Рассказ «Грэгхаус». Слава Р.


Рубрика: Конкурсы -> Библиотека -> Трансильвания -> Рассказы
Рассказ «Грэгхаус». Слава Р.
Автор: Слава Р.
Название: Грэгхаус
Аннотация: Поместье Грэгхаус считается проклятым, а его последний полноценный хозяин граф Виктор Марлоу был ославлен как умалишенный и самоубийца. Помощнику поверенного Джозефу Торнтону придется отправиться в это негостеприимное место с деликатным поручением — отыскать документы о перезахоронении графини Розмари Марлоу. Но кто еще обитает в ветшающем доме помимо старика сторожа?
 
Грэгхаус
 
Мистеру Генри О’Коннелу
От мистера Джозефа Торнтона.
13 октября 1909 г.
 
 Здравствуй, Генри!
Мой дорогой друг, помнишь ли ты вечер у нашего общего приятеля Энди Доусена? Предвидя твое замешательство, ибо прекрасных вечеров, проведенных нами у Энди, было немало, спешу пояснить — вечер, когда Энди, попыхивая своей неизменной сигарой и сохраняя приличествующее джентльмену спокойствие и обстоятельность, рассказал нам о случае, произошедшим с ним на исходе лета, когда ему, по его собственным словам, в старой сельской церкви встретился призрак священника. Генри, ты тогда посмеялся над его историей, объяснив видение нашего приятеля через чур крепким кагором, принятым им на причастии в той же церкви. Вы затеяли спор о явлениях нематериального мира и самом его существовании, я же постарался как можно быстрее покинуть ваше общество, сославшись на внезапное недомогание. Мне действительно тогда стало дурно, Генри. Тема вашей беседы, где один доказывал, а второй опровергал, всколыхнула в моей памяти события восьмилетней давности, события, о которых я предпочел бы забыть раз и навсегда, но человеческая память устроена подлым образом — мгновения счастья со временем истаивают, как дамские духи, оставляя за собой лишь едва уловимый флер, отголосок, эхо, тогда как испытанный ужас запечатлевается на веки вечные во всех подробностях и зловещие краски его не блекнут с течением лет. Генри, я молчал долгое время, не доверяясь даже тебе, моему давнему и доброму другу, опасаясь, что ты примешь мой рассказ за вымысел, имеющий целью попугать тебя, настолько фантастичным кажется он для здравомыслящего человека. Но, как и положено всякой тайне, моя стала меня тяготить. Порой мне казалось, что ничего не было, мне всё приснилось. Бог мой, кого я пытаюсь обмануть? Я помню всё, будто это произошло вчера. С приближением зимы я возвращаюсь в этот проклятый дом каждую ночь, чем ближе декабрь, тем мрачнее становятся мои сновидения, словно бы какая-то часть меня осталась там, обреченная раз за разом переживать те события. В такие моменты мне чудится, что проклятье Грэгхауса коснулось и меня, отравив своим черным ядом мою душу. И еще, Генри, меня преследует страх, страх, что однажды зло, обретающееся в подземельях Грэгхауса, всё же отыщет меня.
Прервать свое вынужденное молчание меня побудил некролог в газете, сообщающий о смерти мистера Джеральда Гарднера, скончавшегося в результате скоротечной лихорадки. Семьи у покойного не было, как и завещания. Мистер Гарднер, будучи физически здоровым и крепким мужчиной, не предполагал, что уйдет из жизни в возрасте сорока трех лет. Всё его имущество будет выставлено на торги. Включая поместье Грэгхаус. Генри, эта мысль не дает мне покоя которые сутки. Едва я представляю, что в стенах этого проклятого дома снова появятся люди, меня охватывает ужас. Святый Боже, Генри, я должен рассказать тебе всё, иначе я сойду с ума!
Я постараюсь изложить всё как можно более подробно, не упустив ни одной детали и, по возможности, не давая воли эмоциям, хотя некоторые воспоминания до сих пор вызывают нервную дрожь.
Агата Гарднер скончалась в возрасте семидесяти шести лет, завещав всё свое имущество, а также родовое поместье, внуку — Джеральду Гарднеру, своему единственному наследнику. Его отец, сын Агаты, Редмонд Гарднер погиб на охоте — упал с лошади и свернул себе шею. Джеральду тогда исполнилось семнадцать лет. Его матушка, миссис Глория Гарднер, ненадолго пережила своего супруга. Его внезапная кончина подорвала её и без того хрупкое душевное здоровье и свои дни она окончила в одном из госпиталей Лондона. Новоиспеченный наследник, воспитывавшийся вдали от родового гнезда и за всю свою жизнь посетивший его не более дюжины раз, вовсе не испытывал никакого желания обладать старинным особняком, пришедшим к тому времени в упадок и запустение.
— Реставрация и содержание такого дома обойдется мне в целое состояние! — восклицал он, ходя взад-вперед по кабинету мистера Джона Уоренна, бывшего поверенным в делах семейства Гарднер. — Я вовсе не собираюсь жить в этом каменном склепе у черта на рогах!
После женитьбы Редмонд Гарднер покинул отчий дом и обосновался с молодой супругой в Уилтшире, там же родился и вырос Джеральд и туда же, после смерти сына переехала Агата Гарднер. Грэгхаус с того времени стал использоваться как сезонный дом, миссис Агата проживала в поместье с весны по осень с минимальным штатом прислуги, но после того, как несколько лет назад пожилая леди сломала лодыжку при внезапном обмороке, любое длительное путешествие стало для неё невозможным, и Грэгхаус стоял пустым. Из-за своей удаленности, запущенности и отсутствия некоторых благ цивилизации, поместье не представляло интереса для мистера Гарднера. Неудивительно, что он пожелал избавиться от подобной бесполезной недвижимости. Прежде чем распрощаться с наследством, Джеральд позаботился о переносе захоронений из семейного склепа при Грэгхаусе в Уилтшир, где покоятся его родители и бабушка. Он лично присутствовал при проведении работ, дабы быть уверенным, что с покойниками обращаются надлежащим образом и, конечно, исключить возможность краж украшений, в которых были погребены его предки.
— И представляете что? — спросил Джеральд с нервной усмешкой, словно готовился сообщить нам нечто ужасное и в то же время курьезное. — Саркофаг Розмари Марлоу оказался пуст. Я не исключаю возможность, что её останки были перезахоронены, хотя ума не приложу, кому могло понадобиться тревожить прах усопшей. В любом случае об этом должны были сохраниться письменные свидетельства и, раз их нет среди бумаг, перешедших мне от бабушки, значит, они остались в доме. Я прошу вас, мистер Уоренн, отыскать для меня эти документы.
Мистер Уоренн изумленно округлил глаза, будто ему предложили выкопать труп из могилы, однако не стал заострять внимание на странности поручения. Сам он, конечно, не собирался ворошить прошлое в поисках упоминаний о посмертных путешествиях леди Марлоу и порекомендовал для этой работы меня, своего помощника.
О, если бы я только знал, чем обернется заинтриговавшее меня поручение! Но тогда я испытывал лишь волнительное предчувствие некой древней тайны, непроницаемым пологом окутывающей захоронение Розмари Марлоу.
Уже на следующей неделе я отправился в Чемптаун, небольшой сонный городок на севере графства, где меня должен был встретить некий мистер Джим Бейл — сторож и единственный обитатель Грэгхауса. В поезде, дабы скоротать время, я упорядочил полученные от мистера Гарднера сведения о его почивших родственниках. И то же самое я привожу в письме для тебя, Генри, чтобы тебе было проще ориентироваться в кровных узах.
Итак, граф Эдгар Марлоу, по распоряжению которого и был возведен Грэгхаус, был женат на мисс Вивьен Фелл. В этом браке у них родилось двое детей — старшая дочь Каролина Марлоу и младший сын, наследующий титул и поместье, Морис Марлоу. Леди Каролина вышла замуж за мистера Энтони Блэквуда, родив тому сына Артура, у которого после женитьбы появился сначала сын Феликс, а спустя несколько лет уже известная тебе с моих слов Агата Блэквуд, получившая в замужестве фамилию Гарднер. Граф Морис Марлоу также обзавелся супругой, себе в спутницы он взял мисс Арабель Беннет, и их сын, Виктор Марлоу, стал наследником Грэгхауса. Но сам он детей не имел, хотя был женат на Розмари Кэррол, чьё место захоронения мне было поручено отыскать.
Как видишь, род Марлоу прервался по мужской линии. Лорд Виктор Марлоу, последний член семейства, носивший титул графа, официально объявлен пропавшим без вести и умершим.
На станции в Чемптауне меня встретил сторож, как и было оговорено. Когда я в первый раз увидел его, ковыляющего с другого конца перрона, на ум пришло сравнение со старой больной птицей. Мистер Джим Бейл подволакивал правую ногу, но при этом увечье он передвигался достаточно быстро и тростью не пользовался. Старомодного фасона пальто с засаленными рукавами, серый, грубой вязки, шарф и огромный крючковатый нос добавляли ему схожести со стервятником. Я настолько увлекся размышлениями о том, к какому же подвиду пернатых его можно причислить, что совершенно растерялся, когда большая птица вдруг остановилась против меня и хрипло прокаркала:
— Мистер Торнтон? Джозеф Торнтон?
— Да, — ответил я, не в силах отвести взгляда от его крючковатого носа, острый кончик которого нависал над верхней губой. На ум пришла мысль, что под намотанным шарфом скрывается нечеловечески длинная шея, как у настоящего африканского грифа, и в любой момент эта шея может, подобно пружине, распрямиться и старик выклюет мне глаз своим остроклювым носом. — А вы, верно, мистер Бейл?
— Он самый, — сторож подслеповато щурился из-под мохнатых бровей. Глаза у него были глубоко посажены и совершенно выцвели от старости. — Пойдемте, я договорился с извозчиком.
Больше за всю дорогу я не услышал от него ни слова. На все мои вопросы мистер Бейл отвечал «К-хм» и лишь по интонации удавалось определить утвердительным или отрицательным был ответ.
— Давно особняк пустует?
— К-хм.
— И вы всё это время живете один?
— К-хм.
В итоге я бросил свои расспросы, устав разгадывать значение того или иного «к-хм» и, оставленный в покое мистер Бейла задремал, нахохлившись и зарывшись носом в шарф. Только тогда я подумал, что старик проделал весь путь от поместья до станции пешком и чертовски устал, и мне стало стыдно за собственную недогадливость и чрезмерное любопытство.
Дороги как таковой не было, лошадка тащила повозку по кромке темного елового леса, стоящего тут, судя по его дремучести, с первого дня творения. Справа распласталась пустошь, поросшая дрогом и вереском и обрывающаяся в море. Пейзаж был уныл и мрачен и я удивлялся, чем руководствовался граф Эдгар Марлоу, возводя дом в столь неприглядной глазу местности. Возничий свернул в едва заметный просвет между деревьями и следующие сорок с лишним минут повозка тряслась по еловым корням, выпирающим из лесной подстилки, словно вздувшиеся вены. Теперь, болтаясь по сиденью, я понимал мистера Гарднера и его желание избавиться от особняка.
Внезапно лес кончился, выпустив нас из своих колючих объятий, и повозка выкатилась на каменистую площадку с надворными постройками и парой флигелей, стоявших друг против друга. Между ними виднелся дом.
Когда видишь Грэгхаус впервые, испытываешь смешанные чувства. Недоуменное изумление — кому пришло в голову возводить дом на краю отвесного утеса на высоте шестидесяти футов над уровнем моря? — и бессильная жалость как к тяжело больному человеку. Грэгхаус медленно умирал, терзаемый ветром, солью и временем. Его фасад кривился трещинами морщин и проплешинами в облицовке, кровля обветшала, геометрически точные линии пилястр, обрамлявших окна и центральный ризалит, утратили свою четкость. Угрюмый, мрачный старик, он смотрел на меня с настороженной враждебностью, зная, что от чужаков добра ждать не приходится. Уже и извозчик скрылся среди еловых ветвей, а я всё вглядывался в затененные окна и полустертые лица статуй на витых колоннах, пока Джим не прокашлял у меня над ухом:
— Добро пожаловать в Грэгхаус, мистер.
Утес выносил особняк почти на восемьдесят футов в море, все хозяйственные постройки и флигеля оставались на материковой части под прикрытием елового леса и оттого еще отчетливее чувствовалось одиночество Грэгхауса. Дом на краю света. Его построили так, что между боковыми фасадами и обрывом было не больше восьми футов, благодаря чему из окон третьего этажа открывается, наверное, головокружительный вид. Сама площадка была огорожена невысокой балюстрадой, имеющей множество прорех. И в лучшие свои годы она служила скорее декоративным целям, чем соображениям безопасности. Мне пришла в голову мысль, что таинственное исчезновение графа Виктора Марлоу объясняется неосторожным шагом в темноте. Внизу острые скалы, не оставляющие никаких шансов, а отлив мог унести тело в море. Для себя я твердо решил ни за что не покидать дом в темное время суток.
Внутри Грэгхаус выглядел не столь запущенно, как снаружи, но чувство брошенности здесь ощущалось острее. Заботливо укутанные в посеревшие от пыли чехлы предметы меблировки напоминали застывших привидений. Пыль, как выяснилось позже опытным путем, была повсюду, толстым слоем она покрывала стены, шкафы, бахромой свисала с резных элементов деревянной отделки, и оттого краски интерьера казались выцветшими, приглушенными. Особенно страдали витражи — круглое окно над галереей второго этажа с изображением горделивого парусника в море, и два стрельчатых, с русалками, по обе стороны двустворчатых дверей, выводивших на другую сторону утеса.
В здании, покинутом людьми, сразу становится больше тишины и пространства. Свод холла, смыкающийся над головой вошедшего в дом в восьмилучевую звезду, лишь усугублял ощущение пустоты. Мистер Бейл закрыл тяжелую дверь, скрип и лязг петель эхом разнеслись по всему особняку, извещая призраков Грэгхауса о прибытии гостей.
— Гостевые спальни на втором этаже. Можете выбрать любую, — сторож неопределенно махнул рукой, давая понять, что ему совершенно безразлично, какое помещение я займу.
— А где живете вы? — я старался быть любезным и доброжелательным, хотя меня несколько пугало это место и его единственный обитатель.
— На кухне, — снова взмах руки, на этот раз в конкретном направлении. — Там тепло и сыто.
Я кивнул, соглашаясь. В доме не теплее, чем за его пределами, и судя по плачевному состоянию стенных панелей, здание стоит неотапливаемым с момента отъезда миссис Агаты Гарднер, и, если я не хочу подхватить простуду, мне надо искать маленькую комнату с камином, ибо соседство с мистером Бейлом на кухне, пусть там и тепло, и сыто, я счел неподходящим вариантом.
Сторож оставил меня под благовидным предлогом согреть нам чая, а я отправился изучать родовое гнездо мистера Джеральда Гарднера.
Надо признать, что когда-то Грэгхаус восхищал гостей благородным изяществом своих интерьеров, сейчас же на всем лежала печать времени — дерево местами рассохлось, лаковая поверхность столешниц и массивных шкафов покрылась сеточкой трещин, картины и гобелены потемнели от грязи и пыли и, глядя на это запустение, я испытывал всё то же чувство жалости, посетившее меня при первом взгляде на дом. Грэгхаус умирал и вряд ли кто сумел бы возродить его к жизни.
Эти бесцельные блуждания по дому часто видятся мне во снах. Снова и снова я прохожу по коридорам, лестницам, заглядывая во все комнаты, что попадаются мне на пути, и в итоге прихожу в картинную галерею — длинное помещение с полностью остекленной западной стеной. Размеры галереи выдавали чаяния графа Эдгара Марлоу на многочисленный род, портреты сынов и дочерей которого будет освещать заходящее за морем солнце. И тогда, при осмотре дома, я так же попал в галерею, где к своему восторгу отыскал поясные портреты графа Виктора и его супруги. Вглядываясь в открытое и приветливое лицо молодого юноши, я не мог поверить, что потомки ославят его как умалишенного и потенциального самоубийцу, в карих глазах его искрилась жизнь и страстное стремление познать все её чудеса. Сколько я не вглядывался, я не уловил ни единого признака чопорности, высокомерия или гордыни, что бывают свойственны отпрыскам знати, на его высокое положение в обществе указывал только расшитый бархатный камзол по моде тогдашних лет и массивный золотой перстень с камнем густого красного цвета. Рядом висел портрет виновницы моего визита в Грэгхаус, бронзовая табличка под ним указывала «мисс Розмари Кэррол», поясняя, что картина была написана до замужества. Не могу с точностью сказать, сколько времени я провел перед её изображением, не в силах отвести взора от чудесного лица. В мисс Кэррол чувствовалась толика южной крови, смоляные косы убраны под перламутровый гребень, открывая изящную алебастровую шею, а в темных глазах сквозило бесхитростное любопытство и кротость. Весь её облик источал восхитительную прелесть и живое очарование, о котором она сама не подозревала, как не знает роза о своей красоте. Ох, Генри, тогда я пожалел, что не родился с этим ангельским созданием в одно время, и мне дано лишь любоваться её застывшим отражением, пусть и выполненным крайне искусно.
В доме было очень тихо, даже монотонный рокот волн казался приглушенным, как и вся палитра цветов в интерьерах. Я облюбовал себе небольшую угловую комнату на первом этаже недалеко от галереи. Предназначение её осталось неясным, но здесь имелся камин, стул с высокой спинкой, столик, за которым я могу работать, и низкая кушетка — вполне сносная замена кровати, ибо, если я лягу в любую из имеющихся в доме постелей я имею все шансы задохнуться в пыли.
Обустроившись, я отправился на кухню за обещанным чаем и ведерком угля для камина. За долгие годы своего добровольного отшельничества мистер Бейл протоптал по всему Грэгхаусу множество тропок, как лесной зверек, и я без труда нашел его логово на цокольном этаже правого крыла. Старик сторож выдал мне всё необходимое — и уголь, и свечи, и керосиновую лампу, но на все мои вопросы о доме и семействе Марлоу отвечал неохотно и взгляда моего избегал.
— Скажите, мистер Бейл, — в кухне было достаточно тепло и мне хотелось задержаться здесь подольше, оттого я и мучил Джима расспросами. — А склеп… где он находится? Я не заметил ничего похожего на усыпальницу, когда мы подъезжали к дому.
— На той стороне, — ответил старик.
— На той стороне? — непонимающего нахмурился я. — За домом? На краю утеса?
Ответом мне послужил короткий кивок.
— А можно туда попасть?
— А что вам там делать, мистер? — Джим впервые за все время нашего разговора посмотрел мне в лицо, и я поежился от его колкого, подозрительного взгляда блеклых студенистых глаз. — Всех покойников хозяин вывез, сам замок повесил и сам своей печатью закрыл. А если вам на склеп и церковь поглазеть охота, то со второго этажа поглядите.
Ошарашенный столь резким ответом, я умолк на некоторое время, а потом спросил:
— Ну а в кабинет бывшего владельца я имею доступ или мне там тоже нечего делать?
— В кабинет — пожалуйста, — старик пожал плечами. — Хозяин так и написал: оказывать содействие в поиске документов.
— Пока еще светло, может, проводите меня?
Мистер Бейл был рад избавиться от моего общества и поспешил проводить меня на второй этаж в кабинет, совмещенный с библиотекой. Со слов Джеральда Гарднера мне известно, что при его бабке делами поместья заведовал управляющий, но сомневаюсь, что ему было дозволено сидеть за массивным столом темного дерева, поэтому последним полноценным хозяином этого кабинета можно считать Рэдмонда Гарднера. Окна кабинета выходили на другую сторону дома, и я мог видеть каменную церковь, стоящую на самом краю утеса спиною к морю. Это сооружение было весьма примечательно нетипичной для тех мест архитектурой — двухэтажное, с величественными мраморными лестницами, ведущими на площадку перед входом на второй уровень, где, надо полагать, и проходили богослужения; под площадкой чернел глубокий портал — вход в фамильную усыпальницу обитателей Грэгхауса.
Еще в поезде я размышлял над вопросом: кому мог понадобиться полусгнивший за многие годы гроб с истлевшими останками? Если потребовалось освободить место в склепе, то почему каменный саркофаг с именем Розмари Марлоу остался нетронутым? Кабы мистер Гарднер не затеял перезахоронение своих предков, никто бы не узнал о пропаже. Складывается впечатление, что гроб графини Марлоу перенесли тайно, не желая предавать это огласке даже внутри семьи, иначе бы сохранились хоть какие-то сведения.
— Когда ребенком я гостил у бабушки в Грэгхаусе, — говорил Джеральд в кабинете мистера Уоренна, — она часто и много рассказывала мне о нашей семье, повторяя, что я должен знать историю своего рода. Рассказывала она и про Розмари Кэррол, она упорно именовала её девичьей фамилией, объясняя это тем, что замужем за Виктором она пробыла всего несколько дней — бедняжка скончалась от чахотки. Бабушка её презирала, а у меня ничего, кроме сочувствия, история Розмари не вызывала. Девушка была больна задолго за знакомства с Виктором Марлоу, и после прибытия в Грэгхаус сырой и холодный климат здешних мест лишь обострил её заболевание. Но, тем не менее, свадьбу она откладывать не пожелала; по мнению бабушки, она скорее хотела стать графиней Марлоу и в итоге оказалась на смертном одре. С ней случился приступ прямо во время церемонии и после она уже не встала с постели. Бабушка показывала мне её саркофаг, сетуя, что этой прохвостке не место в семейном склепе, что она не Марлоу.
Следовательно, старая миссис Гарднер не знала, что раздражающее её захоронение пустует, иначе бы в продолжение истории она непременно бы поведала, как останки Розмари Кэррол были убраны из фамильного упокоища. И значит об этом позаботился кто-то еще, кто-то гораздо старше миссис Гарднер, и сохранил всё в тайне. С какой целью?
Я приступил к изучению содержимого ящиков письменного стола и большого, украшенного резьбой и перламутром, бюро; мистер Гарднер сказал, что все бумаги, относящиеся к интересующему меня периоду, хранятся именно здесь. Документов оказалось гораздо больше, чем я думал, и я решил разложить их по стопкам в зависимости от содержания — квитанции, чеки, расписки, накладные; письма; официальные документы, касающиеся дома и семьи. Последние хранились в отдельном ящике бюро и некоторые из них были весьма ветхими. Их я просмотрел в первую очередь и нашел бумаги, касающиеся Розмари Марлоу. Всего два документа — о вступлении в законный брак и о смерти. Разница между ними четыре дня. Всего четыре дня девушка носила фамилию своего супруга. Несчастное создание. В свидетельстве о смерти было указано и место захоронения — склеп Грэгхауса.
Пока я занимался сортировкой бумаг, дом окутал вечер, и дальнейшая моя работа стала невозможной. Я спустился в свою комнату, развел огонь в камине и отправился на кухню, прихватив хлеб, ветчину и бутылку крепкой наливки, надеясь с её помощью задобрить мистера Бейла.
Заполненный вечерним сумраком Грэгхаус представлял собой зловещее зрелище. Высокие потолки, теряющиеся во мраке, скрипучие половицы, белесые прорези окон. На галерее второго этажа я постоял немного, оценивая впечатляющие размеры холла и представляя себе, как более ста лет назад Эдгар Марлоу встречал, возможно, стоя на этом же самом месте, первых гостей, прибывших на празднование новоселья. Грэгхаус был тогда начищен до блеска, сверкал огнями сотен свечей и хвастал дорогой отделкой, солидной мебелью, и витражный парусник гордо рассекал морские волны навстречу вошедшим. Сейчас же его паруса обтрепаны временем, и во всем Грэгхаусе мрак, запустение и пыль.
Мистер Бейл сидел на кухне, протянув к огню в огромном очаге костлявые ноги, и, кажется, дремал. На мое тактичное покашливание не последовало никакой реакции, я уж было перепугался, что старик так не вовремя отдал Богу душу, но тут Джим к моему облегчению громко всхрапнул. Успокоенный, что мне не придется коротать ночь в компании покойника, я позволил себе похозяйничать в логове старой птицы. Действовал я по возможности тихо, не желая тревожить сон сторожа из уважения к его сединам и подозрения, что спросоня Джим еще более недружелюбен, чем обычно. Я согрел себе чаю и отужинал принесенным хлебом и ветчиной. Может, Джим вовсе и не спал, а притворялся, не желая со мной общаться? Набрав в чистую на вид кастюльку горячей воды для умывания, я удалился восвояси, унося нетронутую бутылку наливки.
В комнате я подбросил угля в камин, чтобы хватило до утра, и, закончив с вечерним туалетом, улегся на кушетку, укрывшись пальто. Для сна, конечно, рановато, всего восемь вечера, и я мог бы еще поработать с документами, однако мне, признаюсь честно, было откровенно лень подниматься в кабинет и при свете канделябра, одного или двух, перебирать ветхие бумаги. К тому же день был не из легких и мне хотелось отдохнуть. Под потрескивание угольков и далекий рокот волн, я быстро заснул.
 
 
Разбудил меня крик. Я мгновенно очнулся и сел на кушетке, пытаясь понять — мне это приснилось или действительно кто-то кричал? Огонь почти погас и в комнате изрядно похолодало. Первым делом я высыпал в камин остатки угля, потом взглянул на циферблат карманных часов. Половина четвертого утра. В доме стояла совершенная тишина, и я уж было подумал, что мне приснилось, как вдруг снова услышал дикий, нечеловеческий вопль. Так кричит жертва, над головой которой убийца заносит нож в смертельном ударе. Бесконечный ужас звучал в этом крике, и я был настолько потрясен, что в первые мгновенья потерял возможность мыслить. А потом бросился прочь из комнаты в поисках Джима.
В третий раз крик нагнал меня в холле, и мне почудилось, будто кричит сам дом, стены, мраморные плиты пола. Вой рождался в гулких коридорах и пустых комнатах, изливался из раскрытых ртов давно умерших людей на портретах и, подхваченный сиренами в стекле витражей, обдавал леденящей волной страха.
Я не мог понять, где кричали, но кричала женщина, это было слышно ясно. Откуда здесь женщина, ведь мы одни в Грэгхаусе! Наконец, сориентировавшись в темноте, я ворвался на кухню, где Джим как ни в чем не бывало натирал салом изрядно поношенные сапоги.
— Что это, мистер Бейл? Вы слышали? — я сбежал по ступенькам, ибо пол кухни и примыкающих к ней помещений на фут был ниже основного уровня.
Сторож с неохотой оторвался от своего занятия. Его спокойствие отрезвило меня, я машинально пригладил волосы и хотел было поправить шейный платок, когда вспомнил, что снял его перед сном.
— Что ж вы, мистер, по ночам не спите? — спросил Джим, всем своим видом демонстрируя, как он не рад моему визиту.
— Я слышал крик, — ответил я, стараясь не выдать дрожь в голосе.
— Вам приснилось, — не очень убедительно заявил сторож. — Впечатления от дома, знаете ли.
— Нет, я абсолютно уверен, что слышал крик, — я стоял на своем, не желая принимать казавшееся таким очевидным и простым объяснение случившемуся. — В доме есть еще кто-то, кроме нас с вами?
— Ни одной живой души, — Джим снова взялся за сапог.
Я был в замешательстве. Старик не мог не слышать вопли, они звучали по всему дому и пропустить их был способен только глухой на оба уха. А глухотой мистер Бейл не страдал. Или он знает, что это за женщина и почему она кричит посреди ночи, но не хочет её выдавать, потому что… что? Удерживает её здесь силой? Это смешно. Возможно, он пустил женщину на постой? Нет, мистер Бейл закостенел в своем одиночестве и преданности Грэгхаусу, он ни за что не пустит в дом чужака. И само местоположение поместья исключает вероятность появления случайных гостей. Тогда что же? Мне в самом деле приснилось?
— Послушайте, мистер, — Джим видел мои колебания и решил подтолкнуть в правильную сторону. — Дом очень старый и больной. У него скрипят половицы, стучат ставни, ветер завывает в трубах, а если во время прилива спуститься в подвал, то будет слышно море.
— Почему? — спросил я, чувствуя себя полным глупцом.
— В скале под домом пещеры, — старик топнул ногой по полу. — И шахта. Из неё добывали камень для постройки. Вода затапливает пещеры и эхо доходит до дома. А вам приснилось всё, приснилось. Ветер в дымоходе гуляет, вот и кажется, что кричат. У вас же огонь горит в камине?
— Да, — кивнул я. За эту минуту я услышал от мистера Бейла больше слов, чем за весь сегодняшний день.
— Не давайте ему погаснуть, — он бросил взгляд на пламя в очаге. — У вас куплен обратный билет?
— Что? — вопрос был неожиданным и не вязался с разговором про подземные пещеры и завывания ветра. — Нет, пока нет. Я не знаю, сколько времени потребуется на поиски документов. Если они вообще существуют, — добавил я тише.
Джим хмуро пожевал губами, недовольный моим ответом.
— Позвольте дать вам совет, мистер. Плюньте вы на эти документы и езжайте домой первым же поездом. Здесь вы ничего не найдете.
— Отчего такая уверенность? — я насторожился.
— Догадываюсь я, что вы ищите. Уж как хозяин лютовал, когда графинюшкин саркофаг вскрыли, а там пусто. С меня ответа требовал, где, мол, покойница.
— И где же, — спросил я замолчавшего Джима, — покойница?
Взгляд старика снова устремился на пламя, словно ища в нем поддержку.
— Да кто ж её знает? — пожал он угловатыми плечами. — Старые слуги всякое про неё сказывали. Я же, мистер, здесь с малолетства, меня дед сюда забрал, когда мать от тифа померла. Языком он болтать не любил и остальным, кто по углам шептался, не велел, да не всякий роток можно платочком прикрыть.
— О чем же шептались слуги? — быть может мистер Бейл осведомлен об этой истории намного лучше семейства Гарднер?
— Неспокойной она была, — старик досадливо сплюнул в огонь. — Графинюшка. При жизни была доброй и ласковой, слова дурного от неё не слышали, а уж любовь у них с графом Виктором какая была, всем на зависть. Эта-то любовь и не дала ей с миром упокоиться.
— Что вы имеете в виду? — Джим словно говорил сам с собой, задумчиво глядя в никуда своими выцветшими глазами. Мои слова будто спугнули его воспоминания, он обернулся ко мне, привычно хмуря клочкастые брови.
— Что-что! — сварливо ответил он, вновь принимаясь за сапог. — Лежала себе в гробу как положено приличным покойникам, а после, как в склеп унесли, она взяла и заявилась на поминки!
— Достаточно! — я повысил голос, почувствовав себя обманутым. — При всем уважении, мистер Бейл, я не желаю выслушивать небылицы про ходячих покойниц. И придется вам потерпеть мое общество несколько дней, хочется вам того или нет. Доброй ночи, мистер Бейл!
Вслед мне донеслось хрипловатое карканье:
— Не давайте огню погаснуть, мистер.
Застигнутый этой фразой на пороге кухни, я на мгновенье замер, затем решительно вышел в коридор. Тьма набросилась на меня подобно хищному зверю и мне пришлось сбавить шаг и двигаться осторожно, выставив вперед руку. Гулкая темнота спящего дома утихомирила волну недовольства, всколыхнувшуюся во мне после слов Джима про неспокойную графинюшку. Если он вздумал напугать меня, чтобы побыстрее избавиться, то ничего у него не выйдет!
Генри, как же я жалел в последствие о своей грубости. В ту ночь я мог бы узнать правду о возлюбленной графа Виктора Марлоу. Но поверил бы я словам Джима? Конечно, нет. Я бы посчитал, что он лишился здравого смысла в своей каменной темнице.
Добравшись до своей комнаты, я придвинул кушетку поближе к камину и попытался снова заснуть. Мыслями я все время возвращался к крику. Что же это: сон, вой ветра в трубах или… Я лежал под пальто и прислушивался к дому, к его стонам и вздохам, готовясь вновь услышать крик. Вскоре я забылся тревожным сном.
 
 
Утром я проснулся с больной головой и твердым убеждением, что ночной инцидент не более чем кошмарный сон, навеянный усталостью, угрюмой мрачностью окружающей обстановки и моим собственным размышлениям. Тебе известно, Генри, что я никогда не имел склонности к мистицизму, столь свойственном современному обществу; я считал, что все учения о явлениях духов, призраков умерших людей на самом деле всего лишь происки шарлатанов, стремящихся нажиться на людском горе и доверчивости. Грэгхаусу, однако, удалось поколебать мои убеждения в данном вопросе.
Мистер Бейл держался со мной всё так же неприязненно-холодно, очевидно, и он посчитал за лучшее представить нашу беседу привидевшейся во сне. На мое утреннее приветствие он только хмыкнул, скривив губы, будто намереваясь сплюнуть.
Я посчитал необходимым сообщить ему о своем намерении продолжить осмотр дома в перерывах между работой, поскольку вчера имел удовольствие только мельком оглядеть интерьеры первого и второго этажей. Разумеется, при условии согласия мистера Бейла. Моя вежливая лесть, как и следовало ожидать, на сторожа не подействовала и его испытывающий взгляд не смягчился ни на йоту. Впрочем, здесь могла сыграть роль старческая близорукость. Наконец, он позволительно махнул рукой. В то мгновение мне пришла в голову мысль, что мистер Гарднер владеет поместьем лишь номинально, истинный же хозяин Грэгхауса передо мной — старая, хромоногая птица, коротающая свой век в гулком одиночестве ветшающих стен. Была ли когда-то у Джима семья? Я попытался представить мистера Бейла в теплой гостиной под Рождество, вместо затасканного пальто на нем опрятный домашний костюм, и занят он очень важным делом — упаковывает подарки для своих внуков. Ленточка выскальзывает из скрюченных артритом шишковатых пальцев, но Джиму всё же удается завязать её концы в бантик. Почему он предпочел спокойной старости где-нибудь в предместье добровольное отшельничестве в каменном склепе, окруженном ветрами и морем? Насколько мне известно, в своем завещании миссис Агата не забыла упомянуть мистера Бейла и за верную службу отрядила ему определенную сумму. После её смерти ничего не мешало Джиму распрощаться с поместьем и перебраться в края потеплее. Отчего он столь самозабвенно предан семейству Гарднер?
Приступив к работе, я позабыл размышления о собачьей верности мистера Бейла, а жаровня с горящими углями, устроенная им на треноге возле самого стола и вовсе вызвала к сторожу прилив благодарности. Первым делом я пролистал хозяйственные и расходные книги, объемистые талмуды в твердом переплете, навевающие зевоту и скуку. Перезахоронение подразумевает проведение определенных работ, должных быть оплаченными, а любые манипуляции с ранее преданным земле телом обходятся недешево, учитывая суеверное отношение рабочего люда к подобным кощунственным делам, чем бы ни была вызвана необходимость тревожить покойника. Книги я пересматривал скорее для спокойствия совести, чем надеясь найти запись, указывающую на приобретение участка земли, перевозку гроба или заказ нового, оплату труда землекопов. Я абсолютно уверен, что сие действие было произведено в строжайшей тайне от членов семьи, иначе бы это осталось в памяти миссис Агаты. Конечно, на момент смерти Розмари Марлоу она была восьмилетним ребенком, однако, по рассказам Джеральда, прекрасно запомнила невесту, отправившуюся со свадьбы прямиком в объятья смерти. И снова вопрос: кому понадобилось беспокоить останки усопшей? Определенно, это был кто-то из старших членов семьи — Артур Блэквуд, отец Агаты, или сам Виктор Марлоу, пропавший спустя несколько месяцев после смерти своей невесты. Возможно ли, что он стоит за всем этим? О графе Викторе Марлоу я знал совсем немного: он был отослан своим отцом Морисом Марлоу к родной тетке Каролине Блэквуд в очень раннем возрасте и воспитывался в её поместье на юге Англии, в Грэгхаус вернулся только после смерти отца, привезя с собой невесту, встреченную в одном из его путешествий. Потеря возлюбленной подкосила его, и все окружение не сомневалось, что в скором времени бедняга Виктор воссоединится с Розмари за гробовой доской. Не думаю, что при жизни он позволил бы кому-либо вскрывать саркофаг своей горячо любимой супруги и тем более переносить её прах.
Записи интересующего меня периода говорили о больших тратах, сначала на организацию свадьбы, потом на устройство похорон. И — боже мой, Генри! — сумма, в которую обошелся гроб для графини, просто баснословная!
Следующие недели шли своим чередом, привычные домашние хлопоты, привычные домашние расходы и среди этого запись «Пятьдесят шиллингов — помощь по смерти м-с Гловер». Я не придал этому значения, очень похвально, что владельцы Грэгхауса материально поддерживали семьи своих скончавшихся работников, однако, как выяснилось позднее, м-с Гровер была первой жертвой эпидемии смертей, охватившей поместье. Почти на каждой странице имелась запись о «помощи по смерти», затем пошли отметки о выплате жалования по увольнению. Люди бежали из Грэгхауса, гонимые непонятной мне чередой смертей. Что же это было? Какая-то болезнь, хворь? Оборвалась она столь же резко, как и началась — спустя несколько месяцев после смерти Розмари Марлоу. Тогда же пропал и граф Виктор.
Скупые лаконичные записи о гибели работников и прислуги поместья нагнали на меня ужас, вызванный необъяснимостью этих смертей, констатацией фактов — за четыре месяца в Грэгхаусе скончалось семнадцать человек и более двадцати предпочли уйти со службы, опасаясь пополнить этот список.
Я смотрел на плотные желтые страницы расходной книги и мне казалось, будто я чувствовал запах тлена, источаемый поблекшими от времени чернильными буквами. Что же, что же это, в чем причина? Откинувшись на спинку стула, я обвел взглядом кабинет. Была тому виной головная боль, не оставлявшая меня с самого утра, или чрезмерное волнение, но мне вдруг показалось, что весь Грэгхаус, затаив дыхание, в эту минуту смотрел на меня через щели и трещины в стенах, смотрел глазами своих благородных обитателей с портретов в дорогих рамах, ловил мое отражение стеклами окон и пыльных зеркал, таращился из темноты каминного зева, тусклых бусинок-глаз оленьих голов с изъеденной молю шерстью, глазел на меня и ждал моего бегства. Достаточно ли он напугал меня или требуется еще пара неспокойных ночей? Сколько скелетов вывалить под ноги, чтобы я убрался и оставил его умирать в забвении?
Я не мог оторвать взора от пасти камина, расположенного у противоположной стены. Он казался слишком огромным для такого сравнительно небольшого помещения, ему самое место в гостиной или столовой, где его размеры казались бы уместными, а здесь он выглядел прожорливым монстром, входом в мрачный греческий Аид. По углам портала стояли, преклонив колена, могучие атланты, держащие на плечах каминную полку. Их руки бугрились мышцами, склоненные лица выражали мучительное напряжение всех сил и бычьи шеи змеились вспухшими венами. Работа мастера искусна, и я всё ждал момента, когда они с натужным криком встанут, сбросив с себя непосильную тяжесть, стены расколют трещины и Грэгхаус со стоном обвалится в упомянутые мистером Бейлом пещеры. Я скользнул взглядом выше, где над каминной полкой висел женский портрет. Время и сырость попортили полотно, но не смогли убить прелесть юного девичьего личика, обрамленного завитками светлых волос. Девушка с картины глядела на меня взором кроткого смущения, словно бы до этого робела поднять глаза, а теперь вдруг решилась. Быстрым шагом я пересек кабинет. Внизу на раме маленькая латунная табличка указывала, что портрет был написан с графини Арабель Марлоу в 18.. году.
Я постоял немного, любуясь красотой леди Марлоу, её едва уловимой полуулыбкой, и душивший меня страх и мрачные предчувствия оставили меня.
Решив сделать в работе перерыв, я рискнул наведаться в логово Джима, чтобы перекусить, выпить горячего чая и, если застану сторожа бодрствующим, то и попробовать выпытать у него что-нибудь о Викторе Марлоу и загадочные смерти, предшествующие его исчезновению.
Я упоминал, что Грэгхаус находился в удручающем состоянии, губительное влияние холода и сырости значительно попортили интерьеры и меблировку и вернуть особняку прежний блеск и благородное величие способна мастерская реставрация, которая, в свою очередь, возможна лишь при солидной денежной помощи. Финансовые дела мистера Гарднера шли превосходно и при желании он мог бы возродить Грэгхаус из забытья, сделать его не просто сезонным домом, как было при его бабке, а своим постоянным жилищем. Однако наследник не питает к поместью сентиментальных чувств и стремится поскорее от него избавиться, пока оно окончательно не обветшало. Возможно, он бы и нашел покупателя на отдаленное от цивилизации имущество, какого-нибудь любителя архитектуры в елизаветинском стиле или увлеченного спиритизмом романтика, мечтающего установить контакт с потусторонним миром, ведь ничто лучше не подходит для этой цели, как старинный особняк, где произошла череда загадочных смертей. И я полагал, что Грэгхаус имеет неплохие шансы быть купленным, если, конечно, любителя архитектуры и охотника за привидениями не смутит его отдаленное и труднодоступное местоположение.
Но тогда я не знал об одном существенном изъяне, лишавшем Грэгхаус надежды на новую жизнь.
Итак, я прервал свой рассказ на том, что отважился наведаться на кухню к сварливой птице с намерением перекусить и погреться, ибо жаровня хоть и полнилась раскаленными углями, обогреть весь кабинет была не в состоянии. Проходя по галерее второго этажа, я сквозь витражные волны увидел ссутуленную под ветром фигуру мистера Бейла, стоящего на дорожке между церковью и домом и что-то озадаченно рассматривавшего на его фасаде. Я поспешно сбежал по лестнице с намерением узнать, что же привлекло его внимание. Мне и самому стало интересно, тем более, что я еще не был по ту сторону дома. Надеясь, что Джим вышел через главную дверь, а не какими-то служебными ходами, что несомненно имелись при кухонным помещениях, я взялся за изогнутое русалочье тело, служившее дверной ручкой, и с протяжным скрипом, неохотно, дверь тяжело поддалась.
Джим никак не высказал своего недовольства от моего вторжения в его размышления, только пробурчал что-то под нос.
— Мистер Бейл, а я как раз вас искал! — перекрикивая ветер и шум моря, произнес я. Плотнее запахивая свой пиджак, я подошел к сторожу и оглянулся на дом: — А на что вы… смотрите?
В это мгновение я понял, что мистеру Гарднеру не удастся продать Грэгхаус. Задний фасад иссекала широкая трещина, тянувшаяся по левому крылу от фундамента до окон второго этажа. Опасная рана подобно гангренозной опухоли всё глубже вгрызалась в каменную плоть и ползла всё выше, кроша облицовочный камень и шелуша скрепляющий раствор как омертвевшую кожу. Грэгхаус поражен неизлечимой болезнью и ничто его не спасет.
— Отчего это? — спросил я.
Джим пожал плечами.
— Утес. Может, обрушилась одна из пещер, а может и еще что-то. Эта дрянь появилась еще при старой миссис, лет восемь назад. Сначала фундамент треснул ну и… поползло. Скоро до крыши доберется и тогда…
Грэгхаус расколется как гнилой орех.
— И тогда все мы будем свободны, — добавил Джим едва слышно.
Я не придал значения его словам, поскольку не понял смысла, которые вкладывал в них старик. Я решил, что он говорит о своей службе семье Гарднер. Когда пребывание в доме станет невозможным из-за его аварийного состояния, Джим сможет уйти на покой. Если доживет, конечно, ибо этот разлом способен десятилетиями не давать о себе знать и ничем не беспокоить, или же за одну ночь обрушить часть стены.
«И тогда все мы будем свободны».
По возвращении из Грэгхауса меня терзали кошмары: мне казалось, что я вовсе не уехал, что я еще в доме и мечусь по его темным и холодным коридорам, бесконечным лестницам, то уводящим в глубинный мрак подземелий, то выталкивающих меня на галерею второго этажа, где штормовой ветер трещит тканью парусов и обдает мое лицо морскими брызгами. Или это пот струится по вискам? На море буря. Волны с яростью берсеркеров бросаются на утес, силясь дотянуться до Грэгхауса, но дом слишком высоко и в бешенстве они плюются белой пеной на черные скалы. Я боюсь не бури и не изрыгаемых морем проклятий, меня страшит та богомерзкая тварь, поднимающаяся со дна шахты подобно выбирающемуся из закоулков Ада демону. Я бьюсь в двери — они закрыты, пытаюсь разбить стекла — они покрываются сетью трещин и не более, и когда ко мне приходит осознание, что я заперт, я в ловушке и нет мне спасения, атланты наконец-то сбрасывают со своих мозолистых плеч каминную плиту, и Грэгхаус охватывает дрожь. Дом обрушивается в бездну, вместе со мной, этим существом, и я слышу сквозь его истошные крики голос Джима: «И тогда все мы будем свободны».
— Зачем было строить дом в такой глуши? — это были скорее мысли вслух, чем вопрос, и я не ждал, что Джим, издав очередное многозначительное «к-хм», вдруг пояснит:
— Грэгхаус задумывался графом Эдгаром как домик у моря, где можно жить в покое и тиши. А по окончанию строительства он стал тюрьмой. Мистер Гарднер вам не рассказывал? Да, о таком предпочитают молчать. Вивьен Марлоу была больна, она страдала внезапными приступами. Согласитесь, не всякому мужу понравится, когда его дражайшая супруга, будучи в гостях или в театре вдруг забьется в судорогах, исходя пеной как бешенная лисица. Вот и Эдгар Марлоу был не в восторге и увез несчастную подальше от высшего света. Она прожила здесь порядка тринадцать лет и страшно мучилась одиночеством и разлукой с детьми. Под конец своих дней Вивьен возненавидела Грэгхаус всей душой. Старые слуги рассказывали, что от одиночества и злости на мужа она повредилась рассудком и прокляла и графа Марлоу, и этот дом. Видите шпиль над входом? Вот на него-то она и бросилась из окна третьего этажа.
— Господи, какой ужас, — проговорил я, сочувствуя судьбе несчастной женщины.
— Ужас, мистер? — Джим криво усмехнулся. — Самый ужас еще впереди.
— В расходной книге я нашел записи о материальной помощи семьям умерших слуг, работавших в Грэгхаусе. В течение небольшого периода времени умерло много людей, а кто остался в живых взяли расчет. Это было почти сразу после смерти Розмари Марлоу. Вы знаете что-нибудь об этом?
­— Зараза какая-нибудь, — сторож пожал плечами. — Здесь дурной климат. Самое то для чахотки.
— А Виктор Марлоу? Он тоже стал жертвой чахотки?
Старик вздрогнул, услышав имя последнего прямого потомка основателя Грэгхауса. Повернув ко мне изрезанное морщинами лицо он, едва сдерживая голос, произнес:
— Это вам у мистера Гарднера нужно было любопытствовать. Это ведь его родственник.
— Не думаю, что мистеру Гарднеру известны обстоятельства исчезновения или гибели графа Марлоу, — я был изумлен возмущенно-гневной реакцией Джима и старался говорить мягко и убедительно, чтобы не волновать старика еще сильнее.
­— Не известны! — гаркнул он. — Ни ему, ни его бабке, никому не известны обстоятельства его гибели, как вы изволили выразиться! Никто не знает, что ему пришлось сделать!
Джим вдруг умолк, поджав губы, будто сболтнув лишнего.
— Уезжайте из Грэгхауса, мистер Торнтон, — в этой фразе прозвучало не предостережение, ни угроза, но мольба. — Я схожу в город, договорюсь с извозчиком и завтра утром за вами приедет повозка. Вы не найдете ничего в Грэгхаусе, ни документов, ни гроба графини, уезжайте и забудьте это проклятое место, как страшный сон.
— Но раз здесь нечего искать, зачем вы меня гоните? — своими словами Джим лишь вызвал подозрение в том, что в доме как раз есть требуемое мистеру Гарднеру, сторож знает об этом и по какой-то причине всеми силами старается убедить меня в обратном.
— Вы приехали в Грэгхаус в очень неподходящее время, мистер Торнтон. Рискуете стать жертвой той же чахотки, что унесла жизни мисс Гловер, и мистера Элиота, и малыша Билли и его старшей сестры Бэтси, и прелестной Августы, что приехала вместе с невестой графа Виктора, — старик перечислял те же имена и в том же порядке, как они были записаны в книге расходов. Смерть за смертью, не пропуская никого. В тот момент мне показалось, что меня с головой окунули в ледяную прорубь.
— Откуда вы узнали? — цепенея от ужаса, спросил я.
Джим подался ко мне и огромным усилием воли я заставил себя остаться на месте и выдержать его взгляд.
— С каждым из этих несчастных я был знаком лично, — негромко произнес он и вдруг воскликнул: — Ей-богу, мистер Торнтон! И вы еще убеждаете меня, что слышите по ночам женские вопли! С вашей впечатлительностью удивительно, как вам не мерещатся феи и эльфы под каждым холмом. Умерших от чахотки слуг хоронили вон там, за правым флигелем, ближе к лесу и подальше от прогулочных дорожек. Помимо них там покоится с миром добрая дюжина прислуги. Я по мере своих сил ухаживаю за кладбищем, оттого и знаю всех погребенных. А вы что подумали? Что я ровесник Грэгхауса? Пойдемте в дом, мистер, нечего на ветру стоять, а то, чем черт не шутит, в самом деле легкие простудите. Ступайте-ступайте! И подумайте над моими словами — здесь вы ничего кроме насморка не отыщите.
 
Вернувшись к работе, я добросовестно просмотрел оставшиеся расходные книги и иную финансовую отчетность вплоть до смерти отца миссис Агаты — Артура Блэквуда, единственного, по моему мнению, кто мог бы отдать распоряжение о перезахоронении Розмари Марлоу. К своему разочарованию, я не нашел ни одного указывающего на то намека, укрепив тем самым свои подозрения, что дело это совершалось в тайне. Почему? Вопрос этот пульсировал болью в моей голове, словно кто-то пытался вбить мне в череп тупой гвоздь. В чем причина столь презрительного отношения миссис Агаты к несчастной Розмари Марлоу? Когда Виктор привел в отчий дом невесту, Агата была маленькой девочкой, в силу юного возраста не способной самостоятельно придти к пониманию оскорбительных последствий брака с небогатой и, хуже того, безродной девушкой. Формирование такого сильного негативного чувства к бедняжке явно не обошлось без влияния взрослых. Старшие члены семьи невзлюбили бесприданницу и это настроение передалось ребенку, до конца жизни запечатлев образ Розмари как хитрой безродной аферистки, желавшей через брак пробить себе дорогу в высшее общество. Но всё это никак не проясняет причину перезахоронения.
Как видишь, Генри, я пребывал в полнейшей растерянности и не знал, в каком направлении двигаться дальше. Неужели Джим прав и я не найду в этом доме ничего, кроме насморка?
Оставались еще письма, деловая и личная переписка владельцев Грэгхауса, которую я еще вчера разобрал по адресатам, получив в итоге порядка дюжины стопок. Начал я, разумеется, с посланий к Виктору Марлоу. Обилие черных конвертов пугало — это были соболезнования по поводу его ужасной утраты, некоторые были даже не распечатаны. Не думаю, что у раздавленного горем вдовца хватило душевных сил читать слова утешения, должно быть, кто-то из близких родственников взял на себя этот скорбный труд. Страшнее всего было понимание, что несколько дней назад те же самые люди поздравляли графа Марлоу с женитьбой. Не представляю, что пришлось пережить молодому человеку.
Затем мне в руки попало письмо от Каролины Блэквуд. Напомню тебе, Генри, дабы не утруждать тебя определением родственной связи. Каролина Блэквуд, урожденная Марлоу, старшая дочь графа Эдгара Марлоу и родная тетка Виктора. Именно под её опекой он провел всё детство и юность. С кем, как не с женщиной, заменившей ему мать, откровенничать молодому графу? У кого еще искать совета? Если перезахоронение всё же является делом его рук, то миссис Блэквуд вполне могла об этом знать. Генри, втайне я надеялся обнаружить в письме прямое на то указание, хотя понимал, каким наивным было мое чаянье. И — представь себе — в этом письме действительно было упоминание о Розмари, однако совсем не то, которое я ожидал увидеть. Эта минута мне запомнилась до мельчайших подробностей — тихое дыхание углей в жаровне, едва дотягивающееся до меня, плотная высокого качества бумага в моих озябших пальцах и старательно выведенные буквы, искаженные слабостью старческой руки, словно миссис Блэквуд знала, что спустя десятилетия её письмо будет кем-то перечитано.
В своем послании она поздравляла дорогого племянника с Рождеством и интересовалась здоровьем его супруги «прелестной Розмари». И также наказывала Виктору неустанно благодарить Господа Бога за милостивое избавление Розмари от болезни.
Письмо датировано 25-ым декабря 18.. года. На тот момент Розмари Марлоу уже три недели была мертва.
Я перечитывал письмо снова и снова, как поступал в университете с непонятным текстом — не постигну смысл написанного, так хотя бы дословно запомню. Каролина не могла не знать о смерти Розмари, даже если в силу преклонного возраста отсутствовала на свадебной церемонии в Грэгхаусе и последующими за ней похоронами. А Розмари Марлоу не могла принимать поздравления с Рождеством, ибо, пребывая за гробовой доской, не имела на то возможности. Я отыскал и сверился со свидетельством о смерти в нелепой надежде увидеть не 4-ое декабря, а 24-ое, тогда всё встало бы на свои места — Каролина, отправляя свое рождественское поздравление, не знала, что накануне племянник овдовел.
Вопреки моему желанию факты остались неизменными. Розмари Марлоу покинула земной мир 4-ого декабря 18.. года, дата на свидетельстве была четкой, и сколько я не всматривался, не обнаружил никаких следов исправлений или затирки.
Я не знал, что и думать, Генри. Каждый здравомыслящий человек в данных обстоятельствах был бы сбит с толку. Передо мной лежал официальный документ, подписанный уполномоченными лицами, и у меня нет причин сомневаться в подлинности или законности этого документа. А тетушка Каролина своим письмом приравнивает свидетельство к ничего не значащей бумажке. Тогда-то мне и вспомнились слова Джима о «неспокойной графинюшке». Что же, Розмари воскресла из мертвых?
Я приступил к чтению остальных писем, адресованных Виктору Марлоу, ощущая себя охотничьей таксой, что лезет в земляную нору по лисьему следу. Генри, если бы я тогда знал, насколько глубокой окажется та нора.
Благодаря письмам мне удалось относительно полно воссоздать события тех дней, однако выводы мои оказались в корне неверными. А в тех обстоятельствах иначе и быть не могло! Даже дневник Виктора Марлоу, обнаружь я его в тот вечер, не поменял бы моего мнения о произошедшем в этих стенах почти восемьдесят лет назад, он лишь бы подкрепил мои домыслы о том, что молодой граф страдал душевной болезнью, передавшейся ему через поколение от Вивьен Марлоу.
Итак, 1-го декабря 18.. года Виктор Марлоу сочетался законным браком с Розмари Кэррол. Поступок этот, продиктованный искренними и взаимными чувствами, нанес родне жениха глубочайшее оскорбление, поскольку юная мисс Кэррол не обладала ни положением в обществе, ни солидным приданным. Главными её достоинствами были красота, честное имя и доброе сердце. Увы, эти качества не помогли ей добиться расположения новой семьи, все члены которой считали её хитрой аферисткой, ради своих корыстных целей соблазнившей богатого и неопытного в амурных делах юношу. К бесконечной радости тетушек и дядюшек Виктора, его невеста была слаба здоровьем, и местный суровый климат лишь усугубил её состояние. Бедняжку мучили приступы страшного кашля, а нервное волнение, вызванное подготовкой к свадьбе, вконец обессилило её. Сразу после бракосочетания влюбленные собирались покинуть Грэгхаус, уехать подальше из этого холодного и неприветливого края к теплым южным побережьям, однако их мечты обрушились в тот день, когда для них должна была начаться новая жизнь.
Во время церемонии с Розмари случился очередной приступ, после которого у гостей и родственников не осталось сомнений — Виктор Марлоу станет вдовцом еще до наступления нового года. Однако никто, даже самые пессимистически настроенные врачи, не предсказали столь стремительного угасания жизни в юном создании. Четвертого декабря Грэгхаус сменил праздничное убранство на траурное облачение. Виктор Марлоу, не находя в себе силы смириться со смертью возлюбленной, не позволял хоронить её, и гроб с телом Розмари простоял в одном из залов особняка четыре или пять дней и почти всё это время обезумевший от горя вдовец не отходил от него ни на шаг. Кое-кто из родственников высказывал осторожные опасения, что в скором времени хозяин Грэгхауса отправится вслед за своей невестой. Наконец, тетушке Каролине удалось образумить своего племянника, и он смог признать скорбный факт смерти той, которую любил больше жизни. Граф Марлоу велел изготовить саркофаг из чистого серебра, это и объясняет ту колоссальную сумму, указанную в расходной книге. А пока усопшая лежала в зале последнюю перед погребением ночь, произошел следующий инцидент со служанкой, мисс Гловер, о котором Каролина рассказала Виктору в своих декабрьских письмах. Она бы, наверное, не вспомнила никогда про этот загадочный случай, если бы не внезапная смерть этой самой служанки. Что же тогда случилось? Тетушка Каролина считала, что девушка решила поживиться драгоценностями покойной, но расшалившиеся нервы помешали ей осуществить задуманное и несостоявшаяся воровка лишилась чувств в шаге от гроба. А мисс Гловер поведала совсем другую историю, не принятую никем из членов семьи всерьез, и, более того, глубоко их возмутившую очевидным враньем. Девушка утверждала, что она всего лишь хотела взять цветок от гроба своей молодой хозяйки как память о ней и её доброте. Слуги очень любили Розмари и её смерть всех опечалила. Исполнив задуманное, служанка собралась вернуться к себе, когда вдруг услышала за спиной шорох материи. Решив, что неосторожным движением она сбила погребальный покров и теперь он сползает на пол, девушка обернулась и увидела, что покойница сидит в гробу и смотрит на неё. От страха мисс Гловер упала в обморок и нашли её только утром. Каролина предполагала, что служанка при падении ударилась головой, и именно это повлекло её смерть спустя некоторое время.
Дальше, Генри, события становятся похожими на сюжет модных нынче романов про призраков и вампиров. Ты знаешь, я никогда терпеть не мог подобного рода литературу, если эти «шедевры» можно так назвать. Малообразованному человеку произошедшее в Грэгхаусе в декабре 18.. года могло показаться чудом Господним, однако это чудо полностью объясняется медицинской наукой. Не буду мучить тебя неизвестностью и лишними рассуждениями — на вторые сутки после своих похорон Розмари Марлоу постучала в двери Грэгхауса. Её возвращение довело до истеричного припадка всех присутствующих в доме, кроме Виктора Марлоу и доктора Александра Ньюмарка, не так давно подписавшего документ о смерти графини Марлоу. Впоследствии доктор Ньюмарк предположит, что это была вовсе не смерть, а глубокий летаргический сон, явление редкое, но признанное мировым медицинским сообществом. Благо, владельцы Грэгхауса помещали своих покойников в склеп под церковью, и очнувшаяся от летаргии девушка нашла в себе силы сдвинуть каменную крышку саркофага. Здесь уместно вспомнить слова мистера Бейла о «неспокойной графинюшке». Понятно, что такое происшествие надолго запомнилось слугам и со временем стало страшной легендой Грэгхауса. Именно нервное потрясение вкупе с ушибом головы послужило причиной смерти мисс Гловер. Это была первая из череды загадочных смертей, но тогда в силу обозначенного выше объяснения никто не придал ей особого значения.
Розмари, к удивлению доктора Ньюмарка, не проявляла никаких признаков прежней болезни, однако её не покидали бледность и слабость, причина которых крылась, несомненно, в пережитой летаргии. Доктор убеждал, что со временем графиня Марлоу оправится от шока.
В конце декабря мастеровые доставили заказ графа Марлоу — серебряный саркофаг. Для Виктора это показалось плохим предзнаменованием, и он бы с радостью вернул изделие на переплавку, если бы не каприз его воскресшей из мертвых супруги. Она упросила Виктора оставить саркофаг, более того, она распорядилась поставить эту серебряную домовину в своем будуаре, где проводила много часов, любуясь литьем и орнаментом, украшавшим саркофаг.
На празднование нового года в Грэгхаус прибыл двоюродный брат Виктора, Артур Блэквуд, со своим четырнадцатилетним сыном Феликсом. На следующее после торжества утро мальчик был найден больным в своей постели — он был чрезвычайно бледен и слаб. Упоминались также пятна крови на его ночной рубашке, должно быть, случилось носовое кровотечение. Вопреки всем стараниям доктора Ньюмарка, Феликсу не становилось лучше, и Артур забрал сына домой. Дабы не возвращаться больше к истории Феликса, ибо на протяжении длительного времени в Грэгхаус продолжали приходить письма о его здоровье, я расскажу здесь, чем она закончилась. Дома юный Блэквуд пошел на поправку и даже немного прибавил в весе, однако, по возвращению из Грэгхауса никому не удалось добиться от него ни слова. Единственная фраза, которую он повторял из раза в раз при любом упоминании Грэгхауса, была «Она обещала мне, что я буду лежать с ней рядом, лежать рядом в серебряном гробу». Со слов Джеральда Гарднера мне известно, что к двадцати годам Феликс полностью изолировал свое сознание и разум от внешнего мира и в скором времени скончался.
На протяжении следующих нескольких месяцев в Грэгхаусе царила смерть. Молодые девушки и юноши, дети из числа прислуги просто не просыпались, хотя накануне никто из них не жаловался на недомогание. Слуги брали расчет, спасаясь бегством от неведомой заразы, губящей внезапно и бесшумно. В поместье поселился страх. Невежественные люди имеют склонность объяснять что-то пугающее и непонятное происками темных сил. В Грэгхаусе олицетворением этих сил стала графиня Розмари Марлоу. Её невероятное возвращение из мира мертвых более не воспринималось божьим чудом, слуги шептались, что до смерти невеста была доброй и ласковой, а как из гроба встала, будто и не человек вовсе. Тетушка Каролина советовала племяннику выбивать из прислуги эту дурь и ересь розгами на заднем дворе. А что же Виктор? По моему мнению на тот момент граф Марлоу в следствие перенесенных им потрясений, связанных с мнимой смертью своей возлюбленной, всё же повредился рассудком и всеобщая истерия охватила и его ослабленный разум. Февральские письма Каролины пронизаны беспокойством и волнением за душевное здоровье Виктора и полны опасений за какое-то его решение. В последних посланиях она, повинуясь просьбе племянника, рассказывает ему о тайных ходах, ведущих из дома в шахту и пещеры в недрах утеса. Это были последние письма, прочитанные графом Марлоу. Последний раз его видели живым 13-ого марта 18.. года. Вместе с ним исчезла и Розмари Марлоу.
— Мистер, вы тут не околели?
— Господи, Джим! — воскликнул я. — У меня едва сердце не остановилось!
Сторож что-то невнятное проворчал, бочком протискиваясь в дверь и прикрывая ладонью огарок свечи. В её дрожащем желтом свете прореженное морщинами лицо старика представлялось восковой маской с костяным клювом вместо носа.
— Темнеет уже. Пойдемте, мистер, чего глаза ломать.
В самом деле. За чтением писем и восстановлением хронологии событий я не заметил, как наступил вечер. Дом окутал сизый туманный сумрак, жаровня рядом со столом совсем погасла и в комнате было темно и холодно.
— Пойдемте, мистер, ну же, — торопил меня старик, косясь на темные углы кабинета и чернеющую пасть камина. — Я заварил свежий чай и поджарил бекон. Хоть кишки погреете.
Грубоватая забота Джима меня расторгала. Быть может, он не такой уж угрюмый бирюк, просто ему требовалось время, чтобы привыкнуть ко мне?
 
За ужином я спросил мистера Бейла о Викторе Марлоу.
— Покойников к ночи не вспоминают, — покачал головой старик.
— Я бы рад говорить о живых потомках Эдгара Марлоу, да таковых, к несчастью, только один — мистер Джеральд Гарднер, и он не главный фигурант интересующей меня истории. Просто сегодня днем, когда мы стояли за домом, вы говорили о графе Марлоу так… будто готовы оправдать его поступки в глазах всего мира, коли у вас появится такая возможность. Я подумал, что может вам рассказывали о нем старые слуги, его заставшие. Родня-то, похоже, считала графа Марлоу безумцем.
­— Если кто в это семействе и страдал безумием, так это Вивьен Марлоу. Но бедняжку понять можно — муж запер её здесь как в темнице, только что решеток на окнах не было, разлучил с семьей, с детьми… какая женщина тут умом не тронется?
— Вы говорили, она прокляла Грэгхаус незадолго до смерти?
— Вроде того.
— А в чем заключалось проклятье? — мне стало любопытно послушать семейные предания. Серьезно, ты знаешь, Генри, я подобные легенды никогда не воспринимал, сколь убедительными они не казались.
— Не время сейчас, мистер, — упрямился сторож.
— Расскажите, Джим, — я стоял на своем. — Так мы скоротаем время. Отправляться ко сну еще рано, а продолжать работу в темноте невозможно. Что еще остается?
— Нашли себе сказочника! — старик возмущенно всплеснул руками.
Я откинулся на спинку стула, всем своим видом давая понять, что с места не сдвинусь, пока не услышу историю про проклятье Вивьен Марлоу.
— Только после не прибегайте ко мне посреди ночи с вытаращенными глазами оттого, что вам почудилось, будто оконная штора — это привидение! — Джим пригрозил мне скрюченным пальцем.
Я поднял раскрытую ладонь и торжественно произнес:
— Клянусь!
— В общем-то, и рассказывать тут нечего. Мол, Вивьен так сказала: «Никто в этом доме счастья не найдет, а будет страдать и мучится, так же как я!» Вот с тех-то самых пор Грэгхаус считается проклятым.
— И что же, в доме не было ни одного счастливого события?
— А сами рассудите, мистер. Граф Морис Марлоу, старший сын Эдгара и Вивьен, унаследовал титул и Грэгхаус, но лишился здесь своей обожаемой супруги Арабель — она умерла родами — оставив безутешному вдовцу малютку Виктора. Судьба с ним очень жестоко обошлась — пока Арабель была жива, ребенок в её чреве был желанным плодом их любви. После смерти жены, Морис возненавидел невинное дитя. Говорят, что он даже пытался задушить младенца, благо нянька вовремя подоспела. Едва малышу исполнился месяц, отец отправил его вместе с кормилицей к своей старшей сестре Каролине, а сам дни и ночи проводил в склепе у саркофага Арабель. Понятно, что тамошние испарения и сырость не лучшим образом сказываются на здоровье. К сорока годам граф Морис Марлоу выглядел дряхлым стариком и очень скоро воссоединился со своей супругой за порогом смерти. С его сыном под сводами этого дома случились похожая история, ну вы знаете.
— Только его невеста воскресла после смерти здоровее, чем была.
— А-а-а-а, — Джим расплылся в понимающей улыбке. — Раскопали-таки. Я ведь вам говорил, а вы ручкой хлопнули, ножкой топнули «Что вы, мистер Бейл, сказками какими мне голову морочите!»
Я виновато улыбнулся.
— Прошу вас простить мой скепсис, но, согласитесь, история Розмари и Виктора Марлоу звучит для простого обывателя слишком фантастично. Я думаю, они сбежали — Виктор со своей супругой — от семьи, от общества, от Грэгхауса и его проклятья.
— И куда же они подались, по-вашему?
— Куда угодно, — я пожал плечами. — Розмари ведь была не англичанкой? Почему бы им не направится на её родину и жить там инкогнито, притворяясь простой семейной парой?
Старик засмеялся.
— Да вы, мистер, романтик!
— Вовсе нет. А граф Марлоу как раз являлся ярким представителем этой породы, по моему мнению. Для подобных ему чувствительных натур любовь является божеством и ради неё они готовы на что угодно. Даже бесследно исчезнуть.
— Вы действительно считаете, что они сбежали? — тихо спросил Джим.
— Это кажется мне наиболее правдоподобным объяснением отсутствия праха Розмари Марлоу в её саркофаге. Её свидетельство о смерти никто не аннулировал и для всего света она так и осталась умершей 4-го декабря 18.. года, потому родственникам Виктора и не было нужды заявлять о её исчезновении. Рискну предположить, что семья Виктора знала о его намерении сбежать вместе со своей возлюбленной, да и для самого графа Марлоу это стало отнюдь не спонтанным решением. Он оставил завещание в пользу своего двоюродного брата Артура Блэквуда, возможно, что это было частью какого-то компромисса.
— Что вы скажете мистеру Гарднеру?
— То же, что и вам сейчас.
— Он вам поверит? — Джим сомневался.
— Ну, верить или нет — это его дело, я лишь изложу свое видение этой давней истории и подкреплю его письмами членов семьи. Думаю, этого будет достаточно для прекращения поисков останков графини Марлоу.
Хотя у меня были подозрения, что мистера Гарднера заботит не столько прах Розмари, сколько её серебряный саркофаг, о котором он мог слышать от миссис Агаты, когда та рассказывала ему о своем старшем брате Феликсе и его таинственной болезни. Сам же саркофаг вероятнее всего был попросту переплавлен и приумножил богатства семьи в виде серебряных слитков.
— Так, значит, вы завтра уедите, — Джим довольно кивнул. Старик был рад-радешенек избавиться наконец от моего общества и не стремился этого скрыть хотя бы из вежливости. — Тогда утром я отправлюсь на станцию за извозчиком, а вы, — его узловатый палец с отросшим желтым ногтем нацелился на меня подобно наконечнику копья, — следите за огнем в очаге. Он не должен погаснуть.
Его просьба или вернее будет сказать, учитывая повелительный тон, приказ не вызвал у меня вопросов — кому охота после многочасового пребывания на холоде застать свое жилище остывшим? Я дал Джиму самое торжественное обещание глаз с очага не спускать. Однако обещания своего я не сдержал.
Отъезд старика был мне только на руку. Не подумай плохого, Генри, я вовсе не собирался в его отсутствии набивать карманы ценными безделушками. У меня был другой интерес. В своих последних письмах к племяннику тетушка Каролина рассказывала о потайных ходах, устроенных в доме и выводящих через нутро утеса к укромным бухтам под скалами. Похоже, при постройке Грэгхауса граф Эдгар Марлоу планировал в будущем иметь дела с контрабандистами, а спустя много лет его внук воспользовался этими тайными тропами, дабы бесследно исчезнуть вместе со своей супругой. Одна из троп брала свое начало в том самом кабинете, где я работал накануне, о другой Каролине были известно немногое, вроде вход в неё располагался где-то в хозяйственных помещениях дома. Назавтра, пользуясь отбытием Джима на станцию, я задумал проникнуть в тайный ход и, если удастся, повторить путь Виктора и Розмари Марлоу. Я знаю, насколько это ребячество не достойно взрослого мужчины, однако искушение было слишком велико.
Наступившее утро грозило сорвать наши планы — и мой, и Джима. Разыгравшаяся непогода атаковала Грэгхаус ветром и дождем, бушующее море бросалось на камни, обнимая утес белой пеной. Я смотрел на ярившееся море с галереи второго этажа, испытывая боязливый и в то же время благоговейный трепет перед этой неукротимой стихией. Шпили крохотной церкви казались мне бушпритами, а сам утес, и дом на нем — затерянным в водных просторах парусником.
— Эй, мистер! — окликнул меня Джим.
Сторож стоял в холле, одетый в свое засаленное пальто, явно неспособное защитить его от холода первого декабрьского дня.
— Джим, ради Бога, переждите непогоду! — неужели его стремление избавиться от моего общества сильнее здравого смысла? Не всякий здоровый мужчина рискнет отправиться в путь в такую бурю, а для старика это настоящее самоубийство.
Джим лишь отмахнулся от меня и повторил своё:
— Не дайте огню погаснуть.
Глухо простонала входная дверь. Я остался один в Грэгхаусе.
На случай, если упорство возьмет верх и Джим всё же вернется с извозчиком, я собрал свой дорожный чемодан. В глубине души и рассчитывал, что старик, не пройдя и полумили, повернет обратно, и мне придется провести в Грэгхаусе еще одну ночь. О том, что я буду делать, если Джим не появится к вечеру с извозчиком или без него, я думать боялся.
Я решил выждать некоторое время, прежде чем подняться в кабинет и приступить к исследованию потайного хода. Мне нужно было убедиться, что Джим не появится в неподходящий момент и не застанет меня с поличным. Принеся на теплую кухню письменные принадлежности, я приступил к составлению отчета о проделанной работе, чтобы по прибытии в Лондон предоставить его мистеру Гарднеру. В отчете я подробно изложил свои умозаключения касательно исчезновения праха Розмари Марлоу из семейной усыпальницы. Всё мое существо полнилось торжеством слепой уверенности в собственных мыслях, тщательно переносимых на бумагу. У меня не было ни капли сомнения в своей правоте. О Генри, какой жестокий и страшный урок преподнес мне Грэгхаус!
Я прождал около полутора часов. Если бы дождь и ветер принудили Джима вернуться, он бы уже сидел на кухне и согревался горячим чаем. Но старика всё не было, а значит, он вздумал переупрямить непогоду.
И вот я стою перед камином с коленопреклоненными атлантами. Лучшего места для устройства тайного хода и не придумаешь. В моих руках письмо Каролины и я вчитываюсь в его строки, будто в древнее заклинание, способное оживить каменных истуканов. Я нажимаю на скрытый рычаг, втайне ожидая полное отсутствие какого-либо отклика, ведь за долгие годы бездействия механизм, скорее всего, пришел в негодность. Проходит несколько мгновений, и деревянная панель слева от камина с едва слышным пружинистым звуком отходит в сторону.
Какое-то время я не решался сделать шаг в темный провал в стене, однако любопытство, пусть и не являясь библейским грехом, погубило не меньше человеческих душ, чем гордыня и зависть. Взяв заранее приготовленную керосиновую лампу, я начал спуск по узкой винтовой лестнице, спиралью уходящей вниз. Дабы иметь приблизительное представление о глубине, на которую мне предстояло спуститься, я принялся считать ступеньки. После второго десятка шагов холод усилился, он поднимался из глубины как смрадное дыхание, и я пожалел, что не подумал захватить свое теплое пальто. Ступать приходилось осторожно, я уже чуть было не упал, оступившись на щербатом скользком камне, и теперь внимательно глядел под ноги. Вскоре от бесконечной череды ступенек мне стало казаться, будто я хожу по кругу. Сколько я уже отсчитал? Пятьдесят? Семьдесят? Если Ад существует, эта лестница ведет прямиком в самое его сердце.
Холод стал просто невыносим, и я задумался о возвращении наверх, когда ступени вдруг кончились. Остановившись, я поднял фонарь повыше и осмотрелся. Я оказался в широком коридоре, на влажно поблескивающих камнях отчетливо виднелись следы ударов киркой. Здесь, глубоко под домом, в теле утеса, было слышно море. Рокот волн эхом гулял под сводами пещер, которые мне не терпелось увидеть, но к моему недоумению и огорчению, коридор оканчивался завалом. В растерянности я глядел на преграждающие мне путь камни. Похоже, когда-то здесь случился обвал. Моя вылазка грозила закончиться так и не начавшись толком. Разочарованный, я светил керосиновой лампой повсюду, в каждый уголок, надеясь обнаружить какой-нибудь лаз, позволивший бы мне преодолеть эту преграду. И лаз действительно нашелся в двух шагах позади меня — неприметная расселина, обнаружить которую мне случайно посчастливилось благодаря слабому сквозняку. Расселина была узкой, плечами я задевал шершавый камень, но достаточно высокой, чтобы я мог двигаться по ней в полный рост.
Наконец, сдавливавшие мои движения каменные тиски исчезли, я повел плечами, радуясь свободе движений. Кругом была чернота, не рассеиваемая светом фонаря и не было ей границ. Я попал в одну из пещер утеса. Обычно в горных недрах царит безмолвие, здесь же стоял непрерывный гул морских волн. Джим говорил, что во время прилива пещеры затапливает, но под ногами я не заметил никаких признаков затопления — ни водорослей, ни раковин моллюсков. Выходит, не так уж глубоко я забрался.
Расселина и с этой стороны выглядела столь же неприметно, поэтому я оставил возле неё свой носовой платок, придавив его камнем.
Я прошелся вдоль стены пещеры назад и вперед в поисках дальнейшего пути. Пол был выровнен явно человеческим руками и в нем чувствовался наклон в одной стороне и подъем с другой. Я выбрал сторону с наклоном, полагая, что обратное направление ведет наверх к дому и является продолжением другого тайного хода.
Видимость ограничивалась кругом света от моего фонаря, и я не имел ни малейшего представления, что ожидает меня в первородной темноте — пропасть, скала, или очередной лаз. Одной рукой я касался стены пещеры, она служила мне своеобразной привязкой, не давая потерять правильное направление и ориентацию в пространстве. Вдруг пальцы мои нащупали выступающее из камня кольцо, покрытое шелушащейся чешуей ржавчины. Кольцо для факела! Через десяток шагов обнаружилось еще одно. Мне с трудом верилось, что когда-то эту тьму рассеивал живой свет и люди трудились здесь, добывая камень для постройки величественного особняка.
Трещину шириной не больше фута я увидел спустя четверть часа моего медленного и осторожного продвижения вперед. Ломаной линией она змеилась по полу и взбиралась на скалу под моей рукой. Запрокинув голову и подняв фонарь повыше, я пытался разглядеть, как высоко она уходит, но, сколько не напрягал глаза, не смог проследить её путь дальше очерченного светом пятна.
— Эй! — крикнул я, надеясь по эху определить границы пространства. Тьма вернула мой голос помноженным в несколько раз, и мне впервые за всё пребывание в недрах утеса стало жутко. Я задрожал и причиной тому был не холод вовсе, с ним я уже свыкся, а осознание, что я совершенно один под многотонным гнетом каменной породы, окруженный со всех сторон непроглядным мраком, и единственная моя защита от него — свет керосиновой лампы. Если она погаснет, я обречен.
Перед мысленным взором возникло ужасное зрелище моего тела, скорчившегося в тщетной попытке сберечь последние крохи тепла. Мне потребовалось время, чтобы взять свой страх под контроль и не пуститься бегом прочь. Первым делом я проверил керосин в лампе, его оставалось достаточно, чтобы я мог, не спеша, вернуться к лазу, но не более, поэтому с идеей выйти подземными пещерами к морю придется проститься. Единственное, ради чего можно задержаться в ущерб времени, это преградившая мне путь трещина. Жаль, что я не захватил с собой веревку, интересно было бы узнать, как глубоко эта рана прорезает каменную плоть утеса. Я прошел вдоль неё несколько шагов и вдруг был ослеплен яркой вспышкой света, на мгновенье пронзившей темноту. Я поспешил вперед. Стена, сложенная из двух рядов крупных обожженных кирпичей с зияющим, словно беззубый рот, провалом по центру — вот, что предстало перед моим изумленным взором. Провал, несомненно, возник из-за всё той же трещины, от которой пострадал и утес, и Грэгхаус. Кому потребовалось наглухо замуровывать… что? Влекомый отраженным светом, как глупый мотылек пламенем свечи, я перешагнул груду камней, обвалившихся из кладки, и сразу же почувствовал гнилой запах тлена.
Мертвец сидел у стены, слева, за небольшим деревянным столом, еще хранившим свой первоначальный облик вопреки разрушительному влиянию времени и сырости. Узорчатая резьба, покрывавшая ножки и торцы столешницы, говорила о том, что этот предмет ранее был частью интерьеров Грэгхауса и его принесли сюда только для того, чтобы мертвецу было комфортнее.
Я подходил ближе, и свет фонаря выхватывал из темноты всё больше деталей — пятна расплавленного свечного воска, чернильница с облезлым стержнем птичьего пера, высохшие до костей кисти рук в обрамлении полуистлевших кружевных манжет. Пальцы казались неестественно длинными и когтистыми, были наполовину согнуты из-за стянутых сухожилий, будто в предсмертной агонии он царапал стол. Под правой рукой лежала маленькая книжица в твердом переплете, а на указательном пальце красовался массивный перстень. Золото его давно поблекло, но камень по-прежнему притягивал взгляд своим кроваво-красным сиянием. Мне не было нужды вглядываться в лицо мертвеца, и без того ясно — за столом сидел граф Виктор Марлоу.
Вспоминая теперь свои эмоции в первые мгновения после этого пугающего открытия, я не могу разобраться, чего было больше — изумления от жуткой встречи или разочарования в своих выводах, до сего момента представлявшихся мне непоколебимыми истинами. Страха не было, страх пришел позже, он прошил меня насквозь подобно молнии, едва я увидел недалеко от стола два совершенно простых предмета: ведро и мастерок. Граф Марлоу сам, своими руками, замуровал выход из грота, превратив его в персональный склеп, где остался дожидаться смерти. Какая ирония — всё считали его бесследно исчезнувшим из Грэгхауса, полагали, что его разорвали в лесу дикие звери или он разбился о скалы, совершив обдуманный шаг с края утеса, а может, всего лишь оступившись. Никому в голову не приходило искать молодого хозяина здесь, в черном нутре утеса. Проклятье Грэгхауса не позволило Виктору уйти далеко, он так и остался, словно спрятанная в потайной ларчик драгоценность.
О чем он думал в свои последние часы? Молился? Поколебавшись мгновение, я вытащил книжечку из-под правой кисти мертвеца и осторожно, боясь повредить слипшиеся от времени листы, открыл её на середине.
«Завтра, всё случится завтра — в самый счастливый день в моей жизни. Даже не верится, завтра ровно в полдень мы с моей прелестной Розмари, сочетаемся законным браком и всем им — тетушке Каролине, Артуру и его заносчивой женушке не останется иного выбора, кроме как принять Роззи и считаться с неё как с равной».
За листом описания предсвадебных волнений шло несколько пустых страниц и вот прямо на середине листа, будто Виктору было неважно, где писать, лишь бы попалась чистая бумага, нетвердыми наклонными буквами, разительно отличавшимися от ровного острого почерка, было выведено два простых и оттого страшных слова:
«Она умерла».
Я пролистал записи ближе к концу, полагая, что Виктор Марлоу прихватил дневник с собой в могилу не из-за мнительного стремления огородить свои записи от чужих глаз.
«Участь моя решена и меня не страшит. Без страха и ропота я приму всё, что должно, в наказание за свой грех и безверие.
На сердце мне не спокойно только из-за Джима — ему придавило ногу, и сколько бы он не храбрился и не отнекивался, ясно, что травма серьезная. Я наказал Артуру отвезти его в госпиталь и продержать там как можно дольше, иначе он назавтра же голыми руками разберет кладку. Этого нельзя допустить. Страшно подумать — всего несколько часов назад мы вместе заделывали проем, он с наружной стороны, я с внутренней, и когда кладка дошла мне до пояса, Джим сказал: «Вылазьте, милорд, еще два ряда и не выберетесь». А я продолжил класть камни, не смея поднять на него глаза, зная, что мне не хватит мужества взглянуть ему в лицо. Милостивый Господь, если ты слышишь меня из глубин этого Ада, прости мне мой грех перед стариком! Я обманул его. Я сказал, что оставлю её здесь одну, и, когда он всё понял, я преисполнился отвращением и гневом к себе. Я взял с него клятву не возвращаться к этому гроту никогда, ни завтра, ни через месяц, ни через год, никогда. Пусть моя смерть поставит точку в этой истории.
Сколько смертей удалось бы избежать, если бы мне достало смелости увидеть зло в той, кого я люблю больше жизни своей? Я люблю её, люблю, будь она убийцей, демоном или монстром, я продолжаю её любить и потому остаюсь с ней. Я не в силах причинить ей вред; зная о готовящейся над ней расправе, я не посмотрю, что заговорщики преследуют благие цели, и всеми силами и средствами воспрепятствую им, пусть и в ущерб себе, им и всем обитателям Грэгхауса. Лучше так. Отсюда она не выберется и, как я надеюсь, уснет со временем навсегда и ничто не пробудит её ото сна. Она будет спать и видеть чудесные сны о той жизни, которой лишилась. Могут ли мертвые умереть снова?».
Куда смотрит граф Марлоу?
Фонарь качнулся в моей руке, и я вновь увидел яркий всполох, приманивший меня в эту каменную могилу. Всполох сей был ни что иное, как свет моего фонаря, отраженный от стеклянной вставки в верхней части продолговатого предмета, стоймя прислоненного к стене против входа в грот. Я приблизился, дабы рассмотреть этот предмет поближе, и бледная тень моего лица возникла на поверхности стекла. Оно, как дорогое зеркало в раме, было взято в переплет листьев и цветков кувшинок и по замыслу создателя должно было изображать водную гладь, сквозь которую скорбящие родственники могли бы в последний раз взглянуть на лик усопшего, прежде чем его заточат в каменный саркофаг. Передо мной стояла крышка гроба, того самого гроба из чистого серебра, что Виктор Марлоу заказал для своей покойной невесты, и который теперь так жаждет заполучить его потомок. Единственным изъяном, портящим эту ювелирную красоту, были царапины и трещины на стекле. Я прикоснулся к его прозрачной поверхности. Гладкое. Царапины были с внутренней стороны.
Я помню, как подходил на едва гнущихся ногах к каменному постаменту, на котором покоился гроб, будто богатое подношение на алтаре смерти. Старое, покрытое патиной серебро заплеталось узорами цветов и листьев, хранящих на себе россыпи жемчугов и полудрагоценных камней. Она лежала на пожелтевшем атласе в наряде из светлого шелка, будто укрытая снежным покрывалом, и её смоляные волосы растекались вокруг бледного лица. Стоя над гробом, я не мог отделаться от чувства восхищенного преклонения перед этой неживой красотой, сохранившейся благодаря вечному холоду каменных пещер. Тени от фонаря плясали на её лице и оттого казалось, что почти прозрачные веки дрожат, и она вот-вот откроет глаза и протянет ко мне руки в немой мольбе спасти её, унести из тьмы и холода, согреть её озябшее сердце своим теплом. Впечатление было настолько сильное, что мне почудилось, будто кончики её сложенных на груди пальцев пошевелились. Этого оказалось достаточно, дабы сбросить с себя наваждение и, отшатнувшись, устремиться прочь из каменного склепа.
Назад я почти бежал, то и дело оглядываясь за спину, и едва не прошел мимо своей метки — платка у камня, указывающего на неприметный лаз. В голове роились ужасные картины последних часов жизни Розмари и Виктора. Он сошел с ума, иначе нельзя объяснить его злодеяние!
— Джим! Джим!
Охваченный нервной дрожью, озябший, с лихорадочным блеском в глазах, я обежал весь первый этаж в поисках сторожа. Сколько я пробыл в пещерах Грэгхауса? Два часа? Три? Старик должен был уже вернуться с экипажем. Если только хромая нога его не подвела и он дошел до станции.
Виктор писал про какого-то Джима и про своего двоюродного брата Артура, помогавших ему спустить саркофаг в пещеры. Бог мой, у этого безумца были сообщники и никто из них не проявил милосердия к Розмари, бьющейся внутри закрытого гроба, как птичка в клетке. Прекратив свои бесцельные блуждания по дому, я остановился на галерее второго этажа. За время моего отсутствия непогода лишь усилилась, превратившись в настоящую бурю. Потоки ледяной воды хлестали по витражу, заставляя стеклышки жалобно позвякивать в своих свинцовых сотах; дом скрипел, стонал и охал под порывами ветра и казалось, что разбушевавшаяся стихия вот-вот сорвет с особняка крышу и не оставит здесь камня на камне. В такой ураган Джиму ни за что не дойти до станции. Я представил его — маленькая хромая фигурка, обхватив себя за плечи, чтобы ветер не раздувал борта пальто, бредет по размытой водой лесной дороге, и старые ели опасно раскачиваются под натиском стихии, готовой в любой момент обвалить одного из хвойных великанов на голову сторожа. Вздрогнув от холода — в доме было теплее, чем в пещерах, но всё же — я сунул замерзшие ладони в карманы пиджака и в правом обнаружил маленькую книжицу в твердом переплете. Дневник Виктора Марлоу. Должно быть, я сунул его в карман машинально, и теперь у меня есть возможность узнать, что же толкнуло графа Марлоу погубить свою душу и жизнь обожаемой им Розмари.
Я устроился на кухне, подкинул в очаг угля, помня наказ Джима, и приступил к чтению.
Из-за влажности буквы по краям страниц расплывались в очертаниях, но это не представляло серьезной трудности при чтении, поскольку большая часть текста сохранилась на удивление хорошо. Похоже, для графа Марлоу было привычным делом записывать свои мысли, и этот дневник был отнюдь не первым. Вот только именно он стал для Виктора последним. Не стану пересказывать прочитанное, Генри, хотя и помню всё дословно и кажется способен воссоздать записи владельца Грэгхауса в точности до запятой и восклицательных знаков. Скажу лишь, что этот дневник Виктор стал заполнять вскоре после своего возвращения из путешествия по югу Франции, откуда он привез не одни лишь впечатления о красотах тамошней природы. Множество листов было посвящено воспеванию красоты и добродетелей юной Розмари Кэррол и у меня не осталось ни тени сомнения — Виктор боготворил свою невесту. Ни её более чем скромное приданное, ни категорическое неприятие родственниками его выбора не могли заставить графа отказаться от своей возлюбленной. Единственное, что омрачало союз двух сердец — болезнь Розмари.
В ночь перед похоронами Виктор снова взялся за перо после многих дней молчания, и эта запись, сделанная твердой и уверенной рукой, дала мне основания думать о душевном расстройстве, возникшем у юноши после смерти своей невесты.
«Я не отмолил её у Господа, значит, вымолю у Дьявола».
Вряд ли писавший эти строки пребывал в здравом рассудке. Что готовился совершить Виктор, какой богомерзкий обряд он задумал, мне неизвестно, как неизвестно выполнил ли он свое намерение. Сомневаюсь. Слова эти были записаны в приступе страшного отчаянья и под влияние зарождающейся душевной болезни, перешедшей ему в наследство от бабки Вивьен Марлоу и до сей поры дремавшей в ожидании проявить себя. Нигде больше на страницах дневника ни прямо, ни косвенно он не возвращается к этой минуте душевной слабости.
Граф Марлоу занял ту же позицию, что и доктор Ньюмарк в вопросе восстания своей супруги из гроба — это был глубокий летаргический сон, и ему удалось убедить в этом членов семьи, но не прислугу, ранее души не чаявшей в невесте хозяина, а ныне сторонящейся её. Виктор списывал это внезапно возникшее недоверие на необразованность и суеверность своих работников и полагал, что со временем к ним вернется былая доброжелательность. Однако смерть мисс Гловер, той самой служанки, что взяла цветок от гроба, взбудоражила всё поместье и усилила страх перед графиней Марлоу, которая, по мнению слуг, была повинна в гибели несчастной куда больше, чем недавний ушиб головы, и никто не мог убедить их в обратном. Шепотом они передавали друг другу последние слова умершей, мол, не простила её графинюшка за украденный цветок. Странная причуда — разместить саркофаг в своем будуаре — лишь подкрепила догадки слуг о том, что их графинюшка встала из гроба демоном, питающимся жизнью других людей. Страхи эти стали известны Виктору от его слуги по имени Джим, бывшим при нем с младенчества и пользовавшимся большим доверием, и глубоко возмущали молодого хозяина Грэгхауса. «Всё это чушь и небылицы», — писал он в своем дневнике. Но смерть, будто чувствуя себя обманутой, не желала покидать Грэгхаус. Умирали молодые девушки и юноши, дети, кончина их была внезапной, бесшумной и совершенно необъяснимой.
«Я просыпаюсь с ужасной мыслью — чье имя мне назовут сегодня?»
Доктор Ньюмарк был не в состоянии назвать обоснованную причину смерти молодых, полных сил и энергии людей. На телах мертвецов не было обнаружено никаких ран, способных привести здоровый организм к молниеносной гибели, а вскрывать покойников не позволяли ни родственники, ни сам Виктор, приравнивавший процесс вскрытия к надругательству над усопшим.
Постоянные похоронные службы и страх, воцарившиеся в доме, понемногу начали оказывать гнетущее влияние на графа Марлоу. В своих записях он высказывал опасения, весьма здравые, что прислуга, видя в Розмари причину всех бед, попытается причинить ей вред. Не единожды Виктор предлагал супруге уехать из Грэгхауса, как они и хотели, но графиня Марлоу всякий раз отвечала категорическим отказом.
К тому времени слуги, те, что не разбежались, в открытую заявляли, будто бы Розмари Марлоу — живой мертвец и её необходимо упокоить, пока она не переморила всё население поместья. Виктора эти домыслы, основанные на страхе и суевериях, приводили в бешенство, и он распорядился высечь самых громкоголосых смутьянов прилюдно в назидание остальным. И всё же сквозь пелену слепого обожания он не мог не отмечать перемены в характере и привычках Розмари, изменения, поначалу принятые им как должное вследствие летаргии и нервного потрясения. По истечении времени перемены эти, противореча заверениям доктора Ньюмарка в благополучном исходе болезни, становились всё более очевидными и необъяснимыми.
«Розмари бледна и холодна; когда я беру её за руки, я чувствую мертвенный холод, источаемый её кожей. Я приказываю разжигать все камины в доме, но она не выходит, как раньше греться к огню, смотрит на него издали и отблески пламени пляшут на её лице, придавая глазам лихорадочный блеск, как у больного горячкой. «Мне не холодно», — отвечает она с раздражением. Я больше не вижу её, сидящей у камина с рукоделием, я больше не слышу ни её пения, ни смеха, маленькая лютня её, игрой на которой она прежде скрашивала наши темные осенние вечера, ныне забыта и заброшена».
 
«К своему гробу она испытывает поистине болезненную страсть, понять которую я не в состоянии. Расставаться с ним она не желает, более того, мое намерение переплавить саркофаг в слитки повергло её в ужас. Мне не хватило черствости противостоять её мольбам. Саркофаг остается к радости её и страху прислуги».
«Сегодня ночью скончалась младшая дочка нашей прачки миссис Левит. Я не верил, ни минуты не было, чтобы я поверил всем тем гнусным слухам о Розмари, коими полнится поместье — будто бы она питается кровью людей, а когда ей не удается заполучить живую жертву, она раскапывает могилы и поедает мертвечину. Мерзкая, гнусная ложь! Но сегодня ночью, стоя в изножье постели умирающей девочки, я впервые усомнился.
Мне не спалось, и я бродил по дому, не зная, чем занять себя в полночный час, когда заметил свет во флигеле для слуг. Горели сразу несколько окон, и я решил выяснить, в чем дело и не нужна ли помощь. Моего прихода не ждали и встретили неприветливо, если не сказать враждебно. Однако, несмотря на их очевидное нежелание меня видеть, они не посмели меня прогнать, и я беспрепятственно прошел в комнату миссис Левит.
Сквозь приглушенные рыдания матери, я слышал бессильный шепот девочки, она повторяла два слова, и я сперва не мог разобрать, что же она бормочет, а когда понял, на меня словно паралич напал. Я был не в состоянии пошевелить ни единым пальцем, стоял, как истукан и слушал, слушал этот сбивчивый затихающий вместе с биением сердца шепот «Пощадите, графинюшка, пощадите».
— При чем тут графиня? — спросил я, наконец. — При чем тут Розмари?
Ответом мне было угрюмое молчание и взгляды исподлобья. Никто из них не смотрел мне в глаза, лишь украдкой, когда мой взор переходил на кого-то другого.
— При чем тут графиня? — я повысил голос.
— Так известно, при чем, — тихо и злобно пробормотал кто-то».
Это была открытая демонстрация страха и ненависти, питаемых слугами к своей молодой госпоже, и Виктор Марлоу впервые задумался — а так ли безосновательны эти низкие чувства, как казалось ему раньше?
Сразу же из флигеля он отправился в комнаты супруги, дабы убедиться в её безопасности, ведь настроения, витавшие среди слуг, могли обернуться для неё несчастьем. К своему ужасу граф Марлоу нашел возлюбленную, лежащей в серебряном саркофаге. Её глаза были открыты, но на лице не усматривалось ни малейшего признака жизни, единственным доказательством, что душа не покинула её тела, стала теплота её сложенных на груди рук.
«Её пальцы были теплыми, вновь за долгое время».
Однако эта перемена к лучшему, пусть и при столь странных, мягко говоря, обстоятельствах, не воодушевила Виктора, наоборот, посеяла в его душе тот же страх, что терзал прислугу. Ежели раньше он жестко пресекал распространение сплетен о своей супруге, то теперь он записывал всякую нелепицу, его дневник пестрит рассказами слуг, один причудливее другого, и каждая из этих сумасшедших фантазий всё глубже погружала разум Виктора в пучину безумия. Перемены в характере Розмари, новые привычки, всё трактовалось им через призму суеверия, и граф Марлоу сильнее убеждался в мысли, что его прелестная Розмари восстала из гроба демоном ночи и отныне единственной пищей, способной её насытить, стала кровь человеческая.
«Я знаю, что мне нужно сделать. Вбить кол в грудь и отсечь голову. Но, святый Боже, разве я могу сотворить нечто подобное с Розмари, моей любимой Розмари?!»
Хозяина Грэгхауса рвали на части нежная любовь и чувство ответственности, он считал себя причастным к перерождению Розмари в живого мертвеца и считал себя обязанным положить конец её преступлениям. Но даже будучи глубоко уверенным, что именно она несет смерть обитателям поместья, он был совершенно не в силах причинить ей хоть малейший вред, не говоря уже об отсечении головы, и это неразрешимая задача угнетала его и без того нездоровый разум.
В итоге он нашел способ избавить Грэгхаус от постигшей его напасти.
Генри, то, что предпринял граф Марлоу, не оставляет сомнений в его полнейшей неспособности мыслить здраво и разумно. Это наследственное заболевание, таившееся до поры до времени, получило развитие после смерти обожаемой невесты, бывшей на самом деле глубоким летаргическим сном. Возвращение Розмари к жизни стало новым потрясением, и в глазах свидетелей этого медицинского феномена приобрело исключительно сверхъестественный характер. Последовавшая за ним вереница необъяснимых смертей среди детей и молодежи дала обитателям поместья повод считать Розмари Марлоу вампиром, то есть живым мертвецом, пьющим кровь для поддержания своего существования.
Мне неясно лишь каким образом Виктору удалось убедить своего кузена Артура участвовать в задуманном им злодеянии? Возможно, ключевую роль в этом сыграло подготовленное Виктором завещание в пользу мистера Блэквуда. Поскольку свидетельство о смерти Розмари никто не аннулировал и, кроме членов семьи ни одна живая душа не знала о её воскрешении, у Артура не было причин переживать, что её родичи заявят какие либо претензии после признания Виктора Марлоу официально пропавшим без вести или умершим.
Да, полагаю, именно корыстные мотивы побудили Артура Блэквуда сохранить всё в тайне. И тайну эту он берег до конца своих дней. Примечательно, что после «исчезновения» своего кузена Артур никогда не жил в Грэгхаусе. Он мог провести в поместье два-три дня, не больше, и всегда возвращался в подавленном состоянии, будто в доме его терзали призраки тех, к умерщвлению которых он так легкомысленно приложил руку.
Они заточили Розмари в столь нежно любимый ею серебряный саркофаг и по тайному ходу спустили свою ношу к заранее подготовленному гроту. Нет никаких сомнений, что у Виктора и Артура были иные помощники, кроме некого служки Джима. Втроем они едва бы смогли сдвинуть саркофаг с места, но имен и точное количество остальных заговорщиков Виктор не называет. Также я думаю, что это были люди не из числа прислуги поместья.
Заговорщики пронесли гроб тем тайным путем, о котором упоминала тетушка Каролина в своих письмах. Упоминала, но подробности о нем ей были неизвестны, она знала лишь, что он начинается где-то в подсобных помещениях. Виктору пришлось искать тайный ход самостоятельно, ибо протащить саркофаг другим путем, начинающимся в кабинете, уже в то время было совершенно невозможно из-за обвала. И поиски его увенчались успехом — тайная тропа в глубь недр утеса открывалась за задней стенкой огромного кухонного очага, того самого, у которого просиживает время нынешний сторож и у которого я читал дневник графа Виктора. Вспомнив об очаге, я подбросил дров в затихающий огонь, дабы избежать гнева мистера Бейла. Если тот, конечно, вернется. За окном сгустился на редкость неприятный вечер с ледяным дождем и бушующим ветром, зловеще завывающим в дымоходе.
Что было дальше уже известно. Виктор Марлоу собственноручно замуровал себя и свою супругу в одной из пещер утеса, движимый лживой уверенностью, будто она — причина гибели обитателей Грэгхауса. Накануне своего преступления он писал в своем дневнике: «Я не могу расстаться с ней, я не могу расстаться с ней, мысль о нашей разлуке причиняет мне мучительную боль и страх, который обливает меня холодным потом. Как я запру её в одиночестве, в темноте, как я смогу жить дальше, зная, что она в глубине недр земных совершенно одна?». Виктор и Розмари Марлоу никогда не покидали пределов поместья. Годы фальшивых и тщетных поисков, десятки версий и домыслов, большой обман и большая тайна… они всё это время были здесь, в плену Грэгхауса.
В холле глухо лязгнула петлями входная дверь. Мистер Бейл вернулся?
­— С моря идет гроза, — сообщил он вместо приветствия. — Гроза в декабре, к-хм, редкое явление. Слышите?
Он воздел к потолку палец, призывая к молчанию, и через пару мгновений дом от печных труб до фундамента сотряс низкий удар грома. Старик довольно крякнул и тут же зашелся в жесточайшем приступе кашля.
— Вы бы хоть свечку затеплили, мистер, чего в потемках шастать? — ворчал он, хромая мне навстречу и оставляя за собой следы жидкой грязи. — Огонь-то горит? Горит? Это хорошо. Извозчик завтра приедет, когда буря утихнет. Да чего вы молчите, мистер? Привидение, что ль, увидали? Что это у вас в руках? Не вижу… молитвенник что ли? А?
— Я нашел её, — сипло произнес я и повторил снова, уже громче: — Я нашел её. Розмари Марлоу.
Вспышка молнии, с треском разорвавшая непроглядный мрак небес, высветила лицо Джима. Он не был удивлен. На его лице застыл ужас, будто перед ним явился сам дьявол, дабы живьем забрать его в Ад.
— Вы…— промолвили его дрожащие губы и старик почти бегом, насколько позволяла его хромая нога, бросился ко мне. — Где она?
Костлявые пальцы вцепились в лацканы моего пиджака, а перекошенное страхом лицо оказалось так близко, что я почуял запах из его беззубого рта. Запах тлена.
— Она в пещерах утеса, она и Виктор Марлоу. Он был сумасшедшим, он обрек и себя и её на страшную смерть! Да пустите же вы меня!
— Как вы их нашли? — старик отцепился от меня. — Погасили огонь в очаге? Я же говорил — не дайте огню погаснуть!
— Откуда вы знаете про тайный ход?
— О, мистер, мне куда больше интересно, откуда вы про него знаете! — он зло ткнул меня в грудь указательным пальцем. Вдруг, словно опомнившись, он поспешил к кухне. — Нужно развести огонь как можно жарче. Идите за мной! Вам нельзя оставаться в темноте, в темноте она вас схватит.
— Кто?
— Графиня! — прокаркал старик через плечо.
— Графиня Марлоу? Помилуйте, Джим, она мертва почти как восемьдесят лет!
— Поверьте, мистер, — сторож на мгновение остановился и обернулся ко мне черным горбоносым профилем на фоне светящегося теплыми отблесками дверного проема, — она живее нас с вами.
— Вы рехнулись, — с печальной уверенностью заявил я. — В своем заточении в этой каменной тюрьме вы сошли с ума! Вот оно — проклятье Грэгхауса. Этот дом лишает рассудка. До прибытия извозчика прошу меня не беспокоить, мистер Бейл!
Я не собирался играть с умалишенным в его игры. На двери моей комнаты имелась щеколда, и я планировал с её помощью отгородить себя от общества старика. Очередной удар грома заглушил слова сторожа. За мной он не последовал, наверное, похромал раздувать пламя в очаге, дабы защититься от кровожадного вампира. В тот момент я был так зол на Джима, что не подумал спросить у него, каким образом ему стало известно о тайном ходе через кухонный очаг. И раз он знал, что останки четы Марлоу покоятся в пещерах под Грэгхаусом, почему он не сообщил об этом ни мистеру Гарднеру, ни мне? Верил в страшную легенду?
В темноте я пропустил нужный поворот и вышел в картинную галерею, это длинное тупиковое помещение ни с чем не спутаешь. Я пожалел, что не догадался выйти встречать Джима с керосиновой лампой, сейчас она очень бы мне пригодилась. Однако и без неё мне удалось что-то разглядеть. Благодаря огромным окнам галереи и всполохам молний над морем здесь не было полнейшего мрака, как в других, более закрытых частях дома, и в этом неверном почти призрачном полусвете я смог увидеть фигуру в бледном одеянии, словно лунный луч, прорезавшийся сквозь плотную завесу грозовых туч. Генри, в этот момент я был готов поверить во всех вампиров, призраков и почую нечисть, настолько потрясла меня эта встреча. Но женщина духом явно не была.
­— Эээ… мисс? — осторожно позвал я.
Незнакомка рассматривала портреты, будто могла видеть их во всех деталях, и медленно, переходя от одного к другому, двигалась в мою сторону. Её привел с собой Джим? Она тайком пробралась в Грэгхаус? Слишком легко одета. Или она и есть та самая женщина, крики которой я слышал в первую свою ночь в Грэгхаусе?
— Мисс, вам помочь? — я никак не мог разглядеть её лица.
— Пожалуй, — тихо промолвила он, по-прежнему не удостаивая меня взглядом. — Я ищу своего мужа.
Возможно, незадолго до моего появления в Грэгхаусе, Джим нашел её заблудившейся в окрестностях поместья и приютил на время, а мое присутствие здесь заставило его прятать незваную гостью в глубине дома? Это объясняет его стремление избавиться от меня как можно скорее, дабы я случайно не встретился с еще одним обитателем особняка. Узнай о ней мистер Гарднер, и Джим лишился бы своего места.
— Я обязательно помогу вам его найти, только скажите, как его имя?
Незнакомка остановилась против поясного портрета в тяжелой золоченной раме. Подняв тонкую руку, она указала на почерневшее от времени и пыли изображение молодого мужчины, и выдохнула с чувством затаенной боли:
— Виктор.
Очередная вспышка молнии осветила галерею, давая мне шанс увидеть лицо стоящей впереди меня женщины в бледном старомодном платье. Над её плечом, рядом с портретом Виктора Марлоу, висел портрет его невесты. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять — девушка на портрете и незнакомка предо мною имеют слишком большое сходство.
Это может показаться странным, Генри, но я не испытал никакого страха. Мой разум воспринял происходящее не иначе как дурной сон в силу его невозможности быть. И как в дурном сне мне казалось, что я бегу недостаточно быстро.
На этот раз я поворотом я не ошибся. Я влетел в комнату и, навалившись всем телом на дверь, попытался задвинуть щеколду. Пребывавшее в долгом покое железо не хотело подчиняться моим трясущимся пальцам и мне с большим трудом удалось задвинуть рычаг в кольцо. В ту же минуту дверь сотряс сильнейший удар. Я отшатнулся, попятился назад. В слабом свете прогоревшего камина я видел, как с пугающей медлительностью тихо опускается вниз дверная ручка. Дверь толкнули с той стороны, глухо звякнула в своих петлях щеколда, давая понять, что войти не удастся, и ручка с пружинистым звуком вернулась в прежнее положение.
Какое-то время ничего не происходило. В висках ухала кровь, я стоял посреди комнаты, дрожа всем телом как в лихорадке, и отказывался верить своим глазам. Кого я видел только что? Розмари Марлоу? Но ведь она мертва, мертва, она лежит в серебряном саркофаге глубоко под домом. Это невозможно. Я сжал голову руками, иначе бы она раскололась от обилия мыслей и эмоций. Могло ли это привидится мне? Я ухватился за эту догадку как за спасательный круг. Могло, почему нет? Мрачность Грэгхауса и его подземелья, мои страшные находки в пещерах, дневник Виктора Марлоу и святая вера Джима в предание о беспокойной графинюшке — всё это заставило мой мозг породить несуществующие образы. Фигура в галерее мне привиделась, не иначе. Вампиров не существует, это суеверия и выдумка бульварных писак, желающих заработать на страхе человека перед сверхъестественными силами. А вот сумасшествие вполне может быть заразно. Мне почти удалось убедить себя в этом.
В щель между полом и дверью скользнули иссохшие белые пальцы, как лапки огромного мерзкого насекомого. Беспрестанно двигаясь и мелко подрагивая, они принялись ощупывать половицы, постукивать острыми коготками по старой древесине.
Генри, мне было проще убедить себя в помутнении собственного рассудка, чем принять происходящее за действительность. Вид этих суставчатых пальцев, будто вылепленных из белого фарфора, ломал бастионы здравомыслия и представления о материальном мире. Я испытывал страх и в то же время гадливое чувство собственного бессилия, когда приходит понимание, что борьба не принесет результатов, она бесполезна, и оттого я злился на себя, на свою неспособность противостоять страху и тому созданию, чье самое существование шло в разрез с наукой и здравым смыслом.
Вдруг пальцы исчезли. Сквозь дождь и грозу я расслышал неровные, спотыкающиеся шаги Джима. На пол под дверью лег полукруг теплого света.
— Эй, мистер! — старик дернул за ручку. — Вы там?
Я поспешил открыть дверь, пока Розмари не набросилась на ничего не подозревающего старика. После темноты моего убежища свет керосиновой лампы почти что ослепил меня. Вцепившись в мокрое пальто сторожа, я попытался втащить его в комнату, на что получил неожиданное сопротивление.
— Нет-нет, — запротестовал Джим, перехватив мою руку. Его пальцы были холодными и жилистыми и едва ли походили на плоть живого человека. Приблизив ко мне свое взволнованное пергаментно-желтое лицо, сторож произнес: — Здесь вам не спастись, вам нужно в церковь. Туда она не пойдет, туда ей нельзя.
В дрожащем пляшущем свете керосиновой лампы его глаза, мутные и блеклые, показались мне глазами мертвеца, единственное, что оживляло их, это страх и ожесточенная решимость, будто он собирался с духом пересилить самого себя.
— Розмари Марлоу?— шепотом выдохнул я, опасаясь, что чудовище придет на звук своего имени. — Как… как это… она ведь мертва.
— Как видите, не очень, — Джим цапнул меня за рукав и потащил по коридору. Я старался не отставать от него ни на шаг и не покидать пределы пятна света, инстинктивно понимая, что он служит нам зашитой. Но надолго ли? Появление сторожа спугнуло вампирицу, однако вряд ли присутствие немощного старика заставит её отказаться от преследования. Я то и дело оглядывался назад — раз Розмари не встретилась Джиму на его пути к моей комнате, значит, она укрылась где-то дальше по коридору и теперь идет по нашим следам. Мне чудились её легкие шаги, оглянувшись в очередной раз, я будто бы заметил на самой границе света и тьмы край её бледного одеяния.
Мы вышли в холл, затопленный мраком и эхом грозы, и Джим внезапно остановился.
­— Что с вами? — пройдя пару шагов по инерции, я вернулся к старику. Сторож дышал глубоко и часто, словно его сердце вот-вот разорвется. — Джим?
— Держите, мистер, — он передал мне медный с прозеленью ключ. — Это от церковных дверей.
В проеме коридора появилась призрачная фигура.
Я потянул сторожа за рукав, но тот не шелохнулся, лишь взглянул на меня с обреченностью человека, понимающего, что иного выхода нет.
— Мистер Бейл, я вас не оставлю! — я сорвался на крик. Всё моё естество воспротивилось той жертве, что готов был принести во имя моего спасения Джим Бейл.
— Не губите свою жизнь! — он оттолкнул меня в грудь. — Уходите!
Графиня приблизилась к границе света стремительно и плавно, будто не касалась пола, а парила над ним. Она не нападала, нет, лишь умоляюще протягивала к нам бледные руки, где на перламутровой коже ладоней виднелись уродливые пятна ожогов.
«Посмотри, — услышал я тихий, серебристый голос, полнившийся скорби и муки. — Посмотри на мои раны. Я хотела прийти к тебе, но камень… он был раскален. Посмотри — я страдаю от боли. Неужели твое сердце не дрогнет перед несчастной?»
Я слушал её голос, обволакивающий меня словно пелена тумана и отсекающий от слуха все другие звуки, и не мог взять в толк — что же внушило мне страх перед этим созданием? Её хрупкость, её нежность, её слабость — Розмари нуждалась в любви и сострадании, и я буду счастлив стать её защитником… её возлюбленным.
Звон металла и бьющегося стекла привел меня в чувство. Мгновением позже темноту холла взорвало взметнувшееся пламя — это Джим бросил к ногам вампирицы керосиновую лампу. С пронзительным воем графиня скрылась вновь во тьме, и перед этим я успел увидеть её глаза — не манящий омут южной ночи, но черные провалы на белом иссохшем лице, полнящиеся того лихорадочного блеска, о котором писал Виктор.
— Бегите же! — крикнул Джим. — Ну!
Ты помнишь, Генри, я обещал говорить тебе всю правду, ничего не утаивая, и я держу слово. Прошло уже восемь лет, но мне по-прежнему стыдно сознаваться в своем трусливом и жалком поступке, недостойном мужчины. Я малодушно бежал, оставив хромого старика погибать в когтях дьяволицы, я стремился спастись ценой жизни другого человека. Я не ищу себе оправдания в этом поступке, понимая всю его низменность, однако, Генри, в ту минуту я страстно желал пережить эту ночь.
Я рванул на себя нижние двери, и ветер наотмашь ударил меня по лицу ледяным дождем. Получив глоток воздуха, пламя на каменных плитах взметнулось с новой силой, и на фоне его красной завесы, растекающейся вместе с керосином в стороны, я увидел метущуюся фигуру Джима. А белого силуэта Розмари я не мог отыскать, хотя полыхающий огонь осветил холл едва ли не до самых углов. Где она? Взгляд заметался по стенам, устремился к сводчатому потолку. Из груди вырвался предупреждающий крик, когда вампирица, оттолкнувшись от потолочной балки, огромным бледным мотыльком упала на Джима, опрокинув его на спину. До меня донесся глухой треск, с которым раскалывается орех под молоточком.
Я выбежал в бурю.
Никогда еще я не был свидетелем столь страшной бури. Небеса исторгали потоки воды, морские волны, достигая исполинских размеров, бросались с самоубийственной яростью на утес, грозя разбить его щебень. Штормовой ветер норовил свалить меня с ног и утащить к обрыву, и я был вынужден идти пригнувшись, сопротивляясь его бешенным порывам. Мое сердце сжал страх, что, ослепленный ливнем и ночным мраком, я ненароком могу забрать в сторону и оказаться на краю утеса, где неосторожный шаг или толчок ветра приведет меня к гибели. Страх этот был столь велик, что я оцепенел, согнувшись и не решаясь двигаться дальше. Я был готов опуститься на четвереньки и обшаривать пространство перед собой, когда грозовые тучи наискось распорола молния, и в её белом свете я увидел недалеко от себя каменный лестничный столб. Церковь! Её мелькнувшие в блеске молнии очертания вселили в меня надежду дожить до рассвета. Ступени, обтертые временем и ветром, стали еще более скользкими из-за дождя, и я, оступившись, ушиб колено. Эта травма впоследствии наградила меня хромотой, но тогда я не обратил внимания на острую боль, так сильно было мое стремление добраться до спасительных дверей и оказаться в безопасности.
«Посмотри на меня», — умоляющий голос прозвучал совсем рядом, словно его обладательница стояла за моим плечом.
«Обернись», — вкрадчиво шепнул голос мне в самое ухо, испытывая мою стойкость.
В панике я зашарил по карманам в поисках ключа, почти физически ощущая, как её дьявольские чары опутывают меня паучьей паутиной, погружая в безвольное подчинение и лишая сил. Отысканный ключ показался тяжелее свинцовой гири, мне с большим трудом удавалось удерживать его в слабеющих руках.
«Оставь это, — мягко просил голос, — взгляни на меня, приди ко мне».
Стихло всё — и море, и буря, один её голос звучал надо всем.
Старый механизм подвесного замка скрипуче отмерил первый поворот.
«Обернись!» ­­–теперь слова обжигали яростью и нетерпением, прошивая позвоночник ледяными иглами.
Второй поворот ключа освободил замочную дужку и в тот же миг ветер с оглушительным грохотом распахнул внутрь массивные двери и с воем заметался в пустом гулком пространстве. Я ввалился в церковь, обессиленный до немощи, дрожащий, и в ушах моих стоял дикий вопль отчаянья. Поначалу мне почудилось, что церковь полна призраков — невинных душ, загубленных Розмари Марлоу в её стремлении насытиться кровью и жизнью, но это видение оказалось игрой тени и молниевых всполохов. Опираясь о скамьи, я прошел глубь церкви и сжался в комок в углу возле алтаря. Вампирица бесновалась у подножия лестницы, и гром вторил её воплям, и буря, будто подпитываемая её гневом, переросла в настоящий ураган, грозящий обрушить в глубины вод маленькую церковь, проклятый дом и сам утес.
Мое сердце едва билось в замерзающем теле, но вместо молитв я шептал лишь одно: «Пощадите, графинюшка, пощадите».
Скоро я впал в спасительное беспамятство. В бреду мне чудились голоса и образы, я будто слышал погибшего Джима Бейла, старик вздыхал и укорял меня в неподходящем времени приезда в Грэгхаус; будто я снова в доме, в своей комнате, лежу на кушетке так близко к камину насколько это возможно и дрожу под толщей шерстяных и жутко пыльных одеял. Потом покой сменился тряской и новыми голосами, незнакомыми мне.
Когда я пришел в себя, обнаружил, что нахожусь в небольшой комнате, отделанной просто и скупо, однако постель, в которой я лежал, была достаточно удобной, с мягкими подушками и хорошим бельем. В углу на вешалке нашелся мой пиджак, почищенный и высушенный, под ним стоял мой чемодан. Где-то за окном раздался паровозный свисток, вконец убедивший меня, что я действительно покинул Грэгхаус. В ту минуту я ощутил себя самым счастливым человеком, несмотря на слабость и пульсирующую боль в колене. Ликование мое, однако, продлилось недолго, стоило мне вспомнить трагическую участь Джима и то зло, что принесло ему гибель. Я забеспокоился, неосторожным движением потревожил травмированное колено, и боль вновь вернула меня в объятья беспамятства.
В следующее свое пробуждение я нашел возле своей постели гостя. Он сидел в изножье кровати на добротно сколоченном стуле и дремал, уронив голову на грудь. Потертое пальто и нависающий над шарфом крючковатый нос не оставляли сомнений — мой сон караулил Джим Бейл. Или его призрак, поскольку я собственными глазами видел, как вампирица проломила старику череп. Однако я никогда не встречал ни одного упоминания о храпящих призраках. Этим гостям из потустороннего мира более пристало стонать, стенать или зловеще хохотать, а никак не похрапывать.
­— Мистер Бейл? — шепотом позвал я.
Сторож встрепенулся, вскинул голову и, часто моргая сонными глазами, подался корпусом ко мне, словно не мог разглядеть моё лицо на фоне подушек.
— Мистер Торнтон, — произнес он наконец с облегчением, будто и не чаял снова услышать мой голос. — Слава Богу.
— Как вы?.. — я, морщась от боли в колене, кое-как сел в постели. Старик хотел было мне помочь, но был остановлен моим жестом. Отдышавшись после проделанных усилий, которые ничего бы не стоили здоровому человеку, я поинтересовался, чьим гостеприимством я пользуюсь и сколько времени.
Джим рассказал мне следующее. Буря утихла перед самым рассветом. Почувствовал приближение восхода, вампирица была вынуждена убраться обратно в пещеры тем же путем, что и пришла — через тайный ход в хозяйском кабинете. Её отступление позволило сторожу перетащить меня из церкви в дом. В скором времени к особняку подъехал извозчик, с которым Джим договорился накануне. Меня отвезли в город, к врачу, и поскольку мое состояние вызывало серьезные опасения, доктор Грей принял на себя заботы о моем скорейшем выздоровлении, предоставив мне комнату в собственном доме и необходимый уход.
— Четвертый день как вы здесь, мистер, — закончил свой рассказ старик.
— А… она? — дрогнувшим голосом спросил я.
— Она? — Джим вздохнул. По его виду было понятно, что он не очень-то хочет говорить на эту тему. — Она вернулась в пещеры.
— Вы всё знали, — я чувствовал себя глубоко обманутым и даже то, что ложь эта была во спасение, не смягчала обиды. — Вы знали, какую опасность несет Розмари Марлоу, и не предприняли ничего, чтобы остановить её! Она могла убить вас, Джим! Как вы вообще прожили с ней под одной крышей столько времени и не… — я осекся. Что если Джим Бейл, хромоногий старик-сторож, однажды подвергся нападению вампирицы и стал… кем? — Мистер Бейл, скажите прямо — вы служите ей?
Старик рассмеялся кашляющим смехом.
— Нет, мистер Торнтон, не ей. Я служу Грэгхаусу уже много, много лет. А графинюшка в дом стала наведываться только в последние лет восемь, аккурат, когда трещина появилась. Это всё из-за неё, из-за трещины. Кладка раскололась. Вот так встреча у нас тогда с графиней Марлоу случилась, — он хмыкнул, как человек, прошедший на волосок от смерти и теперь рассказывающий об этом приятелям с чувством тайного бахвальства. — Благо в доме тогда кроме меня не было никого, миссис Агата только на лето приезжала. А уж в следующую ночь я её не пустил — развел огонь в очаге пожарче, чтобы она с той стороны ход открыть не смогла. Там ведь камень нужно в паз вставить, чтобы проем открылся, а раскаленный гранит, скажу я вам, особо не потрогаешь. Как уж она злилась, как вопила, да и руки себе, небось, до костей сожгла. Большую часть года она спит себе смирно, только к зиме пробуждается — памятные даты у неё, видите ли, свадьба, похороны. Думал, обойдется всё с вами, мистер Торнтон. А вы так старались гроб найти, что и хозяйку его сыскали.
— Почему вы мне ничего не сказали?
— Что я должен был вам сказать? Что под домом дремлет живой мертвец, оголодавший до людской крови? Не соблаговолите ли сунуться в её упокоище, дабы подкрепить её силы? Вы и без меня туда сунулись. Как вы вообще нашли тот тайный ход? Он же обрушился почти сразу же после постройки, двух рабочих задавило насмерть. Граф Эдгар всё переживал тогда, что левое крыло просядет.
— Я прочитал о ходе в письмах Каролины Блэквуд. Там есть лаз, узкий, но я смог протиснуться. Почему графиня не нашла его?
— Потому что она вообще не знала, что в том месте был тайный ход. Её несли через очаг, это был единственный и самый удобный способ доставить саркофаг в пещеры.
— Она пришла по моим следам, — теперь я пожалел об оставленном в качестве метки платке.
— Да уж,— ворчливо согласился Джим. — Вы ей прямую дорожку протоптали — себе на голову. Не беспокойтесь, больше она этой тропкой не воспользуется, я заложил проход камнем и сломал открывающий механизм. Теперь не откроется. Ни снаружи, ни изнутри.
— Почему вы не сделали всё это раньше? Если знали, что большую часть года она спит, почему не сделали ничего, чтобы прикончить её? Вы могли сжечь её, отрубить ей голову, да, Боже мой, Джим, вы могли бы хотя бы заделать брешь в кладке! Уж на это бы у вас хватило сил и мужества! Но вы только поддерживали огонь в очаге!
­— Знаете, мистер Торнтон, — начал старик спокойно и без обиды, — я человек из низов, а там, как говорят джентльмены вроде вас, не существует понятий о чести, но вот, что я вам скажу — когда на суде Господнем ангелы призовут меня к ответу за грехи мои, клятвопреступником они меня не назовут.
— Мистер Бейл, — у меня вдруг осип голос. Прокашлявшись, я продолжил: — Мистер Бейл, как вы охромели?
— Этот чертов саркофаг… мы тащили его по каткам, адский труд. Графинюшка так билась, так плакала… В общем, соскочил он с катка и придавил мне ногу.
— Вы… — только и смог промолвить я. Меня поразило отнюдь не долгожительство сторожа, после пережитого в Грэгхаусе мало что способно меня удивить, но как я не сумел сопоставить Джима из дневника Виктора Марлоу и Джима, что долгие годы служил сторожем поместья и знал историю о неспокойной графинюшке?
— Вивьен Марлоу прокляла не только Грэгхаус. Незадолго до своего самоубийства, она попыталась бежать. Когда горничная явилась к ней с завтраком, подгадала момент и, оглушив её, выскочила за дверь. Потом по лестнице для прислуги спустилась вниз, там через открытое окно в коридоре и бегом к лесу. Тут-то наши дорожки и пересеклись, — старик вздохнул, жалея, что не разминулся с полубезумной женщиной. — Умоляла её отпустить. В ноги мне бросилась. Вы представьте только: графиня — и на коленях, да перед кем? А я не знал, что делать. Отпустить? На верную смерть, заплутает в лесу, да и волки там в то время водились, сколько их не стреляли, а со стаи и не убывало будто. Беглянку уже хватились, подняли тревогу, забегали туда-сюда. Думаю — увидит кто-то, как я её на все четыре стороны отпускаю, запорят ведь на конюшне до смерти. Ну а если назад приведу, глядишь, и монетку подкинут. «Пойдемте, — говорю, — назад, вам в дом вернуться надо». Она в слезы. Смотрю на неё, а у самого сердце рвется. Она же к детям хотела, не видела их с того момента, как граф Эдгар её в доме запер. Говорю: «Нельзя вас из дома отпускать, вам в доме быть надлежит». А она как вскинется: «Дом, дом, да будь проклят этот дом! Строили для радости, а сыскалось в нем для меня только горе! Никто в нем счастья не найдет, страдать и мучится будут, как я страдаю. И ты служить ему будешь, пока камня на камне от этих стен не останется!» Посмеялся я тогда, а холодок по спине прошел. С тех пор я и служу дому, ни живой, ни мертвый. Оттого графинюшка меня и не трогает, что вместо крови песок в венах. Я не могу причинить ей вред, понимаете? Граф Виктор мне не простит этого. Она ослабнет… со временем… и уснет навсегда. И будет спать.
— И видеть чудесные сны о той жизни, которой лишилась, — вспомнил я последние слова Виктора Марлоу.
— Граф Виктор был хорошим человеком, — едва слышно произнес Джим. — Я с малолетства к нему был приставлен, как ребеночком маленьким его к тетке отправили с глаз отцовских долой. Жалко мне его было, такой крохотный и уже, считай, сирота — матушка родами померла, отец и видеть не желает, да и тетка Каролина малышей не больно-то любила, потом только, когда подрос, она его привечать стала. Я привязался к мальчугану, он был славным ребенком, шаловливым, как все мальчишки, любопытным, и со всеми своими детскими затеями ко мне бежал. Тетка фыркала, мол, нечего будущему графу с прислужником якшаться и тем более грамоте его учить. Да, мистер, меня читать и писать сам граф учил, кто еще таким похвастаться может? — старик улыбнулся своим воспоминаниям. — Всё головой качал, удивлялся, какой я непонятливый. Но не ругался никогда, вздохнет только над моими ошибками и заново всё объясняет. Говорил, что вот когда женится, отправится с супружницей в путешествие вокруг света и будет мне из разных стран открытки слать. Всё твердил мне: «Смотри у меня, Джим, не помирай раньше времени, тебе еще на свадьбе моей гулять». Погуляли на свадьбе, да… Он был хорошим человеком. Я за него готов был хоть душу отдать, лишь бы он жил, лишь бы жизни радовался, а пришлось… ­— Джим спрятал лицо в ладони. — Он был хорошим человеком. А я замуровал его заживо собственными руками.
 
 
Последняя наша встреча с Джимом случилась в день моего отъезда. Стояло на удивление изумительное утро — солнечное и прохладное, ветер сметал с крыши железнодорожной станции недавно выпавший снег, осыпая его на шляпы моих будущих попутчиков и их провожатых. В сторону елового леса, вытянувшегося вдалеке зубчатой преградой, я старался не смотреть, я вообще старался не думать о том, что скрывается за этим лесом. Мне не терпелось поскорее покинуть Чемптаун и я в нетерпении поглядывал на часы, ожидая прибытия поезда.
— Мистер Торнтон, — раздался вдруг кашляющий голос, в одно мгновение вернувший меня под своды Грэгхауса.
Джим стоял в двух шагах позади меня, ссутулив плечи и пряча руки в карманы, словно испытывал ужасное чувство неловкости и сомневаясь в необходимости своего присутствия на перроне.
— Мистер Бейл? — пальцы правой руки судорожно вцепились в рукоять трости, моей верной спутницы на ближайшие месяцы. Я был не готов встретится со стариком сторожем снова и не потому, что он, как могло показаться ему самому после моей реакции, внушал бы мне страх и отвращение, подобно мерзкому насекомому, вовсе нет. Джим будто живое отражение Грэгхауса и, видя его, я вижу обреченный на медленную смерть, покинутый всеми одинокий дом, зябко нахохлившийся под порывами студеного ветра.
— А мы с вами теперь в чем-то похожи, — он кивнул на мою трость. Грэгхаус покалечил нас обоих. — Я пришел сказать… пришел попрощаться и сказать, что я заложил проход через очаг. Вы были правы — я должен был что-то сделать за всё это время. Теперь больше нет нужды поддерживать огонь. Сэкономлю мистеру Гарднеру деньги на уголь.
Несмотря на нарочитую веселость последней фразы, в голосе Джима проскользнули потерянные нотки. Это было его главной задачей — поддерживать огонь в очаге, не пускать графиню в дом, ныне же необходимость в этом отпала. Без огня, единственного источника света и тепла, Грэгхаус превратиться в каменный склеп.
— Это правильно, — после короткого замешательства ответил я. Джим нуждается в одобрении своего поступка и я не мог отказать старику в этой малости. На самом деле, он заслуживал много больше, чем пара слов, но я не знал, как благодарить его за спасение моей жизни.
— Джим, я… — начал было я, и слова, которые были бы уместными в любом другом случае, показались мне пустыми.
— Бросьте, мистер, — Джим понял и криво усмехнулся. — Не стоит, не нужно. Вон ваш поезд идет.
А я, позабыв про поезд, принялся хлопать себя по карманам пальто. Кажется, я знаю, как отблагодарить старика.
— Вот, держите, — я протянул ему маленькую книжицу. — Это дневник Виктора Марлоу.
Джим, протянувший было руку к моему подарку, вдруг отдернул пальцы и с не верящим прищуром уставился на меня — не разыгрываю ли я его?
— Мистер Артур уничтожил все дневники Виктора. Откуда у вас этот?
— Я нашел его там, под домом. Этот дневник Виктор забрал с собой и сделал в нем свои последние записи.
Словно боясь, что подарок рассыплется в прах, Джим бережно принял из моих рук дневник, раскрыл и, поднеся к глазам, принялся всматриваться в исписанные страницы, хмурясь и близоруко щурясь. Я наблюдал, как морщинистое лицо старика теряет недоверчивое выражение, светлеет, и выцветшие глаза наполняются слезами, когда он узнает почерк хозяина Грэгхауса. Джим ласково погладил кончиками пальцев ветхую бумагу и улыбнулся. Такую улыбку я видел у него только однажды — когда он рассказывал о Викторе Марлоу — печальная улыбка, полнящаяся отеческой любви.
— Спасибо, мистер Торнтон, — проговорил Джим, с сердечной благодарностью пожимая мне руку. — Спасибо.
Из окна поезда я видел его, стоящего поодаль от суетящихся, махающих шляпами и платками провожающих. Старая хромоногая птица в поношенном пальто и шарфе, намотанном по самый крючковатый нос. Как молитвенник Джим прижимал к груди дневник Виктора Марлоу. Поезд тронулся, увозя меня прочь от Чемптауна, и фигура старика сторожа растаяла в клубах дыма и пара.
 
 
Едва ли мистер Гарднер был доволен моим отчетом, однако оспаривать его не стал, смирился с невозможностью упокоить прах графини Марлоу на новом месте и расстался с невысказанной мечтой обрести её ценнейший серебряный саркофаг.
Что касается меня, то воспоминания о Грэгхаусе и его обитателях, запертых в этом проклятом доме на краю земли, не изгладятся из моей памяти никогда. И никогда меня не покинет страх, что однажды графиня Марлоу, вопреки стараниям Джима, найдет способ покинуть свою каменную темницу.
Генри, ты волен верить моим словам или нет, но вот, что я скажу тебе, мой друг, каждое мое слово — чистая правда, хотя мне самому хотелось бы, что всё это оказалось лишь дурным сном, кошмаром о медленно умирающем доме, о старике стороже, обреченном нести свою службу в холодном одиночестве и забвении, подобно верному псу на могиле своего хозяина, о Викторе Марлоу, чья любовь превратила его прелестную невесту в дьявольское создание. И я всё же надеюсь, что когда-нибудь Розмари уснет навеки, уснет и будет видеть сны о той жизни, которой лишилась.
Я не в силах больше писать.
Прощай.
Твой друг,
Д.Т.
 
 
Комментариев: 2 RSS

Отличная стилизация, отличная готика. Все в строгих традициях жанра и, хотя никаких взрывных а ля Голливуд неожиданностей и хитроумных поворотов тут нет, текст затягивает, в него хочется добровольно войти и насладиться атмосферой. Впрочем, небольшой сюрприз нам все-таки приготовлен, и получился он хорошо. Я не могу судить о том, насколько безупречно с точки зрения историка выдержана историческая достоверность в мелочах, но как читатель получила огромное удовольствие от этого тщательно выпестованного языка, выверенной композиции и от ощущения, что автор наслаждался работой над рассказом. И не могу избавиться от вопроса по поводу последних фраз повествователя. Таки оно его нашло?..

Согласна с предыдущим комментатором - прелестная стилизация. Неторопливое развитие сюжета, построение фраз, герои, местность - всё выглядит очень цельным и всё отсылает к готическим романам.

И не согласна с заданным предыдущим комментатором вопросом - это неважно. Финал открытый. Да, главный герой покинул Грэгхаус. А найдёт ли выход прелестное создание... Это остаётся вне поля нашего зрения. Для себя я решила, что рано или поздно несчастная, конечно, вырвется из заточения.

Меня заставило грустить огромное количество орфографических ошибок. До сих пор не могу понять, как такой отличный стиль может сочетаться с неожиданной безграмотностью.

Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз