Рассказ «Венецианец». Ксения Зуден


Рубрика: Трансильвания -> Рассказы
Рассказ «Венецианец». Ксения Зуден
Автор: Ксения Зуден
Название: Венецианец
Аннотация: На недавнюю выпускницу Института благородных девиц, пытающуюся выжить в охваченном гражданской войной Петрограде, нападают, чтобы отнять паек, хулиганы. Девушка прячется от них в заброшенном особняке на Васильевском острове. Какие миры спрятаны в его старых стенах? Кто, вечно живой, встретится ей в промерзшем танцевальном зале?
 
Венецианец
 
Стоял такой же морозно-серый день, каких было бессчетно-много в этой зиме, одинаково холодной по обе стороны нового 1920 года. В такие дни хорошо болеть простудой, не вылезая из-под пледа, и добавлять янтарный мед в нестерпимо горячую чашку чая. Но мед, как и теплое одеяло, остался в таком далеком прошлом, о котором и вспоминать было бессмысленно. Теперь для того, чтобы уютно провести вечер, было достаточно разрубить на части ненужный стул или ящик под трюмо и устроиться поудобнее, глядя, как сгорают еще недавно казавшиеся вечными обрывки прошлого; а потом, позже, когда погаснет последний уголек, уже не увидеть даже их затаившихся теней и уснуть, гадая, что принесет следующее утро. И Саша радовалась, что в ее восемнадцатилетней жизни не так много воспоминаний, без которых она не могла бы обойтись.
Оставшись сиротой, она умела рассчитывать только на себя, что было очень кстати в последнее время, и она не раз вспоминала добрым словом классных дам, приучивших ее умываться едва не замерзавшей водой и обходиться минимумом пищи. Французский язык, поразительно быстро превратившийся в руину прошлого, все же был способен обеспечить кусок хлеба и в настоящем; те, кто еще верил в скорое возвращение к старому порядку вещей, не спешили отказываться от уроков, обменивая неправильные глаголы то на деньги, то на молоко, то на шоколад «Эйнем», сохранившийся едва ли не с тех времён, которые с придыханием зовут былыми. Но сегодня уроков не было, и потому в сумке болтались четыре унылые пайковые селедки с отпечатавшимися на коже газетными словами «правда» и «борьба» и полфунта суррогатного кофе.
Город был по-зимнему полусветел — неподвижный, будто собственная выцветшая фотография. По пустынной, как в первые дни творения, Неве плыли островки сброшенного снега, строгие лица ангелов не угадывались сквозь завесившие их флаги, и некому было рассказать Богу о том, как быстро сбылось проклятие Евдокии Лопухиной.
Рыжеватый пес с подпаленной шерстью вылез из сугроба, вяло обошел вокруг Саши, ничего интересного для себя не почуял и лег обратно, но тут же приподнял уши и заворчал.
Их, вдруг соткавшихся из мерзлого воздуха, было двое, и они без лишних слов намеревались отобрать у Саши селедку. Она, может быть, простила бы им эту слабость, но запах суррогатного кофе, просачивавшийся сквозь сумку, не позволял ей так поступить. Кричать на пустынной улице было бессмысленно, и, разорвав застывшее мгновение, Саша бросилась прочь.
Долго бежать она бы не смогла — мешали огромные, не по размеру, валенки и неловкий полушубок, а холодный ветер с Невы пронзал легкие. Но преследователи не собирались бросать дело на середине. Их топот был уже совсем близко, и, отчаявшись, Саша бросилась к спасительно близкой парадной дома, который не успела даже рассмотреть, и, захлопнув дверь, прижалась к ней.
Ни один звук не доносился сюда, и Саша напрасно пыталась услышать шаги грабителей. Запоздало удивившись тому, как легко поддалась эта массивная дверь, она развязала платок, и он сразу упал на пол. Поднимая его, Саша посмотрела наверх. В ту же минуту она позабыла о бандитах, и ее охватило странное, до сих пор ни разу не обманувшее ее чувство; нечто подобное она испытывала, раскрывая только-только принесенную из магазина или библиотеки книгу и сразу, по начертанию шрифта и шершавости титульного листа, понимая, что она на пороге нового приключения. Вероятнее всего, будет жутковато, но разве не этого она ждала?
Дом был мертв — не как национализированные, уплотненные дворцы, уже привыкшие к своим новым, поразительно пестрым жильцам и с трудом узнающие прежних, почти невидимых; он опустел давно и, скованный безвременьем, был оставлен без внимания даже жилищной комиссией. В высокие окна сочился серый свет, но дальше мраморная лестница уходила во тьму, много лет не разбивавшуюся ни полыханием люстр, ни огоньком одинокой свечи, и Саша уже поднималась по ней, во все глаза разглядывая утопавших во мраке безногих богинь.
Видно, его покинули еще задолго до революции, и он был заколдован кем-то так хитро, чтобы остаться невидимым для мародеров. В его застывшем воздухе, почти без запаха сырости, при желании можно было расслышать звуки бального оркестра и голоса невидимых гостей, шепот интриганов и приглушенный смех служанок.
«Он не мертв, — подумала Саша. — Он спит». Ее шаги отдавались шепотом и смешивались с давно растаявшими шагами исчезнувших хозяев и посетителей.
Наверху, на площадке, было что-то вроде темной прихожей с витражной дверью слева. Саша замерла, смертельно боясь услышать возню крыс, но все было тихо; стоило ей остановиться, как неясный шепот прекратился. Она толкнула витражную дверь и очутилась в стеклянной галерее — холодной и абсолютно пустой. Когда-то, судя по всему, здесь располагалась оранжерея, но от нее не осталось ни одного кустика или деревца, лишь в свинцовых оконных переплетах, скалившихся осколками стекол, свистел ветер.
Другая дверь вела из прихожей в сумрачную комнату, противоположно оранжерее, сохранившую большую часть своей обстановки. Саша протянула руку, и шелковые обои отозвались на ласку, вспомнив о тех временах, когда их касались совсем иные пальцы, не знавшие колки дров и уборки снега. Когда-то библиотека была огромной: полки уходили под самый потолок, теряясь в полутьме, и помнили еще тусклое мерцание книжных корешков. Но в спешке покидавшие дом хозяева, верно, либо увезли свою коллекцию с собой, либо все же успели продать ее, и теперь оставшиеся книги можно было пересчитать по пальцам. Если бы не они, было бы невозможно поверить в то, что здесь вообще жил кто-то, будто бы этот дом построили и роскошно отделали для невидимок.
Кое-где на нижних полках лежали желто-серые связки ветхих журналов, переплетенные в дорогой картон и тисненую кожу тома. Саша начала было листать один и тут же захлопнула, увидев снабженные скупыми подписями чертежи, попытала счастья с другим и обнаружила детективную повесть из тех, что в лучшем случае печатают однажды по большому знакомству. А третий раскрылся ей навстречу прозрачным ароматом старинной бумаги, смешанным с едва ощутимым цветочным запахом, очертаниями французских en и oeu в золотистых виньетках и невидимыми, но мгновенно возникшими перед ней картинками, выписанными тонким пером.
Она потеряла счет времени, и, когда внезапные сумерки потушили серый день, с досадой подумала о том, что не прихватила с собой ни свечи, ни фонаря, но, рассудив, что можно попытаться найти их здесь, принялась обшаривать ящики резного секретера. Нашелся и огарок, и спички; а при свете она сразу заметила справа в стене дверцу, казалось, только и ждавшую того, чтобы ее нашли. За ней пряталась комната — точь-в-точь шкатулка, сверкавшая свежими, будто бы вчера положенными красками, с бегущими по потолку загадочными строками арабской вязи и стеблями листьев и цветов. Венчала комнату лампа, как две капли воды похожая на колбу кальяна или сосуд с джинном внутри.
За восточной, как ее назвала Саша, комнатой были еще две, с совершенно голыми стенами — до них, видимо, все же добрались мародеры. С досадой подумав о том, что чудеса закончились, и рассчитывая снова очутиться в прихожей с витражом, Саша попрощалась со спасшим ее домом и нажала на дверную ручку. Дверь почти не заскрипела, точно и не открывалась широко, а пропустила в щель один из призраков, и Саша очутилась вовсе не в начале своего пути, а в зале, будто покрытом нетающим снегом.
Здесь было еще холоднее, чем в других комнатах, даже холоднее, чем на улице. Замерзшие капли хрустальной люстры зазвенели от ворвавшегося воздуха, и Саша поежилась. Она переступила порог, и ее окружил хрупкий, овеянный ледяным стеклянным очарованием зеркальный мир. Мимолетно удивившись тому, что огарок свечи все еще не погас, она двинулась вдоль стены. Огонек выхватывал из темноты насмешливые улыбки на лицах амуров и гроздья навеки замороженного винограда, и Саша чувствовала себя все более неуютно. Вдруг она заметила движение около зеркала и, быстро обернувшись, с облегчением поняла, что это всего лишь шевельнулись с часовым звоном фарфоровые фигурки на часах на каминной полке, но тут же испугалась: она точно помнила, что никаких часов у зеркала не было, как не было в зале ни единого следа хозяев. И, отвечая ее страху, движение повторилось, а Саша собственными глазами убедилась в том, что полка пуста. В этом странном доме могло случиться что угодно, и Саша была готова поклясться: в зеркальном отражении все же кружились неясные цветные пятна.
***
Саша провела дома весь следующий день, завернувшись в проеденную молью шаль, и пыталась составить список тех знакомых, которым могли бы понадобиться уроки французского, но мысли о заброшенном особняке не оставляли ее; будто бы дом подарил ей чьи-то воспоминания, и во сне она бродила по звеневшей оконными осколками оранжерее в бесплодных поисках неизвестного цветка. В эфемерности этих видений было что-то абсолютно ясное, точное и непреложное. Ей очень хотелось еще раз услышать звон исчезающих часов и убедиться в том, что силуэты в зеркале возникают из-за игры свечных отблесков, и в первый же свободный день, вооружившись кухонным ножом, она вновь отправилась в ту часть Васильевского острова, где в прошлый раз оказалась случайно.
Путь словно удлинился, а выкрашенного желтоватой краской особняка все не было, и Саша, скользившая по наледи и проваливавшаяся в сугробы, уже была готова усомниться в его существовании. Повалил снег. Мешаясь с вырывавшейся из труб сажей, он без устали кружился, и в его вихре вдруг прорисовался, точно возник из ниоткуда, давешний дом.
Он снова не был заперт, и безымянные богини провожали Сашу наверх разными выражениями одинаковых лиц. На этот раз она не стала сворачивать в пустую оранжерею и сразу шагнула в танцевальный зал. Сегодня, при свете, Саша заметила, что цветочные гирлянды, увивающие его стены, кое-где тронуты позолотой, а в камине полно золы, точно его разжигали совсем недавно. И снова, как позавчера, тонкий звон льдистых подвесок отразился от стен, и в глубине зеркала закружились в механическом танце пастушки на фарфоровых часах — на этот раз Саша даже смогла различить цвета их нарядов. Звон люстры становился все громче. Отраженный мир обретал объем; исчез камин, а рама зеркала теперь достигала пола, и уже всего один шаг оставался Саше до сверкавшего сотнями свечей зала-близнеца. Она сделала глубокий вдох и коснулась прохладной водной поверхности стекла. В ту же секунду ее обожгло жаром свечей и ослепило сиянием сотен драгоценных камней…
Здесь, по другую сторону, она в подробностях могла разглядеть все и всех, оставаясь невидимой: никто не обернулся на ее восторженный вздох и не поразился ее неподходящему наряду, когда она сделала несколько несмелых шагов к танцующим и тут же метнулась в сторону, едва не снесенная скачущей толпой. Отдаленно это напоминало синематограф — если бы можно было позволить воображению окончательно разыграться и представить себе цветную ленту. Саша во все глаза глядела на дзанни в исчерченных ромбами трико, на герцогов, спрятавших лица под нелепыми масками купцов, но не сумевших изменить врожденное изящество походки, на расписанные золотыми узорами фальшиво-прекрасные лица, увенчанные нарисованными рыжими прическами. Рядом простолюдины, веселым венецианским обманом добывшие приглашения, с изумительной непринужденностью приподнимали припорошенные лебяжьим пухом треуголки перед дамами высшего света, которые, впрочем, весьма ловко чувствовали себя в костюмах коломбин. Бронзовые коты, чумные доктора, шуты — все они самозабвенно танцевали, оркестр выбивался из сил, меняя чопорный менуэт на огневую тарантеллу и наоборот. Зеркала удваивали и утраивали китайские и павлиньи веера, безмерно пышные жабо, расшитые шелками камзолы, заколки, фонтанами бриллиантовых брызг рассыпающиеся по седине париков, и сотни гостей превращались в тысячи, а глаза утомлялись от их великолепия.
На фоне всего этого разноцветья и шума особенно выделялась фигура в сдержанном черном домино и суженной книзу белой маске, не способной скрыть горевший в глазах неизвестного огонь. Черный силуэт вырастал то в одном, то в другом конце зала. Саша не один раз натыкалась взглядом на него и невольно стала следить за ним. Целью замысловатой игры удивительного гостя была дама в розово-золотом платье. Она стояла совсем рядом с Сашей и не смогла утаить от нее своего волнения, комкая в руках веер. Кавалер в белой маске протанцевал с Сашиной соседкой всего лишь один танец, и она явно была разочарована. Проводив ее на место, он задержал ее руку в своей и, поднося ее к губам, кажется, случайно оцарапал бриллиантовым перстнем. Саша вздрогнула и поднесла ладонь к лицу; на ней отчетливо проступила капля крови. Смущенная до крайности, она подняла глаза и встретилась в зеркале с собственным отражением. Да, это она стояла в розовом атласном платье, в пене кружев и золотой маске и с изумлением оглядывала свой наряд. Человек с горящим взглядом склонился еще ниже, извиняясь за причиненное беспокойство, но его фигура уже таяла, отдаляясь, разговоры гостей сливались в неясный гул, и Саша ощущала, что жар бального зала сменяется холодом заброшенного особняка.
— Чтобы быть свободным, достаточно чувствовать себя таковым, — прозвучало рядом, и в погасшем было зеркале снова завертелись пестрые пары. Праздник продолжался, гостей уже дважды обнесли горячим шоколадом — очень похожим на «Эйнем», многие успели сменить наряды и забавлялись замешательством своих визави, а Саша в одиночестве стояла около высокого окна в обитой темным штофом гостиной. Сюда едва долетали звуки музыки, и Саша радовалась уединению, разглядывая собравшуюся внизу, на канале, стаю остроклювых гондол, на каждой из которых горел один фонарный глаз. Вдруг дверь отворилась, и на пороге возник незнакомец в белой маске.
Он повел ее прочь — от дробившегося в зеркалах сияния тысяч свечей — в сводчатые переходы и сырые коридоры. Через тайную дверь они покинули дворец, смешавшись с карнавальной толпой, и, миновав несколько переулков, оказались на слабо освещенной набережной. Там, у неприметного причала, покачивалась лебединая шея лишенной всяких украшений гондолы. Незнакомец прыгнул в нее и протянул Саше руку… Где-то далеко шумел карнавал, и искры его фейерверков многоцветным дождем сыпались на дворцы и балконы, а они скользили по таинственной лунной воде. И, может быть (если только это не приснилось Саше позже), в ту ночь у моста Ангела из темноты вдруг соткались три черные фигуры со шпагами и стилетами, но ее спутник, азартно смеясь, одним молниеносным движением отразил все три нападения, не нарушив туманной тишины.
— Говорят, все гондолы одинаково черны для того, чтобы оставить своих пассажиров неузнанными, — произнес он, вытирая шпагу плащом и в первый раз нарушая молчание. В его голосе прозвучала усмешка. — Искренне сожалею об этом недоразумении и надеюсь, что вы не слишком испугались. О, вы и не думаете дрожать, — добавил он тут же, приблизив свое неподвижное атласное лицо к ее. — Выходит, я не ошибся.
***
С тех пор они неизменно виделись каждую ночь. Лодки сонно покачивались у причалов, каменные львы у Арсенала старались незаметно размять лапы, фонари приглушенно светились розовыми стеклами, и Саша даже не могла точно сказать, в Венеции они или в Петрограде — том, сказочном, не тронутом еще голодом и войной.
Теперь они были знакомы, и Саша знала, что белая маска скрывает смуглое подвижное лицо с веселыми черными глазами прирожденного авантюриста и искателя приключений. Гондола скользила вдоль набережных, мимо кружевных палаццо, и шевалье де Сенгальт знал историю каждого — от имени архитектора до подробностей жизни их обитателей, мимо мостов, на которых толпились лавки, и Сенгальт рассказывал, как многие столетия назад один местный ювелир продал дьяволу не только собственную душу, но и души всех своих потомков, отчего по сей день так успешна торговля их рода; он говорил, что глухой ночью вода Венеции сверкает потому, что на илистом дне ее каналов покоятся потерянные перстни и крестики, и перед Сашей оживали картины далекого прошлого: вот здесь узники бросали последние взгляды на принесший им столько удачи и горя город, а отсюда венецианский дож во главе пышной процессии отправлялся на праздник обручения с морем.
Сенгальт находил Сашу везде, не договариваясь о встрече, и всякий раз выдумывал новые приключения. Он одевался пиратом и Арлекином, монахом и разбойником, но чаще всего его лицо скрывала суженная к подбородку белая маска, а когда они уставали от карнавальной суеты, он уводил ее, как тогда, в первый раз, и они плыли до самых границ города и оказывались на материке, где их ждали лошади. Конь Сенгальта отлично видел в темноте, и шевалье отпускал поводья, доверяясь его чутью.
— Я не умею, — говорила Саша, поднимая край непривычно-свободной юбки и не решаясь поставить ногу в стремя.
— Конечно, умеете, — улыбался шевалье, и в самом деле: костюм оказывался подходящим, лошадь — покладистой, а погода — теплой.
Ворота города, запертые на засовы с девяти вечера, были открыты для них. Никогда не знавшие карет переулки, казалось, только и ждали их, и даже глухой ночью портные и ювелиры по слову Сенгальта распахивали лавки и доставали лучшие товары: кружева с вплетенными серебряными нитями, серьги, в которых спорили друг с другом все цвета золота, пряжки и заколки с эмалью и перламутром, и Сенгальт, видя смущение Саши, сам выбирал из двух предложенных оттенков шелка три или четыре, отставлял в сторону пестро расшитые туфельки и указывал на простые, из белой тафты. Саша знала, что всем нарядам он предпочитает таинственные плащи, но ему нравилось ее изумление, смешанное с равнодушием ко всему, что отвлекало ее от него самого.
Все чувства Саши, в последние годы сосредоточенные на стремлении выжить, расцвели. Не однажды она видела, как дамы оказывали знаки внимания Сенгальту, усиленно выделывали веерами замысловатые па и даже передавали ему украдкой надушенные записки, которые он выбрасывал, не читая, хотя его связывали с ними отношения, Саша была в этом уверена. Таких дам было много, и не раз Сенгальт танцевал с ними; он забавлялся, и Саше становилось весело, когда она представляла, какими едкими словами они стреляют в него, делая реверансы. Саше было даже приятно снисходительно позволять им это, зная, что только она одна существует для него. С ним — она долго подбирала нужное сравнение — ей было так же спокойно, как с персонажем любимой книги, и он был столь же непредсказуем, сколь нежен. Саша больше всего на свете хотела бы уметь останавливать время, но стоило порыву холодного ветра ворваться в жаркую суету бала или в теплый воздух ночной Венеции, как она оказывалась в мертвом зале, ежась, набрасывала на плечи полушубок и брела по застывшей в снегу и все же черной улице к дому. Вырванная из того мира, она не знала, что происходит там дальше и происходит ли вообще или замирает, точно статуэтки кавалеров и дам в старинных часах, когда те перестают бить. Ее платья и кружева никогда не оказывались здесь — было бы смешно и нелепо вешать их в полуразвалившемся шкафу и неумно — хранить драгоценности в комнатке с жалким замком. И очень редко, задумавшись в своем нетопленом жилище, она вспоминала о том, что ни одного предмета, свидетельствующего о том, что она в самом деле проводит ночи в Венеции, у нее нет.
Иногда нам кажется, будто мы уже бодрствовали, провели день в обычных хлопотах и снова видим вчерашний сон; но на самом деле, мы и не просыпались. Именно так могла бы описать те дни Саша. Она не знала, где живет в этом городе, не знала заранее, который час будет там, и, оказываясь на набережных каналов днем, бродила в одиночестве, закрыв лицо маской, кормила голубей около собора Сан-Марко, пила шоколад в кондитерских и не вспоминала об учительнице французского, в эту минуту, наверное, бредущей по лишенным света мостам и проспектам.
Время летело стрелой; она с трудом отрывалась от зеркала, возвращаясь к своей реальной жизни, и больше всего на свете боялась однажды найти дверь особняка запертой. Были ли картины, которые показывал ей дом, чьими-то воспоминаниями? Духи ли играли с ней или голод кружил голову и лишал способности ясно мыслить? Временами ей казалось, будто она находится внутри картинки из старинной книги, и однажды она сказала об этом Сенгальту. Он и не подумал рассмеяться.
— Пусть будет так, — ответил он и воскликнул: — Это наше и только наше колдовство и приключение!
И все же венецианский мир был совершенно живым, объемным, полным запахов и звуков. Крики гондольеров на поворотах, прохлада плещущейся воды, скрип уключин — все это можно было услышать и почувствовать. Саша протягивала руку к парапету моста — и касалась его холодного камня, видела блеск серебряного шитья на камзоле Сенгальта и прижималась щекой к жесткому бархату его рукава, глядя на своего спутника снизу вверх, и он не исчезал от ее прикосновений и не растворялся в ночном тумане.
Чернота воды сливалась с мраком неба, и каждую ночь Саша надеялась, что утро никогда не настанет. Но колокол часовой башни бил шесть раз, колокол Арсенала отвечал ему, и Сенгальт прощался с Сашей, а гондола уносила его прочь. Но уже следующим вечером он находил ее в одном из неожиданных, непредсказуемых мест — в толпе у самого Дворца дожей или возле спуска к воде, где не было ни души. Иногда к Саше едва слышно подкрадывался почти невидимый слуга, и в ее руке оказывалась записка, где было указано, что ей следует, не привлекая внимания, идти за подателем сего до самой окраины города, где в неприметном домишке Сенгальт разливал золотое от свечей вино, и они не успевали досыта наговориться до рассвета. Саша всегда чувствовала, что он знает ее и может предсказать ее поступки. И ей думалось, что его душа закрыта для нее так же, как ее — открыта ему.
Спрятанные за железными воротами сады открывались по его слову или жесту, и в их серебристой тишине мелькали клинки. Сенгальт, сбросив камзол, учил Сашу атаковать и парировать, делать обманные финты и, изображая бегство, готовить внезапный удар.
— Указательный палец поверх эфеса… Остальные пальцы держите плотно вдоль гарды…
Она хотела было сказать, что упражняться в фехтовании следовало бы днем, но он упреждал ее возражение: умение драться в темноте даст ей неоспоримое преимущество. Переодетая в мужской костюм, она повторяла правые и левые кварты, хитрые контратаки и рипосты и училась одновременно действовать стилетом.
— Используйте вашу сильную сторону — изобретательность! — азартно выкрикивал шевалье, всегда, впрочем, побеждавший в их схватках. — Ангард!
В другой раз они шли по тому же саду, слушая ночных птиц и разглядывая туманные очертания темного дома, увитого плетистыми розами, и на ладони Сенгальта сиял тихим светом раскрытый, как раковина, белый цветок.
— Это гардения, — говорил шевалье. — Лунный плод. Слеза луны, как говорят поэты. Вечная память о потерянной любви.
— Я потеряю вас? — спрашивала Саша, но он не отвечал, будто не слышал, и она умолкала.
***
Ветер пел свою зловещую песню над городом и трепал обрывки почерневших в темноте полотнищ. Последний трамвай давно отзвенел на проспекте, а Саша, не ощущая времени, проверяла тетрадь со спряжением глаголов. «Posséder… — вертелось у нее в голове. — Naviguer[1]…»
Ее не покидало странное ощущение, что она не одна: то казалось, будто кто-то притаился в складках штор и бьется крыльями в стекло, как летучая мышь, то будто бы на тетрадные листы ложилась чья-то тень, и Саша оборачивалась, но не успевала поймать ее. На стене заплясали отблески огня, и Саша протянула руку, пытаясь схватить канделябр. («Канделябр? — успела она удивиться. — А впрочем, их так много во дворце, неужто дожи пожалели для меня один?») Она очень хотела разглядеть наконец лицо того, кто прятался за шкафом, кто возникал у окна и, не замечая свистевшего в щелях ветра, смотрел на лишенный света, до неузнаваемости изменившийся город. Posséder…
Несколько дней Саша пролежала с температурой, а когда пришла в себя, то заброшенный дом почти совсем исчез из ее сознания. Его грезы стерлись из ее памяти, как и положено порождениям лихорадки. Но пока жар не отступил, сны и явь еще теснее переплетались в ее сознании. В последнем из видений незнакомец, словно сошедший со страниц авантюрного романа, уколол венецианским кинжалом свое запястье и прижал руку к Сашиным губам. Саша поперхнулась, но что-то горячее, как кровь, уже струилось по ее венам; тотчас она ощутила прилив сил и уснула крепким здоровым сном.
 
С этого дня она начала поправляться, а все предметы в комнате — обретать привычные очертания, и тени больше не качались на потолке веерами и перьями. Мало-помалу она вернулась к урокам и новостям о пайках и очередном наступлении белых — на Ростов и Царицын. К ней заглядывала соседка — та самая, что спасла ее чашкой горячего супа — и заводила разговоры о тех временах, когда все заботы брала на себя прислуга. Саша кивала, а потом принималась с громкими вздохами раскладывать тетради по всему столу, и соседка наконец уходила.
Но Саше не было суждено окончательно позабыть видения заброшенного особняка.
В тот вечер три ученика сдали ей работы на проверку, и она просидела над тетрадями около часа, разбирая полустертые карандашные записи и кляксы. Вдруг лампа заморгала, и фитиль, задрожав, погас. Саша была слишком хорошо воспитана, чтобы чертыхаться, но других слов, заглянув в пустую банку из-под керосина, она не нашла. Идти в лавку было уже поздно. Саша порылась в ящиках, нашла свечу — почти нетронутую, и зажгла ее. Мимоходом, зажав в зубах шпильки, заглянула в стоявший на комоде осколок зеркала и ахнула: ее собственное отражение, бледное, неровно освещенное, мелькнуло и пропало, растворившись в серебристом тумане, а вместо него вдруг прорисовалась фигура в камзоле и черном плаще — и исчезла. Саша замерла. Бросив банку, лампу и шпильки, она выбежала в прихожую, накинула полушубок, схватила платок и бросилась прочь из дома.
Было уже очень темно, но она неслась, как в тот день, когда спасалась от грабителей, не разбирая дороги, мимо закрытых аптек и заколоченных лавок, мимо слепых фонарей и замерзших соборов. Кое-где едва мерцали выставленные на фасады керосиновые лампы, но их дрожащего света не хватало, и дома угрожающе сдвигались друг к другу, точно готовые наброситься великаны. Снег шел все сильнее, обманывая случайных путников, и одна улица становилась до того похожа на другую, что город, казалось, превращался в один бесконечный квартал. Но желтоватый особняк с черными окнами был точно там, где и прежде, с пышным обледенелым вензелем над парадным входом.
В вестибюле было по-прежнему тихо, и дом казался безжизненным. Но стоило Саше ступить на лестницу, как стены зашептались на тысячу голосов. Она подняла голову, пытаясь уловить движения богинь, но те застыли, делая вид, будто никогда и не думали шевелиться.
Саша ворвалась в танцевальный зал и подбежала к зеркалу. Оно казалось безжизненным и пустым. Только паутина, свисавшая с темной неразборчивой картины, отражалась в нем, и молчали невидимые часы.
— Шевалье, — прошептала Саша.
Он всегда откликался, всегда приходил к ней, почему же теперь он не слышит ее? Она прижалась к пыльной портьере и невидящими глазами глядела на ледяную улицу. Только теперь, кажется, она понимала, что кружева и шпаги, ночные сады и разговоры до рассвета — все это было лишь декорацией, и от смеси той любви, которую она прежде испытывала только к героям книг, и той, которой она еще не знала, ее сердце рвалось на части.
Серебряный луч скользнул по паркету, замер на крыле смешливого амура и пробежал по Сашиным волосам. Не веря своим глазам, она оторвалась от занавески и увидела, что в зеркале возникло бледно светящееся яблоко луны.
Она снова была на мосту.
— Наконец-то вы пришли, — просто сказал он. Белая маска лежала на парапете, а гондола покачивалась на сизой, словно туман, воде.
— Я думала, что больше не увижу вас.
— И все же вы здесь. Означает ли это ваше согласие?
— Согласие?
— Вашу готовность последовать за мной.
— Вы уезжаете, — обреченно сказала она, вспомнив его рассказы о непреодолимой страсти к путешествиям.
— Уезжаю. Мне нечего больше делать здесь. Охота на меня увлекательна для всех ее участников, но я верен своей привычке нигде не задерживаться слишком долго. Мое сердце принадлежит всем городам мира.
— И всем женщинам, — вырвалось у Саши.
— Не стану спорить. — Он наклонил голову. — Я знаю их не хуже, чем их страны, и даже восхищаюсь ими — в той мере, в которой они этого заслуживают. Но вы с вашей искренностью, с вашим кухонным ножом и воображением, вы нужны мне. Так что же? Вы отправитесь со мной в бесконечное, длиною в сто или двести лет путешествие?
Лунный луч рассыпался по шитью камзола Сенгальта. Больше всего на свете Саша хотела дотронуться до него, прижаться к его плечу, посмотреть на него, как бывало раньше, снизу вверх, и вернуться назад, в то время, когда он не задавал ей прямых вопросов, но что-то удерживало ее. Больше всего это ощущение напоминало ей то чувство, которое она испытывала по отношению к шампанскому — оно влекло ее, когда переливалось в льдистом бокале, но каждый раз разочаровывая своим вкусом, снова соблазняло видом, заставляя тянуть руку за добавкой.
— Но как? — спросила она, вдруг вспомнив черный силуэт у окна, свой жар и свое спасение и предчувствуя ответ.
— Вы не догадываетесь? Но вы ведь всегда любили читать, верно? Только эта книга еще не попадала в ваши руки. Я бы с радостью избавил вас от необходимости открывать ее, но без этого не обойтись. Что же, я перескажу вам ее содержание. — Он отвернулся и помолчал, глядя на спящий глубоким сном город. — Это было давно. В те годы я рос слабым, болезненным ребенком. Я простужался от малейшего дуновения с лагуны, страдал головными болями и носовыми кровотечениями — такими сильными, что падал в обмороки. Доктора прописывали десятки травяных настоев и восточных мазей, но, конечно, все было напрасно. Кюре намекал, что я не жилец, соседи слишком тихими голосами разговаривали с родителями, точно я уже умер, и однажды зимой — я помню ледяной ветер того вечера — моя бабка тайком от родителей посадила меня в лодку и велела гондольеру везти нас на Мурано. Он высадил нас на отнюдь не парадной набережной, и дальше мы шли пешком, пока не оказались на глухой окраине. Поначалу я не мог различить ничего, кроме сухих трав выше человеческого роста, но вот между ними мелькнул огонек, и вскоре мы переступили порог дома, из которого я вышел уже иным… Столько лет прошло, а я до сих пор помню запах комнаты, где меня оставили наедине со старой ведьмой, и светившиеся в темноте глаза ее кошек. От меня не потребовалось ничего — я лишь выпил полную чашку приятного на вкус зелья, и все пропало — и старуха, и кошки, и сами древние стены ее дома. Пришел в себя я уже бессмертным… Это мрачная сказка, и мне не хотелось чересчур волновать вас. Ведь, в конце концов, именно так вся моя дальнейшая жизнь стала сплошным праздником, и я вовсе не отягощен необходимостью время от времени подкреплять свои силы глотком крови. — Он нахмурился, и Саша впервые заметила, что он гораздо старше, чем казалось раньше. — Взамен я получил отменное здоровье, полную свободу и бесчисленное множество лет для наблюдения за людьми. Кое-кто воображает, будто я ищу — или уже нашел — философский камень, умею видеть будущее и читать запечатанные письма, а я всего лишь слишком хорошо знаю человеческую природу… А впрочем, — продолжил он, и в его глазах снова появился веселый черный блеск, — с тех пор я могу драться на дуэлях сколько душе угодно, любить, не опасаясь неумолимого хода времени, проиграв целые состояния, тут же отыгрывать их обратно и менять маски. Сегодня я скрывающийся от очередной мести повеса, завтра — новый духовник женского монастыря, а через неделю, быть может, — алхимик в подвалах одного из северных замков.
— И я спрашиваю вас: останетесь ли вы со мной? Не предпочтете ли вернуться в свою холодную комнатушку и продолжать давать уроки французского в обмен на селедку? Если вы согласитесь, мосты Праги и вечно сумеречный Лондон, поздние представления в венских театрах и благоухающие в темноте сады Константинополя — весь ночной мир будет нашим. Мы станем почетными гостями на балах французского двора и приемах в петербургских особняках, алхимики и шарлатаны покажут нам свои чудеса, а будущие моцарты и вольтеры станут нашими собеседниками. Мы переживем моду на парики и фижмы, инквизицию и нынешних королей и побываем на коронациях новых правителей, а когда устанем от их капризов, под чужими именами вернемся в Венецию, чтобы любоваться вечно изменчивым отражением луны в здешних каналах, — продолжал он, все больше увлекаясь. Они так и стояли на мосту, а завороженной Саше казалось, что они уже перелетели в те страны, о которых вдохновенно говорил Сенгальт. Краем глаза она увидела, как где-то в глубине Гранд-канала вдруг блеснула первая солнечная искра, за ней другая, но шевалье не замечал их, все теснее приближаясь к Саше. — А может быть, я надоем тебе своим брюзжанием, и ты выгонишь меня. Что же; тогда мне придется заняться сочинением мемуаров или сделаться архивариусом или библиотекарем. Наш ветреный век канет в вечность, а посвященные тебе страницы будут читать даже спустя долгие годы после нашей смерти, не зная, что мы все еще здесь, совсем рядом. Ты никогда не увидишь разрушенных городов с выбитыми стеклами и не будешь просыпаться от выстрелов — разве что если мы пустимся в очередное приключение…
Удар колокола разбил текучую мглу, и вот уже розово-золотое, как венецианские свадебные платья прошлых веков, кружево рассвета начало затягивать шелк воды, затем поглотило очертания фонарей, гондолы и сам мост, и фигура Сенгальта, застывшего на корме с протянутыми к уходящей ночи руками, начала таять, растворяясь в красках зари, а Венеция, прекрасная, бесподобная Венеция встречала утро всем блеском своих дворцов и соборов, башен и галерей, и, замерев, точно схваченная кистью художника, она отдалялась, а Саша снова стояла у потухшего зеркала, в котором больше не было ни шестигранных фонарей, ни моста, ни усталых утренних гондол — лишь паутина свисала с рамы темного полотна да позвякивали, сталкиваясь друг с другом, хрустальные капли люстры.
***
Над Петроградом летела метельная ночь. В редких окнах мигали керосиновые лампы, поскуливая, видел волшебно-теплый сон пес с опаленным боком, да мёрзли в подворотне незадачливые грабители. Тихо и безлюдно было на Кожевенной линии Васильевского острова, и заброшенный особняк, долгие годы не видевший ни одной живой души, смотрел разбитыми окнами на чёрную заснеженную улицу. Только в бывшей библиотеке спала, подперев щеку рукой, девушка в неловком полушубке, и лунный плод — белая гардения — тускло светился на раскрытой странице потрепанного тома с выцветшей надписью: «Мемуары Джакомо Казановы, шевалье де Сенгальта, венецианца».
 


[1] Принадлежать… проплывать… (фр.)

 
Обсуждение

Используйте нормальные имена. Ваш комментарий будет опубликован после проверки.

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

(обязательно)

⇑ Наверх
⇓ Вниз