться хочу, — произнёс Никола.

— Он тебя видеть не хочет. Хотя, заходи, может он сразу тебе отвернёт голову, и поделом.

И вот вошли они все в избу, где был и сам хозяин. Сигват и Дьярви вошли первыми и доложили ему о прибытии гостей.

— Пусть войдут, сучьи дети, — произнёс Никита.

И вся компания в миг оказалась в большой горнице, в которой кожемяка и работал. Везде здесь висели шкуры, иные обработанные, другие свежие, прочие лежали в бочках с водой, ждали обработки, иные лежали в стопке на столе. Посреди всего этого добра с закатанными рукавами стоял Никита, такой же угрюмый, как и раньше, смотрел исподлобья. Такая же густая, но не длинная борода, только теперь появились седые волосы. Но это был он, их старый командир, с которым они в своё время так погуляли на Руси, что до сих пор никто не мог забыть.

— Чего надо? — спросил их грубым басом Никита.

— Я к тебе по делу, — произнёс Никола, — послал меня к тебе сам Вольга Святославович. Нужен ты нам и Новгороду.

— У меня ни с тобой, ни с Вольгой дел никаких нет и быть не может. Я теперь сам по себе. Вы меня предали, так убирайтесь теперь по добру, по здорову.

— Даже не хочешь узнать, что нужно от тебя Вольге? Он платит любые деньги, хочет, чтобы ты помог ему снова справиться с волшебниками и колдунами из клана Змея. У них теперь новый вождь — Змей Горыныч, сильнее него, говорят, у них вождя ещё не было. На нашем берегу Волги он уже построил свой город и разбил войско Хотена Блудовича.

— И что же Святослав без меня с ним не может справиться? — спросил Никита и вдруг расхохотался, а вместе с ним

засмеялись Сигват и Дьярви, улыбнулся и Борис.

Никола же с товарищами решительно не понимал, над чем они так хохочут.

— Всё бы отдал, — заговорил Никита, — чтобы посмотреть, как Змей повесит Святослава. Он помнится, испугался моей правды, я ведь едва, было, его место воеводы не занял. А теперь вот пришла расплата за его грешки. Что ж, посмотрим, какой он без меня герой.

— А ты, поди, сам хотел стать воеводой в Новгороде? — совсем не добро заговорил Никола Северянин, — я твоё прожорливое пузо знаю. Хотел и через Вольгу, и через Хотена, и через Потамия Хромого, и через других богатырей переступить. До только накоси, выкуси. Только и можешь теперь, что зубы скалить на Вольгу.

— Ах ты пёс! — прокричал Никита и уже готов был наброситься на своего старого товарища. Все богатыри замерли как львы перед броском на добычу, а Борис встал между Никитой и Николой, пытаясь их сдержать.

— Уходи, Николай, — говорил он, — я же говорил, что он не захочет. Ступай по добру, по здорову, а то зашибёт.

— Неужто ты думаешь, я боюсь его? — произнёс Николай, — это раньше он был силач, одним ударом убить мог. А теперь он стар и напуган. Его прозвали змееборцем, но это имя ничего не стоит, ведь он не лучше других сражался с оборотнями. А сейчас наш враг — сильнейший оборотень на свете, о трёх головах, таких ещё не было. Я и сам испугался, когда увидел его впервые. Но ничего, я снова пойду на него, а ты оставайся, прячься здесь.

Никита вдруг перестал напирать на Бориса и пошёл в другую сторону, к столу, на котором лежали шкуры. Молча он взял двумя руками сложенные вместе три шкуры, напрягся и разорвал их как бумагу, а затем отшвырнул обрывки в сторону

— Поди вон, Вольгин холоп, — бросил он Николе.

И Николай, полный гнева, вышел прочь, а за ним отправились и его товарищи, поражённые силой Кожемяки. Вышли и Сигват с Дьярви, остался один Борис.

— И ты теперь с ними? — укоризненно, но уже снисходительно спросил его Никита.

— В чём-то он прав, Никита. Мы стареем, мы не вечны, и силы наши уходят. А душа ещё просит хоть разок погулять на Руси, как раньше, как в молодости. Показать, что мы на что-то ещё способны. Никита, 5 лет уже прошло, никто уже в Новгороде не помнит про наше изгнание и про наш позор. А вот как ты давил змей, помнят все.

— Погулять, говоришь? — задумчиво произнёс Никита, усаживаясь на лавку, — это можно, конечно. Но я и здесь не плохо разгулялся. Все меня бояться, я сам себе голова. А Василия Колчана сможешь разыскать, знаешь, где он?

— Слыхал, будто он купечеством занялся, немало добра себе нажил. Ему теперь все эти дела не интересны.

— Эх, плохо ты Ваську знаешь. Он для того и пошёл в купцы, чтобы гулять по морям, чтобы чувствовать ветер в душе, как он говорит. Он пойдёт, я знаю. Особенно если узнает, что я пошёл. Без Васьки будет совсем скучно.

— Ну что ж, на том и решим. Я тогда за Васькой поеду, а ты уж гостей прими, как положено, по-людски.

— Да нет уж, Борис, хватит с меня. А что, этот Змей и впрямь так страшен?

— Он одолел Гарольда, сына Тормунда Йотуна. Помнишь такого?

— Не может быть, — раздался голос вошедшего Сигвата, — как же он с ним справился?

— Что за Гарольд? — насторожился Никита, Борису это и было нужно, — неужто отец его был настоящим ледяным великаном?

— Так говорили. Я слышал, он не чувствовал холода, мог купаться в ледяной воде о голым ходить долгое время по снегу. Тормунд заплывал так далеко не север, как не заплывал никто. Слышал я как-то от Гарольда, как отец учил его плавать. Забросил в ледяную воду, Гарольд тогда едва не утонул, онемело всё тело, а Тормунд спокойно нырнул и достал его. Говорят, дошло до того, что он перестал совершать подношения богам Асгарда, возомнил себя в самом деле непобедимым потомком йотунов, равным богам. Но вот однажды ушёл в плавание и так и не вернулся. Гарольду тоже часть его силы передалась.

— А Змей ведь холодом берёт, — подхватил Борис, — мне Никола рассказывал. Всех мог взять холодом, а Гарольда не смог, стал жечь его огнём из пасти, но не брал огонь сына Йотуна. И всё же Гарольд погиб, от его меча, который, говорят, был выкован на самой Сорочинской горе.

— Что? — подскочил усевшийся, было, на лавку Никита, — не может быть.

— Люди сказывают.

— А вот это уже интересно, — задумался Никита, — я пойду, надо мне к одному человечку в гости наведаться. Наш старый знакомый. А ты, Борис, чтобы время не терять даром, ищи пока Василия Колчана.

И на то он покинул избу быстрее стрелы, оставив товарищей лишь пожимать плечами от недоумения.

Глава 4. Бывшие враги

Искать Ваську Колчана Борис Шапкин отправился без Николы Северянина. Уже с самого начала стало ясно, что поиски могут затянуться. Василия вообще могло не быть на Руси, вместе с купцами он мог умчаться уже на другой конец света. Но если до зимы он остался на Руси, то теперь зимовал на этой земле: для плаваний это время не годилось. Прежде чем начать искать в киевских портах, товарищи решили отправиться в городок Переяславль, который так же, как и стольный град Киев находился на Днепре и участвовал в торговле не хуже своего влиятельного соседа.

Пока Сигват и Дьярви устраивали на погост новгородцев, Никита отправился к самым окраинам села, куда знатные мужи старались без крайней необходимости не заходить. Здесь жил всякий сброд: изгои, бродяги и пришлые люди. Когда-то Никита и сам жил здесь, но со своими друзьями-скандинавами очень быстро выбил себе право жить в почётном месте. Теперь он уверенно шагал по знакомым улицам, проходил по известным тропинкам, спрятанным между домами и в зарослях клёнов и вязов. Наконец, ноги вынесли его к покосившейся старой избушке, стоявшей одиноко посреди огорода, засыпанного высокими сугробами. Трудно было представить, что в этом месте может кто-то жить, но, если приглядеться, можно было увидеть в сугробах расчищенную от снега тонкую полосу, ведущую к двери и белый, почти невидимый дым, выходящий из трубы на крыше. Никита, скрипя снегом под сапогами, дошёл до самой двери, громко постучал в неё кулаком и стал прислушиваться. Никаких признаков движения, ни крика «иду», ни скрипнувшая половица, ни «кого там чёрт принёс» не прозвучало. Кожемяка ударил ещё раз, но только стукнул, как дверь стала открываться.

— Ну чего долбишь, не глухие, — послышался скрипучий мужской голос, и вот на пороге появился мужчина пожилых лет, слегка сгорбившийся, с длинными чёрными волосами с проседью и бледным, гладко выбритым лицом с каким-то застывшим равнодушным выражением на нём.

— А, это ты, Никита. С чем пожаловал?

— Впусти в дом, Пафнутий, а затем расспрашивай. Или ты жертву своим богам приносишь?

— Проходи, — произнёс Пафнутий, криво улыбнувшись шутке старого приятеля. И вот Никита оказался в мрачной избушке. На столе ему в глаза бросилась засохшая хлебная корка, на полках лежали какие-то сухие травы и конечности животных. Видно было, что в доме живёт один человек, который в силу возраста уже не очень следит за порядком.

— Ты, я смотрю, всё чародействуешь, — произнёс Кожемяка, усаживаясь на лавку.

— Да так, понемногу, — отвечал Пафнутий, — нужно же как-то на хлеб насущный зарабатывать.

— И много к тебе народу ходит?

— Не много совсем, но ходят. Кому подлечиться, кому порчу навести надо. А тебя никто не видел, когда ты ко мне шёл? А то слухи плохие поползут о тебе в селе, не отмоешься потом. Хорошо, что уже вечер. Да, давно ты у меня не был, Никита, видно, важное дело у тебя ко мне.

— Да плевал я на слухи. Скоро я, возможно, буду жить в городе. Да, дело очень важное, Пафнутий. Приехали за мной люди из Новгорода, хотят, чтобы я унял чародеев из клана Змея, чтобы возглавил целое войско. У них, говорят, теперь новый вождь, зовётся — Змей Горыныч.

— Слыхал я о нём, — отвечал чародей, — только он не ихний вождь, пришлый, из чужих земель. Но Симаргл дал ему силу.

— То есть он не из клана? — удивился Никита, — и за какие же заслуги Симаргл дал ему такую силу.

— Симаргл только за одну заслугу даёт силу, за смерть. Тот, кто умер, чья душа почти перешла Калинов Мост, но нашла в себе силы вернуться, тот возвращается чародеем. Раньше все так становились чародеями. Сейчас такой только один Змей Горыныч. В этом и его сила, и его тайна. Уже больше ста лет никто таким путём не становился столь могучим волшебником. Он не вождь клана, просто посадник в Змейгороде, и правит он не столько кудесниками, сколько волхвами и простой людью. Но колдуны слушаются его и даже выполняют его запрет не приносить жертвы.

— Откуда же ты всё это знаешь?

— Я ведь и сам из клана Змея, не забыл? И иногда до меня что-нибудь от них, да доходит.

— Как такое забудешь? Поехали со мной, Пафнутий, ты мне нужен. Заработаешь себе на безбедную старость, а то совсем ты уже обнищал, я смотрю. Прикончим Змея Горыныча во славу нашу и русскую.

— Не забывайся, богатырь, — усмехнулся Пафнутий, — мы с тобой оба чародеи, но я никогда не был богатырём, и на твоей стороне не воевал. Я сражался против тебя, за свой клан, а не за Русь.

— Но не забывай, что ты сдался киевским богатырям в плен под Новгородом. Если бы не я, тебя бы казнили вместе с остальными. Вольга колдунов в живых не оставлял никогда.

— Я был ранен, я не мог сражаться. Если бы не я, тебя бы убили прямо во время боя с киевскими богатырями, чтобы не отдавать тебя им живым. Я спас тебе жизнь, ты — мне. Мы ничего не должны друг другу.

— Но ты сдался, а я — нет, — вскрикнул Никита, и лицо Пафнутия на мгновение выразило испуг, — но я не виню тебя. Не нужно меня бояться. Ты поступил разумно, и я хочу, чтобы ты поступил так же и сейчас. Я ведь не бросил тебя тогда, я забрал тебя с собой, не смотря на возмущения моих товарищей, против воли Вольги. Помогал тебе, помог тебе устроиться в селе. Чего смеёшься? Как смог, так и помог, ты же всё-таки колдун, а чародейским ремеслом можно заниматься только за пределами села.

— Ты сохранил мне жизнь только для того, чтобы я смог защитить тебя от мести чародеев, против которых ты воевал, чтобы был твоими глазами и ушами, помощью против колдунов. А теперь ты просишь меня, чтобы я воевал против своих же родичей.

— Ты не будешь воевать, воевать буду только я и мои люди. Ты же будешь лишь советовать мне.

— Это почти тоже самое, что вести войну против них.

— Почти, да не тоже самое.

— А что, если я начну давать советы Змею?

— Меня ты знаешь много лет, а его совсем не знаешь. Ты не знаешь, что от него можно ожидать и можно ли на него положиться. Но если ты прав, и Змей знает дорогу к Калинову мосту, только мы с тобой сможем вытащить из его головы эту тайну. А уж если мы найдём дорогу к Калинову мосту….

— Что? — оживился Пафнутий, — уж не думаешь ли ты, Никитушка, провести богов и пройти через мост живым?

— Именно это я и задумал. Или ты не слышал о том, что Змей Горыныч владеет клинком Сорочинского мастера?

— И что? У доброй половины колдунов мечи Сорочинского мастера. С чего ты взял, что этот меч — тот самый?

— Что-то мне подсказывает, что это так. Не забывай, что я тоже чародей, хоть и не колдун, но какое-никакое чутьё, да имею. Так что, пойдёшь со мной, или останешься здесь прозябать?

— Поехали, чёрт с тобой. Всё ж лучше, чем торчать в этой клоаке Велеса.

— Хорошо, тогда готовься, по весне отправимся в Новгород.

— Куда? — встревожился Пафнутий, но богатырь уже вышел, закрыв за собой дверь.

Поначалу Никита совсем не говорил с Николой Северянином и выдерживал гордую паузу. Николай это понимал, и потому особо не навязывался. Рано или поздно им всё равно пришлось бы заговорить, и однажды это случилось, ещё в марте, до прибытия Бориса Шапкина с Василием Колчаном. Случилось это как-то само собой, Никита и Николай оказались за одним столом. Никита был слегка хмельной, и оттого у него было очень хорошее расположение духа.

— Значит, ты уже имел со Змеем дело? — спрашивал Никита старого товарища, — неужели он и впрямь такой страшный?

— Самый жуткий оборотень из всех, которых я когда-либо встречал, — отвечал Николай, — он один стоит целого отряда.

— А зачем ему три головы?

— Я точно не знаю, хоть и много думал об этом. Он может смотреть на три

стороны, отбивать атаки с трёх сторон, в три стороны извергать огонь. Подкрасться к нему почти невозможно, а вот он отлично умеет подкрадываться, и его почти не слышно. Его любимая тактика — нападать ночью, когда все спят. Он так в одиночку перебил половину нашего войска.

— Хм, это очень странно, — поглаживал бороду Кожемяка, — оборотни ведь глупы и неуправляемы, поэтому оборотничество считается слабой волшбой. Оборотень не может совладать со своей животной стороной, и потому в образе зверя может причинить вред себе или своим же товарищам. Только с другими оборотнями он может ладить. Если он, конечно, действительно, оборотень.

— Вот именно, — согласился Николай, — никто не знает, что это за существо, и откуда у него такая сила.

— Да, главный вопрос только в том, зачем Симаргл дал ему эту такую силу? Чего он боится? Что это за вид чар, что позволяет волшебнику летать?

— Ты веришь во всю эту ересь? В Симаргла и других богов? — удивился Николай.

— Когда-то ты и сам в это верил, забыл? Видно слишком долго ты жил среди христиан.

— Со временем плохое забывается, и вспоминается только хорошее. Я много делал глупостей в молодости, но приходит время, когда нужно забыть о глупостях и пойти по пути мудрости. Христианской мудрости.

— Или по пути предательства. Или предательство для тебя и есть мудрость? Как же ты живёшь-то после того, как предал всё, чему был верен?

Но Николай не ответил, а только резко изменился в лице, которое вдруг приобрело невероятно печальное выражение. И Северянин ушёл прочь, ничего не ответив.

А вскоре прибыл, наконец, и Борис Шапкин вместе с товарищами. Васька Колчан был с ними. Выглядел он каким-то помятым, потрёпанным жизнью, хоть, как и прежде носил длинный чуб и длинные свисающие усы, но теперь стал сутулиться, в волосах появилось не мало седых волос, а во взгляде боязливость и неуверенность. Прежде он был отменным стрелком, его стрелы были самыми меткими, его выстрелы были самыми быстрыми. Васька сам сделал себе лук, сам делал и стрелы, и летели они дальше прочих. Такой стрелок был просто незаменим в отряде. Но теперь у него не было ни лука, ни колчана со стрелами за плечами. После ухода из Новгорода Василий и впрямь связался с купцами. Он встретил своего дядьку-купца, а тот пристроил его к себе. Поначалу дела шли неплохо, Василий зажил весьма безбедно, побывал в разных местах. Но дядька его был уже не молод, и решил больше не плавать, взял себе молодую жену и осел в Тмутаракани, стал там заниматься ремеслом и торговлей, и прочими делами. Васька же продолжал плавать, и вскоре его постигла целая полоса неудач. Сначала на них напали разбойники и разграбили их суда. Васька бился с ними храбро, но силы были не равны. Колчан был ранен, едва выжил, и два месяца приходил в себя, а когда оклемался, оказалось, что у него ничего нет, даже до дома добраться не на что. Тогда стал занимать у купцов, чтобы вновь восстановиться, но дело всё не шло. Василий занимал снова, а потом прятался и старался не попадаться на глаза своим кредиторам. Но вечно так продолжаться не могло, он задолжал уже слишком многим, а отдавать было нечем. В результате купцы его схватили, избили и посадили под замок. Дело это было зимой, и Василий точно погиб бы от холода в полуземлянке, если бы Борис Шапкин вовремя не отыскал бы его. Но каким он застал Василия! Униженным, побитым, с кривым сломанным носом, презираемый всем городом и всей знатью, даже родной дядька не пришёл ему на помощь. Часть долгов Борис обещал отдать сразу по прибытии в Новгород, остальную часть обещал отдать после победы над Змеем Горынычем. Купцы долго не соглашались, пока один из них, по имени Зиновий, ни подал пример и ни дал своё согласие. Шибко купцы тогда не любили Горыныча, и отпустили Василия. Из всех людей Кожемяки Колчан был единственным, кто не был женат, и не имел своей семьи. По сути же, его товарищи и были его семьёй, и Василий был очень рад, что снова возвращается к ним, что он снова при деле. Ничто он не умел делать так хорошо, как воевать, а потому больше всех других он жалел о том, что в своё время ушёл с Никитой, а не остался в Новгороде. И вот теперь этот старый воин, потрёпанный жизнью, ехал верхом на коне, но смотрел уже не взглядом воина, а взглядом загнанного зверя. И Никита даже не сразу узнал его, а как узнал, поспешил заключить в объятия, едва тот слез с коня.

— Василий, ты ли это? — обрадовался он, — живой!

— Я-то? Живой ещё, с божьей помощью.

— Ну что, погуляем ещё, друг мой? Прижмём проклятому Змею его шершавый хвост.

— Да с тобой я хоть на Змея, хоть на самого дьявола пойду. И на смерть пойду, лишь бы рядом с братьями. Эх, братцы, как же я скучал по вас.

И расчувствовался Василий, и принялся обнимать всех: и Сигвата, и Дьярви, и даже Николу Северянина. И вот стали они собираться в дорогу, и тут неожиданно перед ними возник колдун Пафнутий.

— Что этот чародей здесь делает? — возмутился Николай.

— Он едет с нами, — отвечал Никита, даже не поворачивая к нему головы.

— Ты в своём уме? Он же наш враг.

— Я ему доверяю, и беру его в своё войско. А тебе если что не нравится, можешь уходить, я тебя не держу.

— Да ладно, будет тебе, — успокаивал Николая Борис.

— Ты хочешь, чтобы нас прикончили в первом же бою? Мы теперь христианское войско, а не горстка разбойников. Василий, скажи хоть ты ему.

— Никита мой старшина, — отозвался Колчан, — я ему верю, как он велит, так и будет.

— Мы не христианское войско, — произнёс Кожемяка, — мы сами по себе. Это ты — христианское войско, и ваш Вольга. А я бьюсь не за вашего бога, а за свою славу да за злато.

Николай понял, что оказался в меньшинстве, хоть его люди и поддерживали его, но теперь главным был Никита, и им нужно было подчиниться, чтобы не сеять вражды промеж войска.

— Ты не бойся, я тебя не заколдую, — злорадно сказал Пафнутий Николаю.

— Помолчал бы лучше, — зарычал на него Семён Гривна.

— Сам молчи, я здесь такой же воин, как ивы.

— Ладно, Семён, — произнёс Николай, — раз командир так решил, будем надеяться, что он не выжил из ума, и подчинимся его решению.

Глава 5. Евпатий

Приближалось время тяжёлого испытания для Ратмира Вышеславича, он должен был сразиться с войском богатырей. Когда-то он и сам был богатырём, а теперь супротив него выходили легенды, обожаемые им с детства. Но теперь сам Симаргл избрал Змея своим помощником, и во всём ему помогал. Симаргл покровительствовал ему даже вопреки воле других богов. И вот задумался Змей Горыныч о том, как ему справиться с врагами. Сильная тоска одолела его, ведь не хотел он проливать богатырской крови. А когда на него находила тоска, он брался за гусли и начинал играть. Пальцы быстро вспоминали почти забытые движения, и лилась над посадом Змейгородом тихая, тревожащая душу мелодия. Узнал Ратмир, что во главе войска стал великий богатырь — Хотен Блудович, которого он очень уважал, хоть лично и не знал. Хотен был скандинавом и начинал простым наёмником в Новгороде, вместе с князем Владимиром брал Киев, Полоцк, Корсунь. В Новгород он пришёл уже христианином. Сильно отличился при взятии Корсуня, когда начали крестить Киев, стал крупным военачальником богатырей, наравне с такими легендами как Анастас, Леон Отважный, Святогор. Когда Новгород осадили чародеи, князь послал Хотена с войском на помощь новгородцам. В Новгороде было немало своих богатырей. Это и известный Садко, и Святослав Вольга, и Микула Селянинович, они стали Хотену названными братьями. И теперь Вольга вверил ему войско, чтобы пошёл он с ним на проклятого Змея и обратил в пепел посад Змейгород. На Змейгородской земле тогда и без того было не спокойно, и если богатыри не пришли бы, то подняли бы там крестьяне восстание против Змея. Но общий враг сплотил враждебные сословия. Хотен же Блудович обращался с крестьянами, как с язычниками, и вместо того, чтобы попытаться с ними завести дружбу, подавлял и наказывал, и насильно обращал в христианскую веру.

В эти дни Ратмир остался наедине с собой, и никого к себе не подпускал, даже свою молодую жену Агнию. Эта юная красавица всё это время была едва ли не единственной отрадой владыке-Змею. Любовь его не знала предела, хоть им и редко удавалось оставаться наедине. Ратмир души не чаял в этой простой посадской девушке, покорившей его своей красотой и преданностью. Она одна всегда поддерживала его, смотрела на него с неподдельным восхищением и отдавалась ему вся, без остатка. Но перед боем и Агния не заходила к Ратмиру, он был один на один с собой, закрыв глаза, он пытался выйти на контакт с духами. Никогда прежде он этого не делал, но теперь он был чародеем, и когда-нибудь он должен был этому научиться. Змей искал встречи с Симарглом — своим покровителем. В какой-то момент Ратмир представил себя Змеем, парящим над землёй. Он видел под собой людей и бегущих куда-то лошадей, деревья и поля. И вот Ратмир снова оказался над рекой Смородиной. Река без истока и устья, мерно и тихо текли её воды. Вот и мост через эту реку. Калинов мост. Над мостом так же в воздухе парило какое-то существо, похожее на огромного крылатого пса. Это был он, Симаргл. Ратмир только взглянул в его большие зелёные глаза и тут же пришёл в себя. Он лежал на полу у себя в покоях, весь в холодном поту. Теперь он точно знал, что он должен делать. Ночью Ратмир вышел на улицу и снова принял облик трёхглавого Змея. Теперь холодная ярость толкала его вперёд, жажда крови, жажда убийства заполнило его существо. Он был собой и в то же время не собой. Он знал, что кому-то сегодня будет очень больно. Да, кто-то будет сегодня страдать и корчится в муках. Это были новгородские богатыри, славные витязи. Колдун застал их врасплох. Но это было только начало, только первая их ужасная ночь. Змей Горыныч рвал их плоть, отгрызал им руки, обжигал огнём, наводил порчи. Он издевался, как мог над их телами и повергал этим в ужас тех, кто оставались в живых. Он словно спал, и во сне мог делать всё, что хотел, ведь всё это происходило не на самом деле, всё можно было исправить, вернуть. Но поутру становилось ясно, что это был не сон, и вернуть ничего нельзя, и Ратмир прятался от всех и плакал в одиночестве от невыносимой боли, разрывающей ему сердце.

Когда поутру богатыри хоронили своих товарищей и брались лечить покалеченных, то они начинали бояться так, как никогда ещё в своей жизни никого не боялись. И далеко не всем удалось свой страх обратить в гнев. Николай Северянин так и не смог. Он видел каждое утро обугленные тела своих товарищей, оторванные руки и ноги, и от этого у него самого тело начинало гореть огнём, а руки и ноги начинали болеть. Только одно спасало его тогда — молитва. Николай Северянин неустанно молился. Казалось, лишь один Хотен Блудович здесь сохраняет хладнокровие. Но он был не один, был ещё один богатырь, который не боялся и был бесстрашен, как никто, это был Евпатий Вятич. Из всех богатырей он был, возможно, самого низкого происхождения, из городской бедноты, из племени вятичей, которые после восстания были у князя Владимира в опале. Он шёл в эту битву не за славой или властью, а, чтобы прославить своё племя и оправдать его в глазах правителей. Выживет он при этом, или нет, было не столь важно. Богатырь сражался как лев, без капли страха, сметал любого врага, который попадался ему, и его отряд смело шёл в бой. Так же было и сейчас, в решающей схватке с чародеями. И всё же колдуны добрались до Хотена Блудовича и подняли его на своих копьях. После этого поражение богатырей было делом времени. Евпатий сложил оружие лишь тогда, когда он и его люди — отважные вятичи были окружены.

— Сдавайтесь, и даю слово, вам сохранят жизнь, — произнёс юный предводитель чародеев.

Евпатий вспомнил, что прежде слышал от священника из Змейгорода. Посадник сам прежде был богатырём, возможно, он желал пощадить тех, кто прежде были ему братьями по оружию. И сотник избавился от копья и щита, его вятичи последовали его примеру.

— Ты правильно сделал, что сдался на мою милость, — заговорил с ним Ратмир. Кольчуга его была перепачкана в крови, как и кисть правой руки.

— Ты поверил моему слову, и за это я окажу тебе обещанное великодушие, я сохраню тебе жизнь. Назови мне своё имя, богатырь.

Евпатий поднял голову, перед ним стоял совсем ещё мальчишка, напуганный всем происходящим, с бледным болезненным видом под густой щетиной, и, очевидно, не желающий убивать. Странно, что он возглавлял это войско, но, если это так, с ним можно было договориться.

— Моё имя — Евпатий, — отвечал богатырь.

— Евпатий, теперь ты в моей власти. Я сохраню жизнь тебе и твоим людям, но вы не будете свободны. Вы будете жить у меня в посаде, будете моими пленниками, чтобы впредь ни один богатырь не появлялся на моей земле.

Николу Северянина нашли с лёгким ранением бедра. Весь в крови он молился и просил бога о помощи.

— Ты жалок, как и твои люди, — сказал ему Ратмир, — и потому я не хочу даже знать твоего имени.

И с этими словами Змей достал меч из ножен. Почему-то Евпатий был уверен, что чародей не убьёт богатыря.

— Нет, не нужно, прошу, — взмолился Николай, — не убивай меня.

— Ты бы не убил меня, попадись я тебе? Так почему я должен сохранить тебе жизнь?

— Давай же, прикончи его, — прокричал колдун Светозар. Его уже начинали раздражать эти церемонии мальчишки.

— У меня есть идея получше, — ответил Ратмир, вкладывая меч в ножны, — ты вернёшься в Новгород со своим отрядом, и расскажешь им, как ужасен Змей Горыныч. Пусть они увидят твой страх, расскажи им, как вы прониклись страхом к тому, кто убивал вас по ночам. И молись о том, чтобы богатыри больше не появились на этой земле, иначе я найду тебя и покончу с тобой.

— Благодарю, владыка.

И Никола Северянин пошёл прочь. Он ощупывал себя и не верил своим глазам. Он был жив, он был цел, и лишь небольшой порез не бедре напоминал ему о том, что он участвовал в сражении. Колдуны смеялись вслед ему и его людям, когда те уходили, а Никола боялся даже обернуться. И лишь когда они отошли достаточно далеко, он упал на колени и закрыл перепачканными в земле ладонями лицо, просидев так неизвестно сколько времени. Богатырь впал в ступор и ещё не скоро смог опомниться. Евпатий же смотрел бесстрашно, и во взгляде его просматривалась только ненависть. Почти тут же с его людей сняли все доспехи и кольчуги, и оставили стоять в длинных до колен рубахах. Светозар настаивал на том, чтобы раздеть их догола, но Ратмир, естественно, отказался от этого. И пленных в таком виде погнали в город. Ратмир был всё же горд собой, он смог одолеть легендарного богатыря — Хотена Блудовича. Это льстило его самолюбию и заглушало боль в его сердце. Вечером весь Змейгород праздновал. Трёхметровые шуты расхаживали на ходулях и испускали огонь. Народ сшил облачение, похожее на трёхглавого змея и теперь ряженые изображали своего повелителя, побеждающего богатырей. Ратмир сидел во главе большого стола и принимал почести от колдунов. Даже Светозар, кривя лицом, высказал ему своё почтение. Теперь Змей Горыныч был победителем, и он был богат, наконец-то, никто не смел сомневаться в его могуществе. Богатыри, ставшие гостями Змея, ожидали, что попадут в логово Сатаны, развратный и греховный Содом. Вместе этого Евпатий увидел здоровые радостные лица горожан, увидел не мало христиан из простонародья, увидел веселье и праздник, какие ещё можно было увидеть в малых городах Киевской Державы, но которые напрочь были забыты в больших городах после принятия христианства. Когда начался пир, Ратмир велел позвать к себе пленного Евпатия и усадить его рядом с собой.

— Выпей со мной, богатырь, — приказал ему уже хмельной и повеселевший Змей, — отведай моих скромных кушаний, уж не побрезгуй, будь, как дома.

— Ничего мне не нужно от тебя, — резко ответил Евпатий, — мой дом далеко отсюда, и там меня ждёт жена и малые дети.

— Ты хочешь меня разжалобить? Но я не знаю жалости к своим врагам, к тем, кто пришёл, чтобы убить меня. Можешь не есть, если не хочешь. Так ты быстрее сдохнешь и не будешь нам обузой.

Евпатий пристально смотрел на молодого вождя, пытаясь его разгадать. Нет, чародей был совсем не такой, он был богатырём, не просто так взял вятичей в плен и совсем неспроста он вызвал к себе сотника, он что-то задумал. И Евпатий сел и стал есть. И как только он вкусил еды, так почувствовал острую боль в животе от того, что давно не ел, и стал жадно поглощать пищу, запивая её вином. Змей Горыныч дал ему утолить голод, а затем заговорил с ним:

— Так-то лучше, богатырь. В Змейгороде никто не умирает с голоду. Здесь правят по справедливости, а не по закону. Что смеёшься? Веришь, что закон и справедливость — это одно и тоже? Я тоже когда-то в это верил, пока не убедился в обратном.

— Ты и вправду был богатырём? — спрашивал Евпатий.

— Да, когда-то я принёс богатырскую клятву.

— И нарушил её.

— Нисколько. Я не убиваю христиан, это делает Змей Горыныч.

— Так Змей — это не ты? Отчего же тебя называют владыка-Змей?

— Змей — это лишь оружие в руках богов. Тело могучего оборотня с тремя головами, но ни одна из них не принадлежит мне, когда я в этом теле. Это лишь верный зверь высших сил.

— Но именно ты спускаешь с цепи этого зверя, — не сдавался Евпатий, чем заставил многих чародеев насторожиться, даже волхв Доброслав странно посмотрел на владыку, видимо, ожидая от него решительных действий. Но Ратмир оставался спокоен.

— По мне, это твои друзья-богатыри вызвали Змея, — отвечал Ратмир, стараясь держать себя в руках, — они пришли сюда, чтобы умереть, чтобы пожертвовать собой. Христиане ведь так любят жертвовать собой, можно сказать, это их долг, сострадание и смерть на кресте. Я лишь помогаю им осуществить их мечты.

Теперь пришёл черёд гневаться Евпатию. Лицо его покраснело, желваки напряглись. Все только ждали момента, когда он что-нибудь выкинет, чтобы прикончить его.

— Мы пришли, чтобы спасти своих единоверцев и русскую землю от тирании ужасного зверя.

— Ценой своих жизней. Или нет? Какой смысл бескорыстно жертвовать своей жизнью ради чужой? Нужно быть рабом, чтобы ценить чужую жизнь выше своей. Да и потом, о какой тирании ты говоришь? В городе много христиан, можешь поговорить с ними, они скажут, что не имеют ни в чём нужды. Я состою в христианском браке с женщиной, мы уважаем чужую веру, в отличии от христиан.

— Ты держишь их в заложниках, используешь, как живой щит.

— Нисколько. Каждый из них может уйти в любой момент. Даже ты. И в доказательство своих слов я дарую свободу перемещения тебе и твоим людям. Можете уходить хоть сейчас. Только далеко ли вы уйдёте без оружия? Здесь повсюду упыри, они рвутся к Калинову мосту, вынюхивают, ищут дорогу. Раньше они боялись солнца, и потому были не умнее скота. Теперь же они стали мыслить, стали мечтать, и главная их мечта — бессмертие, за которую они готовы убить кого угодно. Хотя, возможно, ты и сам станешь упырём, присоединишься к этим тварям, как те богатыри, что были здесь до тебя.

— Не правда! — вскочил с места Евпатий. Ратмир вскочил почти в одно время с ним, но лишь для того, чтобы повелительным жестом остановить с десяток чародеев, взявшихся за мечи.

— Сядь, успокойся, богатырь. Ты можешь мне не верить. При первой же возможности я представлю тебе доказательства. Но вот чего отрицать ты не можешь и чего ты не можешь не знать. Когда-то на том самом месте, где мы с тобой сидим, на этой заставе было село. Здесь жили люди, молились своим богам и духам, трудились и любили. Всё изменилось, когда сюда пришли богатыри. Одержимые чувством мести они, под руководством твоего мудрого воеводы — Вольги, уничтожили всех, от мала до велика. Вырезали всю деревню, а потом основали здесь заставу.

Лицо Евпатий сделалось страшным, столь глубокая скорбь отразилась на нём, что Ратмиру даже стало стыдно за своим слова. Сотник потупил глаза и заговорил уже совсем другим, тихим и печальным голосом:

— Человек греховен по своей сути. А те ужасные зверства совершил не человек, а нелюдь. Его имя — Никита Кожемяка. Он нёс богатырскую службу, потому что был отменным убийцей чародеев. Но мы не подумали, что отменный убийца чародеев всё равно убийца, и однажды он поднимет меч на тех, на кого нельзя поднимать оружие. Но мы раскаялись в этом ужасном грехе и продолжаем каяться до сих пор. Никиту изгнали из Новгорода, он больше не богатырь, память о нём стёрли из истории. Вольга же повинен лишь в том, что не мог воспрепятствовать Никите, хоть и пытался. Но его люди устали и вымотались после отступления, у них не было сил воевать против своих.

— Что ж, возможно, гибель войска Хотена — это расплата за тот ужасный грех? Ведь Хотен тоже не был ангелом. Вспомни, что он учинил под Черниговом, когда даже его старый друг — Святогор возмутился его деяниям и пошёл против него и самого князя Владимира. Я знал, настоящих богатырей, Евпатий, я сражался с ними в одном войске, и их храбрость и мученическая смерть от рук своих братьев по оружию достойна славы Христа. Я не против христиан, и всегда останусь богатырём. Возможно, в наш век я уже единственный, что ещё остался верен богатырской клятве.

Весь остаток застолья Евпатий был мрачнее тучи, и ушёл расстроенный, как только подвернулась возможность. Чародеи же ещё долго смотрели на своего владыку в недоумении, и даже сам Доброслав не понимал его намерений.

— Богатырь из мятежных вятичей, он может нам пригодиться, — произнёс Ратмир, будто говорил сам с собой, — уверен, в душе она ненавидит наших врагов не меньше, чем мы.

Евпатий и его богатыри действительно в тот день получили относительную свободу перемещения. За ними следили отовсюду, чтобы гости не добрались до оружия, подселили их в свободные дома или к местным христианам и даже священнику велели за ними присматривать. Разумеется, никто и не думал покидать Змейгород, ведь ворота строго охранялись вооружёнными воинами, а перелезть через ограждение так, чтобы не свалиться в глубокий ров, было невозможно.

Глава 6. Змейгород

Поздней осенью, когда Никола только начал поиски Никиты, в окрестностях молодого города Змейгорода было совсем тихо. Зима постепенно наступала, подползая ледяными корками на лужах, покрывая белым инеем траву, закрывая чёрные землю и грязь редким, быстро таящим снегом. Снега оставалось всё больше, но на дорогах его и ещё не было, и от того проехать по ним было ещё очень сложно. Небольшая повозка, запряжённая лошадью-тяжеловозом, с трудом пробиралась через грязевую кашу. Лошадь была перепачкана по самое пузо. В повозке было три человека, при этом один из них, с виду простой крестьянин, лежал связанным, а двое других сидели рядом. Оба были одеты не бедно, за спинами развевались чёрные плащи, за поясами блестели стальные клинки. Тот, что держал в руке вожжи, выглядел постарше, с широким морщинистым лбом и глазами на выкате, лицо было покрыто густой бородой лопатой. Другой, что сидел рядом с ним, носил длинные волосы и длинную клинообразную бороду и был повёрнут к своему спутнику так, чтобы был виден его гордый орлиный профиль.

— Думаешь, владыка казнит его? — спрашивал он.

— Не знаю, Светозар, но это уже не наше дело, — отвечал тот, что сидел за вожжами и правил лошадью, — Наша задача — отвезти его к вождю, а он пусть уже решает, что с ним делать.

— К вождю? — удивился Светозар, — Почему вы все считаете его вождём? Я не понимаю. Мы же не провозглашали его вождём.

— Ты не хуже меня знаешь закон. Мы шли за ним в бой, он вёл нас, значит, он наш вождь.

— Ну, уж нет, Захар, — продолжал возмущаться Светозар, — он не вёл нас в бой. Он взял город один, и не он впустил нас в город. И я так же хорошо знаю закон, как и ты. И полукровка, инициированный не в клане, не может быть нашим вождём.

— Он сам инициировал себя, такое бывает очень редко и только по милости богов, — стоял на своём Захар.

— Или по милости волхвов. Тебе не приходило в голову, что его могли инициировать волхвы, чтобы прибрать к рукам власть? Этот волхв Доброслав командует нами, как своими слугами. Почему мы подчиняемся ему? Может, волхвы специально послали к нам Ратмира, чтобы подчинить нас.

— Доброслав всего лишь друг Ратмира, у него большое влияние на волхвов в округе, и только. Нас здесь мало, и мы должны быть благодарны, что нам позволяют здесь жить. В конце концов, ты же видел, на что способен владыка. Ни один волхв не смог бы дать ему такую силу.

— Я не против, пусть вместе с Доброславом правит в городе, если это можно назвать городом, но почему мы не можем из-за этого выбирать своего законного вождя? Он бы помогал Ратмиру править.

— Ты знаешь, что по закону мы не можем этого сделать. Мы не являемся кланом, пока у нас нет своей земли. А пока наша земля — это Змейгород, и его окрестности, наша судьба теперь неразрывно связана со городом и его посадником. Если хочешь завладеть городом, нужно бросить вызов владыке-Змею. Думаю, у тебя хватит ума, Светозар, чтобы этого не делать. Вспомни, что случилось с вождём Мстиславом, Володаром, Колояром. Они были сильнейшими чародеями из всех, кого я знал, тебе ещё не скоро удастся сравниться с ними в своём мастерстве.

— Я знаю, — отмахнулся лишь Светозар, — эх, какую же ошибку мы допустили, когда не дали умереть этому мальчишке.

А тем временем уже стали видны деревянные стены городка, от них ещё исходил запах свежего дуба, и было видно, что поставили их не так уже давно. Однако так же было понятно, что без соизволения горожан через эти стены не перелетит даже птица. Захара и Светозара узнали издалека и открыли им ворота. Повозка по грязной дороге заехала в город и потащилась мимо домов с соломенными крышами, многочисленных не законченных построек, баб, торгующих прямо не улице, разгуливающих коров, свиней и гусей. Наконец, они добрались до большого, хоть местами и недостроенного терема, украшенного весьма красивой резьбой. На стене был изображён летящий трёхглавый Змей, нарисованное пламя, которое он извергал, расходилось далеко во все стороны разными цветами. Такое мог изобразить лишь великий художник, но все знали, что изобразил это сам хозяин. Вскоре дверь избы распахнулась, и он вышел на улицу. Совсем ещё молодой парень в простой мешковатой рубахе, кожаных сапогах и мечом за поясом. Ещё недавно он был совсем другим, и многие из тех, кто знали его раньше, очень удивились бы, увидев его сейчас. Взгляд стал более хмурым и полным решимости, волосы на голове отросли до плеч, лицо покрыла густая щетина.

— Светозар, Захар, рад снова видеть вас, — произнёс он, по очереди заключая обоих колдунов в объятия. Вскоре возле избы показался седобородый волхв с огромной родинкой на правой щеке и скрипучим голосом, одетый в балахон из мешковатой ткани, твёрдо держащий в морщинистой руке изогнутый посох. Рядом с ним шёл богатырь Евпатий, видимо, снова с какой-то просьбой к владыке. За те несколько недели своего пребывания в Змейгороде сотник только и занимался тем, что просил у владыки всё новых улучшений быта для его вятичей. Рядом с путниками кружились огромные псы, которые по приказу волхва были готовы броситься в любой, даже самый не равный бой.

— Здрав будь, Доброслав, — приветствовал его Захар.

— И вам доброго здоровья. С чем прибыли?

Захар уже хотел было ответить, но Светозар одёрнул его за рукав, и тот тут же закрыл рот.

— С чем прибыли? — спросил их теперь Ратмир.

— Разбойника изловили, — заговорил Светозар, — это из наших дальних сёл. Это они бунтуют против новой дани, собираемой на усиление города. Возглавляет их какой-то Синегуб. Этот один из его псов, мы его специально изловили и привезли к тебе на суд.

— Что, шибко не довольны крестьяне? — спросил Доброслав.

— Да уж, растёт недовольство, — отвечал Захар.

— Никак не уймутся, — произнёс Светозар, — как бы бунт не разросся, когда оставшуюся дань будем собирать. Надо им головы поотрывать, пока не поздно.

— Не надо, — возразил Ратмир, — я хочу, чтобы на моей земле был мир, и чтобы здесь не лилась понапрасну кровь. У нас много общих врагов.

— Мир? — взорвался Светозар, — и это говорит наш вождь? Мы, колдуны, созданы для того, чтобы держать людей в рабстве. И никогда рабы против нас не бунтовали, потому что мы знали, как сделать рабов покорными.

— И где теперь все колдуны, что раньше имели рабов? — отозвался Доброслав.

— А ты что смыслишь в этом, волхв?

— Светозар, прояви уважение, — осадил его Ратмир, — Доброслав — наш друг и правитель нашего посада, такой же, как и я.

— Волхв над колдуном не правитель.

И с этими словами Светозар ушёл прочь.

— Что с разбойником делать? — спросил Захар.

— Допроси его, но без пристрастия, сильно отварами не пои, чтобы он был в себе, а потом отпусти его.

— Отпустить? — удивился Захар.

— Да, и пусть передаст своему вождю, что я не хочу войны, и, если они с миром разойдутся и прекратят свои разбои, я их прощу.

Евпатий удивлённо посмотрел на владыку. В последнее время ему часто приходилось удивляться решениями Ратмира. Когда Змей закончил с Захаром, то пригласил к себе в избу Доброслава и Евпатия.

— Светозар не доброе затевает, — заговорил волхв, когда они вошли внутрь, — хочет стать вождём над колдунами.

— А что, если станет? У них же до сих пор нет вождя.

— Колдуны никому не подчиняются, кроме колдунов своего клана. Если колдуны выберут вождя, по закону они вновь смогут создать свой клан и не должны будут подчиняться тебе.

— Да, я знаю, ты уже говорил. Подождём, когда он бросит мне вызов.

— Возможно, можно не бросать вызов, возможно, этот закон можно обойти, возможно, они посмеют сплести заговор. Хоть это и противоречит их правилам.

— Как же всё сложно у вас, у чародеев.

— Ты теперь тоже чародей, Ратмир, и ты сильнее каждого из колдунов, пока у них нет клана, ты должен стать их вождём.

— Но я ещё так мало знаю о мире чародеев. Ты учишь меня, но это всё слишком сложно. Я и с ролью посадника едва справляюсь. К тому же, когда клан выбирает нового вождя, должна быть принесена человеческая жертва богам, а я никаких человеческих жертвоприношений у себя не потерплю.

— Тогда они скоро перестанут тебе подчиняться.

— Ничего, Симаргл мне поможет.

— Симаргл не будет вечно делать всё за тебя.

— Меня сейчас другое беспокоит, Доброслав. Со стороны Новгорода — тишина. Ни купцов, ни слухов никаких не доходит. Боюсь, готовят они что-то против нас, а мы тут все друг с другом в ссоре. Думаю, самое время отправиться на поиски сокровищ, на которые указал Страж Времени. У меня тут было видение. Владыка Симаргл открыл мне секрет места нахождения богатого клада. Какие-то пираты или купцы спрятали несметные сокровища, а потом сгинули и не смогли вернуть своё.

— Ты хочешь оставить посад?

— Я оставлю город на тебя и на других волхвов. Уверен, вместе с местными жителями вы управитесь.

— А если на нас нападут? Если крестьяне поднимут восстание? Или упыри, что ещё хуже. Ты уже столько перебил этих тварей на востоке, что, если бы у них были мозги, они бы давно уже собрались вместе, чтобы напасть на нас.

— Если случится что-то не ладное, я почувствую. А пока мне нужно выбрать с десяток верных людей, но не колдунов, чтобы даже не подумали отбирать у меня золото. Добуду золото, мы заживём совсем по-другому, пойдёт у нас и торговля, и оружие появится. И все будут нам подчиняться.

— Я буду молить о том богов, пусть они сопутствуют тебе в твоём сложном пути.

Пока они говорили, Евпатий молчал и слушал. Он догадывался, что этот разговор, якобы не касающийся его, а также великодушие, проявленное Змеем к разбойнику, преследуют какую-то цель. И всё же богатырь не мог не признаться себе в том, что Ратмир начинает ему нравится. С самого начала пребывания Евпатия в Змейгороде, владыка постоянно приглашал его за свой стол, а то и вёл с ним и приватные беседы. Так, богатырь узнал о происхождении Ратмира, о том, что случилось на Змеиной Заставе. Поначалу Евпатий отказывался верить в его рассказы, и тогда однажды Ратмир велел идти ему за собой. Был ясный день, владыка шёл к деревянной клетке, в которой сидел почти голый грязный человек. Лохмотья едва прикрывали его наготу, рядом с ним в углу клетки лежал кусок сырого мяса и стоял кувшин с водой.

— Как ты думаешь, кто это? — спросил Ратмир.

— Какой-нибудь преступник или твой враг, — отвечал Евпатий.

— Это не просто преступник, — отвечал Ратмир, — это самый настоящий упырь. Смотри, у него совсем не видно клыков, он не боится солнечного света, находится здесь уже очень долгое время, и всё жив. И всё же, это самый настоящий вурдалак. Прямое доказательство моих рассказов.

— Я не верю тебе, — отвечал Евпатий.

Но Ратмир не рассчитывал, что богатырь поверит ему на слово. Владыка достал свой меч и направился к пленнику.

— Пожалуйста, — взмолился тот, что сидел в клетки, — не убивай меня, милосердный вождь. Я всего лишь простой земледелец, я не сделал ничего плохого.

Но острая сталь лишь приближалась к его телу. Евпатий с трудом заставлял себя смотреть на это. Но Ратмир лишь слегка резанул пленника по плечу и убрал оружие в ножны. Кровь медленно потекла по коже оборванца.

— А теперь, смой кровь с руки, — приказал Змей.

На этот раз пленник подчинился без лишних слов и смыл водой из кувшина всю кровь.

— Гляди, — велел Ратмир Евпатию. Богатырь стал внимательно всматриваться в плечо пленника, но не увидел там и следа от нанесённой раны. Ни у одного человека раны не заживали так быстро.

— Мы отпаиваем его кровью животных, — говорил Ратмир, — и потому его раны заживают так быстро.

— Не может быть, — не верил своим глазам Евпатий.

— Упырь может так отрастить себе даже отрубленную руку или ногу, если она была отсечена не выше колена или локтя. Как видишь, Евпатий, я не лгу тебе. Эти существа здесь повсюду. Только я мешаю им прорваться к Новгороду. У них есть вождь, сильный вождь, говорят, он способен менять лица, как маски. Он может проникнуть даже сюда под видом гостя. Но я его легко узнаю, моё чародейское зрение легко разглядит его ауру. Но вот колдуны или волхвы увидеть его не смогут. Симаргл поставил меня здесь, как приманку для упырей. Я — единственный, кто знает, где находится Калинов мост. Нужно лишь заставить меня выдать эту тайну, а для этого нужно меня победить. В открытом бою упыри против меня не выступят, они слишком трусливы для этого, они будут ждать, когда нас ослабят богатыри, или восставшие земледельцы. Уверен, это упыри и подняли их на бунт. Они хотят победить чужими руками.

И вот Ратмир Вышеславич стал собирать людей для похода за сокровищами. Когда он отбыл, Евпатий перестал спокойно спать. Теперь каждое новое лицо вызывало в нём тревогу и подозрения. А в последнее время много народу поселилось в Змейгороде. В основном это были богатые крестьяне из окрестных сёл, ремесленники, торговцы, простые бродяги. Новый посад был очень привлекателен для местных жителей. А вот купцы старались обходить Змейгород стороной, так как вера здесь была чужая, не известная, а правил тут проклятый Змей. Некоторых купцов местные колдуны как разбойники и вовсе грабили. Тут уже никто не мог их унять. Колдуны не привыкли жить в такой нужде и разделять свою долю с простой людью, и потому искали способы обогатиться на стороне. Ратмир не запрещал им этого, у него не было ещё здесь столь большой власти. Если бы не Доброслав, его давно бы сместили. Но в первые же дни, как стал Ратмир посадником в городе, старый волхв стал собирать всех волхвов в округе и держать с ними совет. И теперь они все договорились править вместе на своей земле в союзе со Змеем Горынычем, заключили с ним договор. Все тогда пришли к согласию и разнесли по окрестным сёлам весть о том, что теперь у них появился новый князь, который будет князем и людей, и волхвов, и колдунов, и никого из них не будет притеснять, что теперь все люди здесь сами по себе и от Новгорода не зависят. Всё было не надёжно, всё ещё только предстояло устроить, но Ратмир был уверен, что у него всё получится, что Симаргл не оставит его. И вот он уже мчался верхом на коне, а рядом с ним ехали мужички на запряжённых повозках. Все они были его старые знакомые, отстаивающие в своё время вместе с ним стены от колдунов, двоя и вовсе были родными братьями его любимой жены — Агнии. Эти горожане знали, на что он способен в гневе, и потому ни за что не решились бы его обмануть или предать.

Дорога была долгая и очень сложная. Ратмир и предположить не мог, по какому бездорожью ему предстояло держать путь, видимо, всё это было устроено специально. В месте, которое легко найти, никто не будет прятать свои несметные богатства. Весенняя грязь и распутица только усложняли путь. Но Ратмир знал, что идёт верной дорогой, он чувствовал это своим чародейским нутром. Медленно, но верно спутники подошли к реке, перейти которую не представлялось возможным. Тогда они стали искать брод, и потеряли на этом немало времени. Река оказалась очень глубокой, а течение было невероятно быстрым. Путники всё дальше уходили вверх, к истокам реки, а та всё никак не кончалась. Тогда Ратмир действительно стал думать, что они попали в тупик, и стал молиться. Он призывал к себе все силы мёртвого мира навь и обращался к богам и к крылатому Стражу Времени — Симарглу. И тут странное чувство охватило Змея, он вдруг с невероятной ясностью стал осознавать, куда он должен идти. Перед Ратмиром показался образ дерева на берегу реки, той самой реки, возле которой они застряли. Они шли правильно, им нужно было лишь подняться ещё выше по реке. После ещё половины дня пути они были, наконец, на месте. Огромный старый дуб стоял на возвышении, не далеко от реки. Ратмир узнал его сразу, и сразу понял, почему старый купец приметил это дерево. Оно было довольно старым и очень толстым, стояло выше других деревьев, как их могучий безропотный страж, словно присматривало за своим молодым потомством, не давая ему спуску. Когда-то по этой реке проплывали лодки, доверху забитые сокровищами, богатый купец решил спрятать их, опасаясь разорения от новгородской знати. А потом судьба унесла его жизнь, как и жизни его людей, а их добро так и осталось лежать здесь, сокрытое от посторонних глаз. Только богам было ведомо, где оно зарыто, и один из богов, точнее дух на службе богов, открыл Змею Горынычу эту тайну. Ратмир приказал мужикам копать, а сам наблюдал с замиранием сердца. Он пристально вглядывался в землю, ожидая увидеть желанное золото. Но вместо этого мужикам попалась какая-то тряпка. Они попытались выдернуть её из земли, но та оказалась слишком большой, настолько, что краёв её не было видно. Ни одну минуту они силились её порвать или вынуть, но у них ничего не выходило. Это окончательно вывело Ратмира из себя, он подошёл к тряпке и рубанул по ней мечом. Та сразу разорвалась, а меч ударился обо что-то твёрдое. Вскоре показалась крышка сундука.

Мужики принялись вынимать сундук, но это оказалось очень непросто в силу его тяжести. Часть досок уже сгнило, и когда сундук вынули наверх, эти доски у него отвалились, и на землю стали вываливаться пластинки из чистого золота, а также серебряные цепи, камни всех цветов, кольца, латы, и многое чего ещё. И Ратмир вознёс хвалу небесам, так как не было в тот момент предела его счастью. А мужики доставали сундук за сундуком. На крышке последнего из них была надпись, которую мог прочитать только Ратмир, поскольку он единственный владел здесь грамотой. Здесь было начертано следующее: «Лежащие здесь богатства находятся во владении новгородского купца и богатыря — Садко, самого богатого человека в Новгороде. Каждый, кто прикоснётся к ним, станет его врагом и непременно будет убит, кем бы они ни был». Так вот кто скрыл эти несметные сокровища. Можно было догадаться. Ратмир помнил Садка, когда был совсем ещё юн. Купец не знал равных себе в богатстве, пускал деньги на ветер, пил и гулял, а они всё не кончались. Никто не знал, где пропал Садко, но уже много лет от него не было никаких вестей. Купец боялся, что новгородская дружина позавидует ему и отберёт все его богатства, а потому большую часть их спрятал. Теперь тайник его был найден, и Ратмир должен был потратить эти средства с умом.

На дворе была уже зима, когда Ратмир вернулся назад в Змейгород. По лицам встречающих его ему стало понятно, что если бы он пришёл ни с чем, то на этом его власть в городе и закончилась бы. Но за ним ехали повозки, которые везли десять сундуков с драгоценностями.

— Добре, Ратмир, — обнимал его Доброслав, — теперь уж мы заживём, теперь нам ничего не страшно.

Глава 7. Змеиный торг

Получив свободу перемещения в Змейгороде, богатыри были предоставлены теперь сами себе. Из-за этого многие вятичи возроптали на своего сотника и восприняли свою свободу как наказание. Сотник, как мог, пытался исправить свою вину и постоянно ходил к Змею и просил его за своих людей. И владыка, как ни странно, шёл ему навстречу. Пристроил богатырей на работы, нашёл для них жильё получше. Получив дары от Змея, вятичи захотели ещё большего. И вот каждый уже через Евпатия просил для себя коня и лук со стрелами, чтобы охотится. Ратмир дал лук и коня только одному Евпатию и с тем условием, что если после охоты богатыри не вернутся в Змейгород, то все его вятичи будут проданы в рабство в Волжскую Булгарию. А когда Змей вернулся с сокровищами, он на радостях подарил Евпатию три серебренных кинжала, велев взять один себе, а остальные раздать своим людям. Ратмир постоянно делился с ними своей добыче и многих пригашал обедать за свой стол, что очень раздражало колдунов. И ненависть Евпатия к врагу всё угасала. Он видел, как Ратмир любил свою жену. Он так обнимал Агнию, что иногда забывал, что в зале есть кто-то ещё, прикасался руками к её лицу, целовал в лоб и едва сдерживался, чтобы не поцеловать в губы. Но потом Змей приходил в себя. И гостей, разделяющих с ним трапезу, доверять он мог только волхву Доброславу. Ко всем этим наблюдениям Евпатия добавилось ещё и то, что в Змейгороде христиан не притесняли, и даже по распоряжению самого Змея Горыныча здесь построили ещё один христианский храм. Враждебные прежде религии примирялись здесь под властью Ратмира. Но больше всего Евпатия поразило то, что в городе были запрещены жертвоприношения. Здесь не приносили в жертву не только людей, но и скот. Приносили лишь не большие жертвы домовому и водяному, богам же отдавали лишь кости и шкуры забитого скота, то есть то, что не употреблялось в пищу. Оставалось только удивляться, как с таким порядком колдуны подчинялись Змею. Но вскоре стало очевидно, что их здесь было мало, и правили здесь вовсе не они. Вольге не было смысла тревожиться и посылать сюда целое войско. Змей Горыныч не был врагом Новгорода. И однажды Евпатий решил изложить эти соображение Ратмиру с просьбой отпустить его в Новгород и сообщить Вольге, что Змейгород никакой опасности для них не представляет, а настоящие колдуны уже далеко за Волгой.

— Мы уничтожили целое войско богатырей, — возражал на это Доброслав, — этого они нам не простят.

— Я и не собираюсь просить у них прощения, — добавил Ратмир, — но кого бы они теперь не послали, я его одолею и заключу с ним мир на выгодных для нас условиях. Ты же Евпатий останешься здесь. Может, благодаря тебе и воевать не придётся, отправим тебя на переговоры. По весне мы начнём торговлю, откроем посад для купцов, а грабежи над ними я запрещу. Закупим у волшебников оружия, укрепим стены Змейгорода, и никто нас не возьмёт.

— Успеть бы только, чует моё сердце, не весной, так летом явятся к нам гости.

-Ты ждёшь, что к тебе придёт Путята? — не сдавался Евпатий, — но он не придёт, а купцы не будут торговать с тобой, они боятся. Однажды они уже жестоко поплатились за дружбу с Усыней и колдунами, теперь они не будут торговать только с тем, кто называет себя Змеем.

— Посмотрим, — отвечал Ратмир, — у меня тут было видение. Сам Симаргл говорил со мной. Он говорил, что безликий вождь упырей уже скоро нападёт. И чтобы справиться с ним, мне понадобится помощь богатырей.

— Так это твой план? — смекнул сотник, — пленить богатырей, чтобы они помогли тебе одолеть упырей?

— Эх, если бы у меня был план, — тяжело вздохнул Ратмир, — планы есть у богов и у Симаргла, и у вампирского бога. Да, есть и такой. Они называют его ServusAdulterio– Кощей Изменник. Я слышал, это самый старый упырь на свете, все современные вурдалаки пошли от него. У меня же, Евпатий, плана нет. И я решительно не понимаю, как богатыри мне могут помочь. Они гораздо охотнее станут упырями, чем будут против них воевать.

— Какая нелепость! — вскипел Евпатий, как это не редко бывало. Даже эти вспышки гнева ему здесь прощались, — я бы никогда не стал бы упырём.

— Отказался бы от идеи бессмертия? А почему тогда ты стал христианином? Разве не ради обещания жизни вечной?

— Но не такой.

— А другой и не бывает. Упыри могут жить сотни лет. Если бы их не убивали, и если бы они без конца не убивали друг друга, то были бы бессмертны. Их раны быстро заживают, они не знают болезней и старости. Они даже не могут иметь детей, а потому им не ведом грех прелюбодеяния.

— Ты не проведёшь меня, волшебник, я знаю, как они живут. Постоянные оргии, во время своих половых сношений они пьют кровь друг у друга, сношаются с животными, с трупами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами.

— О, тебя и правда не проведёшь, богатырь. Но вот чего ты не учёл: новый вид упырей, пошедших от безликого вождя, отличается от других вурдалаков. Мы брали их в плен и наблюдали за ними. У них нет никаких желаний сношаться с кем-либо. Ни у женщин, ни у мужчин.

Евпатий растерялся и не нашёлся, что ответить. Собеседники уже давно забыли о еде и сверлили друг друга глазами. Агния, дабы чего не вышло, обняла мужа со спины, и Ратмир прерывал свою речь, целуя её нежных рук, стараясь поцеловать каждый пальчик. Евпатий же, чтобы не взорваться, набросился на гусиную ляжку, обжаренную до хрустящей корочки, запивая её отменным вином. Ратмир тоже отпил немного вина и велел жене сесть рядом.

— Нет нужды ни в каком бессмертии, — прервал молчание владыка-Змей, — Ведь у меня есть такая власть, какой нет ни у кого. Я могу пойти за Калинов Мост и вернуть к жизни любого, кого пожелаю. Даже тебя Евпатий. Если ты погибнешь, я верну тебя. Это в моей власти. Только одного человека я не могу вернуть из мира мёртвых — самого себя. Если я зайду за Калинов Мост, то могу не вернуться. Но однажды, клянусь Симарглом, богатырь, я зайду туда и воскрешу всех богатырей, что пали от моей руки, они проживут много лет и умрут от старости. Пусть даже я потрачу на это столько сил, что не смогу вернуться в наш мир. Но сначала мы должны одолеть безликого упыря. Пока эта тварь ходит по свету, я не могу умереть. Ну что, Евпатий, ты поможешь мне его одолеть?

— Я? — удивился сотник и даже подавился мясом.

— Да, ты можешь мне помочь, Евпатий, в достижении моей великой цели. Стань моим верным человеком здесь, в Змейгороде.

— Я не могу, мой дом в Новгороде, — отвечал Евпатий.

— Мой тоже, но я живу здесь. Если ты согласишься, тебя обеспечат всем необходимым, и твоих людей тоже. Вы не будете нуждаться, будете исповедовать христианскую веру, никто вам слова не скажет.

— И что мы должны будем делать?

— Вести торг. Ты сам сказал, что с язычниками купцы торговать не будут, а с христианами — будут. Привлеки к нам купцов. У меня есть много золота, я смогу купить у них любого товара. Я хочу, чтобы со Змейгородом торговали. Скажи, ты сделаешь это?

— Сделаю. Но после смерти безликого упыря ты переправишь меня в Новгород.

— Договорились.

Как только сотник дал своё согласие, богатырей сразу же переселили в более приличное место, дали им новые тёплые одежды, условия их жизни стали ещё лучше, и они получили корабль, который по весне отбыл в путь И Евпатий стал налаживать связь с купцами. По весне вместе с парой своих людей богатырь отправился на стоянку купцов на Волге, и заодно решил передать письмо домой. Если бы они не вернулись в Змейгород, всем оставшимся там богатырям пришлось бы туго. А потому вятичи, оставшиеся в Змейгороде, с замиранием сердца ждали возвращения своих соплеменников. Последних купцы приняли, как положено, увидев у них на шеях кресты, усадили за стол и стали говорить. В те времени нательные кресты носили только священники и те, кто хотел подчеркнуть свою принадлежность к христианской вере. Поначалу ни один купец не хотел иметь дело с проклятым городом Змея. Но Евпатий стал уверять их, что дело они будут иметь не со Змеем, а с ним.

— У Змея, знаете ли, золота и сокровищ немерено, — говорил богатырь, — а девать его некуда, лежит без дела. Вот я и предложил посаднику их начать торг, занял у него не мало. Теперь на эту сумму я могу закупать товара из Булгарии и торговать с Ростовом, с Черниговом, со Смоленском.

— А с Новгородом? — спрашивали его купцы.

— С Новгородом нельзя, они со Змеем враги.

— А что, дело интересное, — произнёс один купец с длинной до живота бородой, — до Смоленска ещё булгарские товары никогда не доходили, слишком далеко. А через Змейгород можно туда добраться, и кое-что взять оттуда.

— Опомнись, Зиновий, они же язычники, — осадил его другой купец, — забыл, как Садко нашего брата бил за торг с кланом Змея.

— Не забыл. Но Усыня мёртв, а Садко пропал без вести. А у Горыныча казна полна, теперь они хотят торговать с нами.

— К тому же, в Змейгороде правят не колдуны,— добавил Евпатий,— они сами там гости, на службе у посадника.

— Эко диво, колдуны со времён Додона ни у кого не были на услужении, — удивился один купец.

— И откуда их казна пополнилась?

— Я точно не знаю, Змей сказал, что боги указали ему на клад.

— Да-а-а, чудеса.

Почесали купцы в затылках, поразмыслили, да некоторые и согласились. Поплыли первые лодьи с товаром на Змейгородскую землю, пошли и сухопутные караваны. Только началась весна, а посад было уже не узнать. Все суетились, были чем-то заняты, кругом полно народу, пошли развиваться ремёсла. Сам посад менялся до неузнаваемости. Из Булгарии везли отменных лошадей, из Смоленска везли железо. В скором времени Змейгород должен был стать несокрушимой крепостью. Змей Горыныч запретил колдунам грабить купцов, и тем самым вызвал доверие у вторых, но усилил неприязнь первых. Колдуны теперь больше не говорили об избрании нового вождя, но между собой всё равно не признавали Змея своим полноправным повелителем. Но Ратмира это мало тогда смущало. Он чувствовал себя счастливым. Он был молод, богат, могущественен, рядом с ним была любимая жена. Казалось, жизнь наладилась, а все невзгоды вместе с болью остались позади. Целые дни Ратмир проводил в хлопотах, занимался всем, чем придётся. Всё его интересовало, а вечером он возвращался в объятия Агнии, обнимающей его всем своим прекрасным телом, и смотрящей на него, как на бога, глазами, полными трепета и слёз нежности. Во время одной из таких страстных ночей жена, закопавшись носом в его волосах и шепнула ему на ухо радостную и неожиданную весть:

— Я жду ребёнка.

Это известие слово молния поразило Ратмира.

— Это правда? — переспросил он, — это уже точно?

В ответ Агния слегка кивнула головой, продолжая играть пальцами с его длинными волосами.

— Это же замечательно, у меня будет сын, наследник! Я устрою пир в честь этого события. Нужно придумать ему имя. Как же его назвать?

— Ну, об этом ещё рано думать.

— Почему же рано? Нет, вовсе нет. Ты родишь, можешь быть в этом уверена. Волхвы тебе помогут. У меня будет наследник, настоящий воин, мой приемник. Я назову его Айратом.

— Как того несчастного богатыря?

— Да, он был настоящим богатырём, но в первую очередь он был воином, и он погиб как настоящий герой.

Казалось, после такой радостной вести ничто не сможет омрачить жизнь Ратмиру. Однако уже на следующий день Евпатий сообщил ему не радостные вести:

— В Новгороде готовят новое войско против тебя. Купцы сказали, что Вольга собирал с них деньги на снаряжение и вооружение войска.

— Нужно устроить с ними переговоры, — решил Ратмир, — можно ведь ещё разрешить всё мирно?

— Думаю, что нельзя. Они уже собрали немало денег и вызвали змееборца Никиту Кожемяку.

— Никиту Кожемяку? Того самого разбойника?

— Того самого. Говорят, он убивал колдунов из клана Змея, когда мы с тобой ещё были детьми, и сильно преуспел в этом. Но потом он почему-то рассорился с Вольгой и уехал из города, а теперь вот, видимо, вернулся.

— Плохо дело. С этим я не смогу договориться. Придётся его убить. Он ответит за свои злодеяния.

— Ты хочешь мести? Богатырям? Но павших от их рук уже не вернуть. Из их родных никого не осталось в живых.

— Я сделаю всё, что потребуется, чтобы защитить Змейгород.

Но Ратмир думал совсем о другой мести. Он знал, что Никита Кожемяка как-то связан со смертью его отца. Если уж судьба не даёт ему отомстить Путяте, то всю свою ярость Змей обрушит на проклятого Никиту. Была уже середина весны, уже 22 марта отметили новый год, уже почти растаяли снега. Ратмир ждал своего врага с невероятным внешним спокойствием. Он верил, что Симаргл не оставит его, верил, что сможет одержать победу, и если победить не удастся, то хотя бы заключит мир с Новгородом. В эти весенние дни Змей вдруг вспомнил про те записи, что остались ему от его греческого друга Филиппа. Большую часть написанного Ратмир прочитать не мог, хоть и умел читать по-гречески, но кое-что понял, и теперь настойчиво пытался разобрать остальное. Греческий миссионер немало писал о классической Элладе, противопоставляя ей христианский Рим. И всё же, о древних временах Филипп писал с уважением, чуть не с восхищением, если это касалось Греции. «Короткое время они жил в гармонии с собой, — писалось там, — они были великодушны и благородны. В это короткое время ими управляла воля к созиданию. Но что помогало им творить такие великие дела? Что внушало им такое чувство прекрасного? Они любили вино, поклонялись богам Дионису и Аполлону. Как, не верую в единого Бога, в спасение души они выстояли на Фермопилах? Как им удалось победить при Марафоне? В те времена развернул свою деятельность поэт Эсхила, его чудесные представления завораживали дух. Но эти представления были лишь порождением своей эпохи. Так что же давало им силы побеждать и творить? Вот уже ни один век люди пытаются понять это, пытаются понять Элладу. Иные говорят, что без отгадки этой великой тайны человечество никогда не построит Царствия Божьего на земле. Почему же эллинский мир пал? Что именно мешало им закрепить и сохранить обретённые сокровища? Так или иначе, подвиг этих героев после них не смог повторить никто, кроме Христа. Но он был одинок в чуждом и злом мире, и потому люди предали его и распяли на кресте. Он погиб как когда-то погибла великая Эллада, смерть которой оставила нам больше вопросов, чем ответов».

Эту величайшую загадку пытался отгадать и сам Ратмир, он хотел использовать для этого всю свою силу. Но Симаргл не давал ему ответов, а теперь богатыри отвлекали его от этого великого дела. И снова Ратмир должен был быть жестоким и безжалостным. Не ради себя, а ради великой цели, перед которой всё остальное было мелким и незначительным. Весна уже подходила к концу, а врага всё не было. Змей уже, было, разуверился, что враг вообще придёт, но тут случилось появиться у стен города внезапному гостю. Конь его был весь в мыле и едва передвигал ноги, сам всадник выглядел взволнованным и уставшим. Бледное, гладко выбритое лицо выражало тревогу. Незнакомец хотел увидеть Змея, и его почти сразу привели ко двору Ратмира

— Кто ты и как мне тебя называть? — спросил владыка.

— Меня знают под именем Пафнутий, но моё настоящее имя Богдан — колдун из клана Змея. Много лет назад я попал в плен к христианам и долгое время скитался по русской земле, пока не узнал, что мои братья вернулись на новгородскую землю. Я пришёл, чтобы сообщить, что вам грозит опасность. Никита Кожемяка с войском идёт сюда и вскоре будет здесь.

— Что ты знаешь про Никиту Кожемяку? — спрашивал Ратмир.

— О, я хорошо его знаю, он меня взял в плен, и я всё расскажу тебе про него, только дай мне сначала поесть, я не ел трое суток и очень ослаб в пути.

— Не так быстро, — отвечал Доброслав, задержав Ратмира, готового уже послать за едой, — Если кто-то из братьев узнает тебя, то ты будешь принят, ежели нет, то не обессудь, я не поверю ни единому твоему слову.

Вскоре все колдуны собрались на площади возле дома Ратмира. Пафнутий вышел к ним. Старый колдун смотрел на них с мольбой и пытался отыскать знакомые лица.

— Этот странник утверждает, что он из вашего клана, — произнёс Доброслав, — признаёт ли кто из вас его?

Но колдуны лишь поморщили лбы и остались стоять на месте.

— Видишь, ты им не знаком.

— Да как же-ш это?

— Богдан, это ты? — вдруг вышел из толпы Захар, — вот так да. Ты откуда здесь?

И заключил Пафнутия в братские объятия. Колдун от радости чуть не расцеловал своего спасителя. Его признали, теперь ему можно было верить. И он рассказал Змею и Доброславу всё, что знал.

Глава 7. Купец

В Новгород Никита Кожемяка вместе с товарищами прибыл только в середине весны, после новогодних празднований. Но даже в это время он не опоздал, так как средств на поход ещё собрано не было. Вскоре богатырям навстречу вышел старый вояка средних лет, но ещё довольно крепкий телом, с недобрым волчьим оскалом на лице. В нём можно было узнать знаменитого новгородского богатыря — Вольгу Святославовича. На лице его поприбавилось морщин, могучее тело обросло жиром, но взгляд всё ещё полон решимости.

— Ну, вот и наш змееборец, — произнёс он, завидев Никиту, — я уж думал, что мы и не свидимся никогда, но на всё воля Божья. Проходи, располагайся промеж других богатырей, будь здесь как дома.

— Я сюда не зад отсиживать приехал, — отвечал Никита, — Где моё войско, с которым я пойду на Змея? А также хотелось бы потолковать о плате, которую получу я и мою люди, когда мы принесём тебе голову Змея.

— Позже потолкуем. А ты, Никита, я смотрю, всё такой же не учтивый и такой же самонадеянный. Располагайся здесь, отдыхай. Войско будет, купцы обещали денег дать, когда торг хороший пойдёт. А сейчас не сезон ещё, торга нет, будем ждать.

— Теперь богатыри купцам и жидам прислуживают? Да, измельчал тут народец, пока меня не было. Садка на вас нет.

— Садко тоже был купцом.

— Но он был воином.

И с этими словами Никита отправился к богатырской слободе. Его товарищи последовали за ним. Небольшое село на побережье реки Волхов предназначалось только для богатырей и христианского духовенства. В конце концов, слово богатырь означало — несущий бога, и всех христианских миссионеров можно было назвать такими богатырями. Отсюда и название — богатырская слобода. Почти всё здесь было таким, как и раньше, когда Никита переживал здесь осаду Новгорода и делился последним со своими братьями — богатырями. Но кое-что изменилось. Пафнутий чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Колдун в самом логове своих врагов — богатырей. Он был здесь чужой, и потому тревога не оставляла его. Стоило им войти в богатырскую слободу, как увидели они огромного мужика в белой рубахе. Руки его были в обхвате как ляжки лошади, а плечи широки как коромысло. Такой боец хоть роста был среднего, но мог убить кого угодно и без оружия. Сейчас же он играл с молодым жеребцом на лугу. Жеребец скакал вокруг мужика со всей своей дикой, почти необузданной прытью. Он, то подбегал к хозяину и начинал ласкаться, то вновь срывался с игривый галоп, радостно ржал, брыкался задними копытцами, а время от времени замирал, навострив уши, и прислушивался. Точно так же он замер, когда показался Никита с товарищами, а потом рванул к хозяину, и тот стал успокаивающе гладить ему гриву.

— Это что, ваш конюх? — спросил Никита.

— Да ты что, Никита, не узнал, что ли? — удивился Никола Северянин, — это же Микула Селянинович. Ты должен его помнить.

— Почему это я должен его помнить?

— Потому что ты был в городе, когда он появился здесь. В то самое время, когда тебя…, когда ты покинул Новгород. Микула присоединился к Вольге во время волжского похода.

— Что же, я должен всю прислугу Вольги в лицо знать?

Николай только укоризненно покачал головой в ответ. Но Никита почему-то был невероятно зол на всех. Он вдруг возненавидел всех богатырей, что находились на тот момент в слободе, поскольку у них было всё, чего он так долго бы насильно лишён. Он был изгнан из боевого братства, хоть был нисколько не хуже других и пользовался здесь уважением. И потому сейчас Никита вёл себя с богатырями грубо, и Николай стал уже побаиваться, как бы не дошло дело до драки. Вечером Кожемяка со своими товарищами занял богатырскую избу и устроил там пьянство и праздник по поводу своего возвращения. Шум стоял на всю слободу. Тут-то и вошёл к ним в избу Микула Селянинович с товарищами. От вида его могучего тела многие дебоширы заробели, но не Никита.

— Чего надо? — спросил он.

— Вы бы не шумели так, — заговорил грубым басом Микула, усаживаясь на лавку за стол, прямо напротив Никиты, — мы, конечно, люди христианской веры, долготерпению научены, но и нашему терпению может прийти конец.

— И что вы сделаете? — смотрел на него свысока Никита, — я колдунов на копьё сажал, когда ты ещё у себя в деревне гусей пас.

Микула нахмурился, и это был не добрый знак. Наступила долгая пауза, в течении которой богатыри сверлили друг друга глазами, и не отводили взгляд. Все замерли в избе и не издавали ни звука, ожидая развязки.

— А вот что я сделаю, — заговорил Микула, — предложу тебе спор. Не забоишься? Поборемся с тобой на руках, и решим так нашу неурядицу. Если ты меня поборешь, я уйду со своими товарищами, как будто нас и не было, а если моя возьмёт, то ты сам уймёшься и людей своих успокоишь, и будете вести себя тише воды, ниже травы.

— Любишь спорить, сынок? «Ну что, давай поспорим», — произнёс Никита и упёрся локтем правой руки в стол. Микула сделал тоже самое. Две огромных ладони соприкоснулись и началась борьба на руках. Многие из тех, кто были в том момент рядом, говорили, что от такой силы даже дубовый стол затрещал. Никита и Микула не сводили друг с друга глаз, и никто из них не хотел уступать. И тут вдруг ладонь Микулы стала склоняться к столу, он слабел. Все богатыри затаили дыхание, никто не мог одолеть Микулу в борьбе на руках. Сам богатырь выглядел сильнее и здоровее, и не мог понять, почему проигрывает. А Никита смотрел ему прямо в глаза, не отрываясь, как смотрят колдуны в глаза своей жертве, и оттого говорят, что нельзя колдуну смотреть в глаза, что через взгляд он забирает силу. И Никита использовал эти чары, он забирал у своего неискушённого в бою противника силу, а тот отчаянно продолжал сопротивляться. Ладонь Микулы всё приближалась к столу, а лицо исказилось в гримасе невероятного напряжения. Казалось, ещё немного, и он проиграет. Но тут Микула вдруг отвёл взгляд от глаза Никиты и стал смотреть себе на руки. И в этот момент его рука начала подниматься над столом. Микула пересиливал своего противника, он восстановил равновесие, а потом стал давить вниз. И всё это время он не смотрел в глаза Никите, а только на свои руки. И вот рука Кожемяки оказалась на столе, и Микула облегчённо вздохнул.

— Ну что, я победил, — произнёс он.

— Ерунда эта борьба на руках, — ответил Никита, — в настоящем бою эта сила роли не играет. Там важна скорость и мощь твоего оружия.

— Хочешь настоящей борьбы со мной?

— Настоящая борьба бывает только насмерть.

— Ну что ж, не хочешь, дело твоё, — отозвался Микула, — пусть тогда кто-нибудь из твоих людей выйдет со мной побороться. Вон хоть этот здоровяк. Или тот, что стоит с ним рядом, а лучше путь оба идут против меня одного. Я докажу тебе, что и в скорости никому не уступлю.

Те двоя, на которых указывал Микула, были скандинавы Сигват и Дьярви. Они взглянули на Никиту, тот одобрительно кивнул, и все троя вышли на улицу.

— Ну как тебе Микула Селянинович? — подсел к Никите Никола Северянин, — вспомнил его?

— Неплох, неплох для деревенского пастуха.

В этот момент с улицы доносились крики и удары о землю, там вовсю шла борьба. Но вскоре всё утихло, а затем дверь открылась, и в избу вошёл Микула с разбитой в кровь губой. А на дворе в кругу зевак без чувств лежали Сигват и Дьярви.

— Хорошо, — произнёс Никита, — твоя взяла. Уважу я тебя, богатырь. Но и ты меня уваж, испей со мной браги.

И Кожемяка поднёс ему целый ковш браги. Микула схватил его и принялся пить. Выпил всё одним махом, как воду, даже не поморщился, поставил ковш на стол и утёр рукавом усы.

— Добре, — произнёс Никита, — ты мне Ваську Буслаева напомнил. Тот тоже силы был не мерянной, его в Новгороде все боялись. Помнится, палицу он для себя сделал такую, что только он мог её поднять, убивал ей с одного удара. А погиб глупо, но ты и сам знаешь.

— Да я знаю, — отозвался Микула, — Вольга мне рассказывал.

Все следующие дни гости жили в ладу с местными и беспокойств не испытывали. Кроме Пафнутия. Бедному колдуну в эти месяцы не позавидовал бы никто. В безопасности он чувствовал себя только с Никитой. В первые же дни на одной из попоек местные богатыри принялись над ним издеваться. Всё подсмеивались над ним, а потом и вовсе окунули в бочку с водой. Пафнутий выбрался из бочки и в этот момент готов был проклясть всех своих обидчиков, но вместе этого сказал:

— Отпустите, мне пора спать ложиться, время позднее, а то Никита меня хватиться.

Но богатырей не испугало даже имя Никиты. Они схватили Пафнутия и обступили его со всех сторон.

— Куда это ты спать собрался? — спросили богатыри, — уж не в избу ли к богатырям? Ну, уж нет, ты — собака, и спать ты должен в собачьей будке.

Пафнутий криво улыбнулся их шутке и попытался уйти, но богатыри его не отпускали, видимо, они не шутили.

— Ну что, сам пойдёшь, или тебе помочь? — закричал один из них и ударил Пафнутию ногой по заду.

— Сам, — ответил чародей и под всеобщий хохот и улюлюканье направился к собачьей будке. Пафнутий встал на четвереньки и стал залезать, но тут из будки раздался угрожающий рык. Похоже, её обитатель совсем не желал впускать незваного гостя.

— Тише ты, — говорил Пафнутий, залезая в будку, — успокойся.

Но пёс не хотел успокаиваться и в какой-то момент уже готов был наброситься на чародея. Но Пафнутий заглянул зверю прямо в глаза, и животное впало в оцепенение.

— Вот так, молодец, — гладил его по шерсти чародей. Не забыл он ещё чары, помнил ещё, как управляться с животными. В следующее мгновение огромный сторожевой пёс вышел из будки и осмотрел не добрым взглядом богатырей. Он не лаял, не рычал, а молча набросился на того, кто первым попался ему и прокусил новгородцу руку. Богатырь вскрикнул от боли, а Пафнутий выскочил из будки и бросился бежать.

— Держи его! — кричали богатыри, — Держи колдуна!

Но свирепый пёс кусал их за ноги, ловко уходил от их ударов и снова кусал, преграждая им дорогу. Так и пришлось пса убить, к тому времени чародея и след простыл. На следующий день богатыри пошли жаловаться к Микуле Селяниновичу, а тот пошёл к Никите. Богатыри утверждали, что первым начал чародей. Но Никита помнил, что вчера Пафнутий пришёл домой весь мокрый и потому прогнал богатырей прочь. А ведь эти богатыри вместе с ним должны были отправиться в поход на Змея.

— Ты правильно сделал, что не использовал свою силу, — говорил Никита чародею наедине, — они не должны знать, на что ты способен.

— В следующий раз убью их всех, — проговорил колдун.

— Тогда другие убьют тебя, и я не смогу тебя спасти.

Вероятно, в тот момент Пафнутий и решил бежать, но до начала похода побег не представлялся возможным. Он ещё не успел бы добраться до Змейгорода, как его схватили бы. Вот и приходилось ждать и терпеть унижения. Никита же все эти месяцы вынужден был знакомиться с купцами, с которыми его сводил Вольга. Торговые люди хотели воочию увидеть витязя, который одолеет Змея Горыныча, чтобы убедиться, что средства их не уйдут впустую. Так, однажды Вольга познакомил Никиту с одним чрезвычайно интересным купцом по имени Зиновий. Тот был статен, широкоплеч, с бородой до живота, говорил мягко и рассудительно. И всё же, сначала он почему-то не понравился Никите, и тот не скрывал своей неприязни и был не особо ласков с купцом. А потому, когда Зиновий оставил их с Вольгой наедине, чтобы отлучиться по малой нужде, Вольга тут же набросился на Кожемяку.

— Хоть сейчас ты можешь вести себя пристойно и оказать почтение этому купцу? — сквозь зубы говорил он.

— Да с чего бы это? — огрызнулся ему Никита.

— Ну, хотя бы с того, что Зиновий дал нам столько денег, сколько не дал никто из купцов. Благодаря ему мы теперь можем приступить к снаряжению войска.

— И что мне теперь в зад его за это поцеловать? Деньги — это твоя забота, а я пришёл сюда воевать, а не торги вести.

— Ты просто невыносим, Никита.

— А вот и я, — послышался приветливый голос Зиновия, и его бородатая физиономия показалась из-за двери, — ну что, на чём мы остановились? А, когда вы сможете выступить?

— Думаю, за месяц войско будет готово, — говорил Вольга, — наёмников и других желающих тут полно.

— Мне проходимцы всякие в войске не нужны, — возражал Никита, — что я с ними буду делать? Они при первой же сече все и лягут.

— Тебя никто не спрашивает! — не выдержал и закричал Вольга, — ты сам наёмник. Мы тебе платим, ты делаешь свою работу. Молча.

— Нет, нет, послушайте, он прав, — произнёс вдруг Зиновий, — как говориться: тише едешь, дальше будешь. Нам нужно хорошее войско, чтобы одолеть Змея, во что бы то ни стало. Если будут нужны деньги, я доплачу.

— Спаси бог, Зиновий. Не хватает слов, чтобы выразить, как я тебе благодарен.

— В общем, набирать будем только опытных, — продолжал Никита, — которые уже были в бою. И каждого я буду проверять лично.

— Кроме Микулы и его бойцов, — отозвался Вольга.

— Что? Ты хочешь отправить со мной Микулу?

— И других новгородских богатырей. Ты же не думал, что вся слава в войне со Змеем достанется тебе одному?

Теперь уже Никита стал выходить из себя, и это явно доставляло Вольге наслаждение.

— А может, мне просто уехать? — произнёс он, — и делите тут между собой свою славу, как хотите.

— Да ради Бога. Уезжай, и тогда весь Новгород, вся Русь будет знать, что Никита Кожемяка испугался Змея.

Такого Никита допустить не мог, и, стиснув зубы, вынужден был остаться. Ему пришлось мириться с соседством Микулы и с тем, что его власть в войске уже не будет безраздельной. А меж тем Зиновий обратился к Никите:

— Скажи мне, воевода, ты уже знаешь, как вы убьёте Змея Горыныча? Ведь никому не известно, что это за существо.

— Известное дело, обычный оборотень, — устало отозвался Кожемяка, но Вольга в ответ злорадно ухмыльнулся.

— Не знаю, кто тебя обучал чарам, Никита, но меня обучали настоящие оборотни. И потому я-то уж знаю, что Змей точно не оборотень, он существо совсем иного рода, а именно — голем.

— Глупости, — отозвался Кожемяка, — големов делают из глины или из камней, или из трупов, как колдуны-некроманты, а иногда из всего вперемешку, но ни один голем не может летать и управлять молнией.

— Не бывает трёхголовых оборотней. А голема можно сделать из чего угодно. За основу берётся мёртвая плоть, которая обрастает некроплазмой, взятой из земли, дерева, камня или металла. Змей, видимо, создан сразу из трёх трупов, потому от него и исходит такой трупный запах. Но некроплазма его создана из воды и огня, вместе они дают молнию.

— Голем из воды и огня? Какая нелепость, — не сдавался Никита, — как же по-твоему колдун смог создать некроплазму из воды и огня, не повредив мёртвой плоти? Огонь бы её сжёг, а вода не дала бы дышать. Но если ты лучше меня знаешь, как убить Змея, почему бы тебе самому это не сделать?

— Потому, что ты за плату убьёшь любого, а я не могу рисковать жизнями христиан-заложников.

— Тебя бы я убил бесплатно, — бросил ему Никита и со страшным лицом покинул избу. Кожемяка остался в Новгороде, Зиновий уговорил его. Хоть они и продолжали спорить в Вольгой. Но теперь больше времени Никита уделял подготовке к предстоящей битве. Он тщательно проверял каждого своего нового бойца, проверял их боевые навыки, их опыт. Все здесь раньше уже немало слышали про Никиту Кожемяку и его крутой нрав, и теперь ни у кого не возникало сомнений, что он приведёт их к победе. А потому авторитет его в войске был неоспорим, чего нельзя было сказать о авторитете Микулы, которого слушалась лишь его сотня. Даже иные богатыри, которые хорошо его знали, больше подчинялись Никите Кожемяке, который всем своим видом выражал решимость и волю к победе. И вот где-то в середине лета большое конное войско вышло из Новгорода и отправилось в поход. А спустя несколько дней Борис Шапкин, переводя дух, доложил Никите:

— Никита! Пафнутий — сучий сын, сбежал.

— Сбежал? — даже не возмутился Никита, — Тем хуже для него. Когда одолеем Горыныча, разберёмся и с ним.

Глава 8. В плену

Наконец-то Пафнутий почувствовал себя в безопасности. Конь быстро донёс его до Змейгорода. Здесь, за высокими стенами города, среди колдунов, казалось, ему уже ничего не угрожает. Правда, к нему относились ещё с подозрением. Ратмир велел своим людям не спускать с гостя глаз, но всё это было теперь не важно, важно было лишь то, что он теперь был свободен. Пафнутий рассказал Змею про Никиту Кожемяку, про численность его войска, про устройство и командование, про всё. Утаил лишь, что сам прибыл вместе с этим войском, чтобы не вызывать лишних подозрений.

— Если всё, что ты мне рассказал — правда, — говорил Ратмир, — ты будешь щедро вознаграждён и станешь одним из нас. Но пока не обессудь, я должен проверить всё сказанное тобой. Поэтому пока поживёшь с нашими пленными — С богатырями Евпатия.

— С богатырями? — встревожился Пафнутий, и его лицо исказилось в гримасе боли и отчаяния, — владыка, я столько уже натерпелся от этих богатырей, столько издевательств над собой, неужели мне и теперь, когда я вырвался от этих скотоподобных, я должен терпеть их присутствие?

— Не смей так называть богатырей в моём присутствии! — повысил голос Ратмир, — да будет тебе известно, что и я в своё время побыл богатырём и знал много благородных людей там.

— Прости, владыка, я не знал, — солгал Пафнутий.

— Ничего, колдун, я тебя прекрасно понимаю. Но Евпатий и его люди теперь больше наши люди, чем богатыри. Они помогают мне в торговле и помогают вести дела. Я разрешаю им исповедовать свою веру, поскольку в Змейгороде не притесняется христианская или какая-либо другая русская вера.

— Воля твоя, владыка.

И Пафнутий отправился к Евпатию. Ему и раньше казалось странным, что Ратмир, будучи богатырём, смог одолеть колдуна Мстислава и стать вождём. Почему колдуны позволили ему это, если он был не из клана? Ради потехи? Ну конечно, а как же ещё, ведь будь он хоть трижды оборотнем, в честном поединке он всегда проиграл бы такому сильному и опытному колдуну. А здесь он одержал победу. Очевидно, что за ним стояла какая-то особенная сила, и колдуны покорились этой силе. И всё же, казалось невероятным, что они подчиняются Ратмиру, несмотря на то, что он чуть ли не каждый день нарушает их законы. Любопытство разрывало Пафнутия, и он решил во что бы то ни стало узнать, что замышляют колдуны и почему подчиняются этому мальчишке и его другу — волхву? Сейчас же, пока чародей ещё не воссоединился со своими, его путь пролегал в небольшую слободку, где проживали богатыри. Увидев впервые Евпатия, Пафнутий с нескрываемым удивлением изрёк:

— Я столько лет был в плену у христиан, но жил как собака, а вы тут живёте, и горя не знаете. Вот и суди сам, кто хуже, богатыри или чародеи.

— Собакой может быть и христианин, и язычник, — ответил ему на это Евпатий, — и в плену собака всегда остаётся собакой, а человек — человеком.

— Это я что ли собака? — вскипел Пафнутий.

— Я этого не говорил.

— Интересно, а Никола Северянин для тебя собака или человек? Он ведь вымаливал у Змея о пощаде, и он теперь со своей женой в постели тешится, а ты здесь маешься. Или северяне — не люди для тебя? Ну, конечно, вы же вятичи, гордые и высокомерные.

— Да ты знаешь про Николу Северянина? — ухмыльнулся Евпатий, — интересно, откуда? Может ты с ним лично знаком?

— Я? Если бы я его знал, поверь мне, он был бы уже мёртв.

— А ты точно знаешь, что он жив? Видимо, ты недавно видел его живым. Интересно, где? Что-то ты скрываешь, Пафнутий.

— Да чего мне скрывать-то? Я сам еле живой ушёл из Новгорода, весь больной и измученный. Да ты бы в таком кошмаре и дня бы не прожил, а я жил.

— Ну, ладно. Чего ты так разгорячился. Нам ещё по соседству жить друг с другом. Даже если бы и знал ты Николу, думаешь, я побегу на тебя докладывать Змею? Я здесь не ради Змея, а ради своих людей, ради вятичей. Но если будешь что-то не ладное вершить против моих людей, не обессудь, доложу Ратмиру о твоих странных знакомствах.

Пафнутий проворчал себе что-то под нос и умолк. Евпатию верить было нельзя, и никому верить было нельзя, но главное, впредь никому не проболтаться и держать язык за зубами. Никто не должен знать, что Пафнутий был в войске Никиты Кожемяки, иначе он никогда не воссоединиться со своим кланом.

А войско Кожемяки меж тем продвигалось к Змейгороду, и чем дальше оно заходило, тем серьёзнее и сосредоточеннее становились лица витязей, тем крепче держали их руки копья и палицы. Сильнее всех тревожился Никола Северянин. Два раза он сражался со змееоборотнями, два раза пережил этот ужас и дважды едва не погиб. Эти чешуйчатые зеленоглазые монстры снились ему по ночам, страх вызывали даже безобидные ящерицы. Сейчас Никола шёл навстречу своему страху, и оттого его прошибало в пот.

— Ночью нужно держать ухо востро, — говорил он Никите, — Змей подкрадывается бесшумно, его почти не видно, нападет он внезапно и убивает всех без пощады.

— Ничего, пускай приходит, я буду его ждать, — отвечал лишь Кожемяка. Никола как в воду глядел, всю ночь он спал плохо, просыпался от малейшего шороха, а однажды проснулся от страшного крика и увидел яркое пламя, объявшее всё вокруг. Началось. Снова горели убегающие люди, горели деревья, кони, и посреди смертоносного огня были видны три свирепых чешуйчатых пасти.

— Держать строй! — приказывал Никита, надевая кольчугу, но никто его не слушал, у вех началась паника. Кожемяка взял в руки свой чародейский меч и помчался в самую гущу схватки. Он должен был взглянуть, должен быть увидеть. Настоящий трёхглавый монстр, окружённый богатырями Микулы, сомкнувшими щиты, извивался и испускал пламя. Змей был и прекрасен, и ужасен одновременно. Чешуя его блестела, а копья, попадающие в него, не могли её пробить. Огромные зубы, мощные челюсти на каждой из трёх голов. Змей оборонялся и атаковал во все стороны. Богатыри пытались нападать на него со спины, но оборотень постоянно вертелся и отражал все атаки. Из пастей не переставали извергаться струи жёлтого пламени. Никита был заворожён эти ярким зрелищем и поначалу даже ничего не предпринимал. Микула Селянинович с щитом в руках стоял среди своих товарищей, но стоял не в первых рядах, а где-то позади. Наконец, Никита что-то задумал и начала действовать. Он спрятал меч в ножны и подобрал копьё. Затем богатырь схватил первого попавшегося под руку коня, и, забравшись на его, поскакал, что было сил, прямо на Змея Горыныча. Оставалось только удивляться, как конь не испугался, но чародеи умели подчинять своей волей животных, и теперь животное разогналось невероятно быстро, не подозревая, что в следующее мгновение сгорит. Кожемяка швырнул копьё, и оно полетело с такой скоростью, что пробило мощную броню Змея и проникло в тело. Оборотень зарычал от боли и из всех трёх пастей направил огонь в своего обидчика. В последний момент Никита изо всех сил потянул за вожжи, конь встал на дыбы и принял всё пламя на себя. С диким криком животное побежало прочь, а Никита остался лежать на земле. Кожемяка лишь немного ушиб себе бедро, а когда он поднялся на землю, то увидел извивающегося от боли своего врага. Рана была тяжёлой, Змей не переставал рычать от боли, теряя силы. Из него ещё торчало копьё, а богатыри продолжали атаковать. Змей Горыныч слабел и защищался всё хуже. Уже из последних сил он вынул копьё из своего тела и со страшным рыком взмыл в воздух. Оборотень был объят ярким жёлтым свечением и словно не летел, а парил в воздухе. Крыльями Змей пользовался довольно редко, как правило лишь для того, чтобы смягчить падение. Когда оборотень приземлялся, он переставал светиться, и тогда его невозможно было разглядеть в темноте. Никита громко свистнул ему в след, как свистят охотники, настигая добычу. Вскоре к нему подошёл Микула Селянинович, он был весь в поту и не на шутку взволнован.

— Теперь ты понял, что важнее всего в бою? — спрашивал его Никита.

— Никогда прежде такого не видел, — отвечал Микула, игнорируя его сарказм, — и как только колдуны это делают?

— Это всё иллюзия. Чародеи внушают людям то, что хотят, чтобы люди видели. На самом деле тело его не менялось, он остался таким же человеком, такой же массы. Оборотень меняет только свою внешнюю ауру. Обычно аура человека невидима, оборотни и чародеи могут делать её видимой, слышимой, ощущаемой, заставляют её принимать различные формы, строить иллюзии.

— Это не просто оборотень, — возразил Микула, — это сам дьявол.

— Это всего лишь иллюзия. Он такой же человек, из плоти и крови, как и все мы. Просто его прикрывает сила веры. Веры его соплеменников, если речь об обычном оборотне, или вера Симаргла в данном случае.

— Вера во что?

— Что они звериная стая.

— А почему именно Симаргл? Расскажи мне про этого бога.

— Тебе вдруг стало интересно? — язвительно произнёс Никита, — так и быть, потом я расскажу тебе. А сейчас нужно подсчитать потери.

Утром, едва Никита проснулся, Микула заявился к нему. Он хотел знать всё про скрытых существ, дающих чародеям силу.

— Симаргл — это не бог, но и не человек, а особый дух, — говорил Никита.

— Это как?

— По преданию, жил в древние времена один чародей, и прожил он 120 лет. По силе ему не было равных, и после его смерти бог Велес призвал его к себе и дал ему новое имя. Бог Велес от века охраняет реку Смородину, отделяющую мир живых от мира мёртвых — реку без истока и устья. Симаргл был поставлен на этой реке, на мосту между мирами, чтобы сторожить оба мира от вторжения с обеих сторон. В мире живых он раньше полагался на шаманов, кочевых волшебников, которые могли общаться с духами мёртвых. Позже волшебники стали слабее, многие разделились на белых чародеев — волхвов, и на чёрных — колдунов. Лишь не многие могли сочетать белые и чёрные чары, да и те сочетали их в каком-то одно чародействе. Кто в оборотничестве, кто в оружейной волшбе, кто в прорицании. Главными врагами Симаргла и древних волшебников в мире живых были — упыри. Хотя, не редко волшебники в борьбе друг с другом использовали подчинённых им вурдалаков, или использовали их как рабов. Но затем чародеи разучились подчинять своей власти упырей и управлять ими. Эта способность осталась только у фей — женщин-волшебниц. Освободившись от рабства, упыри стали бесчинствовать и искать путь к Калинову Мосту, чтобы стать абсолютно бессмертными. Сейчас этих тварей ещё можно убить, ели они покорят Калинов Мост, это уже будет невозможно. После исчезновения древних волшебников, которых называли ещё шаманами, никто не хранил тайну Калинова Моста, а чародеи стали уничтожать упырей, стали бояться кровососов, чего раньше никогда, не было. И вот теперь Симаргл создал нового Хранителя Тайны, которого мы зовём Змеем Горынычем. Это большая власть, и большой риск. Видимо, что-то в мире живых серьёзно угрожает равновесию между мирами, раз Симаргл доверился оборотню. Хотел бы я узнать, что это за угроза.

— Брехня это всё, языческие басни, — послышался голос подошедшего Николы Северянина.

— Что-то я смотрю, одна такая басня тебе вчера чуть зад тебе не подпалила. Не бойся, Никола, я знаю, как мы в следующий раз его встретим, врасплох он нас больше не застанет.

— Сигват и Дьярви хотят говорить с тобой, — сухо произнёс Северянин.

Никита был вынужден покинуть Микулу и отправиться к своим товарищам. Братья-скандинавы сидели рядом на земле. У Сигвата сильно обгорела рука, и Дьярви теперь перевязывал её. Всю ночь они провели в беспокойстве и так и не заснули. Весь следующий день богатыри зализывали раны и хоронили раненных. Сигват и Дьярви ждали новых распоряжений своего воеводы, и, получив их, тут же принялись за дело. Ими Никита был доволен, и всё же он был мрачнее тучи и смотрел на всех не добрым взглядом. Богатырь всё разыскивал Василия Шапкина, а как нашёл, так завёл с совсем не добрый разговор.

— Твои люди плохо себя показали, Борис, — говорил он.

— Вчера все перепугались, не только мои люди, — возразил Борис, — Змей застал нас врасплох.

— Но люди Микулы показали себя лучше. Почему эти сосунки оказались находчивее моих воинов?! Я приказывал твоим людям держать строй, но они пробегали мимо меня так, словно меня и не существует. Это трусость, Борис, и за это твои люди должны быть наказаны.

— И какую же пытку ты для них приготовил?

— Приведи ко мне всех, кто вчера не подчинились моему приказу. Меня не волнует, как ты их найдёшь, но он должны стоять все здесь, передо мной ещё до захода Солнца.

И Борису ничего не осталось, как начать настоящее следствие в подчинённом ему отряде. Шапкин уже пожалел, что согласился стать сотником. Но выбора у него не было. Раньше он был сам по себе, но сейчас Никита всех своих товарищей сделал командирами, Борис не мог отказаться. Лишь Сигват и Дьярви попали в одну сотню, которой командовал сотник — Сигват. Вскоре Борис привёл провинившихся богатырей к Никите. Некоторые из них были ранены и местами обгорели.

— Ну и что будем делать с вами? — спрашивал Кожемяка, — все вы клялись мне, что уже были в бою, но не знаете боевого порядка. За это вы будете наказаны. В следующую нашу схватку со Змеем вперёд пойдёте вы, и Борис. Посмотрим, как вы себя покажете. А теперь, ступайте, а ты, Борис, задержись.

Уже тогда у Никиты стал созревать план, который он и изложил Борису. Вместе они стали готовиться к новой встрече со Змеем Горынычем. А вечером к Никите подошёл Микула и отозвал его, чтобы потолковать наедине.

— Ты мучаешь своих же людей, зачем? — спросил он.

— Я учу их порядку. Так действуют все воеводы. Единственный способ заставить армию подчиняться и побеждать — это страх. Учись, Микула, ведь, возможно, когда-нибудь и тебе доведётся стать воеводой. Пока же ты командуешь лишь тремя сотнями, хоть, должен заметить, очень неплохо командуешь. Вчера твои люди хорошо себя показали.

— Благодарю, но они делали это не от страха, а из веры.

— Вера — это тот же страх, только страх божий.

— Не буду спорить с тобой, Никита, ведь я пришёл не за этим. Я пришёл, чтобы потолковать с тобой о чарах и чародеях. Я мало о них знаю, а твои познания в этом очень велики, и я хотел бы с твоей помощью улучшить свои познания, дабы получше изучить своего врага.

— Хорошо, Микула, что ты хочешь знать?

— Как действуют их чары? Неужели это аура делает их неуязвимыми и позволяет им даже летать?

— В этом нет ничего удивительного для тех, кто черпает силу от бога. Боги создали этот мир и могут менять его по своей воле.

— Но ведь мы должны верить в одного бога, сущего на небесах и не земле. Так как такое возможно? Языческие боги существуют?

— Хм, я понимаю твоё смятение, Микула, — ответил Никита, немного подумав, — старые боги правили ещё до появления Христа, когда же миру явился Христос, эти боги стали вроде бы не нужны. Но они живы, пока люди им покланяются и приносят жертвы. Язычники на самом деле поклоняются тому же единому Богу, и до прихода Христа такое поклонение было правильным, лишь один народ мог славить единого Бога. Но после прихода Христа язычество стало вредной верой. Язычников оправдывает лишь то, что многие из них не знают о Христе и потому через многих богов поклоняются Святому Духу или Богу-отцу, как иудеи, по старинке. Но и Святой Дух, и Бог-отец — это всё тот же Бог, что и у нас. Через мучения, страдания и смерть от нашего меча язычники получают шанс на спасение в другом мире. Погибшие от меча христиан получают смерть от самого Христа, а потому и спасение. Но Змей Горыныч — это существо другого рода. Он был христианином, не просто знал о Христе, но и молился ему, и всё же предал его и ушёл в языческую веру. Таким существам нет и не может быть спасения. Даже смерть не избавит их от мучений. Они будут страдать вечно.

— Кажется, я начинаю понимать. — говорил Микула, — До того, как появился Христос, языческие боги были друзьями человека, но Спаситель стал людям ещё большим другом и потому, когда пришёл он, они стали уже не нужны.

— Можно сказать и так. Но культ поклонения старым богам — это именно и есть чародейство. Не теургия, не молитва, а приношение жертвы, у колдунов даже человеческие жертвы. Но Змей Горыныч запретил человеческие жертвы. На самом деле, он запретил приносить жертвы лишь для того, чтобы только он мог приносить жертву. Чтобы он был самым сильным чародеем в Змейгороде, и никто не мог его свергнуть. Он приносит в жертву Симарглу нас, богатырей.

— А, может, он хочет, чтобы ему самому поклонялись как богу?

— Я не знаю, возможно. Некоторые сильнейшие колдуны уже пытались так делать, но ничем хорошим это не заканчивалось, они ведь всё равно смертны. Никто из них не мог победить смерть, как бы они не пытались. Но Змей Горыныч может её победить, он может достичь такого могущества, что захватит Калинов мост. Пока он ещё слаб для этого. Каким-то образом он смог сделать то, чего до него не удавалось ни одному колдуну. Он объединил чары воды и чары огня. Чары воды — это чары клана Змея, поэтому этого оборотня называют Змеем, но Горыныч он потому, что заставляет вещи гореть. Если он овладеет чарами земли и чарами воздуха, он станет непобедим. Когда-то волхвы предсказали, что тот, кто подчинит себе все четыре стихии, станет вождём всех чародеев и сможет вернуть их былое могущество. Но для этого чародей должен быть колдуном, то есть чистокровным, а Змей — полукровка, и всё же, для волшебника он невероятно силён, хоть мы и хорошо его ослабили. Но мы здесь невольно помогаем ему, поскольку чему больше он убьёт, чем больше жертв он принесёт Симарглу, тем сильнее он станет.

Никита был прав, Змей Горыныч действительно ослаб, и после этой ночи он был слаб особенно. Рана его болела даже тогда, когда он принял облик человека. Весь день Ратмир провёл в постели, мучаясь от боли, в размышлениях о том, что он сделал не так, где ошибся. Враг оказался сильнее и смог оказать ему достойное сопротивление, он даже смог его ранить, чего прежде ещё не бывало. На следующий день слуги Змея разыскали Пафнутия и вызвали его к владыке. Это был решающий день для колдуна, и потому он не мог сдерживать волнения. Вот-вот должна была решиться его судьба. Ратмир встречал его в постели, он был ещё слаб.

— Проходи, Пафнутий, садись, — велел он.

— Благодарю, владыка, — сказал колдун, усаживаясь на лавку, — надеюсь, повелитель помнит, что моё подлинное имя — Богдан. Так меня именовали в клане.

— Видишь, Пафнутий, я ранен? Враги оказались сильнее, чем в прошлый раз. Но ты — молодец, ты не солгал и тем сослужил мне хорошую службу, и теперь ты такой же свободный житель моего города, как и другие.

— Благодарю, владыка, — обрадовался Пафнутий, скрывая обиду от того, что Змей не захотел назвать его настоящим именем.

— Ступай, Пафнутий, и займись делом. К нам движется враг, сильный враг. Ты будешь сражаться вместе с другими колдунами.

Пафнутий вдруг резко изменился в лице. Такого он уж точно не ожидал и не смог скрыть своего недовольства. Опять сражаться против Никиты Кожемяки. Но делать было нечего, змей принял решение и теперь даже с презрительной усмешкой смотрел на изумление колдуна. И Пафнутий в расстроенных чувствах покинул его покои.

— Я бы не стал так ему доверять, — появился вскоре на пороге Ратмира Доброслав, — он слишком много знает про войско Никиты. Это неспроста.

— Я знаю, он что-то скрывает. Но его знания помогут нам одолеть Кожемяку. Когда он начнёт убивать богатырей, то навсегда станет их врагом.

— Что ж, воля твоя, Ратмир. Может ты и прав.

Глава 9. Силки для Змея

В тот день Никиту разбудили ни свет, ни заря. Его срочно разыскивал Василий Колчан. Делать было нечего, и Кожемяка, протирая глаза, отправился в указанном направлении. Здесь стояло несколько человек рядом со своими лошадьми, и один из них — сам Василий. Никита узнал всех, так как здесь были многие из тех, кого он недавно наказал за трусость. И лишь один человек в этой компании не был ему знаком. При нём не было ни кольчуги, ни оружия, одет он был в какую-то рванину, заросший грязной бородой, с длинными волосами. Он больше напоминал своим видом разбойника, чем простого крестьянина.

— Кто это такой? — спросил Никита у Василия.

— Враг нашего врага. Он называет себя Синегуб — голова местных разбойников. Мы уговорили его прийти на встречу с тобой.

— Господи, в такую рань, Вася. Зачем ты его притащил?

— Ты сам говорил, что мы должны пользоваться помощью местных. А местные разбойники чем хуже простых земледельцев? Мы поймали одного из них и уговорили привести нас к голове.

— Ну ладно, Синегуб, здравствовать тебе.

— Будь здоров, богатырь, — отвечал разбойник.

— Помнишь тех богатырей, что приходили до нас?

— Помню, и ничего хорошего наша земля от них не видела. У землепашцев скот и хлеб забрали себе на прокормку. И вообще, со всеми обращались как со скотом.

— Ну, это они зря. Оттого и пропали они на вашей земле. Но мы так делать не будем. Мы пришли, чтобы вас освободить от гнёта проклятого Змея. Скажи мне, Синегуб, хорошо ли вашим людям живётся при власти Змея Горыныча?

— Плохо, — отвечал разбойник, — Как он пришёл, так сразу обобрал всех, чтобы обустроить свой посад, будь он не ладен. Мы все слёзно молили богов, чтобы они избавили нас от него.

— И ваши боги не помогли вам. Зато другой бог пришёл к вам на помощь, он прислал нас, — торжественно произнёс Никита. — Скажи всем пахарям, Синегуб, чтобы не платили дань Змею Горынычу и вообще никому не платили. Теперь вы снова свободны. Придут к вам по суше или приплывут по воде, отказывайтесь платить и зовите меня на помощь.

— Хорошо, всё передам, богатырь, — радостно отозвался Синегуб, — ежели кто за данью придёт, того я сам прирежу. А что за бог прислал вас? Назови мне его имя, чтобы мы могли молиться ему.

— Его называют Христос. Я научу вас, как молиться ему. А теперь скажи, Синегуб, у вас собаки есть?

— Собаки? Какие собаки?

— Обычные сторожевые псы, чтобы охранять нас по ночам.

— Найдём.

И вскоре разбойники действительно привели богатырям несколько огромных и чутких псов, которые почувствовали бы приближение любого врага. С такой охраной можно было не бояться внезапного нападения врага, и богатырям теперь спалось спокойнее. А через три дня они уже увидели вдали стены Змейгорода, они были почти у цели, расположились на привал перед решающим рывком.

Никита собрал у себя всех сотников для совета.

— Главное, не паниковать, — наставлял он их, — он попытается напугать нас всякими своими трюками, может быть, нам дадут бой. Но преимущество на нашей стороне. Главное, не останавливать приступ, что бы ни случилось — идти единым строем.

— Никита, — послышался голос одного из дозорных лазутчиков, — они выходят из города. Они хотят дать бой.

— Неужели? Отлично, все на позиции.

Вместе с дозорным Никита отправился на небольшой холм и оттуда увидел, что тот не солгал. Большое войско под знаменем с изображением пожирающего самого себя змея шло прямо на них.

— Значит, решил не отсиживаться, а взять нас наскоком, — произнёс Никита, — ну что ж, попробуй, сукин сын.

И он дал сигнал всем готовиться к бою. Вскоре войско богатырей уже построилось и уверенно направилось навстречу врагу. Два войска приближались друг к другу, и от их шагов дрожала земля. Вдруг змейгородское войско остановилось, и от него отделились три всадника.

— Уже интересно, — заговорил Никита, — всем стоять! Микула, Николай, поедете со мной.

И они так же втроём верхом выехали вперёд.

— Кто из вас называет себя Змеем Горынычем? — спрашивал Кожемяка, когда они ещё даже не подъехали к переговорщикам.

— Ты ищешь того, в ком оставил своё копьё намедни? — крикнул ему в ответ Ратмир, — так знай, это я.

— Неплохо выглядишь для ползучей твари, — бросил ему в лицо Никита, — готов умереть от моего меча?

— Ты ещё можешь поднимать меч, старик?

— Хочешь проверить?

— Хочу, но не сейчас. В бою я найду тебя, будь уверен, а сейчас у нас переговоры.

— О чём мне с тобой говорить? — язвил Никита.

— Я знаю, ты чтишь богов и знаешь много о чарах. И ты должен понимать, что, идя против меня, ты идёшь и против богов.

— Ты идёшь против богов похлеще моего. Так что, может, это они меня прислали, чтобы разобраться с тобой? Честно говоря, я удивлён, что Симаргл доверил такую силу мальчишке. В молодости все такие необузданные.

— Мне не нужно обуздывать свою силу. Когда я принимаю облик Змея, моим телом руководит Симаргл, а я лишь помогаю ему в этом. Но Симаргл дал мне эту силу не для того, чтобы сражаться против богатырей. И я не хочу проливать благородную кровь.

— А зачем Симаргл дал тебе эту силу? — не понимал Никита.

— А зачем вообще чары оборотня?

— Они делают чародея менее уязвимым, но и менее управляемым. Звериная сила и животные слабости.

— Нет, зачем эти чары вообще придумали?

— Чтобы…— задумался Кожемяка, — чтобы убивать упырей.

— Вот именно.

— Ты хочешь насмешить меня, Змей? Чтобы такое могущественное существо как Симаргл воспользовалось помощью такого как ты в борьбе с упырями? Ты же полукровка, у тебя молоко на губах не обсохло.

Ратмир сжал челюсти, но смог сдержаться.

— Упырей больше, чем ты думаешь, — отвечал он Кожемяке, — Именно для защиты от них я стал правителем Змейгорода. Я не хочу войны против Новгорода.

— Ты убивал богатырей.

— Я защищался. Упыри убили гораздо больше богатырей. Они перебили отряд Олега Медведя и многих сделали упырями. Тогда только я спас людей от нашествия вурдалаков.

— Хочешь сказать, не ты убил тех богатырей, Змей?

— Нет, не я. Я был один из этих богатырей и сражался против колдунов, но потом мне и самому пришлось стать чародеем. Сам Симаргл возложил на меня эту миссию.

— Как бы то ни было, Змей, я всё равно не отступлюсь. Я никогда не отступаю. Или ты хочешь, чтобы я ушёл, и чтобы все нарекли Никиту Кожемяку трусом? Нет, не бывать этому.

— Я предлагаю тебе мир, во имя сохранения жизней твоих людей. И прошу у тебя помощи в борьбе с упырями. А если не можешь помочь, то хотя бы не мешай. Я обещаю исправно платить дань Новгороду и не притеснять на своей земле христианскую веру.

— Нет. Я пришёл сюда за победой. Если ты хочешь мира со мной, тогда впусти меня и моё войско в город. Нет? Тогда готовься к бою.

И с этими словами Никита развернул коня и вместе со своими спутниками вернулся к своему войску.

— Почему ты отказался от мира? — возмутился Микула.

— Мира с этим сосунком? Он боится нас, лишь нелепая ошибка помогла ему победить Хотена. А мир — это всего лишь уловка, чтобы потянуть время. Он не собирается заключать с нами мира.

— А ведь мне его лицо знакомо, где-то я его видел.

И вот два войска вновь двинулись навстречу друг другу. Ратмир был в своём человеческом обличии, так как должен был обладать здравым рассудком, чтобы руководить ходом сражения. Войско змейгородцев было намного меньше числом, но вооружено он было не хуже, чем войско богатырей. Такие же кольчуги, щиты, копья, мечи и палицы. Первыми в бой шли, конечно, копьеносцы. Они почти бегом наскакали друг на друга, как две встречных морских волны, и десятки тел были проткнуты копьями насмерть или ранены. Лишь не многим щиты помогли защититься от ударов, и эти не многие тут же побросали копья и выхватили мечи. А им на помощь шла уже подмога с мечами и палицами. Никита и Ратмир наблюдали за всем издалека, а Микула со своими богатырями стоял в стороне и ожидал лишь приказа к атаке. Так же выжидали и колдуны и в бою участия не принимали. Это были элитные силы обеих сторон, и использовать их можно было только в нужный, решающий момент. Правильное их появление в бою могло изменить весь ход сражения. Пока же силы были равны, ни один противник не уступал другому, все стояли насмерть и беспощадно убивали врагов своих. Наверняка, сложно было сохранять хладнокровие, наблюдая за этой кровавой мясорубкой. Никола Северянин хоть и не раз уже бывал в бою, и то ужаснулся этому зрелищу. Сам он был уже в самой гуще сватки, кольчуга его была перепачкана кровью, на щите мотался кусок чьей-то плоти. Николай всё время с тревогой поглядывал на место, где стоял Змей, и, возможно, от того, что всё время отвлекался, он не заметил летящего в него копья. Копьё поразило его прямо в бедро, хоть и прошло вскользь. Страшная боль тут же сковала его правую ногу. Стоять стало невероятно больно, и Николай упал на землю. Теперь он не мог сражаться, не мог стоять на ногах и пополз к своим. Борису Шапкину повезло и того меньше. Он со своим отрядом шёл впереди и принял весь основной удар на себя. Копьё врага лишь слегка оцарапало его рёбра. Борис взялся за меч и бросился на врага. Он встретился взглядом с каким-то змейгородцем, а затем их клиники со звоном ударились друг о друга. Противник явно уступал Борису и в искусности, и в опыте, но Борис был ранен, бок у него ужасно болел и мешал ему двигаться, отчего он терял кровь и силы. А враг его, словно чувствуя это, всё напирал, неистово размахивая своим мечом. С каждым ударом лезвие его меча всё ближе подходило к телу Бориса, пока не проскользнуло по его ноге в области ляжки. Резкая боль пронзила богатыря, и он атаковал уже не произвольно, спонтанно, ударил щитом по лицу язычника, сбив его с ног. В следующее мгновение Борис добил его. Но теперь нужно было уходить, его отряд выполнил свою задачу, продержался столько, сколько было нужно, теперь необходимо было уступить позиции другим богатырям. И Борис отдал команду отходить в тыл, а сам, хромая на одну ногу, заковылял в обратную сторону. Весь его отряд обогнал его, он же шёл позади всех, истекая кровью, и почти добрался до безопасного места, как прямо через его грудь прошло вражеское копьё и, воткнувшись в землю, приковало к ней и витязя. Так и осталось мёртвое тело богатыря висеть на этом копье.

Никита велел держать строй и не отступать ни на шаг, он чего-то выжидал. Одна сотня за другой возвращались в тыл, и на их место в бой тут же вступали другие. И вот силы змейгородцев стали иссякать, а у врага было ещё много свежих сил. Пафнутий всё это время стоял в одном ряду с колдунами, рядом с Захаром и с тревогой наблюдал за ходом сражения. В глубине души он надеялся, что ему не придётся вступить в бой, а если и придётся, то в шлеме и кольчуге богатыри его не узнают. Змейгородцы проигрывали, и Пафнутий, затаив от страха дыхание, наблюдал за триумфом богатырей.

— Думаю, он уже достаточно измотан, — заговорил, наконец, Ратмир, обращаясь к колдунам. — Пора и нам показать, на что мы способны. В атаку!

И чародеи вместе со Змеем рванули вперёд. Пафнутий бежал вместе с ними, лицо его было искажено гримасой ужаса, смешанного с гневом. Колдуны без труда разбили первую сотню богатырей. Ратмир лично заколол одного богатыря и теперь снова почувствовал ту страшную жажду крови, что всегда появлялась перед превращением в Змея. Каждый раз его обращение в Змея походило на приступ безумия. Оно всегда было внезапным, и Ратмир не был уверен, что может полностью контролировать процесс. Богатыри тщетно пытались одолеть чародеев, те вытягивали из них силу и жестоко убивали. А Ратмир, с трудом сдерживая своё превращение, всё посматривал на Никиту Кожемяку, желая добраться до него.

— Они сейчас всех перебьют, — не выдержал Микула Селянинович.

— Ещё рано, подожди, — отвечал Никита.

— Чего мы ждём? Я не понимаю.

Но Никита не отвечал. Он не сводил глаз с Ратмира и словно специально стоял на возвышении и вызывал Змея на бой. Колдуны прорывались всё ближе и ближе к командиру богатырей. Змей рубил во все стороны, никто не мог остановить его. Каждый, кто попадался ему на пути, оказывался либо ранен, либо убит.

— Он наш, окружай его, — произнёс наконец Никита, а сам вдруг принялся убегать. Ратмир гнался за ним, а следом шли его колдуны. Микула со своим отрядом стал обходить их сзади.

— Пафнутий! — послышался вдруг знакомый голос. Колдун обернулся и увидел одного из тех богатырей, что едва не были убиты им в Новгороде. Теперь они направлялись к нему.

— Ах ты, сучий сын! — кричали он, всё приближаясь к изменнику. Сомнений не было, он решил разделаться с Пафнутием, и не успокоится, пока не осуществит свой замысел. Богатыри были повсюду, они атаковали со всех сторон, они окружали. Колдуны попали в кольцо и уже не могли никуда двигаться, а Ратмир лицом к лицу столкнулся с Микулой Селяниновичем. Их мечи встретились друг с другом, и Змей отступил, не выдержав силы удара. Только сейчас он понял, что попал в ловушку, что их вот-вот окружат.

— Пафнутий, куда же ты? — кричали богатыри убегающем от них колдуну. Ещё немного, и кольцо сожмётся. Микула настойчиво атаковал Ратмира, и не выпускал его из виду. Казалось, щит чародея вот-вот расколется пополам, а сам он рухнет на землю. Пафнутий отчаянно старался отбиться, отступать было уже некуда. Он проклинал всё на свете за то, что теперь должен был вот так глупо погибнуть у стен Змейгорода. Богатырь, напавший на него, сражался более искусно и отражал все атаки старого колдуна.

— Что, думал, сбежишь, и мы тебя не достанем? Ну уж нет.

— Всеволод, — окликнул вдруг богатыря Никита, когда Пафнутий уже совсем ослаб, — не смей убивать его, его нужно взять живым. Слышишь меня, живым!

Всеволод отвлёкся и на мгновение растерялся, колдун воспользовался этим моментом, чтобы нанести удар. Пафнутий подобрал лежащее на земле копьё и что есть сил набросился на богатыря. Тот даже не успел закрыться щитом, копьё проткнуло его в живот.

— Вот сучий сын, — злобно проговорил лишь он, и в следующее мгновение Пафнутий отшвырнул его тело на землю. Почти в этот же момент колдуны прорвали кольцо богатырей и принялись отступать к городу.

— Прости, убью тебя в другой раз, — сказал лишь Ратмир Микуле и помчался вслед за колдунами. За ними потянулись и остальные змейгородцы. Богатыри преследовали их до самых ворот, а потому небольшую группу горожан пришлось оставить снаружи на растерзание врагу. К своему отчаянию, Пафнутий оказался среди них. Когда навесной мост у ворот стал подниматься, колдун в отчаянии подпрыгнул и схватился за него. Но всё было напрасно, сил не хватило, и Пафнутий вместе с ещё тремя воинами рухнул прямо в ров. Оставалось лишь молиться, что его здесь не заметят. Наверху в самом разгаре была схватка. Богатыри не брали пленных, они истребляли всех без всякой жалости, а ведь среди этих воинов были и христиане. Когда же расправа закончилась, и последние окровавленные трупы рухнули в ров, появился и Никита. Перепачканное в крови лицо исказилось в зловещей улыбке.

— Пафнутий, иди сюда.

— Нет! — в страхе прокричал колдун, но богатыри уже спустились в ров, чтобы взять его живым.

Ратмир лишь за городскими стенами заметил, что сбоку кольчуга у него разрезана и залита кровью. Ударь Микула чуть левее, и рана была бы смертельной.

— Ты бал прав, — сказал богатырь тогда Никите, — это лишь слабый мальчишка. Мы легко справимся с ним.

Глава 10. Осада

Уже много месяцев шла осада Змейгорода. Богатыри не подходили близко к стенам города, а стали войском в стороне, за холмом. Они пытались контролировать все передвижения в город и из города. Купцов останавливали и не пускали сюда торговать. Давали им проехать, только если не находили у них ничего съестного. Под видом купцов не редко выезжали и простые горожане, и колдуны, которые отправлялись собирать дань и пропитание. Но здесь помогал Синегуб, который подбивал крестьян не платить дань и вешал всех сборщиков податей. И всё же, как-то в Змейгород попадала провизия, через потайные ходы, богатырям не известные. К тому же, город, стоящий на реке мог ещё заниматься рыболовством и какое-то время жить этим. Колдуны и волхвы, знающие потайные ходы, на свой страх выбирались из-за городских стен на охоту. А по ночам на охоту вылетал Змей Горыныч. Он был осторожен, убивал несколько человек и улетал. В серьёзные сражения он не ввязывался, но то, что он вытворял, повергало всех в ужас. Запах горящей человеческой плоти преследовал витязей по ночам. И страшнее всего было не погибнуть, а выжить в схватке со Змеем. Ужасные ожоги покрывали тело выживших, плоть их навсегда была обезображена, как и лица. Иные умирали мучительной смертью от заражения. Собаки, охранявшие лагерь богатырей, чутко реагировали на приближение опасности, поэтому потери удавалось минимизировать, но даже от таких малых потерь ужаса было столько, что воины начинали терять боевой дух. И лишь Никита сохранял спокойствие. Он снова и снова отправлял людей на смерть. И это зрелище множества бессмысленных и страшных смертей в конце концов пошатнуло даже крепкие нервы Микулы Селяниновича.

— Так больше продолжаться не может, — говорил он Никите, — мы погибнем здесь. Глупо и бесславно.

— Вся наша жизнь глупа и бесславна, — отвечал лишь Никита.

— Ты хочешь победить? Тебе не победить, Никита. Они сильнее нас.

— Не всегда побеждает самый сильный.

— Что ты этим хочешь сказать? — недоумевал Микула.

— Возможно, ты прав, Микула, и Змей Горыныч убьёт всех нас. Возможно. Но, возможно и другое. Ты видел его в человеческом облике. Он — человек. И ты был прав, он — слабый мальчишка. Лишь когда он становится Змеем, он не знает жалости. Когда он принимает человеческий облик, он чувствует всё человеческое. Он был богатырём, он один из нас, и однажды его сердце не выдержит, он не сможет больше убивать своих братьев так жестоко, так бесславно, как сказал ты. В нём ещё много человеческого, много сочувствия к нам, и это сочувствие его погубит.

— Так в этом твой план? — возмутился богатырь Микула, — приносить нас понемногу в жертву, пока в нём не проснётся сочувствие, и он больше не сможет убивать? А ты, Никита, испытываешь сочувствие к своим братьям?

В ответ Никита окинул его полным удивления взглядом.

— Сочувствие? Каждый день я могу умереть и сам от лап Змея. Возможно, даже в эту ночь меня не станет. Но моя жизнь ничего не стоит. Я видел много смертей, я не боюсь смерти. Знаешь, в чём моё преимущество перед Змеем? Мне нечего терять. Я потерял всё, что мог. Свою семью, своих родных, друзей, с которыми начинал. Да, я завёл новую семью, но боль от утраты это не заглушило. Меня изгнали из Новгорода и вот-вот хотят отлучить от церкви. Я хочу умереть до того, как это сделают. Пока Бог ещё может меня простить. И всех нас.

— Это безумие, это самоубийство.

— Возможно. Но в глубине души ты, Микула, хочешь того же, что я, поэтому и пошёл со мной.

Единственной отрадой за последний месяц для Никиты был Пафнутий. Уже месяц колдун находился в плену у богатырей, и он всё ещё оставался жив. Почти каждый день Никита посещал его и повергал побоям и унижениям. Так случилось и сейчас, после беседы с Микулой. Пафнутий жил в яме рядом с шатром Никиты, и потому постоянно был грязный и пах мочой. Его достали из ямы по приказу воеводы.

— Ты ещё жив? — сделал вид, что удивился, Никита.

— Я смотрю, ты пока тоже, — отвечал ему колдун.

В ответ он получил сильный подзатыльник и свалился на землю под всеобщий хохот.

— И почему я не убил тебя тогда, много лет? — повторял уже в который раз Никита, — зачем столько лет сохранял тебе жизнь?

— Всё очень просто, ты боялся мести колдунов.

— Я боялся не за себя, а за свою семью. А теперь все колдуны здесь. Можно прихлопнуть их всех разом. Твоих друзей и родственников. Так что выходит, что теперь ты мне не нужен, Пафнутий. Пора уже с тобой разделаться.

И Никита взял свой меч из булатной стали. Колдун теперь потерял свой облик, издевательства над ним не доставляли никакого удовольствия.

— Постой! — вскрикнул Пафнутий, — я ещё могу быть тебе полезен. Если кого-то нужно будет послать на переговоры. Кого ты пошлёшь? Змей прикончит любого.

— О чём мне с ним говорить? Я хочу, чтобы он сдох, нам не о чем говорить.

— Только я могу уговорить его сдаться, — настаивал на своём колдун, — отправь меня в Змейгород, и скоро город будет твоим.

В ответ Никита лишь рассмеялся, а вместе с ним и прочие богатыри. Но смех их был не долгим. В этой войне они почти разучились смеяться. Тогда Никита не убил Пафнутия, а ночью на богатырей снова напал Змей.

— Эх, если бы знать наперёд, на кого он нападёт, можно было бы устроить ему засаду, — твердил поутру Никита.

— Это можно легко устроить, — отвечал ему Микула, — для этого кто-то из нас должен послужить приманкой. Нужно передать Змею послание. Используем Пафнутия.

И в этот же день Пафнутий был отпущен на свободу. Он шёл, не оглядываясь, до самых городских ворот. Колдун молился, чтобы его впустили, и вскоре ворота действительно открылись, и надо рвом опустился навесной мост.

Никита же принялся разыскивать Николу Северянина, чтобы потолковать с ним наедине.

— Расскажи мне про Евпатия, — велел он, когда убедился, что их никто не слышит, — как он попал к Змею?

— Я же уже рассказывал, Никита.

— Расскажи ещё раз. Почему Змей пощадил его? Мог ли Евпатий занять сторону Змея?

— Ты плохо знаешь Евпатия. Вместе с богатырями он пережил осаду Новгорода. Он хорошо себя показал после твоего ухода. Ни один чародей пал от его руки. Бил он и упырей. В бою под Змейгородом он не знал пощады к врагам, на моих глазах он разрубил двоих. А почему ты спрашиваешь? Тебе что-то известно о нём?

— Кое-что известно. Поговаривают, что принял он от Змея Горыныча служение, что служит ему верой и правдой, что помощи нам от него можно не ждать.

— Кто говорит? Я уверен, что это дурные слухи. Если бы я мог связаться с Евпатием, я бы уговорил его помочь нам. Но это совершенно невозможно, ведь он — пленник.

— А если я скажу, что знаю купца, который может связать тебя с ним. Ты сможешь уговорить Евпатий провести тебя в город? Ты бы рискнул пойти с Евпатием?

— Откуда ты знаешь этого купца?

— Не важно. Я знаю много купцов. Главное, что он связан с Евпатием. Он может провести тебя в Змейгород на торговой лодке. А там Евпатий тебя спрячет, если ты ему доверяешь. Ну что, пойдёшь?

— Ты — воевода. Если ты прикажешь мне, я всё сделаю.

— Тогда готовь людей, сегодня ночью ты пройдёшь в город, — говорил Никита, разглядывая небосвод, — эх, что-то тучи сгущаются, видимо, будет гроза.

— Гроза? — ужаснулся Николай.

— Ты что, грозы боишься? — усмехнулся Никита.

— Боюсь того, что может за ней последовать. В прошлый раз, когда Змей нас разбил, тоже была гроза. Это его стихия.

— Полагаешь, что Змей хочет опять напасть на нас? Что ж, тем хуже для него. Позови ко мне Микулу.

Пафнутий же по прибытии в город отправился прямо к посаднику. Ратмир согласился принять его. Вид его был усталый, даже измученный. Видимо, расчёт Никиты оправдывал себя, и Змей начинал сдавать. Вид умирающих богатырей преследовал его.

— Почему богатыри отпустили тебя? — сухо спросил он у колдуна.

Пафнутий замешкался, страх исказил его лицо, но всё же заговорил:

— Они отпустили меня, чтобы я мог передать тебе послание.

— Какое послание? Ну же, говори!

— Я не знаю, что имел в виду Никита. Он говорил про какую-то Милану, жену Путяты. Он грозился расправиться с ней, если ты не сдашься ему лично.

— Этот лиходей возомнил, что сможет навредить жене тысяцкого? — усмехнулся лишь в ответ владыка, но усмехнулся больше через силу, Пафнутий заметил, как он побледнел.

— Он сможет, — уверенно отвечал колдун, — в Новгороде ещё много верных ему людей, они мечтают о его возвращении в Людин Конец. К тому же, Путята, как и Вольга, не ждут от Никиты зла, они считают, что он — их человек. В прежние времена Кожемяка уже похищал знатных девиц, и никто не мог….

— Замолчи! — прокричал Ратмир, теперь лицо его исказилось в гримасе боли. Милана. Давно угасшая страсть, женщина, которая так и не принадлежала ему до конца. Ратмир ненавидел её, и всё же, слова гостя причинили ему страшную боль.

— Он хочет, чтобы я лично сдался ему и отдал ему город?

— Да, владыка, — старался не смотреть ему в глаза Пафнутий, — он обещал сохранить тебе жизнь.

— Больше он ничего мне не передавал?

— Ничего, владыка.

— Тогда ступай.

Пафнутий вышел спиной вперёд, каждую секунду ожидая от посадника вспышки ярости. И лишь когда покинул избу, то смог облегчённо вздохнуть. В это время гнев в душе Ратмира сменялся исступлением, которое сменялось гневом. «Я люблю тебя», — раздавались у него в голове слова Миланы. Её голубые глаза были прекраснее неба, её улыбка грела сердце. «Нет, она жена Путяты, она предала меня», — злился Ратмир. Но другой голос внутри него говорил: «Она спасла тебя. Она всего лишь женщина, и как бы умна она не была, она всё равно бы сделала так, как велит ей её брат — князь. Её нельзя ни в чём винить. В том, что случилось, виноват он, а также христиане, захватившие умы людей». И снова ненависть поднималась в душе Ратмира. Он ненавидел христиан, готов был уничтожить каждого богатыря, идти на них войной. И его чувства вызывали бурю, небо стало заволакивать тёмными тучами. Ратмир готовился к бою.

Горожане заметили резкую перемену в погоде, а те, что были чародеями, поняли и её источник. Вскоре в избу Ратмира, опираясь сморщенной рукой о свой посох, вошёл старый волхв Доброслав.

— Твоя аура вся полыхает, — заговорил он хриплым голосом, — ты хочешь напасть на богатырей?

— Сегодня всё решится, Доброслав, — отвечал Ратмир не своим, полным скорби, но твёрдым голосом, глаза его были уже зелёные — или я, или они.

— Ты приносишь себя в жертву? Но ради чего?

— Ради…. Ради Неё. Они теперь знают, кто я, они грозятся убить княжну Милану, если я лично не сдамся им. Теперь из меня плохой посадник, Доброслав, они знают, в чём моя слабость. И у меня теперь есть только один выход — убить Никиту Кожемяку. Я уже оправился от ранения, я снова могу сражаться. Если я убью его, он не сможет убить Её, некому будет играть на моей слабости. А если я погибну, то им некого будет шантажировать, и город опять только выиграет от этого.

— Но также нельзя, Ратмир. А если он просто дурачит тебя?

— Нет, Доброслав. Никита уже убивал женщин и детей. Он пойдёт на всё ради победы, я его знаю. Прежде, чем я уйду, я хочу кое о чём попросить тебя. Моя жена беременна, она родит мне сына. Я знаю, она носит в себе именно мальчика. Если я погибну, я хочу, чтобы вы назвали его Айратом, и чтобы он стал посадником в этом городе. Он будет ещё сильнее меня, я об этом позабочусь, а ты — Доброслав, заменишь ему отца. Ты будешь править, пока он не станет мужчиной.

— Без тебя я не справлюсь, Ратмир, колдуны не станут меня слушать.

Ветер всё усиливался и уже дул в окна, отчего становилось очень холодно.

— Ты прав, Доброслав. До того, как Айрат родится, ему не должны навредить. Ты должен увезти мою жену. Возьми самых верных людей, и как только стемнеет, уезжайте. Когда Айрат родиться, все увидят в нём силу и признают своего будущего вождя, признают в нём чародея. До той поры он должен быть в безопасности.

— И куда мы пойдём? Мы в ловушке, нам некуда идти.

— Есть одно место, люди считают его проклятым и туда не заходят, а чародеев там не было уже много лет. Это Сорочинская гора. Там жил мой отец — чародей Вышеслав, жили и другие чародеи-оружейники, пока богатыри не разорили их поселение и не уничтожили всё оружие.

— Туда не спроста боятся заходить и чародеи, — возразил Доброслав, — говорят, там до сих пор бродит дух Сорочинского Мастера. Лучшего оружейника, чем он, чародеи ещё не знали.

— Да, ты говорил. Но другого выхода нет. Я был на этой горе. Там есть пещеры, в них многие смогут скрыться. Сегодня же с наступлением темноты отправляйся туда с моей женой и моим сыном, возьми с собой сундук сокровищ.

— Хорошо, Ратмир, я сделаю, как ты хочешь. Но если начнётся бой, постарайся…постарайся выжить.

— Я постараюсь, — выдавил из себя улыбку Ратмир.

Ночь приближалась, но тьма раньше обычного заволокла небо, свинцовые тучи скрыли от людских глаз свет уходящего солнца. Близилась настоящая буря. Никита вглядывался в небо в надежде увидеть что-либо, но с каждым разом видел всё меньше, наконец, уже не стало видно ничего. Воины полностью оказались во власти тьмы, но решимости взять город сегодня у их вождя нисколько не поубавилось. Закапал холодный дождь. Никита всё ждал, сжав в руке острый чародейский клинок. И вот небо раскололось пополам яркой вспышкой молнии, а затем затрещало по швам. Этот треск перерос в невообразимый грохот, от которого, казалось, сотрясается земля и вот-вот проснутся мёртвые. Но что такое? Капли дождя словно становились тяжелее, они тянули к земле. Богатырям стало трудно перемещаться, и лишь Никита не поддавался действию этих чар. И вот ещё одна вспышка молнии, а затем дикий крик боли и вопли ужаса. На глазах у богатырей один из их товарищей заполыхал, в него ударила молния. Он вспыхнул, а в следующее мгновение был уже мёртв и лежал на земле, объятый пламенем.

— Никита! — послышался голос Бориса Шапкина, с трудом пробирающегося через дождь,— неужели это он, неужели это Змей сотворил такое?¶— Это он, Борис, приготовься, это только начало. Позови ко мне Василия!

И вот снова вспыхнула молния. Никита увидел в небе силуэт летящего светящегося змея с тремя головами. В этот раз молния угодила не в человека, а в повозку. Лошади воспламенились и с дикими криками бросились прочь, давя всё на своём пути. Богатыри чувствовали тяжесть от капель дождя, они закрывались щитами, а в это время то тут, то там раздавались отчаянные крики, и время от времени кто-то погибал от молнии, от огня или от когтей и зубов свирепого Змея Горыныча.

— Никита, он же всех перебьёт, надо что-то делать, — неистовствовал подошедший Василий Колчан.

— Будь со мной рядом, он сам придёт к нам, он знает меня в лицо, он захочет меня убить, уже скоро. Уже скоро.

Никита не сходил с места и во время вспышки молнии больше походил на каменную статую. С холодным равнодушием он наблюдал за смертью своих товарищей и ждал, когда Змей, наконец, подберётся и к нему. Борис же лишь дивился его спокойствию и держал щит над головой, защищаясь от дождя. Но вот очередная продолжительная вспышка молнии осветила шершавое тело с тремя головами и окровавленными зубами. И одна из этих голов повернулась в их сторону. Затем снова наступила тьма. Василий закрыл щитом грудь как раз в тот момент, когда в него направилась струя огня. Пламя лишь слегка обожгло его руки, от огня загорелись факелы Сигвата и Дьярви, которые, как оказалось, сидели рядом, в засаде. На свету стал виден трёхголовый змей, запутавшийся в рыболовных сетях. Он неистово пытался вырваться из западни, плевался огнём, дёргался и извивался, но братья-варяги крепко держали его и не давали улететь.

— Попался, выродок! — закричал Никита и изо всех сил размахнулся мечом и ударил по шее Змею. Голова зверя упала на землю, и в следующее мгновение все услышали дикий рёв, похожий на стон раненного медведя, но в то же время и на крик дикой, не человеческой ярости. Змей стал ещё сильнее биться в сетях и вырываться наружу.

— Держите его, держите! — кричал Никита, и в это мгновение молния ударила в землю, прямо в Бориса Шапкина, стоящего между воеводой и Дьярви. Оба богатыря разлетелись в разные стороны, пламенеющее тело Бориса рухнуло на землю, а меч Никиты упал на землю. Василий с невероятной скоростью кувыркнулся на земле и ухватился руками за сеть. Теперь только он и Сигват держали Змея. Только здесь Василий осознал свою ошибку — он оставил на земле свой щит. Но было уже поздно, и обе его руки были заняты. Ужасная пасть, полная огня уже поворачивалась в его сторону. Выхода не было, Василий изо всех сил закричал и побежал прямо навстречу струе огня. Страшная боль охватила всё его тело, особенно лицо, но богатырь был одержим целью, и, полыхая огнём, он опустил-таки свою секиру на шею Змею. Но голова врага не упала на землю, Змей был лишь ранен и перестал испускать огонь этой головой. Василий тут же повалился на землю и стал кататься в грязи. Грязь въедалась в его тело, прорастала в его изуродованное лицо, в глаза…. Богатырь не знал, ослеп он или ещё способен видеть, глаза его были залеплены грязью, а кругом был мрак. Почти тут же после того, как Василий упал, Змей вырвался и полетел вверх. Он снова был свободен, хоть на нём ещё и были обгоревшие сети. Змей ещё мог сражаться, хоть у него осталась лишь одна полноценная голова. Богатырей оставалось совсем немного, но их было меньше, чем должно было быть. Где Микула Селянинович с его отрядом? Только эта мысль посетила Змея, как он увидел пламя, поднимающееся из города. Змейгород горел, в городе шло сражение, враги были уже там. Никита Кожемяка провёл Змея, он не собирался ждать, что враг сдастся, всё это было лишь уловкой. Никто бы и не подумал, что Никита доверит взятие города кому-то другому, в то время как сам будет отвлекать врага. Змей тоже счёл Кожемяку слишком тщеславным и просчитался, богатырь перехитрил его. Змей тут же помчался в сторону Змейгорода. Он чувствовал, как теряет силы, и когда добрался до высокой крепости и снова обернулся человеком, то тут же свалился на пол. С улицы доносились крики, сомнений не было, там шло сражение. Дома полыхали, и скоро, видимо, должен был заполыхать и высокий кремль, укрывающий посадника. Ратмир не помнил, сколько он провалялся здесь на полу, лишённый сил. Он не мог ни о чём думать, в мыслях у него были только его жена и сын, которые спаслись в самый последний момент. Наконец, дверь открылась. Враги или друзья? Ратмир приподнял голову и увидел колдуна Захара. Тот был весь растрёпан и перепачкан в крови, но ещё жив.

— Владыка, — подбежал он к Ратмиру, поднимая его на ноги, — все пропало, нас предали, враги пробираются через городские ворота.

— Это Пафнутий, — произнёс Змей, усаживаясь на свою постель, — это он нас предал. Он не сказал мне, что Никита Кожемяка тоже обладает чародейской силой.

— Кто бы то ни был, скоро они захватят город. Пойдём, владыка, ты нужен нам, помоги нам справиться с ними. Я распорядился выводить христиан. Это они открыли ворота. Прикажи нам, и мы начнём убивать заложников.

— Нет, Захар, я запрещаю вам это делать. Пусть живут, я не убиваю безоружных. К тому же, я слишком слаб. Я больше не могу сегодня превращаться в Змея. Нас перехитрили, и теперь разумнее всего для нас — покинуть город.

— Покинуть город? Но куда мы пойдём?

— Туда же, куда Доброслав увёз мою жену, на Сорочинскую гору. Там мы пересидим, наберёмся сил, а затем вернёмся и отомстим нашим врагам. Пускай богатыри берут город, стены не защитят их от того, кто может летать. Но пока они ещё не здесь, у нас есть время уйти через потайной ход, простых людей мы брать с собой не будет, только чародеев.

И Захар вывел Ратмира на улицу и уложил в повозку. Что было дальше, владыка помнил очень плохо, его разум отключался и отказывался ему служить. Лишь вспышками к нему возвращалось сознание, и тогда он видел картину страшных разорений. Все его труды, все старания его людей беспощадно уничтожались, люди лежали израненные на земле в неестественных позах. В следующем пробуждении Ратмир уже видел, как они покидали город через потайной ход. Здесь были только чародеи, как он и приказал. Затем Ратмир пришёл в себя, когда стены города были уже далеко позади, были едва видны во тьме и теперь бесконечно далеки и бесконечно чужды ему. И, наконец, силы окончательно покинули чародея, и он снова лишился чувств.

Глава 11. Свежие раны

Утром Змейгород выглядел ещё ужаснее, чем ночью. Чёрные обгоревшие избы, затушенные дождём дымящиеся горы пепла и изуродованные мёртвые тела на всех улицах. Порой трудно было даже отличить, принадлежал труп женщине или мужчине. На такой жаре мёртвые тела быстро начали смердеть, нужно было убрать их, но прошлая кровавая ночь в конец измотала богатырей. Нет занятия более утомительного, чем убийство. Воины выбились из сил, и кто где расположились на ночлег. Одни забрались прямо в чьи-то избы, другие толпой улеглись на полу в главной крепости — по большей части люди Микулы Селяниновича, остальные же забирались в амбары и сараи и засыпали рядом со скотом. Скот теперь спокойно расхаживал по городу. Исхудавшие коровы перешагивали через мёртвые тела своих собственных хозяев, обгоревшие куры и гуси были похожи на бегающие по грязи угольки, а лошади и кони неистово носились по улице, не даваясь никому в руки. Никита ночью расположился в покоях Змея Горыныча и проснулся только к обеду. Хромая на одну ногу, он спустился по лестнице в крепость, где в ряд, вплотную друг к другу лежало дюжины две богатырей. Здесь лежал и Дьярви, у которого после удара молнии парализовало половину тела, рука, нога и даже мышцы лица на правой стороне не слушались его, и потому богатырь был недвижим. А чуть подальше расположился и Василий Колчан, руки и ноги его были целы, но теперь его даже не узнала бы родная мать. Не было длинных волос на голове, ни усов, ни бороды, ни даже бровей и ресниц. Вместо этого было красное уродливое месиво, перепачканное грязью. Грязь забилась даже в глаза, и не понятно было, видит ли ещё что-то богатырь, или до конца дней будет блуждать во тьме. Его шея, грудь, кисти рук так же покрыты ожогами. Никита невольно остановился напротив своего товарища и с болью задержал на нём взгляд. И всё же, Борису Шапкину досталось ещё больше, хоть и ужасную участь его облегчила быстрая смерть от удара.

— Жаль, что меня не было рядом в тот момент, — послышался позади грубый бас Микулы Селяниновича.

— Да нет, ты был там, где должен был быть, — отозвался Никита. — Ты действовал так, как я тебе и велел, и потому мы взяли этого проклятый город. Я уже и не надеялся.

— Но какой ценой!

— По-другому было нельзя. Я понял, что, если мы пойдём на приступ, Змей захочет убить меня. А значит, у Николы Северянина появится шанс проникнуть в город и от лица убедить священника подняться против власти колдунов.

— Мы очень рисковали. А если бы Змей был в городе, когда нам открыли ворота? А что, если бы люди Евпатия помешали бы христианам?

-Людьми Евпатия занялся мой человек в городе, — захромал Никита на улицу,— тот же, что впустил в город Николу. Не беспокойся, они живы, им дали снотворное зелье. Думаю, они уже проснулись. Это было необходимо, чтобы поднять на восстание местных христиан. Мы победили, а это самое главное.

— Разве это победа? — возразил Микула, — Змей ушёл, его колдуны и волшебники тоже. Нет сомнений, что они вернуться.

— Ну что ж, мы будем ждать их. Год, два, сколько потребуется. А потом они придут, или мы изловим их.

— Ты хочешь остаться в Змейгороде? — удивился Микула, — но мы здесь погибнем с голоду. Из-за нас никто не ведёт со Змейгородом торговлю, никто не платит ему дань.

— Это всё поправимо. У меня есть знакомые среди новгородских купцов, на первое время они снабдят нас всем необходимым. Меня сейчас больше интересует, где Пафнутий. Ты ведь не тронул его?

— Мы схватили его, но я велел не убивать, распорядился его запереть. Многие богатыри хотели его смерти, и я тоже. Спроси у Николы Северянина, где он спрятал эту собаку.

Найти Николая было не просто, но всё же богатыри вскоре выполнили приказ воеводы и притащили ещё пьяного Северянина.

— Где Пафнутий? — спросил Никита.

— Пафнутий? — спросил Николай, будто не понимая, кто его спрашивает, — не волнуйся, этот пёс ещё жив.

Богатырь не был ранен, но кольчуга его была запачкана кровью. Первым делом после взятия города он отправился в винные погреба: только вино могло помочь ему избавиться от страха.

— Отведи меня кнему, — приказал Никита.

— Отведу, если дашь похмелиться.

И Никола в один момент встряхнулся и сбросился с себя руки держащих его богатырей. Откуда-то из складки штанов он достал наполовину пустую бутылку вина и принялся пить. Никита грубо вырвал у него бутылку, пролив часть вина.

— Всё потом, и пить и есть, — произнёс воевода, — сейчас веди меня к колдуну. А вы разбудите своих товарищей, хватит им дрыхнуть. Пусть забьют скот для еды, добудут кваса и уберут все эти трупы, а то уже смердит.

И Никита вместе с Николаем отправился на поиски Пафнутия. Везде они встречали спящих или уже проснувшихся богатырей, повсюду вонь и разруха.

— Ну, рассказывай, — произнёс Никита, не замедляя шага, так, что его полупьяному спутнику время от времени приходилось за ним бежать.

— Ты оказался прав, — отвечал Николай, — к сожалению, чутьё не обмануло тебя, и христиане охотно согласились перейти на нашу сторону. А что ты сделал с Евпатием и его людьми?

— С ним всё в порядке. Мой человек опоил их сонным зельем.

— Но почему ты сразу не сказал мне? — почти прокричал Николай и встал на пути у Никиты, — почему скрыл, что купец Зиновий — твой лазутчик? Я до самого конца не знал, кто твой человек, и откроют ли нам потайной ход или прикончат прямо возле стен города.

— Так было задумано, — спокойно отвечал воевода, — Если бы тебя схватили, если бы Змей не покинул бы в ту ночь город, скорее всего утром нам бы бросили твою голову и головы твоих людей. А перед этим вас как следует допросили бы и узнали всё, что нужно. Поэтому лучше, чтобы вы ничего не знали.

— Ты посылал меня на смерть?

— Я рисковал! И не только твоей жизнью, но и своей тоже. Взгляни, что они сделали с Василием Колчаном. Я даже не знаю, сможет ли он теперь видеть. Дьярви лежит недвижимый.

— Нужно было заключать мир. Это слишком дорогая цена.

— Она будет слишком дорогой, если мы не найдём Змея и не отомстим ему. А теперь, веди меня.

И они снова пошли вперёд, увязая сапогами в грязи и время от времени стряхивая её.

— Всё-таки, удача улыбается тебе, Никита, — проговорил Николай.

— Как не тяжело мне это признавать, но главную роль сыграл Микула, и сыграл её превосходно. Его богатыри — лучшие в моём войске.

— Ему тоже повезло. Волхвы не заметили его. А они, говорят, могут смотреть глазами сторожевых псов.

— Их к тому моменту не было в городе, — произнёс Никита.

— Как ты… Ах да, Зиновий, я и забыл. И когда же ты успел всё рассчитать?

— Это не я. Это тоже заслуга Микулы. Как и план с женой Путяты. Он вспомнил, где видел раньше Ратмира, в Новгороде и придумал, как его одолеть.

— Но ты не рассчитал, что Змей вместе с колдунами покинет город.

— Я думал, что ему некуда идти. Оказалось, я ошибался. У него есть ещё одной тайное логово.

Вскоре они подошли к самой обычной избе, расположенной недалеко от городских стен. Огонь совсем не затронул её, здесь было тихо и спокойно, словно никаких сражений тут и не происходило. Никита и Николай вошли в избу и увидели лежащего в постели Пафнутия. Лицо колдуна было в синяках и ссадинах, но он был здесь ни один, рядом с ним в постели лежала женщина средних лет, лицо её так же было изуродовано синяками и кровоподтёками, а в глазах застыло выражение страха.

— Никита, это ты, — радостно встал с постели колдун, — как я рад тебя видеть.

— Это кто такая? — спросил Никита, указывая на несчастную женщину.

— Это моя гостья, жена одного моего знакомого. Однажды он нанёс мне оскорбление, теперь пришло время платить по счетам. Богатыри заперли меня, но не очень надёжно. Я смог наведаться к ним в гости.

— Ты убил её мужа?

— Конечно, ведь он был нашим врагом. Теперь его дом и жена — мои. Разве нет, Никита?

Кожемяка переводил взгляд с довольного лица Пафнутия на полное отчаяния и мольбы лицо его жертвы. Она была женой врага, но она явно не заслуживала такой ужасной участи.

— Разве нет, Никита? — ещё настойчивее спрашивал Пафнутий.

И тут Никита не выдержал, схватил его за горло огромной рукой и, повалив на постель, слегка придушил.

— Ты что, Никита? — хрипел колдун.

— Почему ты не сказал, что у Змея есть ещё одно логово? Где я теперь буду искать его?

— Я не знал, Никита, клянусь тебе!

Кожемяка отпустил его, Пафнутий уселся на постели и принялся тереть свою больную шею.

— Так узнай, — приказал ему Никита, — иначе я отдам тебя богатырям. Запомни, Пафнутий, ты жив, пока от тебя есть прок. От тебя был прок, когда ты был пленным. Докажи мне, что ты мне ещё нужен. Найди мне тайное логово Змея Горыныча, или ты мне станешь не нужен.

— Я найду его, — проговорил Пафнутий с полным преданности и боли выражением. — От меня будет прок, богатырь. И от меня будет прок ещё раньше, потому что то, что я хочу тебе сообщить, принесёт прок всем, особенно тебе.

— Так говори, не тяни.

— Позволь мне потолковать с тобой наедине.

Мгновение Никита колебался, почему-то этот колдун, предавший своих, был ему теперь невероятно противен.

— Ладно, — произнёс, наконец, Кожемяка, и они отправились в другую комнату.

— У Змея Горыныча есть много золота, — шептал Пафнутий, — и оно где-то здесь, в посаде, всё он увезти не смог. Это несменные богатства, которые, говорят, ему передал сам Симаргл.

— Несметные, говоришь? Хм, и где они могут быть?

— Здесь не так уж и много мест, где можно спрятать столько добра. Дай время, Никита, и я всё найду. Ты будешь богаче самого новгородского князя.

— Пожалуй, Пафнутий, ты можешь быть очень полезен. Действуй, я скажу, чтобы тебя не трогали. Дом и женщину можешь оставить себе.

— Благодарю, владыка.

Теперь в голове у Никиты стали вырастать совсем другие перспективы. Самолюбие его играло с ним, хоть он старался и не подавать виду. Теперь Кожемяка видел себя уже князем, богатым хозяином этих земель, со своим войском и челядью. О такой власти он прежде не мог и мечтать. Уходя от Пафнутия, Николай Северянин окинул его женщину взглядом, полным сочувствия. Он понимал, что униженный колдун теперь отведёт душу на ней, и, может быть, даже убьёт её. Тем не менее, нужно было идти дальше, им предстоял ещё один не простой разговор, им предстояло побеседовать с Евпатием. К тому времени богатыри уже проснулись от глубокого сна, в который их погрузил коварный купец, и всё поняли. Евпатий старался не покидать избы, в которой жил, когда был гостем Змея, и не велел покидать её своим людям, ожидая, когда воевода почтит его своим присутствием. Никита Кожемяка явился на пару с Николой Северянином.

— Ну, здравствуй, друг мой, вятич, — произнёс Никита.

— Будь здоров, русич,— отвечал Евпатий.

— Никогда не считал себя русичем, я словенин, я даже чтению и письму русскому не обучен. Это ты шибко хочешь стать русичем, чтобы твоих вятичей в Киеве признали своими, мне же плевать на их признание.

— Поэтому ты служишь Вольге?

— Я не служу этому псу. Просто ваш прославленный герой не может обойтись без меня.

— Наверное, ты просто дёшево ему обошёлся.

— Хватит! Теперь этот город наш, Евпатий. И богатыри очень сомневаются, что ты ещё один из них.

— Это почему же?

— Ты ещё спрашиваешь? Ты служил Змею, ты занял его сторону.

— Я больше богатырь, чем ты, Никита. Я никогда не нарушал богатырской клятвы. Я знаю, что больше половины русских земель ещё исповедуют язычество, но они заключили с Киевом договор, в котором обещались не трогать христианских миссионеров и не препятствовать распространению христианской веры на своей земле. Такой союз заключили с Киевом Муром и с Ростов. В ответ этим городам обещали, что с уважением отнесутся к их традициям и позволят всем желающим сохранить свою веру. Змей всегда хорошо относился к христианам. Если бы я мог поговорить с Вольгой, я бы убедил его, что Змей нам не враг, и нет смысла понапрасну проливать христианскую кровь.

— Но Змей не отпустил тебя поговорить с Вольгой. Какая досада, он тебе не доверял? Или тебе здесь понравилось, может, ты себе и жену новую тут нашёл?

После последних слов Никиты Евпатий резко переменился в лице, щёки его залились краской, кулаки сжались, а по бокам возле носа появился волчий оскал. Николай был уверен, что богатырь сейчас наброситься на Никиту.

— Я думал только о жизни своих людей, — сквозь зубы прорычал Евпатий. — Если бы мир был заключен, Змей Горыныч отпустил бы меня и моих людей. Он обещал.

— Вот как? А ты, видимо, хорошо подружился со Змеем. Какую службу ты нёс при нём?

— Я занимался торговлей, договаривался с купцами. Я не сделал ничего, что могло бы навредить моим братьям-богатырям. И я продолжу нести эту службу и сейчас. Когда вы взяли город в осаду, он погрузился в голод, торговля остановилась. Купцы — народ осторожный, и они не будут торговать с городом, пока не убедятся, что здесь всё спокойно. Я смогу их убедить. Если они увидят, что я жив, и продолжаю нести свою службу, значит, все старые договора со Змейгородом остаются в силе, и торговля в посаде очень быстро восстановиться.

— Хм, интересное предложение, — задумался Никита, — я обсужу его со своими сотниками.

— Тут нечего и обсуждать, любое промедление смерти подобно. Скольким богатырям ты ещё дашь умереть ради своего упрямства, Никита?

Лицо Кожемяки на мгновение приняло злобное выражение. Никто из богатырей не позволял себе так говорить с ним. Но вскоре он принял задумчивый вид, и изба погрузилась в тишину.

— Если мы возобновим торговлю, — нарушил молчание Никола Северянин, — то мы должны будем снова собирать дань, а мы дали слово, что не будем собирать дань на этой земле.

— Кому? Разбойникам? С ними я разберусь, — произнёс Никита, — Так уж и быть, Евпатий, пока я приму тебя на службу, но, когда мы вернёмся в Новгород, суда тебе не избежать.

И с этими словами Никита покинул избу. Николай задержался на мгновение и встретил полный печали взгляд Евпатия. От этого взгляда ему почему-то стало неловко, и он тоже поспешил убраться прочь.

— Постой! — остановил его голос Евпатия. Никола замер и обернулся. Евпатий же вдруг заключил его в крепкие объятия. Никола обнял его в ответ и едва сдержал слёзы.

— Рад тебя видеть брат, — произнёс Евпатий.

— Я тоже… я тоже очень рад, — отвечал Николай, — рад, что с тобой всё хорошо. Но мне нужно идти. Никита ждёт.

— Ступай. Ещё увидимся.

И они расстались друзьями, что очень согрело израненную душу Николы. Вскоре город стал обретать свой прежний вид. С улиц исчезли мёртвые тела и мусор, возобновились ремёсла. Богатыри уничтожили все языческие идолы и провозгласили только одну веру — христианство. Правда, принуждать людей исповедовать христианство им было некогда, так как нужно было наладить торговлю и начать сбор дани. Вскоре в Змейгород доставили и разбойника Синегуба с товарищами. Изловить его было не сложно, ведь он доверял богатырям. Никита встретил связанных разбойников.

— Так, значит, ты платишь за добро, Никита, — злобно проговорил Синегуб, — боги покарают тебя, предатель.

— Я уже победил твоих богов, и теперь они мне не страшны, — отвечал ему Никита, — на дыбу его. А этим отрубить головы. Пусть знают, что Никита Кожемяка не позволит разбойничать на своей земле.

Глава 12. Сорочинская гора

Путь на Сорочинскую гору был очень долгим и мучительным, но Ратмир почти его не помнил. Уже утром у него начался жар, чародей стал бредить. К обеду колдуны уже нагнали идущий впереди отряд волхвов. Агния бросилась обнимать своего мужа, он едва узнавал её.

— Он выбился из сил, — произнёс Доброслав, — помочь ему могут только боги. Мы принесём им жертвы, как только прибудем на Сорочинскую гору. Особенно Симарглу.

— Распоряжайся людью, волхв, а не чистокровными, — вдруг заговорил Светозар,— мы не собираемся голодать и отдавать мясо убитой нами добычи богам.

— Тогда мы погибнем. Без Ратмира мы никогда не вернёмся в Змейгород, так и будем скитаться, пока нас не отыщут богатыри и не прикончат.

— Это ты не выживешь без этого полукровки. Мы же выживали и не в таких условиях. Изберём себе вождя, настоящего, чистокровного, возродим наш клан или создадим свой, новый. И никто нам не помешает.

— Прояви уважение, Светозар, — заговорил Захар. — Вспомни, сколько Ратмир для нас сделал, он жертвовал за нас жизнью.

— И я благодарен ему за это. Но он не может быть нашим вождём, это нарушает закон чистокровных, которому колдуны следовали ни один век. Вы не хуже меня знаете, что он не годится на место нашего вождя. И не только из-за своей крови, вчера он это доказал — он ещё мальчишка, причём из таких, которые никогда не взрослеют, он позволил Никите одурачить себя, проявил слабость, когда не захотел убивать заложников, и заставил нас отступить. Мы следовали за ним, чтобы научиться его силе, но он лишь доказал нам своим примером, что даже с такой силой полукровка не может быть сильнее чистокровного чародея.

Захару пришлось умолкнуть и смириться, Светозара поддерживало большинство колдунов, да и он сам в душе был на его стороне. Доброслав последовал его примеру и тоже замолчал. Он-то лучше других знал, что Светозар всё это время терпел над собой власть мальчишки, потому что у того было золото. Но теперь один из сундуков с сокровищами был у волхвов, и этого сундука вполне хватило бы целому небольшому клану колдунов на безбедную жизнь и процветание. Сорочинская гора казалась неприступной, она находилась в чаще леса, вдали от людских селений. К ней не вело никаких дорог, и было понятно, что люди не появлялись здесь уже много лет. Через несколько дней чародеи уже подошли к основанию горы и после недолгого привала начали своё восхождение. Трудно было представить, как раньше чародеи с грузом взбирались на эту громадину, а затем спускались вниз. Ныне колдунам подъём давался невероятно тяжело. Коней пришлось оставить где-то на середине пути, а повозки волхвов тянуть вверх на себе. Несколько раз повозку резко тянуло вниз, и требовалось немало усилий, чтобы удержать её от падения. Было видно, что сорочинские мастера специально разрывали горный склон, усиливая его крутизну. Подъём на гору занял полдня, но колдуны не добрались до вершины. Они забрались на широкий выступ недалеко от неё, рядом с огромной пещерой, которая уходила глубоко в недра загадочной горы. Дальше подъём был настолько крут, что туда можно было только взлететь, а никак не вскарабкаться. Искусственная пещера внутри была ещё больше и просторней, чем казалась снаружи, вероятно, эта иллюзия была создана специально. При свете факелов удалось разглядеть что-то вроде вырытых в стене земляных лавок, уже обросших травой и мхом, какие-то цветные рунические письмена на стенах, которые могли понять только те, кто их начертил.

— Это обитель Горного Мастера, — произнёс Доброслав, и голос его многократным эхом ушёл вглубь пещеры. — Он был величайшим мастером чародейского оружия на русской земле. Говорили, что свою сталь они закаляли в жерле вулкана и остужали в мёртвой воде. Ходите осторожно, здесь много пещер и тайных ходов, не исключены и ловушки. Когда сюда пришли богатыри, им пришлось сильно постараться, чтобы ни дать никому уйти через потайные ходы. И всё равно, один чародей, говорят, прошёл какой-то тайной тропой и унёс с собой сильнейший из мечей Горного Мастера. Самого мастера постигла незавидная участь. Говорят, его схватили и похоронили где-то здесь, а дух его до сих пор тут бродит, ищет выхода.

— Мы на месте? — послышался голос Ратмира, — слава богам, мы прибыли. Доброслав, расплатись с ними золотом из сундука, и пусть отправляются домой.

— С кем с ними, владыка?

— С рабами.

— Здесь нет никаких рабов. О, боги, Ратмир, ты ещё бредишь. Но ничего, мы исцелим тебя. Мы принесём жертву, и Симаргл даст тебе силы.

Волхв встретился взглядом со Светозаром и увидел недобрую ухмылку на его лице. Колдун наверняка услышал про золото. В этот день он вместе с Захаром и другими колдунами отправился на охоту. Нужно было добыть еды и привезти жертвенных животных. Доброслав же в это время стал приготавливать всё необходимое для жертвоприношения. В этом ему помогала Агния. На выступе возле пещеры они готовили хворост для костра и чаши для крови.

— Неужели мы всё потеряли? — тревожилась Агния, — и мне придётся рожать здесь? О, боги, что может быть ужаснее.

— Не бойся, я с тобой, я помогу тебе родить. Мы ещё вернём себе Змейгород, рано или поздно. Это неизбежно, сами боги избрали твоего мужа.

— Мы не сможем вернуться. Теперь там богатыри, и их гораздо больше. Даже если я смогу родить, как я буду растить ребёнка в таких условиях?

— Что такое толпа смертных против бессмертных богов? Не теряй своей веры, Ратмиру она сейчас очень нужна. У нас есть золото, с ним мы не пропадём.

Уже стемнело, когда охотники вернулись на гору, грязные и измотанные. Но им удалось привести живого зверя — это был вепрь. Больших усилий следовало поймать его и наложить на него чары, чтобы он был спокоен, пока его живым тащили сюда. Доброслав тут же принялся разводить огонь.

— Не слишком ли много для Симаргла? — послышался во мраке голос Светозара.

— Пойдём спать, Светозар, прошу тебя, — произнёс Захар.

— Нет, я не могу спать, зная, что мы приносим жертву какому-то Симарглу, вместо того, чтобы приносить жертвы нашим богам, особенно верховному богу Купале. Купала давно не получал от нас подношений, оттого нас и постигла неудача. Ему нужно приносить жертвы, а не вашему Симарглу.

— Мы обязательно принесём жертвы и Купале и Даждьбогу, но позже, не сегодня. А сейчас пойдём, не будем им мешать.

И Захар смог-таки увести уставшего Светозара в пещеры, а Доброслав снова остался с Агнией и другими волхвами, помогающими ему. Ветки в костре уже вовсю полыхали. Волхв взял острый блестящий кинжал и подошёл с ним к жертвенному вепрю. Зверь крепко спал, похрюкивая во сне, но, когда сталь прикоснулась к его жирной шее, вдруг зарычал. Агния невольно вздрогнула, а по кинжалу потекла струйка крови. Вепрь дёрнулся, но не поднялся на ноги, даже когда сталь прорезала его толстую шкуру и добралась до артерий. Кровь заструилась в приготовленные чаши.

— Приношу это кровь тебе в дар, великий бог Род, — заговорил Доброслав, — и вам, могучие роженицы, покровительницы волховства и врачевания.

Вепрь хрипел и дёргался на земле.

— А как же Симаргл? — спросила Агния.

— Любой волхв сначала должен совершить подношения Роду и роженицам, они дают нам силу. Обычно достаточно сжечь съедобные плоды или коренья, или бросить пучок колосьев. Но всего этого у нас нет, поэтому подойдёт и кровь. О, вижу, вепрь уже готов.

Доброслав взял серебряную чашу, наполненную кровью и протянул её Агнии.

— Пей, — велел он.

— Зачем?

— Это жертвенная кровь, благословлённая роженицами. Она укрепит тебя и твоё дитя.

И Агния подчинилась. Кровь была ещё тёплой и весьма неприятной на вкус, но жена Змея выпила всё.

— Хорошо, теперь принесём подношения Симарглу.

Доброслав принялся разделывать вепря. Он аккуратно снял со зверя шкуру, стараясь не повредить её, затем расстелил её по земле и стал выкладывать на ней в круг органы. В центре круга волхв положил сердце зверя. Теперь вся кровь уже шла Симарглу, контакт с духом был установлен, и Доброслав с волхвами принялся совершать ритуальный танец. Один из волхвов в это время набивал ритм на огромном барабане. Их танец возле костра под ритм барабана поневоле завораживал. На мгновение Агнии показалось, что привычный мир растворяется, куда-то исчезает. Исчезла гора, лесные заросли, даже небо, остался только этот чародейский танец, и только он имел смысл. По завершению ритуала всё: органы, мясо, даже кости зверя отправились в костёр, человеку, хищным зверям или падальщикам ничего не должно было достаться. После этого волхв принялся взывать к духам мёртвого мира, проникал туда, куда простому человеку навсегда был закрыт путь. Ратмир в бреду слышал этот ритм и молитвы, которые раздавались всё чётче и чётче, все сильнее отдаваясь в его теле, пока бред не отступил, и не настала полная ясность. Но чародей был уже не здесь, он парил в затянутом тучами тёмной небе и пытался разглядеть хоть что-то. И вот среди туч промелькнуло чьё-то крыло. Ратмир помчался в ту сторону и увидел самого крылатого пса. Симаргл принялся спускаться на землю, и его спутник отправился за ним. Вскоре их ноги коснулись серой гальки, Ратмир увидел, что небо над головой окрашено в пурпурный цвет. Крылатый пёс обернулся человеком в кольчуге, с огромным чёрным плащом за спиной и трезубцем в руке, и уселся на огромном валуне. Ратмир тоже в человеческом облике присел напротив и принялся всматриваться в несколько знакомое собеседника, которое, однако, никак не удавалось разглядеть как следует.

— Ты слабеешь, Ратмир, — сказал Страж Времени.

— Я знаю. Так дай мне силу.

— Мои возможности не безграничны, Хранитель Тайны. К тому же, ты не единственный, кто пытается меня задобрить.

— Прости, я не справился. Зря ты выбрал меня.

— Но я тебя выбрал. Это твоя судьба, и отказаться ты уже не можешь. Ты нашёл место, где когда-то жил твой отец, и его учитель. Здесь ты найдёшь все ответы на вопросы о своём происхождении, и об источнике своей силы. Я не могу один помочь тебе, в этот раз ты должен постараться сам, попытаться привлечь на свою сторону могущественных духов из мёртвого мира. Например, дух Сорочинского Мастера.

— Так это правда? Он живёт в тех пещерах? В бреду я слышал рассказ Доброслава.

— Прощай! — произнёс Симаргл, вставая с валуна. Она ударил трезубцем о землю, и Ратмира понесло прочь с невероятной силой и скоростью. Глаза его открылись, он пришёл в себя. Сердце неистово колотилось в груди, а жар окончательно спал. Ратмир без труда смог подняться на ноги: силы вернулись к нему. Он находился в небольшом тёмном помещении, и лишь вдали был виден лёгкий свет. Ратмир осторожно направился туда, держась руками за стены, и, наконец, оказался снаружи. Воздух здесь был невероятно свежий и чистый, и с горной высоты был виден освещаемый светом луны загадочный и прекрасный лес. Всё здесь казалось невероятно знакомым и родным. Ратмир плохо помнил своего отца, но здесь словно опять повстречался с ним. Здесь он провёл своё самое раннее детство, с этим местом были связаны его первые воспоминания, напоминающие больше сказку, чем быль.

— Слава Роду, у нас получилось, — послышался голос Доброслава.

— Вы принесли жертвы Симарглу, — смекнул Ратмир.

— Да, и теперь я вижу, что он принял наши подношения.

— Да, и он многое мне поведал.

— И что именно?

— Что ты был прав. Дух Сорочинского Мастера всё ещё бродит здесь. Когда сюда пришли богатыри, они не пожалели никого, всех убили и сбросили с горы, кроме самого Сорочинского Мастера. Его убил чародей, предатель, который был его учеником. Тело его спрятали в пещере и завалили камнями. Мы должны найти его тело и предать огню, как велит обычай, тогда и дух его обретёт покой и станет нашим другом.

— Я думал, мы здесь временно, — возражал Доброслав. — Ратмир, в твоём посаде враги, нужно выбить их оттуда.

— Они только этого и ждут. Хотят, чтобы я прилетел к ним ночью, чтобы я напал на них. Но сейчас мы слишком слабы. Я допустил ошибку, я думал, что Никита Кожемяка — обычный богатырь, сражающийся за христианскую веру, а это не так. Никита — чародей, который претворяется богатырём для достижения своих, одному ему известных целей. Я не смогу обмануть его, используя чары. Здесь нужно действовать иначе.

— И ты предлагаешь выжидать? Как долго?

— Да, Доброслав, выжидать. Надеюсь, что только одну зиму. Позаботься об Агнии, чтобы она ни в чём не нуждалась. Сейчас важно, чтобы она родила здорового ребёнка. А я отправлюсь на поиски останков Сорочинского Мастера.

Впервые за последнее время Ратмир заснул настоящим здоровым снов и проснулся отдохнувшим и полным решимости. Тревога, сопровождающая его повсюду в последнее время, куда-то исчезла. Сейчас ему предстояло использовать все свои чувства и силу своего отца, чтобы найти комнату с останками сильнейшего оружейника за всю историю славянского чародейства. Днём лес у подножия горы выглядел ещё прекраснее. Кроны деревьев были пушистыми, как шерсть огромного зверя, листья уже переливались разными цветами, местами желтея, местами зеленея, местами краснея. Игра цвета и форм делала вид сверху просто ослепительным. Можно было бесконечно долго наблюдать с горы за этой красотой, вдыхая свежий горный воздух. Ратмир всё утро просидел здесь один, погруженный в размышления о случившемся, а затем вновь отправился в тёмные пещеры. Он улавливал самые незаметные следы ауры на камне и шёл к своей цели. Колдун шёл и чувствовал, что идёт той же дорогой, которой некогда ходил его отец вместе с другими великими чародеями. Они ходили здесь каждый день, сюда они привозили металл, выплавленный в жерле вулкана, здесь они хранили секрет мёртвой воды, в которой остужали и омывали своё оружие, и унесли этот секрет с собой в могилу. Но отец Ратмира — Вышеслав спасся, он смог бежать, и, если бы он был сейчас жив, он бы многое смог бы рассказать своему сыну. Но он слишком рано ушёл из жизни, а его сын теперь изо всех сил пытался разгадать загадку гибели сорочинских чародеев. Ратмир всё дальше и дальше уходил вглубь горы, повороты становились всё круче, а воздух становился более спёртым. Казалось, скоро факел уже совсем потухнет, чародей начинал уже закашливаться от заполнившего пространство дыма. В какой-то момента Ратмир подумал, что если факел потухнет, то он сам не сможет найти отсюда выхода, и, если его не найдут, он так и останется здесь похороненным заживо. Вдруг чародей услышал какой-то шёпот. Он стал прислушиваться:

— Сюда, сюда, — шептал кто-то ему, а, возможно, ему так показалось от ветра. Ратмир пошёл на голос и уткнулся прямо в стену. Сомнений не было — голос доносился прямо из-за стены. Неужели это сам Сорочинский Мастер зовёт его? Откуда-то точно дул прохладный ветер. Чародей пригляделся к стене и увидел на ней множество неровностей. Это была не цельная стена, а множество камней, наложенных друг на друга. Значит, когда-то здесь был проход. Сомнений не было, именно здесь богатыри похоронили великого оружейника. Вскоре здесь по приказу Ратмира собралось уже несколько волхвов, которые принялись разламывать стену. Поначалу это удавалось с большим трудом, поскольку за много лет каменные глыбы плотно срослись друг с другом. Но когда удалось вынуть первые камни, дальше дело пошло легче. Постепенно каменная насыпь исчезала, и взору чародеев открывалось новое пространство, из которого исходил неприятный запах мертвечины. Ратмир подобрался туда с факелом и при тусклом свете разглядел силуэт человека, лежащего на полу. Руки его было сложены на груди, на высохших кистях были видны написанные руны, которые были призваны защищать чародея от злы чар при жизни.

— Он здесь! — радостно произнёс Ратмир и сам принялся разгребать завал. Наконец, образовался проход, через который можно было достать тело. Перед чародеями предстал не истлевший от времени скелет, а своего рода сухая мумия с пустыми глазницами. Сорочинский Мастер был больше похож на спящего морщинистого старика с пожелтевшей кожей, нежели на мертвеца. Если бы он не окоченел, то можно было бы даже засомневаться, что он ещё мёртв.

— Он мёртв, — проговорил вслух Доброслав, — но его сила была так велика, что не позволила паразитам поглотить его тело. Хотя, возможно, они просто не смогли проникнуть сюда.

Волшебники обычно поклонялись богу Велесу, те из них, что создавали оружие, поклонялись ещё и Сварожичу. Сварожич был огненным божеством, космическим огнём, заполняющим всё пространство. Огонь был стихией Сварожича, и сам этот бог являлся в виде огненного столба. Именно поэтому оружейные волшебники хоронили своих, предавая их огню, то есть Сварожичу. Так же Ратмир велел поступить и с телом Сорочинского Мастера. На шее у великого оружейника был только один амулет в виде креста Коловрата. Четыре конца креста были закруглены, словно пытались объять друг друга. Он символизировал одновременно огонь и круговое движение, огненный ветер, Солнце. Без движения пламя застывает. Этот амулет Ратмир решил забрать себе и одел его на шею. Теперь у него была связь с духом Сорочинского Мастера, тело которого на удивление быстро превратилось в пепел в погребальном костре.

— Теперь нас никто не остановит, — произнёс Ратмир.

Глава 13. Новые хозяева Змейгорода

Зима приближалась, а Никита Кожемяка всё ещё не знал, где скрывается Змей Горыныч с остатками своих людей. Пафнутий обещался их разыскать, но пока дело не сдвинулось с мёртвой точки, а его постоянные вылазки из города ничего не давали. Уже Василий Колчан пришёл в себя и поднялся на ноги, к счастью оказавшись зрячим, уже Дьярви стал пытаться двигаться самостоятельно, хоть всегда по городу ходил, опираясь на своего брата — Сигвата. Братья-скандинавы были неразлучны, и теперь каждый вечер утопали в вине, празднуя свою победу. Сколько уже побед пережили эти славные войны, и морских, и сухопутных. Сигват, как старший брат, успел сильно отличиться на море, Дьярви же мало времени провёл на море, зато в сухопутных схватках не уступал своему старшему брату. Вместе они стали наёмниками, а потом и богатырями, сражались против ведьм, колдунов, упырей и прочих существ, которые раньше могли им предвидеться только в страшном сне. Раньше братья бились только с людьми и в этом достигли мастерства, теперь же им необходимо было драться с неведомыми существами. На Скандинавском полуострове водились и ведьмы, и чародеи, но жили они поодиночке, и никто их обычно не трогал. Упыри же и вовсе там не появлялись. Под Новгородом братья были серьёзно ранены в бою с оборотнями из клана Змея. Сигват тогда выжил только благодаря тому, что младший брат полдня тащил его на себе, пока их не подобрали киевские богатыри. В это время Никита был уже в лагере киевлян, и Хотен Блудливый решил сделать его сотником, братья-скандинавы попали в его отряд.

Придя в себя, Василий Колчан тут же стал разглядывать своё лицо в кадушке с водой. И каждый раз он видел лишь безобразное чудовище. У него уже отросли брови и ресницы, местами выросли волосы на голове, слегка прикрывая ожоги, даже на лице появилась щетина, которая вскоре скрыла значительную часть безобразия. Теперь Василий был почти таким же как раньше, только кожа на лице стала более грубой, стянутой, а в душе прибавилось ярости и жажды мести. Никита сразу поставил Василия рядом с собой, наградил его разными почестями и даже отдал в жёны одну местную вдову, с которой богатырь, конечно, не был обвенчан. Василий получил должность сборщика дани и казначея, и теперь он с лихвой мог выплеснуть свою ярость на несчастных крестьян, которые всё ещё следовали наказу Никиты — никому не платить дани. Евпатий, как и обещал, стал восстанавливать торговлю, и вскоре купцы вновь появились в Змейгороде, но далеко не все, так как близилась зима, сезон торговли подходил к концу. Однако перед самой зимой нагрянул сюда купец, который прежде не торговал со Змейгородом, новый человек, но меж тем — хороший знакомый Никиты. Это был купец Зиновий, оплативший почти весь поход богатырей и содержание войска. Теперь он пришёл проверить успех своих вложений и рассказать о том, что твориться в Новгороде. Никита испытывал противоречивые чувства к этому человеку. С одной стороны, Зиновий был приятен в общении и словно притягивал к себе окружающих, но с другой стороны чем-то вызывал отторжение. Например, купец любил есть сырое мясо, а на службе у него были какие-то странные евнухи, купленные им у мусульман. Тем не менее, Никита решил, что со временем привыкнет к причудам гостя и пригласил его к столу, где они вместе испили вина.

— Выбить Змея из города было не сложно, — говорил Зиновий, — гораздо сложнее здесь удержаться. Уже ни раз чародеев из клана Змея изгоняли с этой земли, но каждый раз они возвращались и становились только сильнее.

— Змей Горыныч не из клана змея, — прерывал его речь Никита. — Его сила — для меня загадка, это что-то невиданное, чего раньше ещё не было в чародейском мире. Или было, но только в древние времена, когда чародеи были гораздо сильнее. Но я не боюсь его, я разыщу его золото, и тогда мне ничего не будет страшно.

— Уж не хочешь ли ты остаться здесь навсегда?

— А почему бы и нет? Переправлю сюда семью, буду собирать дань, стану князем. Змей наверняка выжидает, когда мы уйдём отсюда, чтобы опять вернуться. Другой бы на моём месте давно спалил бы город со всеми его жителями и ушёл бы. В Новгороде никто не будет против, если я останусь, мы создадим из Змейгорода заставу, защищающую новгородскую землю от врагов, в том числе и от клана Змея. Кстати, Зиновий, а что там говорят о нас в Новгороде?

— Да разное говорят. Иные говорят, что ты со Змеем мир заключил, разделил его владения, и что правите вы теперь вместе, а между вами межа, разделяющая ваши волости.

— Знать бы, где находится эта межа, и где сидит Змей.

— Дай срок, Никита, твои враги найдутся.

Кожемяка призадумался. Новгородцы хорошо его знали, и они поверили в слух о том, что он мог заключить мир со Змеем Горынычем. Возможно, так и следовало поступить, потребовав у Змея часть золота. Но Вольга, зная характер Никиты, для того и отправил с ним Микулу Селяниновича, чтобы тот присматривал за воеводой. Зиновий, видя, как нахмурился его собеседник, поторопился перевести тему. Они ещё долго беседовали, смеялись над чем-то и расстались друзьями. Зиновий обещал приехать ещё раз, уже весной, и пожелал богатырям удачной зимовки. Тем не менее, далеко не все богатыри хотели оставаться здесь на зиму, и больше всех стал протестовать Евпатий Вятич. Он стал и других богатырей подбивать к тому, чтобы побыстрее убраться из этого города. Сторону Евпатия занял и такой знатный богатырь как Никола Северянин. Говорили, что он пошёл против Никиты из обиды, поскольку Никита, став посадником в Змейгороде, отметил всех знатных и прославленных богатырей высокими должностями, и только Николай как простой рядовой богатырь остался ни с чем. Даже Семён Гривна, который тоже некогда сражался в рядах Кожемяки, а потом ушёл с Северянином, и тот теперь был отмечен должностью старшего конюха, поселился в богатой тёплой избе. Николай же вынужден был ютиться в скрипучей избёнке со сквозняками, без всяких излишеств. Вероятно, стоило ему попросить, и он получил бы всё, но богатырь не желал просить о чём-то воеводу. И потому эта зима выдалась для него очень тяжёлой. У него не было своего хозяйства, и потому он жил лишь за счёт того, что давала ему казна, а казна давала не много, как простому рядовому богатырю. Выручал Евпатий. С самого начала он сблизился с Николой так, как не был близок к нему даже в войске Хотена. Но они были братьями по оружие, выжившими в войне против Змея. И их сближало неприятие политики Никиты. Евпатий радовался, что воевода не является для него прямым командиром, чего нельзя было сказать про Николая. Позже их сблизила общая ненависть к колдуну Пафнутию. Тот уже в конец распустился, чувствуя свою безнаказанность, и ударился во все тяжкие. Уже третью женщину находили в городе замученной на смерть. Однажды колдун убил 15-тилетнего сына мельника, заступившегося за свою мать (отец его погиб, защищая город). Из-за этого события народ посреди декабря взбунтовался и пошёл против богатырей. Снег окрасился в красный цвет, зачинщиков бунта изловили, раздели донага и привязали так к столбам на улице. От мороза несчастные умерли в страшных муках. Но и богатыри тоже пострадали. Одного сбросили в колодец, где он и сломал себе шею, другого закололи вилами, много было побитых ногами и палками. И лишь один Пафнутий смог избежать какой-либо кары, поскольку в самом начале бунта куда-то спрятался. Сразу после бунта богатыри вновь собрались вместе, и Евпатий опять стал призывать всех покинуть этот город. Николай и вовсе требовал повесить Пафнутия. Но Никита был непреклонен и так отвечал им:

— Зимой отсюда нет дороги. Увязнем в сугробах, коней погубим и себя тоже. Весной, как дороги подсохнут, так и уйдём. А Пафнутия мы трогать не будем. Он хоть и не богатырь, но выше по положению городской черни, и так же, как и мы, должен внушать страх и уважение местным людишкам.

И на этом собрание прекратилось. Евпатий как всегда был дерзок с Никитой и позволял себе то, что другие не позволяли. Именно поэтому Микула Селянинович после совета счёл своим долгом предостеречь Евпатия, которого он давно знал.

— Никита — человек суровый и опасный, — говорил Микула ему наедине, — хороший завоеватель, но плохой правитель. Он даже грамотой не владеет. Лучше не перечь ему, Евпатий, иначе даже я тебе помочь не смогу.

— Микула, послушай себя, — возмущался Евпатий, — ты ли мне это говоришь? Да у тебя людей почти столько же, сколько и у него. Почему ты ему подчиняешься? Ты ведь знаешь, что я прав, что нужно уходить из Змейгорода.

— Мы не можем уйти зимой. Не можем уйти и ранней весной. А за это время много чего ещё может случиться. Например, может вернуться Змей, и тогда, без Никиты нам не отбиться, и ему без нас тоже не выжить.

— Мы не можем уйти по суше. Но по реке мы можем уплыть, как только растает лёд. Ты же сам сказал, что Никита плохой правитель. Почему же ты, Микула, признаешь его власть над собой?

— Он очень много знает. Он разбирается в чародеях, оборотнях, упырях, языческих богах. Я знаю, среди богатырей не принято верить в языческих богов. Я и не считаю их богами, это лишь демоны, которые вместе — Сатана. Никита многое поведал мне, но многое оставил при себе. Он нужен нам, он знает, как пленить Змея.

— Змей тоже мне многое поведал про свой мир, — заговорил Евпатий.— А ещё больше его волхв Доброслав, который так же правил в Змейгороде. Я не знаю, кто такие их боги, но теперь я знаю, что Змей хочет того же, чего хочет и наш Бог.

— И чего же он хочет? — удивился Микула Селянинович.

— Он хочет приблизить Судный День. Я видел могущество Змея Горыныча, и должен сказать, это в его силах. Он станет сильнее, он сможет взойти на Калинов Мост живым и вернуть в мир живых всех, кто будет достоин вернуться в него.

— Нет, он не сможет, — возразил Микула, — Если Змей захватит Калинов Мост, он получит бессмертие только для себя, но он не сможет вернуть других умерших, по крайней мере, не сможет вернуть всех. Если он соединит мир живых и мир мёртвых, оба мира погибнут, и история начнётся заново, с начала.

— Это тебе поведал Никита? — не верил его словам Евпатий.

— Да, он. Только Богу под силу вернуть всех умерших к жизни, а потому только он знает час Страшного Суда.

— Но и Бог не хочет вернуть всех, — возражал Евпатий, — согласно преданию, он вернёт только достойных.

— Но мы не знаем, кого Бог сочтёт достойным. На самом деле, нет такого греха, за который можно было бы расплачиваться вечно, у любого преступления есть свой срок расплаты. А теперь подумай, Евпатий, как опасен для нас Змей, если верит, что может приблизить Страшный Суд. Гордыня говорит ему, что он способен на это, что он может убивать всех, кто станет у него на пути, все его злодеяния заранее оправданы его великой целью. Но на самом деле он просто одурманен демоном Симарглом, который руководит им. Это самое странное существо на том свете, даже боги не знают, чего он хочет. Но Симаргла точно не беспокоят судьбы человечества, он играет ими, и играет Змеем Горынычем, используя его тело, чтобы самому воплотиться. Он обладает силой, которая может погубить весь мир, но сам не знает об этом. Ребёнок с силой, недоступной даже взрослым. Именно поэтому мы должны остаться в городе, чтобы во что бы то ни стало остановить этого монстра.

В один миг мир перевернулся в глазах Евпатия. Он был очарован Змеем и готов был следовать за ним хоть на Калинов мост, а теперь он вдруг начал сомневаться, полагая, что защищает единственного человека, который, по его мнению, знал секрет бессмертия. Но нельзя было доверять и Никите. Возможно, Евпатий один из первых обнаружил, что помыслы Кожемяки не чисты. Сомнений не было, город ещё не был сожжён только благодаря тому, что Никита ещё не нашёл сокровищ Змея Горыныча. Богатыри днём и ночью обыскивали город, лазали в подвалы и потайные ходы, но ничего не находили. Если сокровища были ещё здесь, то Змей уж точно позаботился о том, чтобы их никто не нашёл. В этих поисках не участвовал только Никола Северянин, который, как и прежде жил отшельником. Ему удалось договориться с местной вдовой Фёклой, чтобы она давала ему молоко, куриные и гусиные яйца, а богатырь за это помогал ей по хозяйству. Фёкла была женщиной средних лет, имела уже двоих малых детей, но была для своих лет весьма стройна и хороша собой. Плотно сжатые губы и чётко очерченные контуры лица придавали ему очень выразительный вид. Но Николай старался на неё не засматриваться, ведь дома его ждала жена, которая была хоть на порядок и старше, и уже утратила свою красоту, но была матерью его детей. Зато на Фёклу стал засматриваться Пафнутий, который заглядывался на любую одинокую красавицу в городе и не сдерживал себя никакими запретами. О Пафнутии знали уже все женщины в городе, поэтому на его предложения жить вместе никто не отвечал взаимностью и при возможности вообще старались держаться от него подальше. Но похоть колдуна была безгранична, и в январе своей очередной жертвой он избрал Фёклу. Когда Пафнутий прокрался в её дом, минуя все преграды, она стирала детские вещи. Склонившись над деревянным корытом, она монотонно натирала мокрые вещи о ребристую доску. Пафнутий заметил, что сзади она так же привлекательная, как и спереди, а, может, даже более привлекательна. Так или иначе, колдун вкрадчивым голосом заговорил:

— Бог в помощь, красавица.

Фёкла тут же повернулась к нему лицом. Голова её была покрыта платком, из-под которого на лицо спадали растрёпанные волосы.

— Эх, хороша, — произнёс Пафнутий, — как же хороша.

— Чего тебе нужно? Уходи, — встревожилась хозяйка.

— А ну цыц, женщина. Кто же так гостей принимает? Мы вас завоевали, вы нам принадлежите, и мы можем делать с вами всё, что захотим. Ты принадлежишь мне, женщина, не противься же этому.

С этими словами Пафнутий стал приближаться. Фёкла сжала в руке мокрую детскую рубаху и изо всех сил ударила ей колдуна по голове. Не успел Пафнутий опомниться, как Фёкла вылила на него корыто с водой и детскими вещами и бросилась в чём была на улицу, захватив по дороге пуховой платок. Мороз тут же проник под одежду и сковал её тело.

— Люди добрые, помогите, спасите! — кричала она.

За ней в мокрой медвежьей шубе из избы вышел Пафнутий, грозно крича:

— Бунтовать вздумала? Хочешь, как ваши мужички, на морозе голой повисеть. Иди ко мне, дрянь!

— На помощь, люди добрые! — кричала лишь несчастная женщина.

Но никто не вышел на помощь одинокой вдове, ведь синие тела мёртвых бунтовщиков ещё висели на центральной площади города и при малейшем порыве ветра бились о столбы и друг о друга, издавая такой звук, будто между собой соударялись стеклянные бутылки. По ночам от этих звуков в городе становилось жутко, и многие боялись на ночь гасить в доме свечи. Фёкла была в отчаянии, мокрые руки её уже начинали неметь от холода, а позади за ней гнался нелюдь, который, если бы на нём не было тяжёлой шубы, уже давно нагнал бы её и, наверное, убил бы. Непременно бы убил. Фёкла бежала от дома к дому и звала на помощь, и тут вдруг она увидела избу Николы Северянина. Если уж он ей не поможет, то не поможет никто. Женщина тут же побежала в сторону избы и стала колотить онемевшими руками в дверь. Николай открыл и увидел встревоженное лицо внезапной гостьи.

— Он там, за мной, — задыхаясь, говорила она, — он убьёт меня. А мои дети, они же скоро вернуться домой с улицы.

— Сядь, Фёкла, — проговорил Николай, набрасывая ей на плечи шубу. Сам же он в спешке нацепил овчинный тулуп, шапку из овечьей шкуры, прыгнул в валенки, зачем-то снял со стены кнут и выскочил на улицу. Из-за угла навстречу уже выбежал Пафнутий.

— А, вот ты где! — прокричал он Фёкле, — иди сюда, людин тебя не спасёт.

— Пошёл вон, собака, — проговорил Николай, видя, как чародей сверлит его свирепым взглядом. Становиться на пути у колдуна — не самая лучшая мысль, но первый шаг был уже сделан, отступать было нельзя.

— Уйди прочь, богатырь, — проговорил чародей. — Я колдун, я знаю чары, я тебе в порошок сот….

Но не успел Пафнутий договорить, как раздался щелчок кнута, и его кончик стеганул ему по лицу. От удара колдун даже поскользнулся и упал на землю, заскулив от ярости и от боли. Богатырь размахнулся и со всей силы нанёс удар. Даже через шубу он оказался очень чувствительным. Чародей перекатился на спину, но следующий удар заставил его снова перекатиться. Пафнутий не мог подняться на ноги и вынужден был кататься по снегу, терпя страшную боль.

— Она на меня напала, — заскулил он, — я к ней со всей душой, а она меня мокрой тряпкой. Никита этого не одобрит.

Это существо, барахтающееся в негу и сыплющее угрозами, вызывало у Николая невероятное отвращение. Он вспоминал всё зло, что совершил Пафнутий, вспомнил всю свою ненависть к нему и, не жалея сил, бил и бил. Колдун кричал от боли, от всей его ярости теперь не осталось и следа, он скулил и всё твердил:

— Никита не одобрит. Расскажу Никите!

А Николай всё бил и бил, не чувствуя усталости, пока Пафнутий не догадался выскочить из шубы, делающей его таким неповоротливым и не рванул прочь в одном тулупе, на четвереньках, словно собака. Николай гнался за ним, время от времени подстёгивая кнутом.

— Убью, сукин сын, — кричал он, — убью собаку!

Пафнутий же падал на четвереньки, вскакивал и опять падал, он тяжело дышал, а сил на бег у него почти не оставалось. Теперь колдун сам готов был просить о помощи. Он выбежал на центральную площадь и увидел висящих на столбах окоченевших бунтовщиков. Иные из них были совсем молоды, почти дети, на лице каждого застыло какое-то выражение. Обычно это было выражение муки и ужаса. Казалось, мертвецы гримасничают. Пафнутий остановился, чтобы перевести дух. Бил лёгкий ветерок, отчего мертвецы время от времени бились о столбы и издавали глухие стеклянные звуки. Их соударения порождали какую-то дьявольскую мелодию, которая любого повергла бы в ужас.

— Стой собака! — послышался крик Николая.

Похоже, богатырь и не собирался отказываться от своего намерения убить колдуна. Пафнутий снова бросился бежать, а на том месте, где только что стоял он, оказался Николай. На мгновение он застыл от ужасной картины, бросившейся ему в глаза. Окоченевшие трупы с ужасными гримасами своими телами играли какую-то мелодию. Николай невольно осенил себе крестным знамением и произнёс:

— Прости, Господи.

Но затем вспомнил о виновнике этого ужаса, о том, кто подтолкнул несчастных мужичков на бунт. Пафнутий. С ещё большей злобой Николай погнался за ним, теперь он ещё больше был одержим мыслью убить злодея. Пафнутий слово чувствовал это и бежал как можно быстрее, но теперь силы оставляли его, ему нужно было куда-нибудь спрятаться. На глаза колдуну попался колодец. Он схватился за цепь и, недолго думая, стал спускаться вниз. Уж сюда-то Николай точно за ним не полезет, побоится. Вскоре возле колодца появился и Николай. Он тщетно пытался увидеть внизу Пафнутия, тот словно растворился в темноте и не издавал ни звука.

— Эй, собака! — крикнул Николай в колодец, и эхо ответило ему тем же. Богатырь стал кидать в колодец снежки, и те падали на лёд, как будто внизу никого и не было. Неужели чародей и впрямь испарился. Был только один способ выяснить это — спуститься самому. Любопытство пересилило страх, и вот Николай тоже по цепи стал спускаться вниз. По дороге он заметил, что колодец этот невероятно широк, шире, пожалуй, всех колодцев в городе. Николай спустился на самое дно. Здесь никого не было. Проклятый колдун как сквозь землю провалился. В отчаянии Николай уселся прямо на ледяном дне колодца. Здесь было очень темно и холодно. Но куда мог пропасть Пафнутий? Неужели и вправду ему помогли чары? Николай встал в полный рост и стал оглядываться по сторонам. Глаза его уже привыкли к темноте, и он увидел небольшое круглое отверстие в стенке колодца. Оно было столь мало, что только очень худощавый человек смог бы туда пролезть. Пафнутий смог бы, Николаю не следовала даже и пытаться, для этого он должен был быть одет самое большое — в рубаху. Но он всё же до половины туда пролез и проговорил:

— Ты здесь, собака?

— Я-то здесь, — ответил Пафнутий, — а вот тебе я дальше лезть не советую, если не хочешь остаться без головы.

И Николай почувствовал прикосновение холодной стали у себя на шее. Сомнений не было, это был меч.

— У тебя же не было меча, где ты его взял? — удивился Николай.

— В сундуке. Здесь много таких сундучков лежит.

— В сундуке? Так ты нашёл….

— Сокровища Змея. Иди же, живее, зови Никиту и остальных.

Глава 14. Золото Змея

Для обитателей Сорочинской горы зима выдалась невероятно тяжёлой. Если бы они не были чародеями, то, скорее всего, не выжили бы. Оставалось только удивляться, как прежде здесь выживали оружейники и Сорочинский Мастер, дух которого теперь стал спутником Змея Горыныча. Ратмир почувствовал это, он чувствовал, что меч его стал ещё сильнее, чем прежде, он словно стал живым. Клинок родился в этих пещерах, и каждый раз он дрожал, когда чувствовал знакомые места. Здесь ещё остались кое-какие орудия, которые прежде использовали оружейники. Чародеи, как могли, утеплили эти пещеры, облачились в тёплые шкуры животных, восстановили очаг. Очень многим колдунам не нравилось, что они вынуждены зимовать здесь, они мечтали отомстить, ринуться в бой. Бездействие их убивало и злило. Светозар уже открыто призывал всех прекратить отсиживаться.

— У нас есть золото, — говорил он, — в сундуке у волхвов, я знаю. Этого золота хватит нам, чтобы нанять целое войско, которое поможет нам взять Змейгород.

— А ты подумал, сколько простых посадских безвинно пропадут в этой битве? — спрашивал его Ратмир.

— Они всего лишь люди, не стоит за них беспокоиться. Колдуны их не жалеют, для нас они всего лишь рабы.

— Вы больше не колдуны. Вашего клана больше нет. Я победил вашего вождя в честной битве.

— Мы — чистокровные. И всегда ими будем. Я чистокровный колдун, если бы наш клан был бы цел, я мог бы стать вождём. Мстислав мечтал собрать воедино всех братьев из нашего клана, который разбрелись после гибели Усыни. Мы должны воссоединиться с нашими братьями. Они помогут нам взять Змейгород. Они придут, они вернуться на свою землю, и тогда мы будем несокрушимы.

— Один из этих ваших братьев предал вас Никите Кожемяке. Вы убедили меня, что Пафнутий — один из вас, он носил ваш знак на руке, знак змеи. Но если бы не я, по его милости вы все погибли бы.

Ратмир чувствовал уверенность и отвагу, которых давно уже не испытывал. Он говорил без оглядки на Доброслава, как настоящий вождь.

— Я не хочу спорить с тобой, Светозар. Если ты решил уйти, уходи, я не стану тебя держать. Мы как-нибудь проживём без тебя и тех, кто уйдёт с тобой.

— Я уйду, — отвечал колдун, глядя ему в глаза, — когда сочту нужным.

Ратмир победил Мстислава, победил и других, кто осмелились бросить ему вызов, почему он теперь боялся Светозара? Было время, когда все считали его безобидным и добродушным, каждый с удовольствием мог воспользоваться его помощью, но никто не хотел отвечать ему тем же. Но то время безвозвратно прошло. Теперь Ратмир стал воином, мужем и отцом, пора было положить конец своим страхам, а сделать это можно было только одним способом — убить Светозара. Другого выхода он не видел и лишь ждал подходящего момента. Это время было самым тяжёлым в жизни Ратмира, когда он не мог убить того, кого боялся. И всё же, тяжелее всего эту зиму переживала Агния. Её первый ребёнок появился на свет в этих холодных пещерах. Доброслав всячески помогал ей, но роды были невероятно тяжёлыми. Крики разносились по всем пещерам, и многие колдуны, чтобы не слышать этого, ушли на охоту. Ратмир остался здесь. Он сидел на улице, но и здесь крики ещё были слышны, и при каждом таком крике Агнии сердце его обливалось кровью, и он невольно начинал молиться Симарглу. Но Симаргл здесь был бессилен, тут могли помочь только роженицы или даже сам Род, но Ратмир не знал, как просить у них помощи. Наконец, из пещер послышался пронзительный детский крик. На свет появилось дитя Сорочинской горы — Айрат Ратмирович. Он был таким слабым и беззащитным, что нельзя было даже разглядеть, есть в нём чародейская сила или нет. Но Ратмир был уверен, что есть, он знал, что Симаргл его не подведёт. Впервые за много лет он почувствовал, что сотворил что-то действительно прекрасное, что он не отнял жизнь, а создал её. И это творение было ещё таким хрупким, таким слабым, так нуждалось в заботе и защите. Ратмир осторожно держал его за руку и всматривался в его невинное детское лицо.

— Мальчик родился здоровым, — произнёс Доброслав, переводя дух, — слава Роду.

— Слава богам, — отозвался вождь, — я хочу, чтобы он остался таким же сильным, нужно принести жертву богам.

Зимой трудно было поймать какого-либо даже для еды, и потому колдунов совершенно не обрадовала весть о том, что их вождь хочет отдать богам часть их добычи. Столько мяса пропало зря, взбунтовались даже те колдуны, что прежде были покорны.

— Если вы не принесёте мне зверя, — говорил Ратмир, — я принесу в жертву одного из вас. Кто из вас готов помериться силой с трёхглавым Змеем? Прежде, чем вы отсечёте мне хоть одну голову, я перебью всех вас.

Чародей весь напрягся, он был готов в любое мгновение выполнить своё обещание.

— Владыка, — взмолился Захар, — мы можем принести жертву не сейчас, а позже, когда у нас будет, что есть.

— Я всё сказал.

Светозар яростно плюнул на землю и убрался прочь. Чародеи весь день пробыли на охоте, но ничего не добыли, лишь на следующий день удача сопутствовал им. Этот день колдуны хорошо запомнили и все как один были не рады появлению на свет Айрата.

— Они взбунтуются, Ратмир, — говорил Доброслав, готовя жертвенный костёр, — будь осторожен.

— Пускай бунтуют, это моя гора, я здесь хозяин. Если что-то не нравиться, пусть убираются. Они мне не нужны.

Ратмир всё меньше думал о своих людях и всё больше уделял внимания жене и сыну. Казалось, он совсем позабыл о той миссии, которая на него была возложена Стражем Времени, и вернулся в прошлое, в то время, когда он ещё не должен был нести столь тяжёлое бремя, которое теперь казалось невыносимым. Но на самом деле Ратмир всё помнил, просто он невероятно устал от всего. Устал от нескончаемой вражды, от жестокости, которую вынужден был совершать, от собственной власти. Всё это теперь казалось ему угнетающим. Чародей пытался забыться. В Змейгороде, в круговороте дел он мало задумывался о прошлом, теперь же он постоянно о нём думал, вспоминал каждого убитого им богатыря, каждого несчастного, который при других обстоятельствах называл бы его братом. Какое мог себе найти себе оправдание человек, который вынужден был убивать тех, кем сам недавно был? И он убеждал себя в том, что всё это не всерьёз, не по-настоящему, что он обязательно воскресит всех убитых и всех умерших по его воле, проведёт их через Калинов Мост обратно, в этот мир. Но даже это утешение не позволяло избавиться от кошмарных снов по ночам. Чем дольше продолжались холода, тем сильнее возрастало напряжение между Ратмиром и другими колдунами. Светозар открыто говорил, что нужно убрать старого вождя и избрать нового, и многие его в этом поддерживали. Но Ратмир знал, что власть в его руках сохраниться, пока у него есть золото. И он не церемонился с бунтовщиками и грубо отвечал им:

— Убирайтесь прочь с моей горы и выбирайте себе нового вождя. Здесь же извольте подчиняться мне.

Когда же, наконец, наступила весна, конфликт достиг своего пика.

— Мы — воины, а не бабы! Сколько можно прятаться? — возмущался Светозар, — мы должны прийти и выбить из города этого полукровку Кожемяку.

— Он только этого и ждёт. Я уверен, у него первого кончиться терпение, и когда он покинет наши земли, мы снова поселимся на них, не пролив ни капли крови. Змейгород они скорее всего сожгут, но мы отстроим новый посад, ещё лучше, и будем править там, как раньше.

— И как долго ты готов ждать? Год, десять лет?

— Даже если Никита Кожемяка захочет остаться, то Микула Селянинович здесь не задержится и вернётся в Новгород. И тогда богатырей станет меньше. Мы либо разобьём их, либо принудим к миру. Нам нужен ещё год, а потом мы сможем их одолеть.

— Хватит! Ты так долго лгал нам, а мы слишком долго верили тебе и шли за тобой, но теперь мы будем сами по себе, мы изберём нового вождя, а тебя изгоним.

— Изгоните меня с моей горы? — усмехнулся Ратмир. — Это вряд ли. У кого из вас хватит смелости бросить мне вызов? У тебя, Светозар?

— Мы не собираемся сражаться с тобой, и не сомневаемся, что ты очень силён, хоть сила твоя получена и обманным путём. Но если ты убьёшь моего брата, я убью твоего близкого человека. Готов ты принести такую жертву? На горе живёт твоя жена и маленький сын. Подумай о них.

Ратмир почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Он просчитался, они вычислили его слабые места и решили нанести удар по самому дорогому. Змей Горыныч теперь был уязвим, у него была и любимая жена и бесценно дорогой сын, и эта слабость теперь его погубила. В первые мгновения Ратмир хотел наброситься на Светозара и убить его, больших усилий ему стоило сдержаться.

— Ладно, будь по-твоему, — произнёс он, сжимая челюсти, — я уйду. Но вы совершаете ошибку, вы погибнете.

— И ещё, — ухмыляясь, продолжал Светозар, — твой сундук мы тоже оставим у себя.

— Нет, Ратмир, не позволяй им, — заговорил Доброслав.

— Умолкни, волхв, позволь вождю самому решать.

— Забирайте, — отвечал Ратмир полным ненависти голосом. Он был раздавлен, был уничтожен, сдался без боя у всех на глазах. Теперь он не мог быть вождём, по крайней мере, пока жив Светозар, а Светозара он убить не успел. Ратмир снова был сам по себе. Однако, спустившись с горы, он почувствовал невероятное облегчение, будто избавился от тяжкого груза. Теперь с ним были только его жена, сын и Доброслав с дюжиной волхвов. Они двигались прочь от горы в неизвестном направлении. Но не все колдуны пожелали остаться с новым вождём, некоторые из них ушли, в их числе и Захар. Некоторые из тех, кто ушли, потом, правда, вернулись. Те же, кто остались, были полностью верны Светозару и готовы идти за ним в бой хоть сейчас. Но с Ратмиром никто из колдунов идти не захотел, в него уже не верили, ибо были свидетелями его поражения. Волхвы каким-то чудом раздобыли коней. На небольшой повозке, запряжённой тремя лошадьми, путники пробирались через заснеженный лес. Уже повсюду бежали ручьи, дул свежий весенний ветер. Такой ветер славяне называли — Погода — один из многих ветров в услужении у бога Стрибога. Ратмир молился, чтобы не было дождя, ведь в таком случае дороги размыло бы настолько, что невозможно было бы пробраться. Но и так они двигались очень медленно, проходя вёрст 20 в день. Доброслав разослал волхвов в разные стороны, чтобы те нашли приют для изгнанников, и теперь был единственным волхвом в компании. Агния старалась вести себя буднично и думать о ребёнке, но на третий день пути она не удержалась и всё-таки спросила у мужа:

— Скажи, куда мы едем, Ратмир?

— Я бы хотел вернуться в Новгород, — отвечал он, — но сейчас это слишком опасно. Когда-нибудь, я думаю, мы сможем там поселиться, а пока, думаю, волхвы найдут нам приют в другом месте. Нужно только добраться до людей.

— Кажется, люди уже сами нас нашли, — произнёс Доброслав.

Ратмир обернулся и увидел несколько всадников, настойчиво догоняющих их повозку. Это были колдуны. Змей не доверял им и с тревогой обнажил свой клинок. Среди всадников все были ему знакомы, одним из них был Захар.

— Что вам нужно? — спрашивал Ратмир.

— Пора возвращаться, владыка, — произнёс Захар, — Светозар и его люди убиты. Это сделали богатыри.

— Как они смогли одолеть их?

— Их было очень много, целая дружина.

Ратмира не знал, огорчаться ему или благодарить богов, но, похоже, судьба снова возвращала его на Сорочинскую гору. Уже у её подножия он увидел много обезображенных мёртвых тел. Здесь были только тела колдунов, тела своих товарищей богатыри забрали с собой. Похоже, некоторых чародеев богатыри сбросили вниз уже мертвыми. У подножия горы лежали все, кто остались со Светозаром. Сам Светозар так же лежал среди этих трупов, холодный как камень, изуродованный почти до неузнаваемости. Колдуны начали возвращаться на гору, первыми туда прибыли Ратмир и Захар. Вместе они снова вошли в знакомые пещеры.

— Наверняка золото они уже забрали, — говорил Ратмир.

— В этом нет сомнений, — отозвался Доброслав.

— Значит, теперь мы бессильны против наших врагов, и единственное наше преимущество перед ними — это что они считают нас погибшими или пропавшими. Если, конечно, здесь не побывал лично Никита, который знает меня в лицо.

— Здесь был не Никита, — послышался вдруг знакомый голос и эхом разнёсся по всей пещере. Ратмир не поверил своим ушам. На свет к нему вышел Евпатий Вятич.

— Что ты здесь делаешь?

— Я услышал, что Змей Горыныч мёртв и пришёл сюда, чтобы убедиться, что это не так. Никита не сам пришёл за тобой, а послал с войском Василия Колчана. Василий не знает, как ты выглядишь и считает тебя теперь мёртвым.

— Ты был с ними?

— Нет, я не с ними, и ни с кем, кроме моих родных вятичей.

— Но почему же ты не с ними? — спрашивал Ратмир.

— Я не могу сражаться против единственного человека, которому ведом секрет бессмертия. Но и сражаться за тебя я не могу, потому что путь, по которому ты идёшь, ведёт в никуда.

Ратмир прошёл в залитую кровью пещеру. Было видно, что колдуны отчаянно сражались, но силы были не равны.

— Тебе повезло, — говорил Евпатий, — но Никита может не поверить, что ты мёртв. Я могу сказать ему, что видел твоё мёртвое тело. Но при одном условии. Ты должен дать мне слово, что больше не будешь пытаться взять Змейгород. Оставайся здесь вместе со своими мечтами, и никто тебя не тронет. Мы договорились?

— С такими силами я не смог бы взять Змейгород, даже если бы захотел, — отвечал Ратмир.

— Расстановка сил ещё может измениться. Скажи, чем ты теперь займёшься, когда у тебя нет власти и золота?

— Продолжу дело своего отца. Когда-то здесь была хорошая оружейная мастерская. Мы попробуем сравниться в мастерстве с Сорочинским Мастером. Теперь мы будем поклоняться Сварогу и сражаться с упырями. Такова моя миссия, о которой я стал уже забывать.

— Что ж, тогда прощай, — произнёс Евпатий, протягивая чародею руку для рукопожатия. Ратмир ответил ему, а в следующее мгновение богатырь повернулся к нему спиной и пошёл прочь. Он ещё долго спускался вниз с горы и становился всё меньше и меньше. Ратмир же достал свой меч и стал смотреть в него, словно в зеркало, как смотрел уже множество раз. Он уже не узнавал в нём своего лица, он был совсем другим, но он снова выжил, а, значит, стал намного сильнее и опытнее. Вскоре колдуны стали возвращаться на гору, их набралось около тридцати человек, этого должно было хватить для начала работы мастерской.

Глава 15. Богатейший из богатырей

Все 9 сундуков с золотом и серебром находились в тайном схроне в колодце в Змейгороде. Конечно, Никита не признавал, что сокровища были найдены случайно и говорил всем, что Пафнутий ещё раньше обнаружил всё это добро, только не успел рассказать воеводе. Так или иначе, все богатства Змея Горыныча теперь перешли к богатырям. Пафнутий еле живой в тот день отправился домой, всё тело его было покрыто ссадинами и жутко болело. Николай Северянин отправился к себе домой и обнаружил, что дверь у него открыта, но Фёклы дома не было. Наверное, она уже ушла к себе, и Николай, заперев двери, решил отправиться за ней. На дворе уже начинало темнеть, и богатырь стал побаиваться, что колдун снова проникнет к несчастной женщине, чтобы отомстить ей, а через неё и Николаю. С тревогой в груди Северянин приближался к её избе, издали он увидел тусклый свет, видный через небольшое окно, затянутое бычьим пузырём. Значит, все были дома. Николай подошёл к двери и остановился на пороге, не решаясь постучаться. Он не знал, что сказать, не знал и сам, зачем он пришёл, но всё-таки занёс руку и постучал.

— Кто там? — с тревогой спросили из дома.

— Это я, Фёкла, — отозвался Николай.

Дверь со скрипом отварилась, из дверного проёма выглянула испуганная женщина.

— Заходи, — почему-то шёпотом сказала она.

И Николай прошёл в избу.

— Дети спят? — спросил он, снимая валенки.

— Нет, рано ведь ещё, — отвечала Фёкла.

Она ни о чём не спрашивала, и, видимо, была очень рада приходу Николая. Он даже был приглашён к ужину. За столом с деревянными ложками сидело трое детей. Старший из них — мальчик, чуть помладше его сестра и самый маленький карапуз с большими щеками сидел во главе стола. Все, кроме него, были сильно напуганы. Для них Николай был таким же завоевателем, как и другие богатыри. Фёкла достала из печи котёл с горячей кашей и поставила на стол. Дети тут же принялись есть. Когда же они поели, уселся и Николай с хозяйкой.

— Думаешь, он ещё вернётся? — спросила она в тот самый момент, когда гость принялся за кашу.

— Может быть, — отвечал он. — О чём и тревожусь. Надо было убить его, но тогда бы Никита меня не пожалел бы.

— Никита убил нашего отца, — произнёс старший сын Фёклы, — я вырасту, стану сильным и отомщу ему.

— Руслан, — укоризненно произнесла мать, — что я тебе говорила? Ты не должен думать о мести, ты должен думать о нас, о своей семье. Они — хозяева города, и, если ты не хочешь навлечь на нас беды, ты должен их бояться.

— Богатырей не нужно бояться, — произнёс Николай, — они всего лишь перст божий. И гневаться на них нельзя, как и на Бога, ведь он создал нас, мы все его рабы.

— Мы все рабы Купалы? — спрашивал мальчик.

— Причём здесь ваш Купала? Я говорю про истинного бога, христианского. А у вас что, поклоняются Купале?

— Купала — покровитель клана Змея, — отвечала Фёкла, — ему все здесь поклоняются. Ему первому приносили жертвы и подношения, а уже потом и другим богам. До того, как пришёл Змей Горыныч. При нём все поклонялись, кому хотели.

— Забудьте об этом. Забудьте и покреститесь. Тогда ни Пафнутий, ни богатыри не посмеют вас обижать, вы будете одной веры с ними.

Фёкла готова была согласиться сейчас со всем. В её глазах была мольба. Когда Николай встал из-за стола и поклонился, чтобы уйти, мольба на лице Фёклы сменилась выражением страха и тревоги. Дети так же были напуганы. Они нуждались в защите, хоть и ненавидели богатырей.

— Ладно, — произнёс Николай, — сегодня ночью лучше останусь у вас, чтобы этот сукин сын не вернулся. Если вы не против.

Они были не против. Так и стал жить Николай Северянин с языческой женщиной как с собственной женой, а дети её стали для него как родные. От того пошли среди богатырей про Николу дурные толки, но в конце концов все перестали обращать внимание на это маленькое нарушение христианских заповедей, которое по сравнению с грехами других богатырей было не так значительно.

Пафнутий же всё это время был занят совсем другими делами, он и душой, и телом отдался поискам места, в котором мог бы спрятаться Змей Горыныч вместе со своими войсками. Задача эта представлялась чрезвычайно сложной. Никто в городе не мог ничего сообщить ему по этому делу, простой люд не был посвящён в дела колдунов. Следовательно, в мире живых не было смысла ничего выведывать, нужно было искать в мире мёртвых. А в мир мёртвых никого не пускали просто так, и лучшим пропуском в мир иной было жертвоприношение. Действительно, что, как ни смерть, могло открыть двери в мир мёртвых? И Пафнутий, пользуясь хорошим расположением духа Никиты из-за найденных сокровищ, стал искать у него управы на Николая, который взялся мешать его жестоким проделкам.

— Сколько ещё нужно убить женщин, чтобы мёртвые заговорили с тобой? — говорил Никита, — если богатыри узнают, что ты приносишь жертвы, а не просто убиваешь, они тебя прикончат. А если узнают, что жертвы эти ты приносишь с моего разрешения, то уберут у меня. К тому же, народ бунтует, им не нравятся твои проделки. Однажды я не смогу прикрывать тебя.

— Нужно ещё немного. — отвечал Пафнутий, — Боги ненасытны и капризны, но их упрямству есть предел. Я чувствую, что скоро они позволят моему разуму войти в закрытые земли и поговорить с тенями живых. Мне мешает лишь Никола Северянин. Он взялся следить за мной, это сильно не даёт заниматься делом.

— А может ты просто мстишь людям за то, что потерпел от них за долгие годы. Нет? Смотри, Пафнутий, не вздумай меня обманывать. Не беспокойся, Никола больше не будет тебя беспокоить.

И действительно, уже на следующий день Николай Северянин получил от Никиты Кожемяки должность, которая была больше похоже на наказание, чем на награду. Каждый день Николай должен был объезжать все ближайшие посты на подступах к Змейгороду, следить, чтобы враг не подобрался слишком близко незаметно. От этой работы большую часть дня Николая не было в городе. Многим тогда показалось странным, что старый богатырь впал в такую немилость у Кожемяки, в то время как колдун из клана Змея всё ещё пользуется своими привилегиями. Евпатий первым стал открыто высказывать недовольство и говорить, что Никита с Пафнутием замышляют недоброе. Но что именно они замышляют, понять было сложно, а так как Евпатий этого не знал, то и не мог убедить ни в чём Микулу Селяниновича. Конфликт между Евпатием Вятичем и Никитой Кожемякой этой зимой обострился до предела. Микула Селянинович только молил Бога о том, чтобы побыстрее растаял лёд, и Евпатий убрался бы, наконец, из Змейгорода торговать на Волгу, с глаз долой от Никиты. Но зима как нарочно не заканчивалась, и мороз стоял даже в марте, почти до самого нового года. И лишь в конце марта лёд тронулся, река ожила, и Евпатий снова смог уплыть на время из Змейгорода.

К тому времени Пафнутий принёс уже не мало человеческих жертв своим богам, и его боги вместе с духами мёртвого мира, наконец, ответили ему и открыли тайное, сокрытое знание. Колдун тут же поспешил передать это знание Никите Кожемяке.

— Сорочинская гора? Это точно? — сомневался тот.

— Совершенно точно. Все колдуны там. Отец Змея Горыныча жил на Сорочинской горе и выковал там меч, который Змей потом взял в бою и оттого стал чародеем. Ты был прав. Эта сила позволила ему одолеть вождя Мстислава и заключить договор с самим Симарглом.

— Значит, его меч связывает его с Симарглом. И без меча он не сможет летать? Я так и знал, я чувствовал это!

— Да, чувства не обманули тебя.

— Как добраться до Сорочинской горы?

— Известно, как, по этой дороге шёл Василий Буслаев во время своего второго похода против колдунов и врагов христианской веры. Говорят, на Сорочинской горе он и встретил свою смерть.

— Это не правда, я знаю, как погиб Василий Буслаев. Но его богатыри вроде уничтожили всё оружие Сорочинского Мастера.

— Да, всё, которое нашли. Но один меч остался, причём самый сильный клинок, который Сорочинский Мастер создавал всю свою жизнь для какой-то, одному ему известной великой цели. В тот злосчастный день из чародеев Сорочинской Горы выжил только один — Вышеслав. Каким-то чудом ему удалось бежать. Он и забрал с собой клинок.

— Это тоже не правда, — возражал ему Никита, — выжили двоя. Я слышал эту историю и много слышал про этот легендарный клинок. Он обладает невероятной силой. Многие чародеи хотели заполучить его, считалось, что меч безвозвратно утерян. Но теперь он нашёлся, сама судьба привела меня к нему. Но я не могу сейчас, когда мы нашли золото, покинуть Змейгород и уйти на Сорочинскую гору. Никому нельзя доверять.

— Отправь кого-нибудь. Например, Василия Колчана. Он с радостью отомстит Змею.

— Василий не знает Змея в лицо и вряд ли отличит меч-кладенец от обычного меча.

После недолгого раздумья Никита произнёс:

— Вот как мы поступим. Ты поедешь следом за Василием и его войском. Когда богатыри расправятся с колдунами, убедись, что Ратмир там и найди его клинок. Но не вздумай забрать меч себе, иначе клянусь всеми богами, я найду тебя, и никакие чары тебе не помогут.

— Я уже доказал тебе однажды свою верность, Никита. Можешь не сомневаться, я принесу тебе клинок Змея Горыныча.

И вот Василий Колчан стал собирать войско в поход. Никита Кожемяка строго-настрого наказал ему не убивать Змея и вообще не пытаться брать гору приступом, а просто окружить её, взять в осаду.

— Ежели Змей нападёт на вас в своём зверином образе, — продолжал Никита, — то тут же ловите его в сети и срубайте ему все три его головы. Как только головы его будут срублены, он обратиться человеком и станет настолько бессилен, что его можно будет связать и привести сюда на суд.

Василий Колчан внял всем его наказам, но на деле всё вышло совсем не так, как хотелось. Змей не вылетел на них с горы, будто ему и не было дела до богатырей. Василий принял решение стягивать кольцо осады и подниматься всё выше в гору. Так они столкнулись с колдунами, обитающими здесь, которые оказались малочисленнее, чем предполагалось, и очень быстро были разбиты. Пока богатыри находились в походе, в городе произошло ещё одно интересное событие — приехал купец Зиновий с щедрыми подарками для Никиты. Он явно пытался задобрить Кожемяку, и нельзя сказать, что этого ему не удалось. Зиновий вдруг стал пользоваться расположением Никиты и объявил, что останется здесь, чтобы увидеть воочию пленённого Змея Горыныча.

— Ты теперь полновластный правитель Змейгорода, Никита, — говорил Зиновий, — я говорил с Вольгой. Он не против, если ты останешься на Змеиной заставе воеводой. Если так пойдёт, скоро ты станешь князем.

— Кто бы мог подумать, — ухмылялся Кожемяка, — сельский мужик, не знающий грамоты, теперь получил во владение целый город. Но чтобы стать князем, мне нужно, чтобы меня признал князем новгородский князь и называл своим вассалом. А он этого никогда не сделает, Вольга не позволит ему.

— Никита, с такими богатствами, какие есть у тебя, ты можешь сесть хоть на киевский стол, если захочешь. Чего тебе стоит купить себе титул князя? Твои потомки будут наследниками, твой род возвысится.

Эти слова кружили голову Никите, хоть он старался не подавать виду.

— Новгородский князь может сам взять всё, что захочет, — всё ещё сомневался Кожемяка, — если он узнает, что у меня столько добра, он придёт сюда с войском и заберёт всё.

— Только если у тебя в руках не будет меча Змея Горыныча. С его помощью ты сможешь стать бессмертным и сделать непобедимым своё войско. Ты будешь непобедим и богат.

— Откуда ты знаешь? Хм, а ты не так прост, как кажешься, — удивился Никита, — признайся, ты чародей?

— Да, я знаю чары. Но моя сила не сравниться с твоим мастерством, которое ты скрываешь от окружающих. Позволь мне говорить с новгородским князем от твоего имени. Когда Змей и меч будут у тебя, ты должен будешь убить Змея его мечом. Тогда заберёшь у него всю его силу и станешь ещё более могущественным. После этого всем придётся признать тебя князем

— Что ж, я не против. Но какой здесь твой резон?

— Такой же, как у тебя, Никита. Я хочу разделить с тобой награду, разделить с тобой бремя власти и невероятной силы.

— Хм, а поначалу я тебе не доверял, Зиновий, — улыбнулся Кожемяка, — а теперь я счастлив, что встретил тебя.

И они крепко пожали друг другу руки. Никита долго ещё вспоминал свою прошлую жизнь. Вспоминал голод и лишения, вспоминал, как страдал от несправедливости, как на его село нападали колдуны и разоряли его. Никита ушёл в разбойники, чтобы прокормить семью, и единственное, что выделяло его из толпы других душегубов — это то, что в нём текла чародейская кровь. Благодаря этому он заслужил себе славу змееборца, стал богатырём, и вот теперь получил в распоряжение целое войско и свой город. Сейчас Никита был уверен, что всего этого добился сам, более того, что это всё есть его судьба, и что он непременно должен был стать князем или даже бессмертным богом на земле. Оставалось только дождаться Василия Колчана с пленным Змеем. И тот вернулся, но без змея. Никита тут же вызвал его к себе, он едва сдерживал гнев.

— Что случилось? Почему ты не привёз ко мне Змея? — накинулся он на своего сотника.

— Он не нападал на нас в образе Змея, — отвечал Василий, — вероятнее всего, он был там в образе человека и погиб вместе с остальными. Мы перебили всех, там никого не осталось в живых. Трупы мы сбросили с горы. Мы победили, Никита, наша миссия здесь завершена, и мы можем ехать домой.

— Мы не поедем домой! — взревел Никита, словно медведь, — князь оставил нас здесь, на заставе, а меня назначил воеводой. Если хочешь, убирайся. Только куда ты поедешь? У тебя нет дома, и нет семьи. Я твоя семья, Вася, но ты подвёл меня.

— По-твоему, я должен был торчать там до конца времён?

— Ты должен был привести ко мне Змея. Живым! Но, может, ты не убил его? Конечно, не убил. Будь он там, его так просто не убили бы. Он либо отлучился, либо спрятался. В любом случае, пока у нас не будет доказательств смерти Змея, мы не можем считать его мёртвым.

— И какие же тебе нужны доказательства, воевода?

— Это уже не твоя забота.

Оставалось ждать Пафнутия, но старый прохвост как назло медлил и всё не возвращался. Зиновий же в тот же день сел в свою лодью и уплыл прочь из Змейгорода. Казалось, на этом всё и закончилось. Теперь Никита не смог бы оставить сокровища себе, его положение снова становилось шатким и не прочным. Пока он был воеводой на Змеиной заставе, но в любой момент новгородский князь или Вольга могли передумать и убрать его оттуда, изгнать его, как уже делали однажды. Нет страшнее пытки, чем быть в невероятной близости от своей мечты, чувствовать её вкус, видеть, как она обретает реальную плоть и в конце концов потерять её.

— Почему ты дал ему эту силу? — Досадовал Никита наедине с собой, — Ты, Симаргл, мог бы выбрать гораздо более достойного чародея. Ты мог выбрать меня. Я ведь победил его, я сильнее него. Я забрал часть его силы, когда срубил ему голову. Выбери же меня, Симаргл, и я принесу тебе такую жертву, которую не принесёт никто. Пафнутий уже приносит тебе жертвы от моего имени. Скажи, разве тебе этого мало? Скажи, чем ты не доволен, чем я не устраиваю тебя? Скажи!

Но Симаргл молчал, в ответ раздавалось лишь слабое эхо. Боги были глухи к Никите.

— Он уже мёртв, — твердил богатырь, — должен же кто-то занять его место. Почему же не я? Чем я хуже?

Спустя несколько дней в город прибыл Евпатий и тут же ошарашил всех новостью о том, что Змей Горыныч мёртв.

— Я видел его мёртвое тело, — говорил богатырь, — это я знаю так же точно, как и то, что я почти год был в плену у Змея. Он мёртв, больше он нас не потревожит. Сорочинская гора снова пуста. Нам больше ничего не угрожает.

Богатыри на совете очень обрадовались такой новости. Многие стали говорить о том, чтобы отправляться домой.

— Рано ещё нам домой, — говорил им Никита. — Купец Зиновий передал мне слова князя и Вольги. Они хотят, чтобы теперь мы остались на Змеиной заставе, меня назначили воеводой. Для заставы здесь слишком много людей, поэтому, если кто-то захочет вернуться в Новгород, я не буду держать его.

— Если так, я остаюсь с тобой, — произнёс Микула Селянинович, — но я должен удостовериться в решении князя и отправить гонца в Новгород.

— Как тебе будет угодно, Микула, — согласился Никита.

И на этом совет богатырей закончился. На тот момент шёл уже апрель месяц, дороги уже подсохли, и по ним можно было уже перемещаться. И всё же, решили, что легче гонца отправить по воде. Таким гонцом вызвался быть Евпатий Вятич. Как ни странно, он изъявил желание остаться в Змейгороде, хотя бы на первое время, и обещал, как можно скорее вернуться с вестями из Новгорода. Но Никита решительно отверг его предложение и отправил другого богатыря, который собирался после остаться в Новгороде. Многим это тогда показалось странным, но приказ воеводы был выполнен.

Глава 16. Жертвы

А в мае-месяце в город вновь прибыл Зиновий. Теперь с собой он привёз грамоту от великого князя новгородского. Но об этом он сообщил только Никите, и о сей грамоте никому не было известно. Эта секретность удивила воеводу, но всё удивление пропало, когда он прочитал её содержание. В ней было распоряжение новгородского князя, который предписывал Никите Кожемяке вернуться в Новгород за своим жалованием, а оттуда отправляться домой. Воеводой в Змейгороде временно назначался Микула Селянинович, который должен был с войском остаться здесь.

— Князь послал тебя гонцом в Змейгород? — не верил своим глазам Никита.

— Да, — отвечал Зиновий.

— Как ты уговорил его?

— Это не имеет значения. Главное, что кроме нас с тобой никто не знает об этой грамоте. Пока. Но рано или поздно правда откроется. А до той поры у нас в руках должен быть меч Змея Горыныча.

— Где я его найду? Никто не знает, где он. Пафнутий пропал с концами, возможно, даже сбежал с мечом.

— Ищи, Никитушка, ищи, — отвечал лишь купец.

Теперь Никита Кожемяка должен был сделать выбор: либо подчиниться воле князя и зажить как прежде, либо ослушаться его, бросить вызов судьбе и превратиться таким образом в преступника. От его решения зависела вся его дальнейшая судьба. Тщеславие не позволяло ему покориться, не за тем он пришёл сюда, чтобы снова уйти в забытье, как простой наёмник, как слуга. Но если он пойдёт против решения князя, назад пути уже не будет, здесь либо пан, либо пропал. И Никита сделал этот шаг в пропасть. Он сжёг позади себя все мосты, он велел Зиновию привести в город его семью. Теперь Никита стал единовластным правителем Змейгорода. Евпатий всё ещё сопротивлялся власти Кожемяки, а Николай Северянин всецело поддерживал друга, хоть теперь ему и было, что терять в городе.

Лишь в середине мая объявился колдун Пафнутий. Уставший, пеший, потрёпанный, казалось, он постарел лет на 5. Никита тут же распорядился привести гостя к нему.

— Говори, ты нашёл клинок? — набросился на него воевода.

— Нашёл. Он, как и прежде у Змея Горыныча.

— Так он жив?

— Живее всех живых. Каким-то чудом ему удалось исчезнуть с горы как раз в то время, когда на колдунов напал Василий Колчан. Говорят, колдуны подняли восстание против Змея и изгнали его. Я долго пытался найти его следы в округе, пока не подумал, что он мог вернуться на Сорочинскую гору. И, как ни странно, именно там его и обнаружил. А вместе с ним целую сотню наёмников. И его войско продолжает пополняться.

— Василий забрал у него всё золото. На какие деньги он нанял войско?

— Это для меня загадка. Видимо, у него появились друзья, о которых мы не знали. Кто-то его поддерживает, и не только в мире живых, но и в мире духов. Он стал сильнее как чародей.

— Нужно готовить Василия к новому походу. Чёрт возьми, это никогда не закончится. Я немедленно отправлю гонца в Новгород, чтобы предупредить, что Змей жив. Как ни странно, я даже рад этому, эта новость очень кстати. Нам тоже понадобится поддержка высших сил. Так что, ты знаешь, что делать.

И действительно, не успел Пафнутий объявиться в городе, как стали погибать женщины. Однажды Николай Северянин совершенно случайно обнаружил на улице труп женщины. Богатырь поздно ночью возвращался в город и остановился у колодца, чтобы испить воды. Вдруг он увидел вдалеке какие-то тёмные фигуры. Там определённо кто-то был. Николай окликнул их, но те лишь засуетились в темноте, а одна тень рванула по направлению к городу. Богатырь с мечом в руке бросился за тенью, но та вдруг прыгнула в ров возле городской стены и исчезла. Во рву было темно, и Николай никого не смог там разглядеть. Напрасно он затаился здесь, ожидая уловить хоть какое-то движение. Всё было тихо. В любом случае, попавшему в ров человеку едва ли удалось бы выбраться оттуда без посторонней помощи. Однажды туда свалилась целая овца и так и сдохла там от голода. Хозяева нашли её уже мёртвой и прямо там, во рву закопали смердящий труп. В конце концов, Николаю могло показаться, и чтобы убедиться в этом, он пошёл к тому месту, где впервые увидел тени. Здесь действительно были человеческие следы, а на земле что-то лежало. Николай подошёл ближе и вдруг столкнулся взглядом с остекленевшими, переполненными ужасами глазами мёртвой женщины. От страха богатырь вздрогнул и перекрестился. Наверняка, это были зверские проделки колдуна Пафнутия. Только теперь он был более осторожен. Рядом с мёртвым телом виднелась небольшая земляная насыпь, скрывающая за собой глубокую яму. Вероятно, злодей хотел закопать тело, но Николай помешал ему. Богатырь стал осматривать несчастную, чтобы увидеть на ней хоть какие-то следы. Видно было, что её долго мучили, прежде чем убить, но следов было мало. Пафнутий любил избивать своих жертв, у этой же не было следов побоев, однако всё тело было изрезано кинжалом. Приглядевшись, можно было увидеть, что на её теле были вырезаны какие-то знаки, а убита она была сильным колющим ударом в сердце. Николай узнал в этих знаках руны, которые обычно оставляли на своих жертвах колдуны. Значит, эту несчастную не просто убили, её принесли в жертву. Но кто здесь мог это сделать, и, главное, зачем? Встревоженный Николай уселся на коня и отправился к городским воротам. У караульных он спросил: не проезжал ли кто в город незадолго до него, и ему ответили, что никого не было. Но это ничего не значило, в город вело множество тайных ходов, и далеко не все из них были известны новым хозяевам города. Николай отправился к единственному человеку, которому он доверял и которому мог поведать о случившемся, к Евпатию. Тот сейчас уже спал. При тусклом свете свечей Николай всё ему рассказал.

— Думаешь, это Пафнутий? — спрашивал Евпатий.

— Вполне возможно. Но если эта скотина приносит людей в жертву, его нужно повесить.

— А если это не он. Если в городе остались другие колдуны. Если они тайно ведут войну против нас?

— Тогда ты или Пафнутий узнали бы их. Вы же столько времени провели в этом городе.

— Да, ты прав, — отвечал Евпатий, — но в город ведёт много тайных ходов, о которых мы не знаем. Что, если Змей Горыныч или кто-то из его людей тайно пробрались сюда? Тогда враги в городе, и нужно немедленно доложить Никите. Чёрт, я же сказал уже ему, что Змей мёртв.

— А если это делает сам Никита?

— Никита? Он чародей?

— Когда-то, очень давно он был чародеем.

— Да, точно, ты же рассказывал об этом. Но если чародей слишком долго не приносит жертвы, он теряет свои силы. Не многие, бросившие заниматься чародейством, могут спустя годы восстановить свои способности. Не хочешь ли ты сказать, что Никита все эти годы приносил жертвы языческим богам? Но тогда он не может быть богатырём и тем более возглавлять их.

— Я не знаю, — замялся Николай, — я не могу это доказать. Но если это так, то Никите нельзя ничего рассказывать.

— И что же нам делать, Северянин? Как же нам ловить этого злодея?

— Попробуем как-нибудь своими силами.

— Как, Никола? Ты хоть понимаешь, насколько это может быть опасно? А если сам Змей Горыныч в городе? Хотя, он вроде дал слово, что не появится здесь. Но можно ли ему верить?

— Я прошу тебя, Евпатий, дай мне немного времени. Я попробую изловить негодяя.

— Хорошо, попробуй, но будь осторожен. И держись подальше от Пафнутия, он может быть очень опасен.

— Пусть только попробует меня тронуть, — пробурчал про себя Николай и отправился к себе домой. Уже на следующий день он отправился к тому месту, где обнаружил труп девушки. Тела там уже не было, а яма была аккуратно закопана так, что если не знать, что здесь была могила, то и невозможно было её обнаружить. Николай вспоминал полные ужасы глаза девушки. Она была ещё совсем молода, а теперь её близкие даже не узнают, где она захоронена, по её могиле будут ходить и проезжать верхом люди, бегать животные, здесь прорастёт трава и кустарники. Нет, она не заслужила такой участи. И лучшим способом почтить её память могла стать поимка и справедливое наказание её убийцы. С особым рвением Николай стал выискивать какие-нибудь следы на месте преступления, он был уверен, что идёт по следу Пафнутия, и что теперь уж этот сукин сын точно получит по заслугам. Наконец, Николай нашёл то место, где вчера во рву исчезла тень злоумышленника. Обычно в ров стекали городские стоки, но почему-то в этом участке рва было чисто, и он явно был не таким глубоким, как везде. Хотя, сюда так же выходила небольшая сточная труба, но, судя по всему, она не работала. Нужно было спускаться, благо, что Николай захватил на такой случай канат. Один конец каната он привязал к ближайшему дереву, а другой бросил в яму. Вскоре богатырь был уже во рву. Если бы кто-то захотел сейчас погубить Николая, ему достаточно было бы развязать конец каната, привязанный к дереву. Богатырь погиб бы здесь точно так же, как та овца. Внизу стояла невероятная вонь, но это не мешало Николаю осматривать окрестность. Через сточную трубу никто пролезть не мог, в ней можно было только просунуть голову или ногу. Но сомнений не было, вчера преступник скрылся именно где-то здесь. Нога Николая обо что-то споткнулась, и он увидел внизу какую-то палку, наполовину закопанную в землю. Богатырь принялся её откапывать, но она оказалась длиннее, чем могло показаться. Понадобилось немало времени, чтобы вытянуть её из земли, и вот в его руках оказалась деревянная лестница.

— Вот стерва, — выругался вслух Николай. Сомнений не было, преступник постоянно по этой лестнице выбирался изо рва. Значит, где-то здесь должен был быть потайной ход. Николай тщательно осматривал стену, но единственным подземным ходом здесь была сточная канава. Николай попытался её расшатать, он потянул на себя и выдернул как пробку выходящую наружу часть трубы вместе с окружающей её частью стены. А дальше был виден ещё больший проход, в который мог уже пролезть человек. Это была не сточная канава, это был подземный ход, мастерски подделанный под сточную канаву. Не раздумывая, на свой страх и риск Николай отправился в этот проход. Он должен был дойти до конца, должен был увидеть. И он полз в темноту, всё больше продвигаясь навстречу неизвестности. Никакого проблеска света впереди не было видно, казалось, что этот проход никогда не закончится. Но вот богатырь провалился в какую просторную комнату, где он мог даже встать в полный рост. В лицо ему дул ветер, Николай пошёл дальше и вскоре обнаружил узкий выход, столь узкий, что в кольчуге туда пролезть не представлялось возможным. Богатырь просунул в проход голову, повернул её кверху и обнаружил, что находится в колодце. Тут Николай сразу узнал его. Да, это был тот самый колодец, куда он лазал зимой, где чуть не убил Пафнутия, и где были обнаружены сокровища Змея. Но тогда Пафнутий нашёл здесь не только сокровища, он нашёл ещё и потайной ход, о котором никому не сказал. И теперь он пользовался этим ходом, чтобы выносить из города трупы своих жертв. Николай отправился обратно по этому ходу, теперь он не сомневался, что Пафнутий и есть тот преступник. Богатырь оставил всё, как было, закрыл тайный ход, замаскированный под сточную канаву, закопал лестницу. Ничто здесь не должно было выдать его присутствия. В этот же день Николай опять советовался с Евпатием, он хотел предать колдуна суду.

— У нас нет доказательств, что это Пафнутий, — возражал ему Евпатий, — а Никите докладывать опасно.

— Это точно не Никита, он не знает про этот потайной ход.

— Пафнутий мог ему рассказать. И Змей Горыныч точно знает про этот ход, через него он может проникать в город.

— И что же нам теперь делать?

— Мы должны выследить того, кто лазает через этот колодец. Будем по очереди ночами стеречь его. Когда меня не будет в городе, я буду оставлять пару своих людей, которые будут сменять тебя. Если кто появится, дай им знать, и вместе вы сможете схватить лазутчиков. Только всё это должно происходить в тайне, никто не должен об этом знать, даже Никита.

И они начали слежку за тайным ходом в город. Вскоре Евпатий отбыл, а Николай вместе с вятичами продолжил нести службу. Так миновал май и наступил жаркий июнь. Но никто здесь не появлялся. Казалось, будто колдун знает, что за ним следят и специально здесь не появляется. Все долгие ночи наблюдений проходили впустую. В июне же Николай узнал ещё одну новость, которая совершенно отвлекла его от всего. Дозорные доложили ему, что кто-то в округе начал охоту на упырей и уже не мало передушил этих тварей. Местное население стало поддерживать этих охотников, которые, по слухам, исповедовали язычество. И это продолжалось уже очень давно, ещё с самого нового года. Всё это Николай немедленно изложил на соборе богатырей.

— Это может значить только одно, — проговорил Никита Кожемяка, — Змей Горыныч вернулся. Он хочет отомстить.

— Да, и он не один, — продолжал Микула Селянинович, — у него целая дружина, и его поддерживает местное население.

— И они опять сидят на Сорочинской горе, — произнёс Василий Колчан.

— Этого не может быть, — возражал Николай Северянин, — Евпатий видел мёртвое тело Змея.

— Это очень интересно, — злобно проговорил Кожемяка, — приведите ко мне Вятича, как только он будет в городе.

На беду, через несколько дней в Змейгород вернулся и сам Евпатий. Его заставили снова изложить, как всё было на самом деле, и что он действительно видел. Вятич только подтвердил те слова, что говорил раньше.

— Значит, Змей мертв? — лукаво спрашивал Никита, — Повесить бы тебя, жалкий предатель.

Николай жалел, что не успел предупредить своего друга, когда тот прибыл в город, но было уже поздно.

— Я готов поручиться за Евпатия, он здесь не при чём, — заговорил вдруг Микула Селянинович, — он сказал лишь то, что знает.

— Он целый год прожил в Змейгороде, он знал всех колдунов в лицо. Как он мог счесть его мёртвым.

— У нас нет никаких доказательств, что объявившийся мститель — это Змей.

— Есть, — торжественно говорил Никита, — я давно знал, что Змей жив. Это рассказал мне мой верный лазутчик — Пафнутий. Но я не говорил об этом вам, потому что вы больше поверили бы богатырю, чем колдуну. Теперь же ясно, кто настоящий лжец. Всё это время Змей Горыныч обитал на Сорочинской Горе и набирался сил.

— Никита, позволь мне уничтожить Змея, — запросил Василий Колчан, — или взять в плен. В этот раз я не подведу.

— Хорошо, Вася, собирай людей. Я ты, — повернулся Никита к Евпатию, — если выяснится, что всё это время ты был лазутчиком Змея Горыныча, я лично выпущу тебе кишки и на них же тебя и повешу.

— Может, лучше принесёшь меня в жертву своим богам, чародей? — бросил ему в лицо Евпатий и ушёл прочь.

Глава 17. Волк в овечьей шкуре

Почти в одно и то же время произошли два июньских события. Первое — это выдвижения в поход Василия Колчана с двумя сотнями богатырей к Сорочинской Горе. Второе же — это прибытие в Змейгород Зиновия, а вместе с ним и всего семейства Никиты Кожемяки. Прибыла его жена, двое сыновей и маленькая дочь. Позади всех шла хмурая девушка, которая была совсем не дурна собой, но эта хмурость и серьёзность во взгляде явно не шла ей на пользу. Это была 17-тилетняя дочь Никиты от первого брака. Она появилась на свет, когда ещё самому Никите было 17 лет. Когда Кожемяка стал богатырём, колдуны жестоко отомстили змееборцу. Его село было уничтожено, жена погибла, но дочери удалось спрятаться и выжить.