Рассказ «Евгений Вампир». Н. Златов


Рубрика: Трансильвания -> Рассказы
Рассказ «Евгений Вампир». Н. Златов
Автор: Н. Златов
Название: Евгений Вампир
Аннотация: пародия на «Евгения Онегина» в прозе. Если предположить, что до начала основного сюжета Онегина укусил вампир, то становятся понятны мотивы его дальнейших поступков…
 
Евгений Вампир
L'amour vers soi-même est le début
 du roman qui dure toute la vie.
Tiré d'une lettreparticuliére.
(фр. Любовь к себе — это начало романа,
 который длится всю жизнь.
Из частного письма.)
 
1.
Я поправил дяде подушку. Его бледное обескровленное чело казалось при свете лампады маленьким, землистым.
— Барин, вам нужно отдохнуть! Сидите с больным и ночь и день, ни шагу не отходите! Подумайте о себе!
Я вздрогнул и повернулся к двери.
— Иди, Анисья, иди, сам знаю, что мне лучше! — сказал я, а в мыслях присовокупил: «Полуживого забавлять — какое низкое коварство! Когда же его возьмёт черт: уже несколько штофов выпил из него, а ему хоть бы хны! Поколение богатырей, не то, что мы…Дяде как-то ядром артерию перебило под Смоленском, кровь хлестала, как вода в Петергофе, а он только лег на носилки и задремал, медик вокруг бегает кругами — дядя мне сам рассказывал — и говорит сквозь дрёму эскулапу: «Братец, принеси-ка мне портвейну!»
Хотя, с другой стороны, хорошо, что он такой. Где бы я ещё кровь искал?
2.
Дядя всё-таки умер. C'est la vie (фр. Такова жизнь). Где теперь искать жратву? До Инициации я мог надеть широкую шляпу-боливар, самый лучший свой наряд и отправиться на прогулку при свете дня на бульвар и до обеда — искать знакомства с кем-нибудь свежим… А теперь? Солнечный свет, будь он проклят!
Утром разбираю приглашения-записочки, а в санки сажусь, когда уж темно. Мой бобровый воротник серебрится пылью. Еду к Talon, там уже ждёт меня Каверин. Вхожу — пробка в потолок — хлещет багровое вино, передо мной окровавленный roast-beef, вокруг — дамы с открытыми на шее платьями, под ними узоры вен с такой тёплой, такой вкусной… Господи, как же хочется кровюшки! Ну, хоть немного! Хоть каплю!
— Евгений, попробуйте страсбургский пирог…а ещё вот: лимбургский сыр…
— Нет, нет, спасибо…
— Что-то ты ничего не ешь сегодня, Евгений, — говорит Каверин, — Никак аппетит потерял? Ты не болен?
— Нет, со мной всё хорошо…Поеду-ка я лучше в театр…Там хоть на женские ножки посмотрю… такие жирные, сочные…
3.
Нет, в этом гнилом и мглистом городе никого не укусишь без огласки. К счастью, дядя оставил дом в деревне. Туда и решил я поехать: там никто и не заметит, что младенцы у крестьянок пропадают. А иногда и сами крестьянки. Одной меньше, одной больше — всё равно крепостное право. Заменил им барщину на оброк младенцами: они и рады — все-таки хлеб выращивать — это работать надо, а детей делать намного легче и приятнее! Кстати, я бы крепостное право и на дворян расширил бы: пусть пишут стихи только из-под палки. Дубина войны против народа всегда должна быть занесена: только на этом всё государство и держится.
Дом дяди являл собой настоящий замок, почтенный, как замки и должны строиться: прочный, спокойный, во вкусе умной старины: везде высокие покои, старинные залы — короче, прелестный уголок для моего темного ума…
Правда скоро хандра стала бегать за мной, как тень или верная жена. Что-то скучал я по хладному разврату света. Да и не такой уж этот разврат был хладный… скорее, наоборот, правда, подцепить можно всё, что угодно: например, вампиризм.
К счастью, скоро у меня появилась компания: приехал сосед-помещик Владимир Ленский, почти мой ровесник. Стал он мне другом закадычным. Писал он стихи, простодушные, как мысли девы, как сон младенца, как луна — короче, полный бред. Цель жизни для него была загадкой, над ней он ломал голову и подозревал чудеса (Хе-хе, цель жизни — вечно пить кровь, только и всего!)
Я слушал Ленского с улыбкой, зыбкие суждения его глупого поэтического ума, а сам думал: «Пуская покамест живёт, верит совершенству мира. А то ещё с его кровью ко мне перейдёт его дурь, нет уж, увольте…»
Потом познакомились с соседскими барышнями-сестрами Ольгой и Татьяной. Честно говоря, вначале мне больше понравилась Ольга. Она выглядела здоровой, полнокровной девкой: красная лицом, круглая фигурой как глупая луна на небосклоне: явно штофа на три-четыре. А Татьяна — худая, как ружьё лейб-гвардейца, ни красотой, ни румяной свежестью своей сестры она не обладала. Даже в своей семье казалась чужой девочкой. Может её в детстве цыгане подменили? Но… Запах её крови сводил меня с ума… Такого восхитительного аромата, не ощущал я не до, не после. А какое богатство вкуса! Я стал украдкой приходить к ней по ночам и с наслаждением впиваться своими маленькими подленькими клыками в её нежную шею…
Иногда она как будто чуть-чуть приоткрывала глаза, когда я уходил в сумраке. Неужели она меня видела? Я стал замечать у неё на столике странные книги, которые редко читали барышни. Кажется, её кумирами стали Мельмот, Вечный жид, Корсар или таинственный Сбогар, но главное, задумчивый Вампир Полидори! Ах, неужели, она меня раскрыла!
Да, Татьяна, отдала свою судьбу в руки меня, модного тирана! Она готова была погибнуть, но сначала призывала в ослепительной надежде тёмное блаженство…Везде перед ней возникал её роковой искуситель (это я, хе-хе…).
Однажды ночью я как обычно подлетел к её окну в облике летучей мыши. Но, во-первых, оно оказалось закрыто, а во-вторых, с ней была старая карга — её няня. Пришлось применить дар чтения и внушения мыслей — сначала разобраться с окном.
— Не спится, няня: здесь так душно! — сказал Татьяна, как я ей внушил. — Открой окно!
— Что, Таня, с тобой? — говорит старушенция. — Может, тебе что рассказать? Я раньше много знала небылиц про злых духов и девушек, а нынче всё тёмно…Сердечный друг, ты нездорова! Дай окроплю тебя святой водою!
«Не, не, — чуть не закричал я, — Только не святой водою!»
— Нет, всё хорошо, правда, — говорит Татьяна, а луна всё сияет и озаряет томным светом её бледные красы…Ну когда эта няня свалит-то? Я уже дождаться никак не могу!
— Поди, няня, оставь меня одну. Дай мне перо, бумагу, да стол подвинь!
Молодец, Татьяна, так держать!
Няня убралась восвояси. Светит луна. Татьяна пишет письмо, а я сижу у неё на плече и посасываю сладкую жидкость. Идиллия! Остановись мгновение, ты прекрасно! Заодно смотрю, что она там пишет: эта наивная дура конечно же карябает послание мне, да ещё в стихах):
Ты в сновиденьях мне являлся,

Незримый, ты мне был уж мил,

Твой чудный взгляд меня томил,

В душе твой голос раздавался

Давно… нет, это был не сон!...

И в это самое мгновенье

Не ты ли, милое виденье,

В прозрачной темноте мелькнул,

Приникнул тихо к изголовью?...

Кто ты, мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель?

 
А ты как думала? Искуситель, конечно же, кто же ещё?
Наконец я напился до отвала. Улетая к себе, я слышал, как она отдаёт бабке свою бумажку и просит мне передать с внуком …Вот устроила балаган!
Письмо, конечно, я не читал, сразу выкинул, а на следующий день поехал к ним домой. Эта дурочка, как меня увидела из окна — побежала в сад, а я за ней перемещаюсь незримо, она там слушает песню, которую поют служанки:
«Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной…»
У меня, конечно, явились собственные ассоциации на эту песню. Эх, алая, алая кровюшка переливается в её венах! Вкусная! Как пахнет!
Татьяна села на скамью, потом вздохнула, встала и пошла в аллею. Прямо перед ней появляюсь я, блистая взорами, то есть красными огоньками глаз, да ещё подобно грозной тени. А она стоит передо мной, словно обожжена огнем…
4.
— Так, — говорю я, — Как женщина ты меня не интересуешь, зато кровь у тебя восхитительная. Кому скажешь, что я к тебе по ночам прихожу — тебе не жить! Поняла?
— Поняла, — сказала Татьяна и потупила взгляд.
— Сейчас немного подкреплюсь и пойдем к твоим, ясно?
— Ясно.
— Вот и хорошо. Такая покорная! Был бы я человеком, то невесты не искал бы иной! Но я не создан для блаженства, напрасны ваши совершенства и тп. и тд. Пошли, короче, вон туда — там света поменьше и нас никто не застукает…
5.
Но этот сукин сын Ленский всё-таки увидел! Упился брусничной воды и побежал в сад нужду справлять. Поэт называется! Дворянин! Не знаю, что он там подумал: наверное, что я просто ухлестываю за ней и целую в шею, но мне свидетели были не нужны: я бросил ему перчатку в лицо — этот мерзавец даже не среагировал. Пришлось проделать почти тоже самое публично: на именинах у Лариных, во время бала я пару раз потанцевал с Ольгой и рассказал ей один пошлый мадригал. Тут уж, прилюдно, подлец не смог отвертеться: назначили дуэль.
Ночью, накануне дуэли я успел сгонять к Татьяне и притащить её, полусонную, к местной нечисти, с которой недавно познакомился. На этот раз я обратился в медведя и довёл её до лесной избушки. Познакомил с друзьями: ведьмой с козьей бородой, гордым и чопорным остовом, карлой с хвостиком и моим любимым полужуравлем-полукотом. Ну, а наутро, как водится — дуэль.
6.
— Что ж начинать? — спросил я.
— Начнём, пожалуй, — сказал Ленский.
— Только пошли за мельницу.
— Но нас же там секунданты не увидят!
— Ну и пусть: сейчас никому нельзя доверять.
— Пожалуй, ты прав, — согласился Ленский.
Отсчитали десять шагов и стали сходиться. Я поднял пистолет вверх и улыбнулся этому идиоту, которой старательно выцеливал моё сердце.
Он выстрелил.
 — Ах! — сказал я и картинно схватился за грудь. — Как ты мог! Ты убил своего друга!
Ленский побледнел, а я заржал и обнажил клыки. Он выстрелил ещё и ещё раз.
— Почему ты не умираешь? — удивился он.
— Ты просто стрелять не умеешь…Чему там тебя в Германии учили?
— Не может быть…Этого не может быть…Ты — не человек!
— Вот как надо стрелять, — сказал я и пальнул, почти не глядя. Ленский упал навзничь и раскинул руки. Вот угас, поэт. Так бы пил, ел, скучал, толстел, хирел…имел бы подагру в сорок лет…но нет…убил его вампир…Что-то я становлюсь сентиментальным…
7.
После того, как закончилась сия дуэль, пришлось, конечно, исчезнуть из поля зрения местных дворян. Нет, я не уехал, только распустил слух об этом. Заперся в своем именье и выходил только по ночам — либо за младенцами, либо вылетал на прогулку.
Однажды под вечер припёрлась ко мне Татьяна с каким-то продолговатым свёртком. Я услышал её голос на улице:
— Увидеть барский дом нельзя ли? — орала она моим крепостным.
«А ты как думаешь? — думал я. — Если б я к тебе пришёл домой, когда тебя нет, ты бы что подумала? Нет уж, как говорят англичане, my house is my castle…»
— Чё делать-то, барин? — спрашивает меня Анисья.
— Скажи, что меня нет: мол, уехал. Пусть здесь ходит, где хочет, а я за ней украдкой понаблюдаю.
— Ага, барин, — кивнула Анисья, — И что это она ещё удумала…
Татьяна вошла в дом, Анисья ей открыла. Я сидел под потолком в облике летучей мыши. Хорошо, что она меня не заметила.
Татьяна ходит и что-то вынюхивает: пошла в зал, где стоял бильярдный стол, а на нём — кий, которым я только что играл…Чёрт! Прокол! На смятом канапе — мой манежный хлыстик…Татьяна зыркает глазами — видно, чует, что я никуда не уехал… Идет в другую комнату. Ну, Анисья, скажи чего-нибудь, чтобы поверила…
— А вот камин, здесь барин сиживал один, — говорит она.
— Понятно, — говорит Татьяна, а сама всю сжимает под мышкой что-то длинное, острое, завернутое в тряпки. — А подвала-то у вас нет?
— Нет, подвала у нас нет, — врёт Анисья на голубом глазу.
«Ага, так я и пустил тебя в подвал! Там же мой гроб стоит! И вообще надо было днём приходить, когда я спал…».
Они прутся в мой кабинет, осторожно, под потолком следую за ними.
— Здесь почивал он, кофей кушал, слушал доклады приказчика…Здесь с ним обедывал зимою покойный Ленский, наш сосед…
— А, понятно, — говорит Татьяна, а сама всё бросает взоры по кабинету — на мою померкшую лампаду, груду книг, вид из окна свозь лунный сумрак и бледный полусвет, портрет Байрона и столбик с моей любимой чугунной куклой под шляпой с пасмурным челом, со сжатыми крестом руками…
— Странный у Вашего барина кабинет! — говорит она.
Анисья только плечами пожимает.
«А не странен кто ж, кто на всех упырей похож?» — думаю я.
Стала по моим книгам рыскать (ёлки-палки, как у себя дома!).
— И выбор книг у него какой-то странный: Гуяр, Жуан, «Вампир» Полидори, я его сама недавно перечитывала…
Положила свёрток на стол. Пока она была занята — я подобрался поближе, чуть тряпку в сторону откинул — ага! — осиновый кол! Так вот зачем она пожаловала ко мне!
Я напрягся и попытался прочесть её мысли. Что характерно, она не только писала в стихах, но и думала:

«Чудак печальный и опасный,

Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес,

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?»

«Сама ты — пародия! — думаю про себя — И не только пародия, но и уродина! Ничего у тебя не выйдет! Забирай свой осиновый кол и уматывай!»
В общем, через какое-то время надоело ей шарахаться по моим книгам и читать замечания карандашом на полях — видимо, ей чудились какие-то тайные знаки — и она таки уплелась. А я решил пока залечь на дно. То есть в свой подвал.
8.
И так я прятался без малого два года. Через крестьян изредка выяснял, какие обо мне ходят слухи. Я и правда стал предметом шумных суждений, а также прослыл среди благоразумных людей «притворным чудаком», «печальным сумасбродом» и даже «сатаническим уродом». А некто литератор Пушкин даже называл меня «своим Демоном». Но память у людей короткая: скоро все нехорошие слухи обо мне забылись. И я снова мог хоть изредка наведываться в крупные города на ночные балы, но теперь всё больше в Москву.
Однажды сидел за столом с одним толстым генералом. И тут входит девушка, похожая на Татьяну: случайно поранила ногу, пока танцевала, и жалуется испанскому послу. Я снова почувствовал восхитительной запах крови. Я обращаюсь к генералу:
— Скажи мне, князь, не знаешь ты, кто там в малиновом берете говорит с испанским послом?
— Ага! Давно ж ты не был в свете. Постой, я тебя представлю!
— Да кто ж она?
— Как кто? Моя жена, — говорит генерал.
— Ты женат? Я не знал…
— Около двух лет. На Лариной Татьяне. Ты с ней знаком?
— Так я был соседом Лариных…
9.
Чёрт! Так снова захотелось её сладкой крови! Но она теперь замужем! Как к ней подобраться? В общем, решил ей письмо написать. Ну там всяких банальностей употребил, из сентиментальных романов много чего выписал, кое-что из французского перевел, составил текст, такой образцовый, что многие поколения будущих людей могут в школах учить, а она — не ответила. Я ещё письмо и ещё — снова не отвечает. Да что ж такое!
Сижу в своем темном кабинете, как сурок, хандрой страдаю…В общем не выдержал и побежал к ней, к Татьяне — лично.
Иду к ней, бледный, похожий на мертвеца (а я и есть — мертвец) с потухшим взором (то есть красные огоньки в зрачках в этот раз не горели). Застал её одну — сидит одна, не убрана, тоже бледная. Я упал к её ногам.
Она что-то стала объяснять, про то, что до сих пор меня любит, но замужем, я всё пропускал мимо ушей, слышал только отдельные слова:
— Что в вашем сердце я нашла? Какой ответ? Одну суровость…И нынче — боже! — стынет кровь, как только вспомню взгляд холодный…Что к моим ногам Вас привело? Какая малость?
— Вот именно…кровь…малость…хоть капельку крови…— бормочу я, забыв обо всём.
— Ну ладно, — внезапно говорит она и чуть надрезает себе запястье ножиком для бумаг, — Но последний раз!
— Да, да! — говорю я и, приникнув к её руке, начинаю хлебать, пить, сосать сладкую жидкость — в какую бурю ощущений теперь был я погружен…Даже хотелось описать это стихами…
Но внезапно раздался звон шпор на пороге. Показался муж Татьяны.
О, ужас!
Я с разбегу прыгнул в окно. Он бросился за мной, но увидел лишь стаю летучих мышей, разлетающихся во все стороны.
Блажен, кто праздник жизни рано оставил, не допив до дна бокала полного вина! Вот и я только пригубил её кровь. Но ничего! Жизнь-то у меня вечная, значит, всё ещё впереди! Как говорится, l'appétit vient en mangeant! (фр. аппетит приходит во время еды).

 

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз