Роман "Жажда". Алекс Варна


Рубрика: Библиотека -> Трансильвания -> Романы
Метки:
Роман "Жажда". Алекс Варна
 
 
ЖАЖДА
 
Аннотация:
Жажда тепла. Жажда понимания. Жажда жизни.
Жажда крови. Жажда мести. Жажда смерти.
Зачем надеяться, если нет будущего?
Зачем прощать, если нельзя исправить ни прошлое, ни настоящее?
Зачем дышать, если сегодняшний день похож на ад, а главный его творец – ты сам?
Он так давно ищет ответы на эти вопросы. Он – вампир с растерзанной душой простого человека. Он – безумец, который осмелился полюбить, зная о неизбежности расплаты.
 
Книга первая
 
ИСКУПЛЕНИЕ
 
Моя весна была зловещим ураганом,
Пронзенным кое-где сверкающим лучом;
В саду разрушенном не быть плодам румяным -
В нем льет осенний дождь и не смолкает гром.
(Шарль Бодлер «Враг», сборник «Цветы зла»)
 
 
Пролог
 
«Я грешен оттого, что жив,
Что поутру кровавую зарю встречая,
и перед ней колени преклоняя,
ее одну боюсь, люблю и проклинаю».
 
Проходит все… Я сам не верил в это, пока безразличное время не доказало столь простую истину.
Любовь, боль, ненависть и даже жгучая ярость – ничто не длится вечно. Оставив вместо цветущего сада один пепел, все безудержные страсти растворились подобно призракам в предрассветной мгле, а образовавшуюся пустоту заняла банальная апатия с легким налетом безумства и звериная жажда, глушившая болезненные остатки человечности.
Ни от кого не зависеть, ни о ком не думать, забыть прошлое и не смотреть в будущее – казалось, смысл существования безвозвратно потерян вечность тому назад. Но однажды все изменилось... Слепой случай заставил меня отойти от воронки, что затягивала искалеченную сущность на самое дно преисподней. Случилось это на одной из улиц Амстердама в холодный осенний вечер 1959 года.
Я как раз отправился на охоту и уже наметил себе жертву – слегка пьяного, но опрятно одетого мужчину, недавно вышедшего из бара. Он беспечно брел вдоль темной улицы, тихо напевая глупую песенку про ”бедняжку Кет”, и совершенно не обращал внимания на тень, скользившую следом. Интересно, ждал ли его кто-то дома, с нетерпением поглядывая в сторону окна, укрытого мраком? Или его жизнь была так же пуста, как и моя? Вечные вопросы, на которые страшно получить ответы...
Но тогда расклад получился несколько иным: проходя мимо маленькой церквушки, я неожиданно отвлекся, учуяв свежий, дурманящий запах крови. Он был такой явный и всепоглощающий, что просто не мог оставить меня равнодушным – пришлось бросить преследование гуляки и ринуться на его зов. Звуки моих быстрых шагов по мокрой мостовой стали отсчитывать, возможно, последние минуты чьей-то жизни.
Наконец, оказавшись возле здания из рыжего кирпича, я застыл на месте, сраженный нежданным козырем из рукава старушки судьбы. Сладковато-соленый запах шел от небольшого свертка, что лежал возле двери прямо на деревянном широком пороге. Дикая догадка полоснула, подобно лезвию ножа…
«Только бы не…»
Опустившись на одно колено, я дотронулся к вороху старого тряпья – в ответ послышалось слабое шевеление и писк. В пучине моего помутившегося рассудка всплыло воспоминание из прошлого, овеянное теплом и заботой. Боясь развеять зыбкий мираж, я бережно взял сверток на руки. Небольшая тяжесть была приятна, но и пугала. Ставшие вдруг непослушными пальцы едва смогли слегка приподнять край потрепанного одеяла, открыв для обзора его содержимое.
Это был младенец. Он, слегка перепачканный кровью, имел от роду всего несколько часов. Бледная кожа и посиневшие губки свидетельствовали о значительном переохлаждении ребенка. Но удары маленького сердца были сильными и быстрыми – малыш отчаянно боролся за свое право на жизнь.
Жажда с новой силой вгрызлась в саднившее горло, но тоненькая нить, державшая мою истерзанную душу в этом проклятом теле, неожиданно обрела подкрепление в отблеске невинных небесно-голубых глаз, смотревших как-то странно: отрешенно, но в то же время сознательно. Он как будто знал то, что было мне неведомо и недоступно.
Тряхнув головой, я прогнал наваждение и снял свой плащ, чтобы закутать ребенка. Стук чугунного кольца о наличник не дал ничего – ответом была лишь звенящая тишина. Наконец в результате поднятого мной шума скрипнула дверь небольшой пристройки, что сиротливо прислонилась к задворкам костела. Тоненькая фигура священника резко выделялась на фоне света, струившегося из его скромной обители:
– Что случилось, сын мой?
– Под дверью вашей церкви кто-то оставил младенца. Он нуждается в помощи.
– Несите его сюда! Да поживее, – тихий голос Божьего слуги был полон праведного беспокойства. А как же иначе?
Я подошел к двери и остановился, протянув сверток мужчине в темной сутане. Тот бережно забрал у меня хрупкую ношу и махнул в сторону комнаты:
– Проходите.
Не дожидаясь моих действий, он понес ребенка к очагу. Я же, потоптавшись несколько секунд у порога, решился и шагнул следом.
Священник не тратил времени понапрасну: пытаясь согреть найденыша, он извлек мальчика (а это, действительно, был мальчик) из влажного вороха тряпья и завернул в сухой плед.
– Малыш посинел от холода – ему срочно нужен доктор, ведь сам я не ведаю, что делать с подобными крохами. У меня есть один знакомый лекарь – он живет здесь неподалеку. Подождите немного...
Не успел я опомниться, как младенец опять очутился в моих руках, а падре, сунув ноги в калоши и накинув плащ, исчез за дверью, оставив меня наедине с комочком животрепещущей плоти. Но теперь песня жизни, текшая по крошечным венам, обрела для меня новый смысл, принесший давно забытое ощущение душевного покоя.
Пытаясь согреть малыша, я придвинул старое потертое кресло к пылающему очагу и, сев со своей дразнящей ношей в это жалкое подобие антиквариата, стал осторожно растирать крошечные ручки и ножки, что слабо прощупывались через плед. Вскоре мальчик стал проявлять некоторую активность: недовольно пыхтя и копошась, он явно что-то искал, но не находил. Древний инстинкт подсказывал ему, что объятия сулят нечто большее, чем тепло. Прискорбно, но горе-мать вряд ли удосужилась покормить новорожденного.
«Нечем тебе помочь, кроха. Могу только посочувствовать: голод – наша общая проблема».
Минута бежала за минутой, дождь мерно барабанил по стеклу, где-то через дыру в крыше капала вода. Закрыв глаза, я откинул голову на высокую спинку и стал тихо напевать колыбельную, которую, казалось, вечность тому назад пела мне самому няня. Сопровождением старой мелодии было учащенное сердцебиение маленького создания на моей застывшей руке.
Спустя полчаса скрипнули дверные петли, и в комнате в облаке мелких брызг появилось двое мужчин: один – хозяин лачуги, другой – врач. Последний поспешно забрал у меня из рук ставший уже несколько привычным сверток, и, расположившись на довольно скромном ложе священника, стал внимательно оглядывать мальчика, отпуская по ходу сетования насчет гнилой погоды вперемешку с далеко не угодными Богу ругательствами.
– Я прошу тебя, Грэг, придержи свои эмоции, – наконец не выдержал служитель церкви, обращаясь к седовласому, довольно крупному гостю.
– Эх, Бенедикт! Я прошел войну и видал всякое – до сих пор во снах разгребаю горы трупов. Но даже тогда матери защищали своих детей всеми возможными методами... Ты скажи мне, как можно в наше просвещенное время поступать так, словно на дворе глубокое средневековье? Подбросить новорожденного под двери церкви, ночью, в паршивую дождливую погоду! Как вам это нравится, а? Хорошо, что хоть пуповину перевязали кое-как, а то бы он мог умереть не так от переохлаждения, как от потери крови.
– Да ты не бранись понапрасну. Мальчонка, по всему видно, крепенький...
Вдруг возле церкви остановилась машина. Вечернюю тишину разорвал звук надоедливого клаксона.
– Это за мной, – сказал доктор и, замотав ребенка обратно в плед, направился к выходу, – отвезу малыша в госпиталь под присмотр медсестер. Там как раз меня ждут на срочную операцию. Завтра зайду и сообщу, как будут обстоять дела. Да, Бенедикт, разберись с молодым человеком: кто, откуда – сам понимаешь...
И вот дождь ласково принял две человеческие жизни, возвращая все на круги своя.
Когда шум от удаляющейся машины стих вдали, священник наконец-то обратился ко мне:
– В подобных обстоятельствах нужно уведомить службы...
Он не договорил, уловив резкую перемену в нежданном посетителе. Я выдохнул через сжатые зубы и медленно поднял тяжелый взгляд на мужчину. Первоначальное удивление на его лице вначале сменилось замешательством, потом – откровенным испугом. Хилое телосложение и бледная кожа выдавали в преподобном слабого здоровьем человека, который вряд ли переживет мою атаку. Ну что же, как говорится, «и воздастся каждому по делам его»...
Развернувшись спиной к остолбеневшему священнику да прихватив по ходу свой мокрый плащ, я направился прямиком к выходу, намереваясь быть как можно дальше отсюда и, к тому же, как можно быстрее.
– Постойте, куда же вы? – он, превозмогая страх, попытался было ухватить меня за рукав рубашки, но откуда было знать бедняге, что подобная затея была безуспешна и, в довершении ко всему, опасна?
Я почти мог видеть себя со стороны: искаженное, словно от боли, лицо, почерневшие и запавшие от голода глаза на фоне посеревшей кожи, стиснутые, как в судороге, челюсти. И фраза, брошенная как плевок:
– Не искушайте, преподобный!
Но священник был, скорее всего, из породы миссионеров, готовых пожертвовать жизнью ради незыблемых устоев своей веры:
– Я не буду настаивать... Но вы бы не хотели исповедаться?
– Зачем?
– Чтобы облегчить душу! Скажите… это ваш ребенок?  
– Конечно же, нет!
– Но… по всему видно, что вас что-то гложет.
– Лучше вам, святой отец, до конца дней своих не знать, что именно!
– Все так плохо?
– Да...
– Осознание своей неправоты – это уже многое. Стать на путь праведный никогда не поздно, главное – раскаяться в содеянном.
– Но я не могу раскаяться! К чему мне ваше прощение, когда я сам воплощение смертного греха?!
– Боюсь, я не понимаю вас.
– И не нужно, преподобный! Ваше дело наставлять детей Божьих, а не порождение преисподней. У меня другой наставник.
Священник сделал шаг назад и ухватился рукой за крестное знамение, висевшее на шее. Но, решив, видимо, во что бы ни стало идти до конца, прошептал:
– Почему тогда вы не прошли мимо ребенка? Раз вы сжалились над безвинным созданием, значит, не все еще потеряно. Где-то в глубине вашего сердца еще теплится искра света, подаренная каждому при рождении и главное – увидеть ее.
Я обреченно опустил голову и тихо закрыл за собой дверь. Все слова в мире потеряли свой смысл, обретя форму осколков разбитого зеркала. Зеркала, отражающего мою сущность.
С тех пор я перестал отчаянно бороться с Богом и все свои силы направил на укрощение собственного кровожадного демона. Впрочем, эта борьба, как и предыдущая, была заранее обречена на провал – нельзя победить, втайне подозревая о своем неминуемом поражении.
 
Раздел 1
 
Конец 1990-х.
Киев.
 
«Как месяц в сумрачных шелках
Чарует сердце молодое,
Так тайна в юности очах
Рождает чувство неземное.
И перед ним что рай, что ад,
Что день, что ночь – все скрыто мраком.
Глупец ослепнуть слишком рад,
Чтобы внимать небесным знакам…»
 
Глава 1.
 
Хм… А ведь не раз, наверное, этой малышке говорили: «Не ходи одна темными улицами!» Нужно все же слушаться маму…
Я уже битый час торчал в грязном переулке, где шлялись одни алкаши да нарики. По логике выбора меньшего из зол, как раз они и заслуживали той участи, что светила бедной девушке. Впрочем, жизнь – иногда довольно скверная штука. А жаль… Когда-то я сам пробовал быть «справедливым», однако горько жалел впоследствии, усвоив простую истину: наркоман вечером – это ломка поутру и, что обидно – никакого кайфа, а сплошная головная боль и тошнота. Поклонники зеленого змея в этом смысле были чуточку… аппетитнее, ведь к алкоголю я был не настолько чувствителен, а потому иногда переступал через собственную брезгливость, очутившись в безысходности. Но это было, действительно, иногда, а сейчас...
Девушка шла быстро, почти что бежала, оглядываясь по сторонам и быстро перебирая своими маленькими каблучками: цок, цок, цок, цок... Она не могла видеть двух парней, что увязались следом, но наверняка слышала их шаги.
И какого лешего они здесь делают? Я умею ходить так бесшумно, что она не только ничего не услышала бы, но и даже не успела почувствовать: внезапное головокружение, и, как результат укуса – кратковременная потеря сознания. Правда, низкий гемоглобин бедняжке на неделю был бы обеспечен, но молодой организм эту потерю восполнит быстро. Мне же добавится еще пара дней никчемного существования. Обмен неравный, но все же...
Несчастное создание, все так же спотыкаясь и беспомощно оглядываясь, шло по узенькой улочке. От меня ее отделяло метров двадцать, от преследователей – вдвое меньше.
«Вот черт!»
– Милая, ну где же ты до сих пор ходишь? Я уже устал ждать!
Преодолев расстояние между нами, пожалуй, чересчур поспешно, я остановился, пораженный ее юностью.
«Да ты же совсем еще дитя! Я, должно быть, ослеп или одурел от голода, раз не понял это сразу…»
Девчонка, выпучив на меня глаза, озадачено открыла рот, но потом сообразив, что один мирный незнакомец гораздо лучше, чем два агрессивных преследователя, решила мне подыграть, вцепившись со всех сил в протянутую руку.
”Хоть ты, малышка, и смышлена, но с интуицией у тебя явно туговато: я намного опаснее  этих зарвавшихся молокососов…”
– Ой, п-п-прости по-пожалуйста, – пролепетала она, – я з-з-заблудилась...
«Отлично! В довершении к поразительной везучести, она еще и заика! Пожалуй, лучше будет оставить в покое сие чудо, дабы не усугублять ее, по-видимому, и без того сложную жизнь».
– Заблудилась? Где? В этих четырех соснах? – я, продолжая изображать из себя обиженного ухажера, махнул рукой в сторону четырех панельных домов, маячивших неподалеку.
Девчонка только заморгала в ответ.
Ее преследователи, в свою очередь, немного отстали, но, поразмыслив, пришли к вполне логическому выводу: двое против одного с половиной – это еще о-го-го...
– Эй, ты чего здесь шатаешься? Это наша территория! – рявкнул один из них, что покрупнее, с ежиком светлых волос, обрамлявших лишенную проблесков интеллекта физиономию.
– И все телки на этой территории тоже наши! – тявкнул второй, помельче, со спутанными грязными патлами, но в довольно приличной спортивной куртке, что болталась на нем, словно на вешалке. Этого субъекта ”пацаны”, видимо, еще не приняли в свои ряды, поэтому он выпендривался изо всех сил.
Девчонка, почуяв, чем запахло, набрала полную грудь воздуха, намереваясь закричать, но смогла воплотить в реальность лишь слабый писк:
– Помогите, п-п-пожалуйста!
– Не-е, мочалка, заткни пасть! И на своего дебила не смотри – он тебе не поможет. Ему сейчас самому помощь понадобится. Правда, Бык? – патлатый заискивающе глянул на альбиноса.
– Хватит трепаться! Твоя – девка, мой – лох...  Да, стукни ее, чтобы отключилась – меньше орать будет. Терпеть не могу, когда бабы визжат.
Выдав подобные ”наставления” он двинулся в мою сторону. Я же сделал несколько шагов назад, завлекая его в темноту между двумя гаражами – места, где мне пришлось торчать последний час в ожидании своего ”ужина”. Возможно, сей деструктивный элемент и возомнил себя этаким Брюсом Ли, но шансов против голодного вампира у него, скажу прямо, не было.
Когда через минуту я возвратился к оставленной парочке, та пребывала еще в стадии «общения»: девчонка пыталась выдавить из себя хоть что-то похожее на членораздельный звук, а патлатый выбирал, с какого боку к ней подступить, дабы не получить по причинному месту. Недолго думая, я встрял в их примитивное «танго». То, что он лежит на земле, несостоявшийся «пацан» понял слишком поздно – все тот же тупик между гаражами и мои обнаженные клыки. Спустя несколько мгновений он, как и его белобрысый дружок, успокоился надолго. Хотя и не навеки. Ведь кто я такой, дабы судить? Сам творю такое, что прописка в аду мне обеспечена до скончания веков.
Девчонка продолжала стоять на том же месте, где я ее видел в последний раз: то ли паралич разбил, то ли в самом деле заблудилась и не знала, в какую сторону свалить подобру-поздорову от своего «спасителя». Она была такой легкой добычей... Но мой голод уже отступил, оставив, правда, во рту неприятный прикус какой-то дряни.
– Как ты?
В ответ я получил только ошарашенный взгляд и легкий вздох.
– В такую пору опасно гулять в гордом одиночестве глухими переулками. Особенно это касается симпатичных девушек.
И опять в ответ лишь тишина. Мои манипуляции между гаражами она видеть не могла, значит, это просто небольшой эмоциональный стресс – такой себе ступор, который рано или поздно пройдет. Я присмотрелся внимательнее: неброская одежда, отсутствие косметики, широко посаженые большущие глазища и пухлые губки. Ага, фрейлин, с вами все ясно.
– На твоем месте, я бы сейчас сидел дома в обнимку с любимым котом и перечитывал очередной слезливый роман.
Ее долгожданный ответ был похож скорее на вызов:
– Вы не на моем месте! К тому же у меня нет кота, и… и я не люблю слезливые романы!
– И ты не заикаешься...
– Н-н-нет... Конечно же, нет!
Похоже, ступор прошел. На меня смотрели уже довольно смело и решительно. А зря, между прочим.
– И где живет такая современная и бойкая барышня, позволь спросить?
– Не ваше дело!
«Ишь ты, какие мы независимые! Небось, толком еще не поняла, во что едва не вляпалась».
Она, впрочем, не проникшись благодарностью, нахохлилась и стала похожа на воробья. Казалось, еще немного – и задираться начнет, проявляя таким образом свою «недюжинную» храбрость.
Ну, на «нет» и суда нет...
– Коль девушка любит одиночество, грех будет мешать такому удивительному вечернему моциону. Особенно учитывая столь чудную, почти лондонскую погоду!
Не дожидаясь очередного выпада, я развернулся и довольно непринужденно побрел домой. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы ощутить ее нерешительность.
Пока демон злобно хихикал на задворках сознания, я все надеялся, что в хорошенькой девичьей головке окажется достаточно благоразумия. Но барышня, по-видимому, твердо решила найти в ближайшее время неприятности на свой з... пардон, на свою голову: не долго думая, она двинулась следом.
Стойко терпя подобный эскорт минут пятнадцать, я не выдержал и  резко бросил:
– И как долго мы будем преследовать незнакомых мужчин, скажи на милость?
«Воробушек» опять нахохлился, но через мгновение воинственный настрой сменился грустью:
– Мне некуда идти.
– Прости, но лучше уж тебе следовать прежним курсом, чем тащиться следом за мной. Дома тебя, поди, ждут не дождутся.
– Нет... Никто меня не ждет. Да и не вернусь я туда. Никогда!
«Что-то до жути знакомое, маленькая».
Пришлось отправиться дальше, слушая позади себя хлюпающие по лужам шаги и, о Боже, приглушенные всхлипы. Ну, это уже слишком!
– Слушай красавица, ты извини, конечно, но малолетками я не интересуюсь. Понятно?
Она перепугано захлопала глазами и пролепетала:
– Как вы можете?.. У меня и в мыслях не было… А вы…вы такой, как все!
Словно смертельно устав от быстрой ходьбы, девушка подошла к лавочке и, ничуть не заботясь о том, что уже вовсю льет проливной дождь, села на ее край, слепо уставившись в пространство перед собой.
Неясное воспоминание болью отозвалось в моем сердце.
«Проклятие!»
Я застыл на месте, не отрывая взгляд от хрупкой фигурки. Неожиданно проснувшаяся совесть неприятно заерзала. А мой демон криво усмехнулся:
«Она все равно пропадет... Не сегодня, так завтра...»
Как ни странно, эти две противоположные стороны моей сущности в кои веки были солидарны: с улицы девчонку нужно забрать. Хотя бы на время. Оставалось надеяться, что это не обернется для нее непоправимой трагедией.
Осознавая весь идиотизм ситуации, я выругался и направился к злосчастной лавочке, сбрасывая на ходу плащ. Присев возле нее на корточки так, чтобы заглянуть в заплаканное лицо, я медленно, словно обращаясь к пятилетнему ребенку, сказал:
– Тебе нужно обсохнуть  и согреться, а то так и в больницу загреметь недолго.
Смысл прозвучавших слов, видимо, не дошел до ее сознания – мою попытку набросить ей на плечи плащ, девушка пресекла на корню:
– Не трогайте меня!
– Ты хочешь умереть от пневмонии?
– Кто сейчас от нее умирает? Лекарств полно!
– И кто ж тебя лечить будет?
– Н-н-не знаю-ю-ю... Мне все равно! Уходите!
«Ах, ей все равно…»
Прищурив глаза, я поднялся и тихо прошептал:
– Хорошо, ухожу, но позволь мне одну вольность.
Не дожидаясь ответа, я взял ее ладошку и поднес к губам. Изумление в огромных глазах резануло болью: как же она доверчива! Тепло, тонкой оболочкой окружавшее каждую клеточку юного создания обволокло мое лицо, а тонкий аромат защекотал ноздри.
Слегка прокусить хрупкое запястье было несложно, а вот устоять перед желанием вонзить клыки на полном серьезе в неудержимом стремлении испить манящий дурман, было почти нереально. Держа стальной хваткой слабую девичью руку, я неотрывно следил за ее взглядом. Первоначальное выражение, что покоробило мою совесть, быстро сменилось испугом, уже ненужным и запоздалым.
Наконец бесконечно долгие мгновения этой пытки стали приносить свои горькие плоды – мой яд успел проникнуть в ее тело, вызвав потерю сознания. Девушка качнулась и стала заваливаться набок. Свободной рукой я перехватил ее плечи, второй же продолжал удерживать тонкую руку возле своего лица. Умом осознавая, что поступаю глупо, теряя время, я не мог оторваться от двух крошечных ранок, даривших скупые капли свежей крови.
«Торопись, идиот! Она скоро придет в себя…»
Порой и демон бывает прав. С трудом отстранившись от запястья, я криво усмехнулся, вполне ясно осознавая факт наличия прогрессирующей шизофрении. Но это не было для меня новостью уже многие годы, поэтому тратить время на самокопание, как и торчать здесь под проливным дождем, не имело смысла и представлялось, действительно, верхом идиотизма.
Закутав девчонку в свой плащ, я подхватил ее неподвижное тело на руки и поспешил домой, благо – ни одного работающего фонаря на простирающейся под ногами улице, как и на многих других в этой стране постсоветского простора, уже вечность не было.
 
Глава 2
 
Знакомый подъезд, знакомый этаж, знакомая съемная квартира. Лишь закрыв за собой дверь, я расслабил напряженные мышцы и опустил свою ношу на диван. Стянув с девочки мокрый плащ, а заодно, и ее куртку вместе с забрызганными грязью полусапожками, я потянулся в сторону заваленного бумагами рабочего стола и включил настольную лампу. Желтоватый свет озарил заостренное бледное лицо с высокими скулами в обрамлении влажных волос. Холод от руки, которую я взял, чтобы проверить пульс, а заодно и осмотреть маленькие ранки, оставленные острыми, как лезвия, клыками, прошиб подобно электрическому разряду.
«Почему она до сих пор не пришла в себя? Я ведь почти не пил… Шок? Аллергия? Проклятие...»
Но тревожная мысль резко оборвалась: девушка слабо пошевелилась и приоткрыла глаза:
– Что... Где я?
– Можно сказать, что у меня в гостях.
Она непонимающе нахмурила брови:
– Но как? Как я здесь очутилась? Помню, сидела на лавочке, а потом... Потом – ничего!
«Стойкая амнезия после укуса вампира– вполне нормальное явление, но как тебе, малышка, это объяснить? Ума не приложу!»
– Ты просто отключилась. Должно быть, так сказались перенапряжение и усталость.
– Усталость?.. Глупости! Я никогда в жизни не теряла сознание! А как вы дотащили меня? – подозрительно сощурив глаза, она тихо добавила: – И главное – зачем?
« Действительно, и о чем это я думал?»
Волна раздражения в моей груди неуклонно грозила перерасти в цунами. Про себя проклиная, на чем свет стоит, свою беспросветную тупость и временную слабость, я отошел от дивана и хмуро бросил:
– Вон там дверь! Удерживать тебя силой я не собираюсь. Хочешь – вали на все четыре стороны!
Ответом меня так и не удостоили.
Выйдя из полосы света, я начал стягивать с себя мокрую рубашку. Хотя все болезни мира были нипочем представителям моего рода, зачем испытывать лишние неудобства? Желая найти в старом шкафу что-то подходящее из одежды, я полуобернулся, но, не выдержав, бросил быстрый взгляд в сторону дивана. По выражению ошалелых глаз, следивших за каждым моим движением, я понял, что молодежь нынче развивается рано и мысли девушки начинают принимать довольно своеобразный оборот...
«Ха!»– усмехнулся демон, уже в который раз за эту долгую ночь.
«Заткнись!» – посоветовал я ему, вытягивая с полки свою старую футболку и темно-синий махровый халат, подаренный хозяйкой квартиры на какой-то там праздник. Странная женщина получала своеобразное удовольствие, одаривая всех своих родственников и знакомых нужными, не совсем нужными и совершенно ненужными вещами, о чем беспрестанно твердила, ежемесячно приходя за квартплатой. В такие минуты я хотел оскалиться и просветить ее насчет одной интересной мыслишки: если упиваться своей добродетелью − это та еще услада, то стоит серьезно призадуматься о том, добродетель ли это вообще.
Не знаю как моей гостье, но лично мне спать хотелось ужасно. Основательно сбитые из-за жизни в человеческом обществе биологические часы ночного хищника шли неравномерно: то замедляясь, то спеша. И если постоянный голод провоцировал длительную бессонницу, то чувство насыщения клонило в тяжелый сон. Но как я мог отправиться в царство Морфея, если на моей единственной постели сидела в напряженной позе взъерошенная девчонка с диким взглядом? Ко всему прочему, при моем приближении ее начало колотить мелкой дрожью, а зубы уже стучали так, что рисковали потерять имеющиеся пломбы. Интересно, это из-за холода или нервов?
– На, переоденься, а то посинела совсем, – я протянул ей халат, – ванная комната прямо по коридору.
Но эта представительница слабого пола довольно стойко решила следовать девизу песни «Врагу не сдается наш гордый варяг» и, вопреки здравому смыслу, вцепилась всеми десятью пальцами в обивку дивана.
«Да, крошка, с головой у тебя явно не все в порядке! Ну, хоть что-то у нас общее...»
Вообще то, я терпеливый. Но, похоже, в тот вечер лимит сего душевного качества был уже основательно исчерпан. Не найдя действенного метода отодрать ее от дивана, мне, каюсь, пришлось зарычать. Девчонка от неожиданности ослабила хватку, и я смог, наконец-то, доставить ее в ванную. Правда, насильственным путем, игнорируя отчаянное сопротивление строптивицы, пустившей в ход ногти и зубы. Одной рукой держа под мышкой визжащую фурию, а второй – халат, мне пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не сорваться. Засунув заледеневшее тело своей невольной гостьи под теплый душ прямиком во влажной одежде, я громко хлопнул дверью и, бросив на прощанье короткое: «Психопатка!», – направился на кухню.
«Как же меня угораздило так вляпаться-то, а?»
Достав початую бутылку коньяка, я плеснул его немного себе в стакан и уселся на табурет возле окна. Дождь мерно шумел за стеклом, растекаясь бальзамом по раздерганным нервам. Вода в душе также бежала довольно долго: как минимум полчаса. Наконец скрипнула дверь, и в коридоре появилось чудо с тюрбаном на голове и в необъятном одеянии до самого пола. Прошествовав в сторону кухни, девушка остановилась на пороге и робко пролепетала:
– Можно?
С чего бы такое смирение? После того, как она пыталась выцарапать мне глаза и покрывала последними ругательствами? А говорят, что чудес на свете не бывает…
– Успокоилась?
– Да... Простите меня. Я…я не так все поняла. Ой!
Ее взгляд опалил, заставив вспомнить о потерянной в процессе борьбы футболке. Поскольку отвлеченный возней в ванной я так и не удосужился накинуть хоть что-то себе на плечи, яркий свет, лившийся с потолка, безжалостно скользил по четко проступавшему под бледной кожей сухому рельефу мышц. И если властвовавшая в комнате милостивая полутьма скрывала череду безобразных шрамов, приобретенных в земном аду, то теперь они все выступали с пугающей четкостью.
Девчонка глубоко вздохнула и прошептала:
– Где вас так?.. Вы воевали, да?
– Можно и так сказать...
– Где?
– Это не сказка на ночь. Иди-ка спать.
Она неуверенно потопталась на месте:
– Чего тебе?
– Я…я есть хочу. И пить.
А вот это действительно было проблемой. Жидкость в моем стакане была по утверждению Минздрава категорически противопоказана лицам, не достигнувшим совершеннолетия. Правда, была еще вода из-под крана...
– А это не подождет до завтра?
– Я сегодня только в школе пообедала…
«Вот холера!»
Поднявшись, я почти обреченно открыл створки кухонного шкафчика. К моему безграничному удивлению на одной из полок обнаружилась забытая прежними хозяевами распечатанная пачка черного чая.
– Подойдет?
Она несмело кивнула головой и плюхнулась на табуретку, смешно приподняв над полом голые ступни. Скрепя сердце, пришлось сбросить свои шлепанцы и предложить их девчонке:
– Обуйся.
– А вы?                                                           
– Что я?
– Ну как же?.. Мне неудобно.
– Неудобно? Тебе? Ха!
Она смущенно пробормотала:
– Не вижу здесь ничего смешного.
– Прости – это нервное... Как по мне, то после твоих недавних приключений на подобные мелочи обращать внимание даже не стоит. Знаешь присказку: «Дают – бери, бьют – беги»?
– А?
Ее туманный взгляд свидетельствовал о том, что меня не очень-то и слушали.
– Ладно, проехали.
Поставив кипятиться воду в не без труда найденном чайнике, я продолжил свой продовольственный рейд. Бумажная пачка с остатками соли на дне, пара лавровых листов, какая-то химия в маленьком квадратике целлофана со странной надписью «Мивина», возле коего покоился одинокий высохший таракан – вот и весь мой улов. Уже готовый признать свое полное поражение, я наткнулся на плотно завязанный пакет с печеньем. Его, месяца два назад, с гордостью творца вручила мне соседка-старушка, обеспокоенная моей постоянной бледностью и сухощавым телосложением.
Передав своей гостье «добычу», я подошел к громыхающей крышкой посудине и застыл в недоумении. В конце концов, махнув рукой на правила заваривания чая, что подробно расписывались на упаковке, сыпанул заварку прямо в бурлящий кипяток и выключил газ.
Все эти проведенные манипуляции оставили девушку совершенно равнодушной. Должно быть, такое хаотическое метание мужчины на кухне она воспринимала как вполне нормальное явление.
– Как звать-то тебя?
Она смущенно улыбнулась:
– А я не сказала? Ой, простите! Дарья, а проще – Даша... А, вас?
Я поставил перед ней чашку с чаем и взял с полки запыленную пачку никотина. Вообще-то, не люблю подобную дрянь, но запах, наполнивший кухню при появлении этой русалки в тюрбане, беспокойно щекотал ноздри. А впереди ведь еще полночи... Немного приоткрыв форточку, я уселся на подоконник и сунул в зубы прикуренную от спички сигарету, надеясь ее вонью надолго перебить аромат грешного соблазна.
– Иштван... − наконец ответил я, но, наткнувшись на полный непонимания взгляд, устало добавил: – Степан – этот вариант моего имени для тебя более благозвучен.
Брови Даши неуклонно продолжали ползти вверх, и я был вынужден продолжить:
– Моя мать была родом из Венгрии.
– А я-то гадала, откуда ваш едва уловимый акцент. Ух, ты! Я читала, что это – красивая страна…
– Я немец.
– Что?
– Родился и вырос в Берлине, и давай закончим разговор об этом. Хорошо?
– Ладно...
Она озадаченно пододвинула к себе чашку и сделала один глоток:
– У вас сахар есть?
– Нет.
– А варенье?
– Нет.
– А что есть?
– Все перед тобой.
Даша с подозрением уставилась на предложенное угощение. Но, как говорится, голод – не тетка. Взяв одно печенье, она сначала попробовала его на зуб, потом, вздохнув, стала макать прямо в чай. Очень скоро выпечка, несмотря на свою древность, была полностью уничтожена.
Помыв чашку, девчонка села опять на свой стул и сложила руки на коленях. Ну, ни дать, ни взять – само смирение!
Порядком притупив свое обаяние, как минимум, суток на двое, я встал с подоконника и прошел в комнату. Следом  засеменили и мои тапочки.
–Да-а-а, и где же мы расположимся?
Подобный вопрос был скорее риторическим, ведь единственный диван не оставлял особого выбора. Девчонка неожиданно чихнула и перепугано пролепетала:
–Я могу и на полу...
«Ага, как же!»
 
Глава 3
 
Утро. Лишь первые лучи восходящего солнца пробились в щель между шторами, я инстинктивно отодвинулся от полосы света, пробежавшей на потертом ковре как раз вдоль моей импровизированной постели, состоящей из подушки и пледа. Несмотря на ночной ливень, погода нынче обещала радужные перспективы. Вот только жалко – не для всех... Ведь если давным-давно я восхищенно ловил даже отблеск небесного светила в волосах той, что ушла навеки, то теперь оно могло меня убить, терзая медленно и безжалостно. Когда-нибудь мне осточертеет пустая беспросветная жизнь, и солнце наконец-то получит это проклятое тело как плату за все совершенные грехи. Другой смерти себе никогда не желал и не пожелаю. Наверное...
Встав, я растер затекшую шею и бросил беглый взгляд на свою полуночную гостью. Она сладко спала, свернувшись калачиком на диване, но нездоровый румянец на щеках казался плохим знаком – скорее всего, продолжительная прогулка под дождем не прошла для девочки бесследно.
В ванной, куда зашел побриться, сохла ее одежда, занимая все свободное пространство. Раздраженно взяв в руку станок, я сменил лезвие и взглянул на свое отражение в большом настенном зеркале. На меня из-за прозрачного стекла хмуро смотрел высокий, напряженный, словно струна, молодой мужчина с копной давно не стриженых, слегка вьющихся темных волос, немного тронутых на висках сединой. Они прикрывали часть рваного шрама, что красовался на шее с левой стороны аккурат под скулой. Взгляд почти черных глаз был тяжелее камня, а ведь когда-то они были цвета меда... Горькие морщины на лбу и возле рта несли отпечаток боли и разочарования, выступающий подбородок свидетельствовал о гордыне и упрямстве. М-да-а-а... Еще тот тип.
Вернувшись в комнату, я плотно задернул шторы на окне, достал ноутбук и принялся подгонять три статьи для научно-популярных журналов. Поскольку местные издания подобного направления платили до неприличия мало (или вообще не платили, презентуя своим самоотверженным авторам взамен материального вознаграждения несколько экземпляров из ничтожного тиража соответствующего выпуска), приходилось одновременно сотрудничать с английским и двумя австрийскими. Четыре научные степени, полученные в европейских университетах, и бездна житейского опыта были мне в этом деле на руку, а всеобъемлющая компьютерная сеть, уже частично проникшая на постсоветские просторы, и персональный банковский счет помогали сохранить относительную анонимность.
Увлеченный работой я не заметил, когда девушка проснулась. Поэтому, уловив слабое движение боковым зрением и инстинктивно вскочив, основательно ее перепугал.
– Я… я не хотела мешать... Мне просто нужно… − заливистый кашель не дал Даше окончить фразу. Она сидела, спустив ноги на пол, и, кутаясь в халат, мелко дрожала.
Расслабив напряженные мышцы, я примирительно улыбнулся и уселся на свое прежнее место:
– Прости, я привык жить один.
В повисшей тишине ее дыхание было слишком тяжелым, а волна несвойственного тепла почти физически ощутима, несмотря на расстояние между нами в несколько метров.
– У тебя жар…и бронхит. Давай, топай по своим таинственным делам и одевайся, а я вызову такси.
– Зачем?
– Оно отвезет тебя домой, и пусть родители заниматься твоим здоровьем, а заодно – и завтраком.
Но Дарья, видимо, решила, что ей и здесь неплохо, посему довольно нахально юркнула обратно под одеяло:
– Не прогоняйте меня, пожалуйста! Я совсем не буду мешать. Да и завтракать вовсе не хочу...
«О, Боже! А ведь обо мне подобного не скажешь! Что же делать-то с тобой, несчастье большеглазое?»
Выругавшись, я закрыл все активные окна и выключил ноутбук. Подойдя к постели, сердито приказал:
– Вылезай, живо! Ты хоть понимаешь, что вечно оставаться здесь не сможешь? Детей объявляют в розыск, не дождавшись истечения трех суток.
Она слегка пошевелилась, и, наконец, села, повела плечами:
– Меня не будут искать...
– Но родные...
– У меня нет родителей: мама умерла, когда мне исполнилось три года, а отец разбился на машине прошлой осенью.
– Сочувствую.
– Да ладно, я привыкла.
– Но ты же где-то жила все это время?
– Да, жила... С мачехой. Пока был отец, она вроде нормально меня воспринимала. А потом он перевернулся на «Жигулях» и... Ну, в общем, Светка долго не горевала и привела домой одного урода.
– Прости, не понял?
– Что не поняли? То, что она едва отца похоронили, стала вовсю гулять, или то, что привела домой на постой своего любовника, даже не поинтересовавшись моим мнением?!
Я молчал, пораженный ее рассуждениями и дальнейшим ходом рассказа.
– Теперь, стоило ей отвернуться на пару минут, этот кобель начинал распускать руки: сначала –  как бы в шутку, а с недавних пор – на полном серьезе. Светка виноватой всегда считала меня и иначе как «потаскушкой» называть-то перестала в последнее время. Дошло до того, что на меня стали косо поглядывать как соседи, так и пацаны со двора, а это, знаете ли, чревато плачевными последствиями…
Спазмы от кашля опять прервали ее рассказ. Наконец, успокоившись, она провела ладошкой по влажным глазам, перевела дыхание и беззвучно прошептала фразу, явно не предназначенную для моих ушей:
– А я-то и не целовалась по-настоящему никогда.
Моя бровь непроизвольно дернулась, а горькая улыбка едва не тронула губы:
«Глупая, куда тебе спешить? Нацелуешься еще за свою жизнь, и хорошо – если не до слез…»
– Так ты сбежала из дома?
– Сбежала? Нет. Меня просто вышвырнули, как тряпку. Впрочем, не впервой. Раньше хоть у подружки отсиживалась, но она сейчас в отъезде...
– Вышвырнули? Подожди, но это – подсудное дело. Ты имеешь полное право жить в своем доме.
– Кого интересуют мои права? Меня настолько облили грязью, что рассказу мачехи, дескать, я по собственному желанию шатаюсь невесть где, поверят безоговорочно.
– Если она твоя опекунша…
– Нет, не опекунша, а попечительница. Мне, между прочим, уже шестнадцать! Почти…
– Понимаешь, в чем дело… опекун или, в твоем случае – попечитель, ответственен за ребенка перед социальными службами.
– Ага, «ответственен» – пособие получать. На этом вся ответственность и заканчивается.
Я вздохнул и отвернулся к окну. Спорить с девушкой не имело смысла – в некоторых странах Восточной Европы правопорядок давно прихрамывал на обе ноги. Потому-то здесь и было относительно легко выживать такому, как я.
– Посидишь пока одна – я смотаюсь за лекарствами и продуктами. Что тебе нужно?
Даша очумело уставилась на меня:
– Мне?
Проведя пятерней по волосам, чтобы унять раздражение, я выдохнул:
– Ну не мне же! Есть что будешь?
– Да мне все равно: что вы − то и я.
«Ох, боюсь, крошка –  мое меню тебе придется не по нутру».
Поняв всю бесплодность такого диалога, я начал молча одеваться. Высокий ворот куртки, перчатки и мотоциклетный шлем с солнцезащитным стеклом должны были уберечь меня от беспощадных лучей дневного светила.
– А зачем шлем? У вас мотоцикл? На байкера вы, вроде, не похожи…
− У тебя много знакомых байкеров?
− Не-а. Ни одного. Зато теперь…
− Нет. Даже не думай.
− Рокер?
− Что?!
− Ну-у-у... У вас типаж такой… специфический. Вам бы волосы чуток отрастить, пару татушек сделать, перстень с черепом нацепить − вылитый рокер бы получился, совсем, как на MTV. Вот вы рок-музыку уважаете? На гитаре играете?
− Я когда-то, действительно, довольно сносно играл на гитаре, но уважать до сих пор предпочитаю Моцарта.
− Моцарта? Вот блин... Хотя... одно другому не мешает! Слушайте, а может?..
− Так, довольно. Прекращай задавать глупые вопросы.
– Простите, но мне скучно.
Дабы пресечь последующее дознание, организованное этой новоявленной исследовательницей современных неформальных движений, пришлось почти с порога вернуться в комнату и достать с верхней полки шкафа потертый томик стихов − единственную книгу, имеющуюся у меня в наличии на понятном Даше языке. Это случайное наследство, оставленное, опять-таки, прежними жильцами квартиры, являлось для меня то ли злой насмешкой судьбы, то ли ехидной ухмылкой слепого случая.
– Бодлер! Сами хоть читали?
− Когда-то. В оригинале.
− Ну, надо же. Вы его поклонник?
– Да, как сказать… Скорее – невольный адепт. Бодлер – интересное явление: с одной стороны − порядочный псих и сознательный наркоман, с другой – тонко чувствующая одаренная личность. Вот потому-то его разрушающая поэзия порой слишком проникновенна. Так что читай сей труд поверхностно и не особо вникай в содержание. Лады?
Дав подобный совет, я оставил опешившую девушку наедине с пропащим поэтом и закрыл за собой входную дверь. Впереди меня ждал раскаленный добела солнечный ад, который нужно было преодолеть, не угробив при этом свои безотказные механические крылья.
 
Глава 4
 
Разведя антибиотик, я набрал пять кубиков в шприц и выпустил попавший вместе с лекарством воздух:
– Давай, разворачивайся.
− Зачем?
− Мне нужен доступ к внешнему верхнему квадранту твоей ягодицы.
− К чему?!
Я готов был зарычать:
− К пятой точке опоры!
− Вот уж это − дудки!
«О небо, дай мне терпения!»
− У тебя бронхит грозит перерасти в воспаление легких, по крайней мере, правостороннее.
– Откуда вы это взяли?
– Да твои хрипы и глухой услышит!
Даша с недоверием уставилась на меня, потом на мою руку:
– А вы уверены в том, что делаете?
– Уверен. Не тяни время.
– Точно? А то мне как-то стремно.
– У меня медицинское образование. Могу и диплом показать. Правда, он на английском.
– Круто...
Повернувшись наконец-то на живот, девушка расстегнула джинсы и обреченно зажмурилась. Мне пришлось самому немного оттянуть их вместе с бельем вниз, несмотря на слабое сопротивление с ее стороны.
– Не дергайся.
В ответ на введение лекарства, Даша зашипела:
– Больно!
– До свадьбы заживет.
Я встал и отошел к окну, дав ей возможность привести себя в порядок.
– А кто вы по специальности? Только не говорите, что пульмонолог.
– Патологоанатом.
– Шутите! Это же жуть какая-то.
– Нет, не шучу.
– Вы меня необычайно успокоили! − Даша уже успела встать с постели и проковылять пару шагов по комнате. Зацепившись взглядом за шрам на моей шее, она тихо добавила:
– Остается только догадываться, что за буйные трупы оставили на вас столько отметин.
«Как же ты, девочка, близка к истине!»
Поперхнувшись ее наблюдательностью, я отрезал:
– Круг моих занятий довольно широк и тебя уж точно не касается. Понятно?
Девушка послушно кивнула головой, но выражение ее серо-голубых глаз говорило об обратном стремлении. Впрочем, тему разговора она все же изменила, возвратившись к наболевшему во всех смыслах вопросу:
– Так сколько вы там накупили этой заразы? Много?
– На пять дней хватит.
– Да я же сесть не смогу!
– А ты лежи, на животе, желательно – молча. И так тебе лошадиную дозу новокаина ввел вместе с антибиотиком.
– Зачем?
– Чтобы обезболить.
– Это у вас плохо получилось.
Я набрал полную грудь воздуха в надежде собрать остатки самообладания. Похоже, предстоящая неделя будет долгой...
Оставив девчонку в комнате, я направился на кухню. Там, непривычно гудя, уже битый час разгонялся допотопный «Днепр» − холодильник, по возрасту годный разве что в музейные экспонаты. Он даже не гудел, а рокотал, как готовый к взлету «Боинг». Сие достижение советской бытовой техники вызывало во мне стойкую неприязнь, но Дарья заявила о его бесспорной ценности: «Ну и что, что трактор на кухне – зато продукты не испортятся». Мне трудно было поспорить с подобной логикой, вот только находиться поблизости этого монстра было малоприятно. Пришлось опять вернуться к своей вздорной больной. Но она, на удивление, быстро присмирела, лишь изредка бросая в мою сторону косые взгляды.
Дожидаясь вечера, я наконец-то сел за работу. Девушка температурила, а потому или спала, или тихо лежала. Мои мысли, не желая течь в нужном направлении, все время возвращались к ней, непривычно волнуя кровь.
Когда солнце опустилось к линии горизонта, я вышел из ступора и тихо покинул квартиру. Ноги несли меня по пустынной улице, а душа блуждала в неведомых далях, полностью оторвавшись от реальности.
Остановившись в знакомом скверике, я уселся на лавочку и стал наблюдать за редкими прохожими. Кто-то из них спешил с работы, кто-то на свидание... Обычно, я выбираю одиночку, желательно мужчину или парня, ведь женщины так хрупки... Пару пустяковых вопросов, чтобы подойти поближе и отвести в сторону, в темноту... Мгновение – и пара дырочек на шее позволяют сделать несколько обжигающих глотков. Несколько – но не более. Я не разрешал себе слишком много, даже, будучи очень голодным. Зачем забирать чью-то невинную жизнь понапрасну?
Обычно, жертва приходила в себя через 10-20 минут, вставала и, шатаясь, следовала своим маршрутом. Если на нее натыкались случайные встречные, то поднимали шум, вызывали «скорую», или… просто шли мимо. Пару раз на несчастных зарились карманники, но уж тогда и они оказывались рядом. В общем, сценарий развития событий был предсказуем и однообразен, хотя и опротивел мне порядком за долгие годы.
На этот раз был молодой парень с пышным букетом колючих прекрасных цветов. Бедняга наверняка торопился к девушке, но на его пути оказался я... Когда он, очнувшись, собирал рассыпанные розы, то в спешке пропустил одну. Она осталась одиноко лежать, едва алея на темной земле в отблеске холодного света равнодушной луны...
Возвратившись домой, я прислушался: Даша, казалось, спала. Размеренное дыхание говорило об улучшении ее состояния. Я принял душ и улегся опять на пол, прихватив перед этим с кресла подушку и плед, служившие мне постелью и прошлой ночью.
– Вы уже пришли? − похоже, что мои манипуляции не прошли достаточно бесшумно и разбудили девушку.
– Да. Прости, что потревожил.
– Ничего страшного. Я, кажется, выспалась на неделю вперед.
– Поела? Лекарство выпила?
– Да.
– Дай мне запястье.
Она протянула руку наобум: мне пришлось привстать, чтобы дотянуться до нее. Температура слегка упала, пульс учащенный.
– Тебе лучше?
– Немного... А вы часто предпочитаете ночные прогулки?
– Да. Страдаю, знаешь ли, бессонницей.
– Подобная «бессонница» может плохо закончиться.
«И она будет меня учить!»
– Спокойной ночи, Даша.
– Но я...
– Еще раз, спокойной ночи!
Обидевшись, она отвернулась к стенке, закашляла, но вскоре задышала ровнее. Я же закрыл глаза, пытаясь забыться, правда, безрезультатно. Беспокойное предчувствие накрепко засело в моей груди, не пуская в объятия сна. Это состояние было мне знакомо слишком хорошо и означало лишь одно: пора «рвать когти», поскольку грядут перемены. Перемены радикальные и непредсказуемые.
Но, пока настенные часы продолжали неуклонно отсчитывать драгоценные минуты утерянного времени, я бездействовал. Вопреки интуиции, вопреки здравому смыслу. Я  оказался просто бессилен, вдруг осознав, что уже не являюсь властелином своей судьбы. В то мгновение, когда моя дорога пересеклась с тропинкой девушки, был брошен жребий, знаменовавший начало конца прошлой жизни. Оставалось лишь смириться и получать своеобразное удовольствие от терпкого вкуса самоистязания, а может, и самоуничтожения.
Последней моей сознательной мыслью было воспоминание о полураспущенной розе, что осталась стоять на кухонном столе в высоком надбитом бокале из тонкого хрусталя.
 
Глава 5
 
Последующие несколько дней прошли довольно однообразно. Так и не поняв, зачем мне это надобно, я исправно делал уколы, покупал продукты и терпеливо сносил Дашину болтовню. Но, проявляя внешнее спокойствие, в глубине своего естества я вел неустанную борьбу с всевозрастающей жаждой. Она была какого-то нового рода, и ночные «прогулки» уже не могли ее погасить. Я понимал, что добром это не закончится, и лихорадочно обдумывал пути разрешения мной же созданной проблемы.
Единственный разумный шаг заключался в том, чтобы исчезнуть. Квартира была оплачена до конца месяца и Даша могла бы некоторое время не думать о проблеме жилья. К тому же немного оставленной налички ей также не повредило бы... Но что-то мешало мне поступить подобным образом, возможно – воспоминание об  одинокой сгорбленной фигурке на старой лавочке под проливным дождем. Хотя, все могло обстоять и куда банальнее: просто пьянящий аромат ее кожи был для меня уже намного сильнее трезвых доводов рассудка.
Однажды вечером, когда жар у девушки спал, а слабость немного отступила, я предложил ей прогуляться. Даша как раз что-то рисовала, сидя в кресле напротив меня. Нездоровая бледность покрывала ее щеки гладкие, как атлас. Непослушные локоны светло-каштановых волос волной падали на плечи, доходя до лопаток, а один, отбившись от общей массы, прикрывал ложбинку между тонкими ключицами…
«Да-а-а, пропал я… Пропал ко всем чертям!»
– Что? − задумавшись, она грызла карандаш, смешно морща носик.
Пришлось повторно прохрипеть свое приглашение:
– Давай, собирайся. Синяки под твоими глазами упрямо твердят о нехватке свежего воздуха.
Когда девушка оделась, я предложил ей опереться о свою руку – жест довольно  старомодный по нынешним временам, но вполне в духе моего воспитания. Смущенная, Даша мгновение колебалась, но вскоре ее тоненькая ладонь несмело скользнула под мой локоть.
Медленно идти с ней по тихой улице было слегка… чудно. Слабый ветерок ласково скользил по коже, обволакивая волной дурманящего запаха цветущей черемухи, а мягкие сумерки стали той порой, когда ниши миры ненадолго пересеклись, даря хрупкое равновесие в восприятии и ощущениях.
Когда мы проходили возле детской площадки, Даша потянула меня к пустующей неподалеку лавочке. Усевшись, она издала вздох облегчения и, поерзав на месте, молча привалилась к моему плечу. Ее рука, прижатая к боку, приятно грела даже через слои одежды, немного учащенное  и слабое дыхание волнами проносилось совсем близко от моего лица, а музыка сердцебиения оказалась столь сложной симфонией, что вникнуть в нее мне захотелось больше всего на свете.
Вскоре солнце полностью село, и все окружающие нас предметы с каждой минутой стали терять свои краски, становясь серыми тенями. На площадке, лавируя между качелями, зазевавшиеся родители вылавливали своих отпрысков, нежелающих идти домой. Вдруг где-то неподалеку в кустах жалобно запищал котенок, отчего Даша потеря покой. Наконец, не выдержав, она встала и направилась на поиски источника душераздирающего звука. Спустя несколько минут девушка вернулась, неся на руках серый маленький комочек. Но стоило ей приблизиться, как котенок дико зашипел, ощетинился и впился своими когтями в державшие его беззащитные руки. Даша, перепугавшись, разжала ладони, и он, воспользовавшись моментом, рванул, куда глаза глядят.
«А еще говорят, что человек – самое разумное существо на земле! По мне, так в данной ситуации Эйнштейном оказался как раз двухмесячный усато-хвостатый звереныш».
Мой многозначительный взгляд был расшифрован несколько иначе:
– Только не говорите, что я сама заслужила подобное, благодаря своей беспросветной глупости.
Ранки, оставленные когтями найденыша, немного кровоточили, источая сладковато-соленый аромат. С трудом проглотив застрявший в пересохшем горле ком жгучего желания, я горько усмехнулся и прошептал:
– Это не глупость, а жалость. Но кто сказал, что за жалость также не нужно расплачиваться? Пошли домой – царапины нужно промыть.
Оказавшись в квартире, я, не снимая плаща, прошел на кухню, достал с полки коньяк и пропитал им салфетку, которую протянул девушке. Когда пары алкоголя перебили соблазнительный запах, я смог, наконец-то, перевести дыхание:
«Подальше от греха»,–  мелькнула в воспаленном сознании своевременная мысль.
– Мне нужно идти, − не оглядываясь, я взялся за дверную ручку.
– Иштван...
– Что?!
«Что ты хочешь от существа, душа которого уже много лет подобна черной дыре: чувства просто гаснут где-то на ее дне, затухая безжизненно и непреклонно!»
Она как-то растерянно повела плечами и сбросила курточку.
– Ничего, прости … -те.
Когда глубокой ночью мне довелось вернуться, квартира уже тонула в тишине. Пройдя мимо темной  комнаты, я устроился на кухне в компании со злосчастным коньяком. Мысль о том, что бутылка с остатками янтарной жидкости уже порядком примелькалась, подтолкнула меня сделать несколько последних глотков  прямо с горла. Хотя это было уже лишним: я и так пребывал навеселе из-за своеобразного «ужина», разделенного с двумя подвыпившими девицами легкого поведения. Скорее всего, очнувшись, они с трудом припомнят щедрого ночного клиента. Свое же плохое самочувствие ночные бабочки смогут списать на три опустошенные бутылки крепленого красного вина, намеренно оставленные мной  возле ножек кровати в комнате мотеля...
Открыв окно, я сел на подоконник и, закинув голову, уставился в звездное небо. Хмель явно не шел мне на пользу: именно в подобные минуты задурманенное сознание посещала мысль о самоубийстве. Правда, это не являлось желанием, нет! Скорее − чувством ответственности. Тот мечтательный юноша, который был когда-то хозяином сего тела, восставал на короткие мгновения из пучины забвения и ужасался, видя всю подноготную этой ненормальной действительности.
Но теперь появилось нечто, державшее меня на краю сильнее инстинктивной жажды жизни. Невидимые оковы были тем тихим дыханием, что я улавливал даже через кухонную стенку. Отчаянье в душе постепенно уступало место удивлению:
«Почему… почему именно она?»
 
Глава 6
 
Передо мной раскинулся Берлин. Старый, добрый Берлин, не знающий разрушений и разгрома войны. Зеленые тихие улочки спокойно соседствовали с монументальной архитектурой, презиравшей само время. Темные воды Шпрее неспешно вели разговор с легким ветерком, что, играя, пытался срывать миниатюрные шляпки с аккуратных головок фрейлин, гулявших по набережной.
Я бесцельно шагал по мостовой, улыбаясь какой-то своей неведомой радости. Солнечные блики, отбиваясь от воды, превращались в россыпи призрачных драгоценных камней, слегка слепивших глаза. Звенящий воздух наполнял грудь первозданной легкостью и нетерпением. Где же Ева? Так хочется поделиться с ней этой красотой! Но внезапно я понял, что опоздал: иллюзия испарилась, и ад открыл свои врата...
Казалось, прошло лишь мгновение, а все кругом посерело от пепла и дыма. Кое-где огонь еще долизывал фасады зданий. К тому же становилось нестерпимо жарко, и я запоздало понял, почему: пламя неуклонно превращало мое тело в факел. Оно уже обволакивало руки и лицо, уничтожало одежду, а вместе с ней, и остатки надежды. С невероятной силой я сдерживал готовый вырваться наружу стон, полный нечеловеческой боли и отчаянья.
«Иштван», – раздался где-то сверху нежный голос. Он был полон беспокойства и, почему-то, жалости. Я посмотрел на темное от смога небо в надежде увидеть светлого ангела, сжалившегося над обреченным грешником. Но все усилия были тщетны: казалось, та чернота, что отпустила на время мое сердце из своих цепких когтей, решила поглотить взамен весь мир.
– Иштван! Что случилось? Вам плохо?
Реальность ворвалась в мое сознание яркой вспышкой. Правда, боль не ушла вместе с красочным кошмаром, и до меня наконец-то дошло…
– Задерни шторы! – прохрипел я и с трудом поднялся на ноги, пытаясь как можно быстрее убраться с потока солнечного света, что широкой полосой падал на мою импровизированную постель.
С трудом доковыляв до ванной комнаты, я включил холодный душ и шагнул в спасительную прохладу, как был − в одежде, в которой накануне завалился спать, забывшись в пьяном угаре. Боль постепенно стала утихать, но на моей коже все еще остались многочисленные воспаленные пятна ожогов. Стиснув зубы, я стянул мокрую безрукавку, слишком тонкую, чтобы полностью уберечь тело от недавнего действия ультрафиолета. С джинсами дело обстояло получше: плотная ткань была более надежной защитой, но это не очень-то успокаивало. Мои злость и раздражение из-за запоздалого пробуждения уже успели перерасти в агрессию, что искала выход. После того, как от удара кулака в стенку на пол посыпались осколки кафеля, стало немного легче. Еще больше полегчало от новой боли, возникшей на месте, где клыки вонзились в собственную руку. Подобный метод укрощения невыносимой жажды крови был довольно действенным, правда, если не пробегать к нему слишком часто.
Наконец, критически осмотрев себя в зеркало, я вздохнул и накинул на плечи халат – единственную сухую тряпку, имеющуюся под рукой. Ворсистая ткань впитала запах девушки, и он немного меня отрезвил, заставив осознать возможные последствия случившегося. Слишком много ошибок, слишком много недосказанности... Это может вызвать ненужные догадки. Что тогда делать? Как должен, или... Или уступить собственной слабости, наплевав на негласные законы существования рода и собственную безопасность?
Когда я вышел из ванной, в комнате царил привычный полумрак. Перепуганная Даша сидела на диване, поджав под себя ноги. Широко распахнутые глаза смотрели прямо на меня.
«О чем ты думаешь, человеческое дитя? Почему не убежала, пока была такая возможность? И скажи, ради всего святого, отчего мне так тяжело тебе врать?!»
Сев в кресло, я вздохнул и, как можно спокойнее, изрек:
– Это аллергия. Мне нельзя быть под прямыми солнечными лучами даже короткий промежуток времени.
Милое личико как-то сразу просветлело, но потом его накрыла тень вины. Невероятная догадка легко рассыпалась от вероятности лжи. Ну, конечно же, аллергия! Сколько их, этих аллергий, на свете! Разве разберешься во всех на свете болячках? Осталось только пожалеть несчастного...
– Простите! Я не знала, да и вы не говорили. Я просто хотела полюбоваться на отличную погоду и проветрить комнату.
– Ты, вижу, уже чувствуешь себя хорошо, раз решила совершить подобный утренний променад?
– Да, спасибо. Я даже думаю, что эти ваши уколы необязательны.
– Напрасно.
– Что, «напрасно»?
– Напрасно ты так думаешь, − я, обрадовавшись смене темы, встал, достал с полки лекарства и, обхватив ампулу пальцами, вскрыл ее одним быстрым четким движением.
– Да? Облом... А как ваша аллергия? Лечится?
– Нет.
– Точно?
– Да. Ты опять тянешь время. Давай разворачивайся, это уже будет последний.
Немного полежав после укола, Даша отправилась на кухню. Ее проснувшийся аппетит также был хорошим признаком – скоро одной проблемой станет меньше. Оставалось только решить, что же делать с остальными...
– Вы овсяную кашу будете?
Клич с другого конца квартиры отвлек меня от невеселых размышлений.
– Нет.
Она заглянула в комнату:
– Почему?
– Я на диете.
– Первый раз слышу о диете, которая исключает овсянку... А что вам можно?
Я обреченно посмотрел на свою слегка занемевшую руку и устало поднялся с кресла.
«Да, глупый слоненок, лучше тебе не знать, что кушает за обедом  крокодил...»
Боль сжимала голову стальными клещами, напоминая о ночном времяпрепровождении. Пройдя на кухню, я открыл холодильник и извлек из недр рокочущей адской машины, холодный пакет Дашиного йогурта. Ощущая на себе удивленный взгляд, я приложил его к пульсирующему лбу и сел на табурет возле стола. Пустота, что открылась моему взору где-то между плитой и умывальником была подобна нирване перед медитирующем буддистом. Но насладиться покоем мне, похоже, было не суждено:
– Вы вообще завтракать будете?
«Спасибо, я уже...»
– Отстань! Сама уплетай свою лошадиную кашу.
– Это не лошадиная каша, а завтрак аристократа!
– Ага, в Англии. А я немец. Улавливаешь разницу?
Даша прищурила глаза и, как истинная женщина, заявила:
– Хотите знать мое мнение? Пить надо меньше!
«Ну вот, дожил: какая-то шмакадявка учит меня жизни на белом свете! Если я перестану пить, то придется помирать, а меня-то и похоронить некому, да и негде...»
– Не зарывайся!
– А вы не грубите!
С трудом сдерживая рычание, я отвернулся к окну. Оно, в отличие от того, что было в комнате, выходило на север, а не на восток. Удивительно, но погода на улице по прошествии часа неузнаваемо изменилась: лохматые тучи почти затянули небо, спрятав солнечный диск за своим плотным покрывалом.
«Вот и отлично!»
 
Глава 7
 
Работа над статьей продвигалась черепашьим шагом. И хотя головная боль от похмелья почти прошла, непослушные мысли все время уходили от заданной темы, возвращаясь к девушке, которая осталась на кухне в знак протеста против моей грубости. Подобная перепалка, лишенная агрессии, но переполненная почти физически ощутимым напряжением, свидетельствовала о том, что расстояние между нами неуклонно сокращается, и к чему это приведет – одному небу известно. По всему было видно, что возникшая ситуация, усложняясь с каждым днем, требовала немедленных решительных действий. Но душевных и моральных сил на них почему-то не имелось, как, впрочем, и особого желания...
Тихие шаги вернули меня к действительности:
– Иштван, извините... Сама не знаю, что на меня нашло. Не мое это дело, как вы проводите свое время.
Не поднимая головы, я равнодушно ответил:
– Да, не твое – ты совершенно права.
Молчание, повисшее между нами, было красноречивее слов. Первой не выдержала Даша:
– Можно мне сегодня прогуляться?
«И причем здесь я?»
– Не можно, а нужно.
– А вы со мной пойдете?
– Нет.
– Почему?
Я вздохнул и на мгновение прикрыл глаза от усталости:
– Знаешь, я только что припомнил: тебе, кроме всего прочего, нужно и в школе показаться. Ты не находишь?
– Нет.
Пришла моя пора задать ее любимый вопрос:
– Почему?
– Потому, что сегодня суббота!
«Да неужели? А мне-то, дураку, вначале показалось, что пришел Судный День».
– Суббота… И как я сразу не сообразил?
Даша многозначительно на меня посмотрела, в уме, видимо, повторяя свою коронную фразу: «Пить надо меньше», − потом радостно улыбнулась и провозгласила:
– А у меня сегодня День рождения!
– Поздравляю. И сколько же нам стукнуло? – спросил я, заранее зная ответ.
Она смутилась, но все же призналась:
– Шестнадцать.
– Кажется, ты говорила о том, что тебе уже шестнадцать? – дразнить ее оказалось довольно приятно.
– Я сказала «почти»...
– Ну, конечно!
Девушка обижено отвернулась:
– Вам кто-нибудь говорил, что вы несносны?
– О, многие!
– Но вы выводы из нравоучений, конечно же, не делаете, верно?
– Абсолютно.
Наблюдая за юным нахохлившимся созданием, я, помимо желания, улыбнулся. Уже более полувека мне каждый год приходилось отмечать свой возраст, как сухую констатацию факта. Но ей, похоже, подобное событие было важно...
– Ты поела?
– Да.
– Знаешь, а я передумал. Пожалуй, немного прогуляюсь с тобой. Но сперва, покажи-ка то, над чем трудишься уже несколько дней. Искусству нужны почитатели.
– Но… я еще не закончила... И… и это личное!
– Прости, но я не думаю, что моя физиономия – это только твое личное дело.
Даша возмущенно фыркнула:
– Вы подглядывали!
– В этом нет надобности. Но если бы ты столько времени таращилась не на меня, а, например, на вон тот графин, то, готов поспорить, у тебя был бы уже готов чудный натюрморт. Так дашь посмотреть?
– Нет!
И опять, ставшее слишком привычное с моей стороны:
– Почему?
– Не люблю критику.
– А кто ж ее любит?
– Все равно – нет!
Я хитро прищурился:
– Ладно. Но я предупреждаю, что отомщу.
– Каким, это интересно, способом?
– Допустим, что не ты одна умеешь держать в руках карандаш...
Устроившись в кресле поудобнее, я положил на колени поверх нескольких журналов белый лист  и принялся за набросок. Несколько отвыкшие пальцы, направляя мягкий грифель, зажили своей собственной жизнью. Линии, плавно изгибаясь, быстро приобретали черты задумчивой девочки с грустными глазами.
– Не вертись. Я давно не рисовал, потому растерял почти все навыки.
– А долго еще?
– Нет.
Она вздохнула, но послушно замерла, подняв голову несколько выше, чем следовало. Хотя это уже не играло роли, ведь в рисунке осталось проработать лишь мелкие детали и наложить последние штрихи. Ловя себя на том, что изгиб тонкой открытой шеи задерживает мое внимание гораздо дольше, чем следовало, я поспешил закончить работу.
– Держи – это подарок.
Взяв протянутый лист, она простонала:
– Это не подарок! Это нокдаун для моего самолюбия!
– Не драматизируй.
– Нет, честно! Мне так далеко до вас, как до луны... Хотя нет – еще дальше! А я ведь пять лет ходила на рисование в дом творчества. Даже победила в нескольких конкурсах... А тут, такой облом – заезжий патологоанатом с замашками журналиста и художника заткнул меня за пояс в два счета!
«Просто я, крошка, годиков этак двадцать назад, от нечего делать, убивал время в Парижской академии искусств... Но зачем тебе это знать?»
– Может, покажешь, наконец, свое творение?
– Нет. Не хочу позора!
– Трусиха.
– Я не слышу!
– Обманщица.
− Я глухая, как тетеря!
Довольно засмеявшись, она приколола свой портрет к обоям на стене и отошла, слегка наклонив голову:
– Красиво...
– Да, ты действительно красива.
Даша покраснела и посмотрела на меня из-под лба :
– Вы и вправду так считаете?
– Я просто констатирую факт – ничего личного.
– Ах... ну да. Гм… вы, кажется, согласились прогуляться?
– Ага.
– Это ваше «ага»! Иностранцы просто не могут так говорить. Колитесь!
– Мой тебя не понимать.
– Да бросьте! В какой шпионской школе вас готовили?
– Шпионской школе? Да-а-а, телевиденье – страшная вещь!
– И все же?
– У меня была няня. Простая русская иммигрантка. Она любила баловать шаловливого непоседу-мальчишку, а он, в свою очередь, любил слушать на ночь сказки, пусть и на неродном языке.
– Няня? Сказки? В каком веке вы родились?
– Как ни странно, но в ХХ. Правда, тебе – ребенку Перестройки, этого не понять.
Даша метнула в меня глазами молнии, пулей вылетела из комнаты и через секунду зашуршала курткой в прихожей.
– Я готова! – торжественно провозгласила она на всю квартиру.
Обреченно вздохнув, я встал с кресла и неспешно направился к шкафу.
– А куда мы пойдем?
Она, как нетерпеливый жеребенок, уже топталась в дверном проеме комнаты. Похоже, то, что я переодеваюсь, девчонку уже смущало мало.
Застегнув рубашку на груди, я хмуро бросил:
– Не пойдем, а поедем.
– На мотоцикле?! Ух, ты! Так, все же, куда?
– Куда захочешь. У тебя сегодня День рождения.
– А можно в кинотеатр?
– Зрелищ захотелось?
– Да уж. Ведь от вашего Бодлера у меня скоро начнется депресуха.
– Ну что же, остается надеяться, что искусство плебеев тебя спасет.
 
Глава 8
 
От дома до гаража было метров сто – не более. Небо, укутанное в тучи, равнодушно взирало на сей бренный мир и на нас, в том числе. К сожалению, это нельзя было сказать о двух старушках, которые бессменно несли караул возле подъезда. Они засекли нас уже во второй раз вместе, а потому несказанно обрадовались предстоящей теме для разговоров. Душещипательная фраза о моральном облике современной молодежи в их исполнении была затерта до дыр и бесполезна во всех смыслах: вряд ли кто-нибудь, включая самих блюстительниц морали, проникся ее истинным содержанием. Даша, невольно вздрогнув, покраснела и скосила на меня глаза. Но я даже не моргнул, делая вид, что немного глуховат от рождения, и молча достал ключи, приближаясь к цели нашего путешествия.
– Класс! – высшая похвала в исполнении восхищенной девушки относилась к черному хромированному мотоциклу Harley-Davidson семейства Dyna Glide, одиноко стоявшему в своем тесном временном пристанище. Вывести его из гаража и закрыть ржавые двери представлялось  для меня делом минуты. Мотоцикл, правда, был немного помят, да и тяжеловат в сравнении с современными молниеносными «японцами». Зато его ходовая, любовно перебранная мной до последней гайки, находилась в идеальном состоянии, а сама модель являлась, действительно, динамичной и удобной среди ряда громоздких монстров этого раскрученного американского бренда.
– Он настоящий?! Настоящий Харлей?!
– Нет. Игрушечный. На, одень, – протянув ей шлем, а себе достав из внутреннего кармана солнцезащитные очки, я повернул ключ в замке зажигания и нажал стартер. Четырехтактный двигатель в ответ низко зарычал, предчувствуя свободу.
Даша несколько мгновений топталась в нерешительности, потом набралась храбрости и уселась за моей спиной, не забыв при этом проорать на самое ухо:
– А вас часто штрафуют? Вот мой батя, например, вечно попадал на ровном месте.
Я мотнул головой и криво усмехнулся. Номера, красовавшиеся с недавних пор на мотоцикле, были из того буквенно-цифрового ряда, что напрочь отбивал у блюстителей правопорядка желание связываться с их владельцем.
Довольно тихая, как по мне, езда оказалась слишком волнующей для девчонки, забывавшей, кажется, через раз дышать. Ее сердце стучало с такой силой, что колоколом отзывалось в моих ушах, немного отвлекая от дороги. Тепло хрупкого тела слегка согревало спину, порождая неуместные образы и вопрос, уже ставший риторическим: «И на кой мне все это надо?».
Добравшись до кинотеатра, мы оставили мотоцикл на стоянке и отправились изучать ассортимент современной киноиндустрии посредством миловидной кассирши, бойко тараторившей через распахнутое окошко. Когда выбор был сделан, а выбирала именно Даша, у нас осталось почти три часа свободного времени до начала сеанса. За пешую прогулку по округе голосование прошло единогласно. Позднее, вспоминая этот хмурый день, я с грустью понимал, что именно тогда начал сдавать свои оборонительные позиции, одурманенный призрачностью наших, почти «нормальных» взаимоотношений. Всему виной была, быть может, ее доверчивость, или моя неуместная слабость, или весенний Киев, что наперекор времени и оковам цивилизации, беззвучно кричал молодыми зелеными побегами о своем желании жить, а не существовать...
Ох, этот старинный замученный человеческим пренебрежением прекрасный город! Столетние, покрытые смогом неповторимые здания в соседстве с типичными совдеповскими проектами и сумасшедшими детищами современных архитекторов. Тихие улочки, выложенные отполированным годами булыжником, который еще видел далекие звезды, скрытые сегодня смогом, а рядом – шумные перегруженные магистрали. А каштаны! Ни один город Европы не имеет в мае такого неудержимого подвенечного наряда. Жаль, сейчас соцветия только в предвкушении своего величия: рано, еще слишком рано...
Идя неспешно по тротуару, я вдруг с удивлением ощутил тепло ее ладони. Тонкие пальчики несмело сжимали ледяной холод моей руки. Жест многообещающий… Вот только, зачем? Серо-голубые глаза в немом вопросе встретились с моими: «Можно?».
«Как пожелаешь, девочка... Это твое решение».
Проведя большим пальцем по нежной коже тыльной стороны тонкой ладошки, я прикрыл глаза и глубоко вдохнул воздух.
– Не замерзла?
– Нет. А вот вы – наверняка.
– Это ничего...
Она неожиданно остановилась, слегка повернула мою ладонь и поднесла к своему лицу. Опешив от такого жеста, я не отдернул вовремя руку, а потому с замиранием сердца почувствовал волну жгучего животрепещущего дыхания... ее дыхания.
– Оставь – это не поможет.
Даша лукаво прищурилась:
– А я все равно попробую вас разморозить.
«Знала бы ты правду...»
– Глупая.
– Почему сразу «глупая»?
– Потому, что желаешь невозможного.
Надув от незаслуженной обиды губки, девчонка поспешила вперед, но злиться подолгу она явно не умела. Вернее, еще не научилась.
– Ой, смотрите! Там за поворотом виднеется «Дом с химерами». Другого такого нет! Жалко, ободран немного, да и так – жуть порядочная!  Бытует такая легенда: дочь архитектора утопилась в Днепре, то ли из-за несчастной любви, то ли из-за семейной ссоры. В память о ней немного «поехавший крышей» отец построил эту махину, изукрасив ее разными страшилищами из водяной бездны.
– Да уж, строительство на обрыве – еще то безумство, но должен развенчать твою романтическую историю. Скорее всего, дом стал результатом пари автора, кажется – Городецкого, с другими архитекторами, утверждавшими, что на таком месте строить невозможно. Или это было своеобразной рекламной акцией нового, на те времена, строительного материала – железобетона. Тем не менее, несмотря на все мрачные прогнозы, сей шедевр стоит уже почти сто лет.
– И все-то вы знаете.
– Не все, но порядком. А кое-что и забыть бы рад, да не выходит.
Даша минуту стояла, внимательно изучая фасад здания, что катастрофически нуждался в реконструкции:
– Значит, все упиралось в деньги?
– Кто его знает? Почти все и всегда упирается в деньги, или самодурство, или сек... Да, впрочем, не важно.
– Гм... А как же любовь?
– Прости, забыл включить в перечень! Хотя она лишает разума порой быстрее, чем золотая лихорадка.
– Какой вы, однако, циник...
– Я – не циник, а реалист. К тому же умудренный опытом.
– Неужели вы никого не любили?
– ...
– Иштван, почему вы молчите? Я права, признайтесь.
– Нет... Когда-то я любил... Но не смог уберечь... Слепота блаженства оказалась причиной утерянного времени. А ведь их можно было спасти... можно было хотя бы попытаться, бросив все и тайно уехав. Но я, глупец, медлил, напрасно надеясь на помощь семьи, боясь хаоса реальности за пределами привычного мира. И за свою трусость заплатил сполна. Заплатил всем, чем дорожил, даже собственной душой...
– Ох, что-то не понимаю...
– А ведь и не нужно ничего понимать, Даша. Все, что прошло – прах... Знаешь, что-то на меня этот киевский вариант Нотр-Дама навивает неуемную тоску. Пошли лучше к Мариинскому дворцу: там чудесная архитектура и цветущий парк.
– Далековато… как бы не опоздать на фильм.
– Я знаю короткую дорогу, не бойся. Вон видишь − там проход между домами.
– Вы – иностранец, ориентируетесь здесь лучше меня – коренной киевлянки! Как это возможно?
– Очень просто: я предпочитаю часто прогуливаться пешком.
– Точно! В темное время суток. Ха! Да вы, Иштван, или очень легкомысленный, или очень опасный человек!
Она с озорной улыбкой заглянула мне в глаза.
«Смотри, доиграешься, милая!»
– Даже, если и так: и скорее второе, чем первое – это что-то меняет? Ответь мне, только честно!
Даша мгновенно потухла, как задутый дерзким ветром праздничный китайский фонарик. Потом посмотрела куда-то вдаль и прошептала:
– Наверное, нет...
Впрочем, через мгновение, гордо вскинув подбородок, девушка с вызовом добавила:
– Напрасно стараетесь – я не боюсь вас. Нисколечко! Вместо того, чтобы напускать туману, рассказали бы все, как есть.
– Зачем?
– Горькая правда всегда лучше  сладкой лжи.
«Бедное, наивное дитя!»
И откуда ты набралась подобной дури, позволь спросить?
– Оттуда же, откуда вы – высокомерности!
Вот так мы и бродили по местным достопримечательностям, занятые не так их осмотром, как подтруниванием друг над другом, поэтому в конечном итоге едва успели на свой сеанс. Устроившись в полупустом зале на указанные в билете места и проигнорировав недовольные бормотания соседей, каждый из нас вздохнул: Даша – облегченно, ведь она порядком устала, я же – обреченно, предвкушая обременительное пребывание в замкнутом пространстве рядом с пусть и небольшим, но скоплением народа. Чтобы хоть немного отвлечься, мне в конце концов пришлось уставиться на свою спутницу, ведь наигранный мир выдуманной реальности меня всегда волновал мало (в юности, каюсь, даже заснул один раз в оперетте). Девушка же с нетерпением взирала на громадный экран, по которому уже бежали заглавные титры какой-то голливудской кинокомедии.
Спустя некоторое время я вдруг осознал, что заворожено ловлю ее смех... Маленькие ямочки на округлых щеках ей необычайно шли, делая похожей на озорного эльфа. Слегка растрепанные ветром распущенные волосы также дополняли этот образ. Где-то через час выражение на ее лице несколько изменилось: веселье уступило место смущению. Подняв глаза на экран, я с трудом подавил в себе желание придушить словоохотливую кассиршу, уверявшую, что фильм молодежный без «кровищи и разврата». Ведь если широкоформатное изображение почти обнаженной пары, увлеченно занятой вполне понятным занятием нынче не считается развратом, то я безнадежно отстал от культурного развития цивилизации.
Наконец сцена поменялась, но облегчения это не принесло. Никакого. Дождавшись конца сеанса, я молча подал Даше руку и быстро повел ее к выходу из зала.
– Вам фильм понравился?
«Это, милая, вопрос на засыпку».
– Вообще-то я в своих предпочтениях далек от кинематографа.
– А мне понравился, хоть и глупый немного! Ох, давно я так не смеялась.
Бросив на выглянувшую из окошка кассиршу убийственный взгляд, я открыл входную дверь, пропуская девушку вперед. «Харлей», ожидавший нас на стоянке, взревел от моего бешенства. В ответ, где-то на востоке зарокотал гром.
– Все! Домой! Культурная программа нынче окончена.
Путь назад занял меньше времени, поскольку, пытаясь успокоиться и надеясь ускользнуть от дождя, я гнал мотоцикл на довольно приличной скорости. Первое мое стремление увенчалось успехом, второе − не очень: большие теплые капли дождя, встретившие нас почти возле самого дома, через пару минут превратились в настоящий ливень, накрывший город с головой.
Когда разогретый и не успевший промокнуть «Харлей» был поставлен в гараж, мы, выждав краткосрочное затишье, направились к подъезду: я – неспешно, Даша – бегом, перескакивая на ходу через небольшие лужицы. Вездесущие старушки, до сих пор болтавшие, но уже не на лавочке, а под козырьком,  встретили нас с такой неподдельной радостью, словно долгожданных знакомых. Их упоительная тирада была продолжением предыдущей с той небольшой разницей, что на сей раз больше внимания было обращено не к эфемерному обобщенному понятию «молодежь», а непосредственно к моей скромной персоне, как прямому источнику всевозможных пороков. И где только эти, с позволения сказать, дамы далеко уж даже не бальзаковского возраста, понахватались подобных «терминов»?
− И чего они пристали? Клуши нафталиновые! − праведно возроптала Даша, пока жала на кнопку вызова лифта.
Я не стал ей говорить, что мой своеобразный режим дня уже давно успел стать поводом для неустанного обсуждения между этими престарелыми оплотами «народного дозора». Появление юной девушки просто стало поводом для того, чтобы все мыслимые и немыслимые подозрения обрели наконец-то свою фонетическую форму.
«Да, определенно нужно сматываться отсюда… и поскорее».
Войдя в квартиру, Даша устало стянула с плеч влажную куртку и с грустью уставилась на свои замызганные  джинсы:
− Где ж это я их так?.. Лужи, да?
В ответ я вздохнул и открыл дверцы шкафа, осознавая, что скоро весь мой немногочисленный гардероб перекочует к девушке следом за тапочками и фланелевой рубашкой, что служила ей уже некоторое время ночной сорочкой.
− Вот, держи и переоденься. А то все наше с тобой лечение после такой поездки придется начинать с нуля.
Она неуверенно взяла из моих рук уже знакомый махровый халат и благодарно улыбнулась:
− Спасибо… Вы простите, пожалуйста, что со мной столько возни выходит. Понимаю, что злоупотребляю вашим временем и ставлю в неудобное положение...
– Ничего, времени у меня пока что предостаточно, да и с этой квартиры я очень скоро собираюсь съезжать.
– Ой, правда? Значит… мне нужно будет вернуться домой?
− Тебе было бы разумнее всего вернуться домой.
– Ну…да. Хотя, и не очень-то хочется. Вернее − совсем не хочется. Скажите, а можно будет, нам как-нибудь встретиться… потом?
– Зачем?
Она дернулась, как от пощечины:
– Я вам надоела, да?
– Нет.
– Тогда почему мы не можем встречаться?
– «Встречаться»? Разъясни мне, пожалуйста, что ты подразумеваешь под этим словом.
Даша покраснела до корней волос и закусила нижнюю губу.
«Понятно».
– Пойми, я тебе не подхожу – и это еще мягко сказано. А сейчас, извини, но мне нужно идти.
– Так ведь на улице ливень... К тому же скоро стемнеет!
– Тем лучше.
– Я подожду вас.
– Не стоит, давай ужинай и ложись спать.
Этот странный день выбил меня из привычной колеи, посему вечерняя охота под проливным дождем оказалась безрезультатной. Когда поздно ночью, насквозь промокший, я переступил порог своей конуры, то на мгновение окаменел. Струйки воды медленно стекали по полам плаща, образуя маленькие лужицы возле неожиданно отяжелевших ног, дыхание предательски сбилось, а в глазах слегка потемнело. Дрожа далеко не от холода, я стянул с себя мокрую одежду и прислонился лбом к дверному косяку заветной комнаты...
«А, пропади все пропадом!»
 
Глава 9
 
Теплая вода водопадом стекала по плечам, расслабляя напряженные мышцы. Мало задумываясь над тем, что творю, я в который раз вонзил клыки в собственную руку. Лишь после нескольких глотков пришла запоздалая мысль о кривой дорожке, на которой меня угораздило оказаться помимо собственной воли. Еще немного, и я или замучаю себя до полусмерти подобными экзекуциями, или слечу с катушек. А тогда…
« Лучше об этом не думать».
Открыв дверь ванной комнаты, я, к своему удивлению, лицом к лицу столкнулся с Дашей. Девушка стояла молча, явно чем-то обеспокоивая. Проклиная, на чем свет стоит, собственную беспечность и только что выкуренную сигарету, я процедил сквозь зубы:
– Бессонница, похоже, заразна. Сочувствую.
Она никак не отреагировала на сию жалкую попытку сострить, лишь несмело взяла мою руку и немного развернула внутренней стороной к себе. Я, отчетливо помня волны трепетного дыхания на своей коже прошедшим днем, заворожено поддался воле ее слабых ладоней. Как оказалось – напрасно.
– Почему?
В ее вопросе было столько боли и отчаянья, что в моей груди все застыло.
«Спокойнее».
– Я как-то не улавливаю темы нашего разговора.
– Почему вы это делаете?
– Что делаю, позволь просить?
– Это! − и Даша кивком головы указала на мою руку.
Я резким движением сбросил обруч тонких ладошек с запястья и молча прошел на кухню:
– Иди спать.
– Я проснулась от шума воды. Но вы уходите от вопроса, причем, в буквальном смысле!
«Ох, ну зачем тебе все это? Нет, иначе,–  зачет мне все это?!»
– Я не ухожу от вопроса, просто не понимаю его сути.
– Все вы прекрасно понимаете!
Застыв на месте в объятьях темноты, я глубоко вздохнул и, спрятав судорожный оскал, обернулся. Картина, представшая перед моим помутившимся взором, несколько приглушила волну вспыхнувшей ярости.
Даша стояла все на том же месте, освещенная слабым пятном бокового света, лившегося с ванной комнаты. Моя рубашка доходила ей до середины бедра, открывая взору стройные ножки. Широкий, расстегнутый ворот обнажал яремную впадину, возле которой, немного сбившись, струилась цепочка из серебра. Я знал, что за мягкой тканью находится и подвеска – маленький крестик с оттиском незыблемой просьбы: «Спаси и сохрани».
«Спасет ли? Сохранит ли? Ох, Даша, Даша...»
Словно почувствовав мой взгляд, девушка залилась румянцем. Впрочем, решительности ей это не поубавило, разве что чуть-чуть. Зато я смекнул развить безопасную для себя тему. Вернее – почти безопасную:
– Тебе не кажется, что разгуливать в подобном виде перед почти обнаженным мужчиной не совсем разумно?
На мне в ту минуту, действительно, из одежды было только полотенце. Халат, чинно висевший в ванной и насквозь пропитанный запахом сего юного создания, одевать было уже слишком рискованно, да и вообще − не привык я к подобным тряпкам.
Даша упрямо вздернула подбородок:
– Не нужно меня пугать! Эта ваша привычка уже порядком меня достала.
«Так я же не пугаю, а предупреждаю».
– Что ты хочешь?!
– Ответа.
– Какого?!
– На какой дряни вы сидите?
Вначале я онемел, полностью сбитый с толку, ведь в ту минуту не сидел, а стоял, сложив руки на груди. Потом пришла запоздалая мысль, что девчонка из-за своих жизненных невзгод немного повредилась в уме, и подобный вопрос был весьма тревожным сигналом.
– Прости?
– У вас все руки исколоты.
Ах, вот оно что! Она подумала, что я наркоман и просто хочет провести воспитательную беседу, дабы наставить меня на путь истинный!
«Ну, малышка, раз ты так хочешь...»
– Ты просто поразительно наблюдательна! Но не стоит беспокоиться обо мне. Поверь!
– Вы плохо закончите, – это было скорее не предупреждение с ее стороны, а констатация факта. Притом повторная.
– Кто бы сомневался... –  пробормотал я и опять подошел к ней вплотную, – Почему это тебя так волнует?
– Потому... потому что вы один из немногих, кто отнесся ко мне по-человечески.
Голос девушки был уже очень тихим, полным недетской горечи. Вдруг ее глаза остановились на моей обнаженной груди, испещренной чередой шрамов:
– Это вы из-за этого, да? Сильные обезболивающие, я слышала, вызывают привыкание...
Почти бессознательно она притронулась нежными пальчиками к печатям ужасов прошлых лет. Электрический разряд пробежал по моей коже, мышцы, сведенные легкой судорогой от сладостной муки, непроизвольно сжались, глаза, затуманенные нежданной страстью, отреклись от этого перевернутого мира, где мы несовместимы. Уловив мое состояние, Даша испуганно отдернула руку.
«Поздно, ты мой хрупкий, нежный мотылек! Нельзя касаться пламени, даже мимолетно…если не хочешь, конечно, сгореть».
В порыве безумия – результата длительного как физического, так и эмоционального голода, я резко привлек ее к себе. Зарыться пальцами в густых, длинных прядях, впитывая их сокровенное тепло, было так легко, так просто... Мягкие, полураскрытые от изумления уста стали на мгновение сладостнее и желаннее чем колдовская отрава ее крови. Прошла, казалось, вечность с того момента, когда я испытывал нечто подобное, но каждая клеточка напряженного тела вспомнила давно забытую симфонию воссоединения за доли секунды. Прижимая к себе тонкую, словно веточка, девушку, я судорожно выдыхал беззвучный стон наслаждения и, в обмен, пил аромат ее дыхания... Забыть все... Раствориться до остатка в вечности этих невозможных секунд... Только бы не видеть обескураженных наивных глаз, только бы не слышать укоризненного шепота прошлого: «А я-то и не целовалась по-настоящему никогда...»
Наконец, словно издеваясь, демон проснулся и с небывалой силой потребовал свою бесовскую дань. Пока не стало слишком поздно, наперекор безумному желанию, равному почти физической боли, мне пришлось оторваться от Даши:
– Прости... Я не должен был... Ох! Иди же спать, в конце-то концов!
Ни жива, ни мертва, она подняла на меня взгляд, которого я так опасался.
« Да-а-а… Только начало казаться, что пасть ниже уж некуда, как на горизонте замаячили новые перспективы. Идиот! Зачем?! Она еще дитя! Невинное дитя... Будь я проклят!»
Сцепив зубы с такой силой, что заболели челюсти, я отошел в спасительную темноту. Даша, помедлив немного, вздохнула и отправилась в комнату. Через пару минут до меня донесся скрип старых диванных пружин под тяжестью ее тела.
«Вдох – выдох. Еще раз... Вот так. Главное – не думать о ней, о тепле податливых губ, изгибе белой шеи... Проклятие! Как же теперь об этом не думать, не мечтать, не желать?!»
Через полчаса, когда мы, лежа каждый в своей постели, безрезультатно пытались уснуть, она первой нарушила ночную тишину:
– Иштван, вы… ты спишь?
«Если бы!»
– Нет.
– Я не обижаюсь за... ну в общем... я сама этого хотела… честно. Ведь ты... ты мне нравишься… как никто и никогда… Скажи, может все же попробуешь вылечиться, а? Сейчас разные клиники есть, кодировки там всякие…
– Нет.
– Почему?! Это же глупо! Неужели наркотик стоит того, чтобы гробить из-за него свою жизнь?
– С того, на чем я «сижу» соскочить невозможно. Спи же, ради всего святого!
 
Глава 10
 
В ту ночь забылся я только под утро, и то ненадолго: удары собственного сердца вырвали меня из сладкого дурмана полусна-полубреда буквально через час. Горло саднило от жажды, а по телу блуждал сладостный огонь, от которого немели кончики пальцев.
«Эти сны меня когда-нибудь доконают!»
Та, чей образ был всему виной, мирно спала, вольно раскинувшись среди белого облака постели. Водопад ее волос змеями опутывал подушку, а из-под одеяла выглядывала голая коленка, будоража мое болезненное воображение.
Чтоб хоть как-то скинуть напряжение, я, несмотря на слабость от голода, принялся за физические упражнения и, увлеченный процессом, прозевал момент ее пробуждения. Запоздало наткнувшись на удивленный взгляд серо-голубых глаз, прохрипел:
– С добрым утром.
– С добрым... А вы, случайно, в олимпийскую сборную не входили, а то я, пытаясь сосчитать количество ваших отжиманий, сбилась в районе 268?
– Нет.
– Интересно, почему?
– Медкомиссию не прошел.
– И почему меня это не удивляет?
– Ума не приложу. И, кажется, сегодня ночью кто-то перешел со мной на «ты».
– Ага, что-то припоминаю… − Даша встала с дивана и подошла ко мне: – Знаешь, я тут подумала и решила, что… что никуда не уйду. Если, конечно, не прогонишь.
– Ты делаешь ошибку.
– Ну, и пускай.
– Я плохой… человек.
– Видала и похуже.
Опустив голову, я обреченно выдохнул:
– Ты ничего обо мне не знаешь!
Она спокойно сложила руки на груди и с вызовом вскинула подбородок:
– Ничего, узнаю.
– И в ужасе убежишь...
– Даже не надейся!
Минуту мы стояли друг напротив друга, словно соперники перед поединком. Не выдержав ее близости, я отступил на шаг:
– Мы слишком разные и это все погубит.
– Можно попытаться... Лично я ничего не теряю.
– Это не так. Ты можешь потерять по моей вине все… даже свою жизнь.
– Я рискну. В конце концов, это, действительно − моя жизнь.
Поняв, что сдаю позиции, я решил сделать ход конем:
– Ты не находишь, что я для тебя слишком стар?
– Нет. Тебе где-то 25 − 30 − не больше, – она поднесла руку к моей небритой щеке, − разве это так уж много?
Отзываясь всем естеством на ее несмелую ласку, я на миг закрыл глаза и нырнул в мелодичный поток желанного голоса. Даша же продолжала излагать свои наблюдения:
– Лицо молодое, но какое-то застывшее, словно маска... Поэтому часто трудно понять, о чем ты думаешь. А глаза – бездонные колодцы, полные то шального огня, то векового льда... Совру, если скажу, что они меня не пугают… иногда.
Я улыбнулся ее наблюдательности:
«Глаза – зеркало души, маленькая».
– Ты умен, по-моему, даже слишком: вечно боюсь ляпнуть какую-нибудь беспросветную глупость. Ты добрый. И не хмурься, я говорю, то, что чувствую. А еще – сильный. Очень. Хотя, по виду, не скажешь. Иногда – непонятный. Иногда – грустный и… обреченный. Скажи, что можно было такое сотворить, чтобы так себя корить, а?
Тут она смущенно замолчала и отвернулась, не видя, как при ее последних словах меня передернуло.
Превозмогая свинцовую тяжесть в груди, я подошел к Даше сзади и положил свои ладони на ее хрупкие плечи:
– Ты так молода...
– Я говорила, что ты, вдобавок ко всему, высокомерный?
– Да, говорила. Но, не перебивай! Слушай внимательно... Не всегда то, что видишь и слышишь, является правдой. Люди слишком любят самообман, что ведет порой к роковым ошибкам.
– Так ведь на ошибках только учатся. А мне нечего терять... И некого.
– Глупая! Ведь это только рассвет! Ты не знаешь, ты даже не подозреваешь, насколько прекрасна! Ведь истинная красота – словно секрет, скрытый от нахального взгляда. Но она неуловимо скользит в каждом движении, каждом вздохе, каждом взгляде. И твоя загадка заключается не только в изгибе бровей, губ, тела, полуоттенке глаз, полутонах голоса, а в чистоте неукротимого духа! Тот, кто почувствует это волшебство, будет очарован и покорен навеки.
Она медленно обернулась и посмотрела мне прямо в глаза:
– А ты?
– Я слишком грешен, чтобы мечтать о весне.
– Нет, не правда…
«Боже, прости…»
Она неуверенно приподнялась на цыпочки и прикоснулась своими губами к моим. Ее дыхание ворвалось в душу, сметая все преграды, установленные с такой тщательностью этой бессонной ночью. Все вокруг закружилось и понеслось в бешеном галопе. Зов крови запел вечную песню, обещая невиданное наслаждение, и был настолько сильным, что лишал рассудка:
«О, да! Ты – моя! Твой вздох – мое желание, твой пульс – моя отрада, твои вены – мои реки…»
– Нет!
Я отшатнулся, превозмогая сильнейшую тягу. Желание и неимоверная жажда слились в жизненно необходимую потребность, такую же сильную, как дышать. С трудом отступая назад, я почти прорычал:
– Между нами не только года, а целая Марианская впадина! И поверь, будет лучше, если ты никогда не узнаешь, насколько она глубока!
Даша опустила плечи и горестно вздохнула:
– Боишься?
– И где ты только, такая проникновенная, выискалась, а?!
Тихий стук в дверь прервал этот глупый спор.
Бросив отчаянный взгляд на ее наряд, я простонал:
– Оденься!
Даша перепугано метнулась в ванную, где сохли ее джинсы. Я же направился к входной двери, недоумевая, кому могла понадобиться моя скромная персона с утра пораньше. Ошеломляющая догадка пришла слишком поздно благодаря все-той же проклятой вчерашней сигарете, что лишила меня возможности заранее услышать знакомый до боли запах. Хотя, улови я его за милю, что это могло изменить?
– Иштван, открой дверь. Иначе, я ее вырву вместе с петлями.
Родной немецкий бритвой резанул по сердцу.
«Анри…»
Щелкнув дверным замком, я заслонил собой вход и, прислонившись к косяку, небрежно бросил:
– Давно не виделись. Чем обязан столь почетному визиту?
Анри, как всегда выглядевший воплощением изысканности, изогнул точеную бровь:
– Где же твое гостеприимство, Иштван? Хотя… – потянув воздух, он хитро прищурил глаза, – прости, что не вовремя. Ты, чую, не один. И голод, вижу по запавшим глазам, здорово донимает. Но ничего, я так долго занимался твоими поисками, что могу подождать еще немного.
– Вот и подожди, внизу у подъезда.
– Нет, Иштван. Моя навязчивость оправдана – у тебя скверная привычка уходить, по-английски, не прощаясь. Поэтому, пригласи-ка внутрь, по-хорошему. Обещаю, что мешать не буду, но и от угощения не откажусь, − обнажив клыки, Анри криво усмехнулся и добавил:
– Может, познакомишь меня с дамой?
– Захлопни пасть! Я за нее глотку перегрызу!
– Тише, не рычи.
– Так я ж не рычать, я ж порвать тебя собираюсь!
– Ладно, не горячись − я буду само смирение. Ну же, Иштван, нам нужно спокойно поговорить, а коридор для этого неподходящее место.
Обезоруженный его примирительным тоном и понимая, что дойди сейчас до рукопашной − мне придется действительно туго, я сделал шаг назад.
Анри проплыл мимо меня в комнату и, увидев взъерошенную постель, а на полу – плед и подушку, хмыкнул:
– Да-а, вижу, здесь все запущено. И где же твоя гостья?
– В ванной, переодевается.
– О, эти женщины! Вскружат бедному вампиру голову и оставят, в конечном счете, голодным. Между прочим, она о твоей своеобразной слабости знает?
– Нет.
Ведя сей задушевный разговор, я успел неоднократно поблагодарить судьбу за то, что Даша изучала в школе английский. По крайней мере, она мне так говорила.
– Простите…  − стоя при входе в комнату, девушка нерешительно переминалась с ноги на ногу.
Анри, восседавший в это время в кресле, вскочил и галантно поклонился:
– Фрейлин?..
– Даша, и можно без «фрейлин». Все вместе это как-то дико звучит, – она озадачено посмотрела на меня, сконфужено улыбнулась и прошептала: – Я не знаю, как сказать...
Анри поспешил ее перебить:
– Не стоит, Дарья, утруждаться – когда-то я много путешествовал. Бывал и в ваших краях, поэтому о взаимопонимании можете не беспокоиться. Да, забыл представиться − Анри фон Маер!
Его познания в славянских языках, действительно, были недурны, к тому же подкреплены годами разносторонней практики.
Даша в ответ слабо улыбнулась и принялась за уборку своей и моей постели. Он же, опустившись назад в кресло, перешел, опять-таки, на мой родной немецкий:
– Иштван! Ну-у-у, ты даешь! С каких пор тебя интересуют столь юные создания? Да тут же и смотреть-то не на что, разве на смазливое личико. Некоторые психиатры – последователи Фрейда, в подобной склонности видят патологию, которая уходит корнями в далекое детство…
– Заткнись! Оставь в покое мои патологии и просвети о причине своего визита.
– О, все просто! Я соскучился, ведь полстолетия – длинный срок.
– Вот и ладно. Увиделись, поговорили, пора и прощаться. Напишу как-нибудь на досуге о своей сексуальной жизни и психическом здоровье, коль сей вопрос тебя так волнует. Все?
– Да нет, не все. Тебя хочет видеть отец.
– Плевать хотел я на его желания!
– Боялся, что ты так скажешь... Знаешь, я ведь не один приехал: там внизу в машине два мордоворота сидят. Проверенные, знаешь ли, ребята: дам знак − и через секунду уже здесь маячить будут. Да не дергайся понапрасну – испугаешь свою девчонку! Ты сейчас истощен до придела и мне далеко неровня: скручу в бараний рог – моргнуть не успеешь. А малышка свидетелем станет, так сказать, нежелательным... Я ясно выражаюсь?
Мне оставалось лишь судорожно сжать кулаки и прохрипеть:
– Яснее не бывает. Отпусти ее и я пойду добровольно.
– Пойдешь, куда ж ты денешься? Вот только девочка мне необходима для подстраховки: мало ли что может стукнуть тебе в голову.
Повернув голову к Даше, которая тихо сидела на диване, он заискивающе улыбнулся:
– Помогите мне, mon cher oiseau[1]. Иштван категорически отказывается проведать родного отца. Вам не кажется, что долг сына должен стоять выше собственного эгоизма?
– Это его дело.
– Но вы можете поехать с ним и поддержать, так сказать, морально. Это, обещаю, будет интересная и поучительная поездка.
Хорошо помня, что Анри не привык бросаться пустыми словами, я подошел к Даше и тихо прошептал:
– Прости, но тебе лучше остаться здесь.
Анри угрожающе зашипел:
– Иштван, ты − редкостный тугодум!
– Я сказал, что поеду один или не сдвинусь с места. И прекрати манипулировать людьми − это меня бесит!
Приняв оборонительную стойку, я почувствовал за своей спиной перепуганный вздох. Тонкая ладошка легла на мое плече:
– Не нужно... Иштван, прошу тебя! Ну что страшного случится, если мы поедем вместе? Ты знаешь, мне некуда идти и … я просто хочу быть рядом...
– О, mon chéri, я в вас не ошибся! Рад видеть, что рядом с этим психованным болваном находится хоть кто-то, способный мыслить логически. Итак, собирайтесь – дорога дальняя. Иштван, как у вас с документами?
–… Никак.
– Почему-то я не удивлен. Ладно, прорвемся – у меня есть связи на границе.
 
Раздел 2
 
«Мои года – тяжелый крест
И символ вечной боли.
Мои года – смертельный грех,
Что в жажде теплой крови.
Твои глаза – моя мольба,
Мой страх, моя отрада,
Сквозь все страдания души
Твой смех – одна награда.
Надежды зыбкое стекло,
Что вверено судьбою,
Тебе являет ясный день,
Меня ж пронзает мглою».
 
Глава 1
 
– Иштван, у меня ощущение, что это повторная оккупация 41 года с последующим вывозом населения. − Даша, уставшая от того, что не понимает всего происходящего и раздраженная свирепым видом подручных Анри, которые поочередно вели «BMW», склонила голову мне на плече и закрыла глаза.
Долгие часы езды по плохим и очень плохим дорогам, в совокупности с черным юмором Анри, пребывавшем в отличном расположении духа, лично меня достали уже до ручки. Переполненный яростью и чувством вины, я как можно спокойнее прошептал в ее макушку:
– Давай, поспи немного.
Спустя некоторое время легкое дыхание девушки выровнялось, а пальцы, сжимавшие мою руку, расслабились. Не удержавшись, я развернул голову и, наклонившись, слегка прикоснулся губами к растрепанным волнистым волосам. Анри, сидевший с другой стороны от меня, весело оскалился:
– О, какой соблазн! Сколько ты не пил, Иштван? Сутки? Двое? Она мила, согласен, но неужели настолько хороша, что стоит подобных мучений? Ну, давай же... О тех двоих не беспокойся: они видали нечто и похуже.
Разомкнув стиснутые судорогой челюсти, я прохрипел:
– Заглохни!
– Ладно, как пожелаешь. А я, с твоего позволения, перекушу.
Беседуя со мной, он одновременно подал сигнал своему подручному, сидевшему на переднем сидении. Тот в ответ предал небольшой контейнер, оказавшимся мобильным холодильником. Совершенно не заботясь о конспирации, Анри открыл крышку и вынул герметично запакованный полупрозрачный пакет с донорской кровью.
– За твое здоровье! Извини, но тебя угощать уже нечем – это мой последний неприкосновенный запас. Хотя, злоупотреблять подобной «консервацией», знаешь ли, не стоит – чертов цитрат натрия портит весь кайф.
Отсалютовав мне подобным «сосудом», он сделал клыком в плотной пленке упаковки маленькое отверстие и, сунув в него трубочку для коктейля, сделал большой глоток.
Учуяв запах крови, я едва не потерял самоконтроль. Пить захотелось так, что потемнело в глазах. Клыки сами собой обнажились, и все мое естество потянулось к единственному реально доступному источнику жизненных сил и тепла. В довершении всего, Даша, расслабившись во сне, слегка отстранилась от моего плеча, и беззащитность ее шеи спазмом скрутила живот...
«Нет! Тысячу раз нет! Гореть мне в аду до скончания света!»
Я резко откинул голову на спинку сидения и беззвучно захохотал.
– Да ты законченный псих, Иштван! Печально это осознавать, но время не пошло тебе на пользу, как мы надеялись.
Сие заключение Анри провозгласил на полном серьезе, и это меня немного отрезвило.
– Мне тоже жаль, что вы хоть на что-то надеялись... Слушай, отпусти ее, а? Она совсем ребенок, брошенный на самое дно этой проклятой жизни. Но у нее светлые глаза, Анри! Они видят свет, что давно померк для таких, как мы.
– Об этом раньше надо было думать. Сам втянул крошку в наш театр теней, а теперь напрасно вопрошаешь у меня отсрочку перед началом представления. А ведь я даже не режиссер! О, Иштван, непутевый глупый Иштван… ведь девчонка обречена, согласись. Она обречена умереть рано или поздно, если не от твоих клыков, так из-за бренности человеческого существования... Смирись и отрекись пока не прикипел  – будет не так больно.
– Ты не знаешь ничего о моей боли! Каждый восход запретного солнца, каждая проколотая вена, каждый вздох за счет чужой жизни – вот моя боль. Посмотри на меня! Я истерзан болью как внешне, так и внутренне и могу рассказывать тебе о ней бесконечно долго, как о любимой женщине!
– Благодаря этой проникновенной тираде я лишний раз удостоверился, что беседую с умалишенным, который совершенно не ценит своей избранности в серой массе простых смертных. Поэтому извини, но девчонка – единственный козырь против непредсказуемости твоего поведения.
– Я говорил, что ты − порядочная сволочь?
– Не утруждайся! Меня давно не трогают пустые слова. В отличие от тебя, всеми моими поступками управляет не слепой эгоизм, а чувство долга и ответственности перед семьей.
– Ты путаешь эти понятия с самовлюбленностью, обремененной стадным чувством. Очнись, Анри! Столько лет мнишь себя эталоном совершенства, а в действительности являешься лишь цепным псом, исправно исполняющим команды хозяина.
– Интересное сравнение... Но я хотя бы не страдаю бешенством, как некоторые! А ты ведь знаешь, что делают с бешеными псами? Их пристреливают!
– Так вот, для чего я понадобился? Решили исправить свою давнюю ошибку? Так в чем же дело? Зачем этот эскорт? Давай так: ты отвезешь девочку назад, а я сам подставлю тебе свою шею. Или ты брезгуешь? Прости, забыл, что у вампиров не в обычае пить кровь себе подобных... Но тогда, вот здесь, в груди бьется мое сердце! Делай с ним что захочешь – сопротивляться не буду. Клянусь.
Должно быть, я каким-то образом нашел слабину в вечно невозмутимом и идеальном Анри, поскольку он мгновенно изменился в лице и напрягся всем телом:
– Знаешь, Иштван, ты меня достал! Будешь продолжать в том же духе и, обещаю, что эффектно тебя вырублю на глазах у малолетки. А потом навеки избавлю ее от душевных и физических мук, что, говоря твоими же словами, являются неотъемлемой частью жизни. Кажется, я на подобный ход событий я уже намекал, но теперь это − последнее предупреждение.
– Ты не посмееш-ш-шь!
– Почему же? У меня указание доставить тебя в любом виде. Даже – временно-бездыханном. Так что, коли малышка тебе так дорога, прекрати паясничать и призадумайся над возможным результатом своих же необдуманных поступков.
Я сделал глубокий вздох и закрыл глаза. Жажда забилась где-то внутри нутра, боясь даже приподнять свою ненасытную пасть, которой еще недавно терзала мое горло. Ее время прошло... Теперь настала пора демона. Он не знает моих слабостей. Он не ведает жалости. Ему плевать на всех и вся... Он умеет лишь одно – убивать.
Смотря на мир его звериными глазами, я испытывал неудержимый гнев. Гнев, что, полыхая в моей груди, наполнял каждую застывшую мышцу невыносимым напряжением, звенел на кончиках пальцев электрическим разрядом и скалился, обнажая острые клыки.
– Иштван?..
Ее голос слабый, словно из-за стены, поселил во мне беспокойство, подрывая всепоглощающую власть демона, неуклонно вырывающегося из-под контроля.
– Я, кажется, задремала, но... Что с тобой?
«Что со мной? Лучше тебе, наивной, не знать, что со мной! Хотя, куда ты денешься? Гляди!»
Но прежде, чем я бросился на Анри, память ножом резанул образ застывших от ужаса серо-голубых глаз, которые начала застилать пелена забвения. Выстрел из прошлого вернул меня в действительность резким толчком. И. все, что мне осталось – это глубокий вздох и хрип через силу:
– Я в норме. Просто устал.
– Да, выглядишь ты, и вправду, паршиво...
Даша вздохнула и, как котенок, нырнула под мою руку. Дыхание девушки теплом обдало щеку, а шепот, словно шелест листьев, заслонил весь мир. Смысл ее слов, правда, терялся в хаотичности моего мироощущения, но кое-что, все же дошло...
«Бедная ты моя, глупая девочка… Интересно, успеешь ли ты меня возненавидеть за тот короткий промежуток времени, что остался тебе от жизни?»
Пейзаж за тонированными стеклами «BMW» постепенно менялся. Равнины свежевспаханных и засеянных полей уступили место горным склонам. Дорога серпантином скользила мимо вековых хвойных лесов, обнимавших живописные, пестрые от разноцветных крыш, долины, на фоне которых величественно выступали пологие вершины Карпатских хребтов.
Польскую границу мы пересекли еще дотемна с подозрительной легкостью, что свидетельствовала о немалом «благотворительном» взносе Анри в пользу пограничной заставы. Мчась на максимально допустимой скорости и делая остановки на заправках только по необходимости, внедорожник лишь глубокой ночью доставил нас к конечному пункту назначения.
Огромное здание, построенное, должно быть, еще в прошлом веке, встретило нашу процессию гробовой тишиной. Аккуратные аллейки из кустов роз причудливыми формами изгибались вокруг особняка, укрытого мраком. Лишь далекий лай собак свидетельствовал о том, что этот дом не пустует. Да еще – одиноко светившееся окно второго этажа. Всю обширную прилегающую территорию опоясывал высокий забор ажурной ковки. Знакомая элегантность и утонченный эстетический вкус, скользивший даже в мелких деталях экстерьера, тоской отозвались в моем сердце. Когда-то и я был частью подобного мира: такого прекрасного снаружи и предательски обманчивого внутри.
 
Глава 2
 
Просторная комната с высоким потолком тонула в полумраке. В большем камине тихо потрескивали дрова. Под ногами расстилался дивный ковер в бежево-голубых тонах. Ему вторили гобелены на стенах и тяжелые портьеры на узких высоких окнах. Антикварная мебель в сочетании с витыми канделябрами, в которых неровным светом трепетало несколько свечей, создавали впечатление провала во времени. И, словно насмешка – ноутбук на массивном столе из красного дерева.
– Ну, сын, здесь уместно будет припомнить одну библейскую притчу. Ты так не считаешь?
Генрих фон Маер, именовавшийся когда-то моим отцом, неподвижно сидел в резном кресле и изучающим взглядом блуждал по моему лицу. Даже тень чувства не промелькнула в холодных темно-серых глазах, и только тонкие аристократические пальцы левой руки беспокойно скользили по отполированному до блеска набалдашнику подлокотника в форме небольшой сферы.
– Ты изменился со времени нашей последней встречи.
– А вы, барон, все так же величественно бездушны.
– Иштван, ты потерял уважение к отцу! И это печально... Анри много времени потратил на твои поиски – не заставляй нас сожалеть об этом.
– Боюсь, что, как всегда, всех разочарую. Мое отношение к волнующему вас вопросу осталось неизменным: я не примкну к семье. Ваши войны, ваши приоритеты, ваши ценности чужды мне.
– Полно, Иштван! За столько лет пора умерить собственные амбиции. Я понимаю, ты страдал и, может статься, страдаешь до сих пор, но скажи, разве та жидовочка со своим бастардом стоила того? Посмотри правде в глаза: они давно стали пеплом, а ты жив. Немного покалечен – да, но жив! Через боль к тебе пришла твоя судьба, твое предназначение. А я и Анри – твоя семья!  На года, на века! И от этого не уйти, поверь.
– У меня нет семьи с того момента, когда вы отреклись от своего непутевого сына с простым, обремененным первой любовью, человеческим сердцем. Тот несчастный юноша умер, истерзанный, в безжалостных белых стенах нацисткой лаборатории. Именно там умер ваш сын, барон! Я – не он.
– Глупец! Ты рискуешь, бродя в одиночку по этому бренному миру. Посмотри на себя! Потомок древнего рода превратился в одержимого голодранца, позорящего мое имя!
– Я давно не ношу вашего имени. Оно мне ненавистно.
Барон встал с кресла, подошел почти вплотную и отвесил мне звонкую пощечину, от которой слегка качнуло комнату. Даша, стоявшая рядом и не понимавшая даже слова из нашего диалога, негромко вскрикнула, чем и привлекла его внимание.
– Это и есть та девчонка, о которой говорил Анри? Да... Славянская кровь – наша семейная слабость.
– Не приближайтесь к ней!
– И что же ты сделаешь? Остановишь меня? Очнись! Ты низок в своей слабости.
Почти нежно он подхватил ее локон и поднес к своему лицу. Девушка испугано отшатнулась, удостоившись его грудного бархатного смеха. Не отводя от нее гипнотического взора, он, тем не менее, обратился ко мне:
– Иштван... Я долго размышлял над тем, что с тобой не так. И в результате пришел к одной мысли: ты до сих пор не можешь смириться с реальным положением вещей, потому и бунтуешь. И если сопротивление моей воле еще можно понять, то борьба с самим собой – это нонсенс. Перестань идти против собственной природы, сын, и ты ощутишь невероятную силу, свойственную нашей расе.
Онемев от безысходности, я все же бросился на него, лишь холодная холеная ладонь приоткрыла занавес дорогих мне волос над полукруглым вырезом горловины тонкого свитерка. Отчаянье придало силы, но через мгновение, лежа на полу, я обреченно скорее осознал, чем почувствовал, что стальные пальцы впились в мое горло. Сквозь пелену удушливого тумана несколько фраз, брошенных бароном, уже мало трогали:
– Ты, я вижу неисправим. Ну, значит, иного пути нет... Анри! Неси-ка шприц и не мешкай! Ты знаешь, что в нем, Иштван? Это твоей любимый коктейль − весь спектр психотропной и мышечной стимуляции, красочных галлюцинаций, беспросветной депрессии и, наконец, убийственной усталости в одном флаконе. И заметь −  тройная доза! В случае с тобой я бы назвал это шоковой терапией. Чтобы неповадно было в следующий раз обнажать клики против собственного отца!
Резкий укол, волна мышечных судорог, Дашин истошный крик и почти ласковый шепот над самим ухом:
– Ты знаешь, как трудно было восстановить формулу, а? Такое дивное средство воздействия на чужую волю было незаслуженно забыто... А ты не беспокойся, девочку пока никто не тронет. Когда действие наркотика сведет твое упрямство на нет, ты сам выпьешь ее. До дна! Может, тогда хоть поймешь, кем являешься на самом деле и где твое истинное место!
Он не подозревал, что тройная доза была ошибкой. Бо-о-ольшой ошибкой! Весь предполагаемый бароном эффект приумноженный сам на себя уложился в одном-единственном мощном ударе по моему сознанию, и потому я даже не успел вволю посмеяться над этой жалкой попыткой реанимировать научную деятельность аморальных служителей Третьего рейха. Я удосужился лишь оскалиться и забиться в агонии... И умереть... Почти... Хотя, я уже умирал много раз до этого... Иногда это было медленно и нестерпимо больно, иногда так быстро, что почти не осознавалось. Для вампира некое подобие клинической смерти – это своеобразный тайм-аут, когда покалеченный организм пытается восстановиться за счет своих внутренних резервов. Внешние признаки жизни при таком раскладе почти отсутствуют, и если не хватает энергии или повреждения слишком ужасны, то... как говорится, ничто не вечно под этой луной.
Не хочу даже знать, что же на самом деле двигало бароном, раз он решил отправить меня в такое крутое пике, из которого не каждый-то и вампир сможет выйти. Тем более голодный и измученный... А я еще считал психом себя! Ох, Матерь Божья...
Могу только предположить, что ощущала Даша, когда ее в компании с моим бесчувственным телом запихнули в небольшое подвальное помещение, где кроме неприкрытого матраса на полу и одинокой лампочки под потолком не было ничего, даже малюсенького окна.
Первое, что я почувствовал, частично вернувшись в реальность, было тепло. Тепло и долгожданная солоноватая влага на губах, покрытых трещинами.
«Странно… а как же боль? Наверно я все же умер…»
Дело в том, что возвращение в этот мир зачастую сопровождается такой адской болью, что игнорировать ее просто невозможно. Я это твердо помнил, несмотря на почти полную заторможенность мыслительной деятельности, а потому уперся в полнее примитивное умозаключение:
«Умер? Ну и пусть…»
Сил и желания, дабы открыть глаза и убедиться в этом плачевном факте, не наблюдалось... Но было какое-то вязкое чувство вины, посему я бессвязно начал бормотать слова раскаянья на дикой помеси из восьми языков, кои довелось выучить за свою долгую жизнь. И вот, сквозь тягучий бред в мое сознание прорвались чьи-то тихие причитания, перемешанные с рыданиями:
– Иштван! Иштван, ну приди же в себя! Мне страшно и… я не перенесу, если ты умрешь. Боже мой, зачем они так с тобой поступили? Что ты им сделал? Я ничего не понимаю! Иштван, открой глаза, прошу тебя!
«Кто?.. Что?.. Даша! Точно! Сейчас, родная, потерпи немного…»
Свинцовая тяжесть век наконец-то мне поддалась, и мутный свет ворвался в воспаленный мозг. Слова, обретя форму, застряли в пересохшем горле:
– Пить...
– Бедный ты мой, а воды нет. Эти гады не оставили даже капли, когда заперли нас.
Вскоре поняв, что под моей головой находятся ее ноги – отсюда и ощущение тепла, я попытался привстать, впрочем – безрезультатно. Остаточный нейропаралитический эффект наркотика был слишком силен, потому тело отказывалось подчиняться одурманенному рассудку. Даже собраться с непослушными мыслями, что все время норовили улизнуть в неведомый призрачный мир, было ой, как непросто.
– Ты… цела?
– Я? Ничего... Не меня же накачали до потери сознания!
– Почему тогда ревешь?
– За тебя испугалась. И… и вообще!
– И как долго я так валяюсь?
– Не знаю, наверно, больше часа... Сейчас, подожди... у тебя на руке были часы... Вот, блин, стали, и стекло треснуто. Наверное ты их стукнул, когда… когда...
И опять соленая влага на моем лице.
– Все, успокойся.
– Я… я не могу-у!
– Дыши глубоко… вот так, умница. Сейчас меня отпустит и...
«И что же дальше? А черт его знает…»
– Иштван, что эти сволочи от тебя хотели? Ты слышишь меня? Я не дам тебе опять отключиться! Открой глаза немедленно!
Я вынырнул из пучины манящего забвения и, боясь очередного провала, собрал все силы для того, чтобы повторно попытаться встать, но в реальности едва ли пошевелился.
– Ты меня тряси, если я опять… того.
– Хорошо, но ты меня пугаешь – бледный, словно смерть.
– Прости, что втянул во все это.
– Мне показалось, у тебя разрешения не спрашивали.
– Интересный взгляд на ситуацию… Пойми, ты находишься в большой опасности рядом со мной.
– Чушь!
– Глупо игнорировать факты.
– Какие такие факты?
«Ох, святая наивность, а ты-то до сих пор в неведении?!»
Я вздохнул, не зная с чего начать. Неподходящее время. Неподходящее место.
– Хорошо, но не паникуй… раньше времени. Помнишь, ты еще поддергивала меня, что смеясь, не разжимаю губ? Дескать, комплексную из-за пересчитанных зубов?
– Какое это имеет отношение к моей безопасности?
– Прямое... Смотри!
Я приоткрыл рот и слегка изогнул верхнюю губу, выставив на обозрение ряд белоснежных резцов, рядом с которыми ощутимо выступали два тонких острых клыка.
Даша ошарашено посмотрела то на них, то в мои глаза и, наконец, с трудом выдавила:
– Впечатляет... И сколько же ты платишь своему стоматологу?
– Нисколько. Не нуждаюсь в его услугах.
– А-а-а… это хорошо. Сплошная экономия.
– И это все, что тебе пришло на ум?
– Это все, что можно выразить вслух без угрозы показаться сумасшедшей.
– А ты не ограничивайся рамками, я уж точно диагноз ставить не собираюсь.
Она судорожно всхлипнула и запустила свои пальчики в мои спутанные волосы. Размеренные движения ее ладоней немного помогли нам обоим успокоиться, но не забыть о теме разговора.
– Ты молчишь.
– Я не хочу это обсуждать.
– Ладно… Я ко всему прочему, как ты и предполагала, наркоман… в прошлом… был. Черт, и вот опять. Не прощу. Никогда! − поняв, что окончательно перепугал девушку, я попытался продолжить уже более спокойно: − Через несколько часов та дрянь, которую мне вкололи, пройдет окончательную стадию распада, и проклятое тело сей факт отметит очень бурно… Знаешь, ускорение обменных процессов при регенерации − палка с двумя концами… Но здесь есть и плюс: раньше сяду − раньше выйду!
− Иштван, что ты говоришь?! Хоть сам в курсе?
− Надеюсь… Меня малость накрыло, маленькая! Что здесь попишешь? Так вот, запомни одно: когда начнется сей увлекательный процесс, тебе лучше держаться от меня как можно дальше, ведь контролировать себя я уже не смогу. Это важно, Даша. Жизненно важно. Ты меня понимаешь?
– Д-да.
– Умница. А теперь ложись-ка и отдохни, пока есть такая возможность.
Она послушалась и, аккуратно ссунув мою голову со своих колен на матрас, устроилась рядом. Ее волосы рассыпались по пропитанной пылью ткани, глаза встретились с моими, а тонкая рука притронулась к небритой щеке:
– Можно?
– Тебе теперь все можно.
Вечность спустя:
– Иштван.
– Что?
– Ты… этот, как его… вампир?
«Ну, наконец-то!»
– Да.
– Охренеть!!! Что, действительно, пьешь кровь и все такое?
– Да. К тому же голодный и потому – слишком опасный.
– И ты боишься, что можешь меня укусить? Или у… убить… случайно?
«О Боже, «убить случайно» – что за дикое словосочетание? Но ты права, мое сердце. Права на все сто…»
– …Да.
– А я хоть немного тебе нравлюсь? Мне важно знать… именно сейчас.
«Нашла время!»
– Да, хоть это и сумасшествие.
– Тогда, если дело обернется худо, сделаешь все быстро? Хорошо? Я не боюсь… смерти, только боли.
В тот момент я, как никогда в жизни, пожалел, что еще дышу!
 
Глава 3
 
Сколько времени прошло – одному небу известно. Девочка, бледная и измотанная, неожиданно крепко уснула, прижавшись к моему боку. Лежа на спине, я боялся пошевелиться, хотя чувствительность уже вернулась, притянув с собой за компанию жгучее пламя, что медленно растекалось по телу. До жути хотелось вырвать этот жар из своих вен, пока он не достиг сердца, но я неподвижный, скрипя зубами, продолжал отчитывать бесконечно долгие минуты Дашиного покоя:
«Еще немного... Пока это терпимо. Только не кричать... Пусть еще немного поспит... Нет, не выдержу! Но надо! Надо!! Надо!!!»
Вдруг, словно услыхав эти беззвучные вопли, она предоставила мне свободу, повернувшись во сне и соскользнув с моего плеча. Кое-как приподнявшись, я доковылял до противоположного угла подвала и, полусогнутый, опустился на холодный пол. Желание биться головой о стену соперничало со стремлением завыть во всю глотку или исцарапать бетонную стяжку:
«Как он мог?! Зная, через что мне пришлось пройти, он решил поковыряться в старой ране, пытаясь установить контроль хотя бы таким диким способом? Да пусть я сдохну! Пусть сойду с ума! Но эта дрянь, что помогла навеки изменить меня, разбудив демоническую сущность в каждой моей клетке, не станет ни поводком, ни хлыстом в его руках! Этого не случилось много лет назад, не случится и сейчас! И чхать мне на всю эту адскую боль, раздирающую тело! Чхать на все!!!»
Да, в прошлом я действительно научился испытывать извращенное удовольствие от собственной агонии. То был вызов, протест против окружающего меня ужасного порядка. Но прошло уже слишком много времени: я почти успел забыть всю «прелесть» препарата, в сравнении с которым ЛСД в миксе со всевозможными транквилизаторами и стимуляторами − просто невинная смесь для детского питания. Обычные люди после первой же дозы теряли волю, после второй-третей – разум, а впоследствии – и жизнь. Больше недели не выдерживал никто. Никто, кроме меня.
«Боже... Пусть я − зверь! Пусть − убийца! Пусть − проклятый! Но помоги!!! Хоть как-нибудь! Хоть чем-нибудь! Ну, пожалуйста, ведь не со зла все...»
Наконец, настала очередь мышечных спазмов. Не выдержав, я застонал, разбудив в итоге бедную девочку. Она, было, бросилась ко мне, но остановилась на полпути, испугавшись ответного рычания и оскала. Говорить я уже не мог, лишь остатками воли удерживая себя от судорожного рывка в ее сторону. Когда же телесные страдания, достигшие своего апогея, взялись и за разум, то он быстро нашел спасение в забвении...
***
Сознание ко мне возвращалось медленно, с трудом пробиваясь сквозь толстый слой тупой боли. А потом, как молния, одна единственная мысль:
«Даша!»
Цепляясь за стенку и холодея от тишины, я встал и, шатаясь, направился в сторону сжатого в клубочек тела на старом матрасе. Уловив четкое дыхание, я едва не упал от облегчения.
Она также услышала шорох от шагов и повернула голову, ища ответ в моем взгляде. Усталость, беспокойство, тревога... Но где же ожидаемый ужас в ее огромных глазах?
«Неужели ты настолько доверяешь мне? Даже после того как все узнала? Глупышка! Моя маленькая глупышка…»
Опустившись возле Даши, я лишь прошептал:
– Жива...
Она, рыдая, бросилась мне на шею.
– Ну, все, все. Успокойся! Все почти прошло. Ты как?
– Я… я проснулась от твоих стонов. Хотела подойти, но вспомнила, что ты запретил и ... А потом стала звать на помощь, но никто не пришел, а ты… ты...
– Ш-ш-ш… Тихо, моя хорошая. Мы выберемся отсюда, обещаю.
Она чихнула и перестала, наконец, причитать. Лишь, как ребенок, забралась ко мне на колени и прижалась к груди:
– Я пить хочу.
– Я тоже, девочка моя.
– Ты хочешь пить так, как я или… так, как?..
– Уверена, что хочешь это знать?
– Хочу.
Внимательно всмотревшись в ее осунувшееся лицо, я сказал правду:
– Я безумно жажду крови.
Клубок тепла в кольце моих рук слегка напрягся:
– Ты мог бы взять моей… немного.
От подобного предложения, меня начала бить мелкая дрожь, а перед внутренним взором предстала обжигающая картина обнаженной и доступной шеи с маленькой родинкой над изгибом ключицы...  Отвлечься было слишком сложно, почти невозможно, но попытаться хотя бы стоило. Зацепившись взглядом за паутинку под потолком, я до отупения стал разглядывать ее хитрое переплетение и тут случайно заметил видеокамеру, почти скрытую в темной нише противоположной стены.
«Значит, зрелищ захотелось?! Ладно, сейчас  устрою вам спектакль...»
Наклонившись к ушку девушки, я прошептал:
– Ты мне веришь?
Даша слегка кивнула, не поднимая глаз.
– Я, действительно, нуждаюсь в твоей крови, даже больше, чем в воздухе. Но не бойся, я сумею остановиться. Клянусь.
Побелевшими губами она произнесла:
– Ладно.
И зажмурилась.
«Вот, холера! Этого не должно быть между нами. Этого вообще не должно быть! Но иного выхода нет. Прости меня, душа моя… если сможешь».
Даша мелко дрожала, и мне пришлось крепче прижать к себе ее хрупкое тело. Казалось еще чуть-чуть, и я сломаю тоненькие кости... Весь этот ужас усложнялся тем, что в моем пересохшем рту не было и капли проклятой отравы, а значит, она все почувствует и… запомнит. Впрочем, если мы загнемся в этом чертовом подвале, какое это будет иметь значение?
– Не шевелись, маленькая.
Я откинул волосы с белоснежной шеи и нежно поцеловал место, где ощутимо пульсировал такой необходимый мне божественный эфир.
«Неужели это реальность? А, может, опять – дикий бред? И как вымаливать прощение после такого? А главное – перед кем?»
Глубокий вздох и… стены нашей темницы разошлись в стороны. Все на свете потеряло свой смысл и обрело новый: жгучий, терпкий, нежный... Вместо того, чтобы поспешить, мои пересохшие губы стали слепо блуждать по беззащитной бархатной коже, порождая внутри естества волну неуместного блаженства от предвкушения… Предвкушения сладостного греха. Вдруг, тонкие руки обвили мою шею и зарылись в волосах. Другое сердце забилось в такт с моим, а дыхание, что до этого замирало от страха, стало прерывистым и требовательным.
«Пора!»
Клыки вошли в податливую плоть быстро и точно, оставив после себя две губительные ранки. Теплый поток крови вскружил голову и остановил время. Ее пульс эхом стучал в моих ушах, заглушая собой все звуки и разрозненные мысли. Жажда, желание, раскаянье и еще какие-то неосознанные чувства рвали на части слабеющую волю – еще никогда в жизни мне не было так трудно остановиться. Прилагая титанические усилия, я, наконец, вырвался из потока наслаждения и пережал поврежденную вену так, чтобы прекратилось кровотечение. Но даже когда драгоценные бордовые капли застыли на краях жизненного источника, я продолжал самозабвенно рассыпать поцелуи там, где скоро по моей вине образуется огромный синяк.
– За нами наблюдают в надежде увидеть результат моей несдержанности. Не стоит их разочаровывать раньше времени, согласись... Сейчас положу тебя на матрас, а ты постарайся не двигаться. Хорошо? И прошу – не смотри, даже когда услышишь шум или… крик. Не смотри – заклинаю. Ладно?
Этот едва уловимый шепот, что запутывался даже в прядях ее волос, возымел должное действие: девушка послушно расслабила мышцы. Поддерживая, пожалуй, чересчур бережно, я положил ее почти невесомое тело набок.
Даша, необычайно бледная, неподвижно застыла, я же сел возле, расслаблено прислонившись к стенке и всем своим видом выражая равнодушное отношение к окружающей нас действительности. Теперь оставалось лишь ждать. Вот только чего? Очередного крушения? Очередного унижения? Чужую кровь ненавидеть просто, а вот свою родную? Напрасно я бежал, отрекаясь, слепо надеясь на избавление хотя бы от этого груза. Действительность меня опять настигла и взяла за самое горло. Да и хоть бы меня одного! Беззащитная девочка попала под раздачу лишь за то, что оказалась слишком дорога моему сердцу. И теперь ей с этим жить, или… не жить.
«Проклятие! Я просто не имею права на ошибку, ведь отобрал у нее слишком много за эту отчаянную попытку спасения».
Прошло где-то полчаса. Тишина завораживала, лишь тихое едва уловимое дыхание, лишь слабый дразнящий аромат отведанного запретного плода. Мои руки хотели приблизиться к теплу ее кожи, губы жаждали накрыть трепетные веки, душа рвалась навстречу ее дыханию... Но нельзя! Не сейчас. И, может быть, уже никогда... А уж на том свете – и подавно.
Наконец возле металлической двери послышался шум, звякнули многочисленные засовы, и на пороге показался Анри в сопровождении вооруженного охранника:
– Ну, Иштван, у тебя прямо дар в общении со слабым полом. Она даже не сопротивлялась. Хотя, признаться, мне жаль девочку…
В ответ я не удостоил его и взглядом.
– Полно, Иштван. Она – всего лишь человек.
– А мы – всего лишь чудовища.
– Чушь. Ты слишком для этого звания сентиментален. А я не настолько агрессивен.
Говоря со мной, он потерял бдительность и подошел слишком близко, оставив вооруженный эскорт позади себя. За что и поплатился...
Вся наша жизнь состоит из мгновений. Нужно только правильно все рассчитать...  Бросок. Тень удивления в серых, совсем как у барона, глазах. Хруст сломанных шейных позвонков. Глухой удар тела о пол. Запоздалая пуля в нескольких сантиметрах от моего уха. Перекошенное лицо охранника. Прокушенная сонная артерия. Солоновато-металлический привкус во рту. И… открытая дорога к свободе. Разве это − не череда мгновений?
Возвращаясь назад, я остановился возле Анри и ответил его неподвижному телу:
–А я агрессивен ровно настолько... И, похоже, ты, братец, это немного призабыл.
Наклонившись над Дашей, лежавшей в прежней позе, только с зажатыми ладошками ушами, я подхватил ее на руки и опрометью кинулся темными коридорами, в любую минуту ожидая погони. Следуя по запаху, оставленному нашими тюремщиками, я буквально вылетел на лестничную площадку, что вела к какой-то двери. К моей безграничной радости это был черный ход. Охранника на посту не оказалось: должно быть, как раз он и остался валяться внизу, в подвале.
«Как же низко ты оценил мои возможности, Анри».
Задний двор особняка тонул в предрассветном тумане. Где-то рядом залаяли собаки и вскоре два черных, как тень, добермана настигли нас, когда я пересаживал Дашу через забор. Полуобернувшись к ним, пришлось зарычать и оскалиться. Это возымело должный эффект и псы, скуля, полуприсев, пошли на попятную. Не обращая на них больше никакого внимания, я перемахнул через преграду и помог спуститься Даше, которая едва держалась на ногах.
Во время отчаянного бега мои руки прижимали к груди драгоценную ношу, а ноги по щиколотки грузли в болотистом грунте долины, что простиралась на северо-восток от особняка и упиралась в лесную опушку. Но это было полбеды: в любую минуту могла начаться погоня, да и солнце грозило вскоре взойти, рассеяв слабую пелену спасительного тумана.
На дне долины, равнодушная к бедам всего мира, бежала маленькая речушка. Петляя между холмами, она лишь на мгновение задержала мое передвижение. Вброд переходя через ее тихие холодные воды, я намок по пояс, но девушка при этом осталась невредима – и на том спасибо.
– Пусти, я пойду сама.
Она слабо пошевелилась в моих руках, лишь только мы оказались на суше. Но стоило Даше ступить несколько шагов, как ее колени подогнулись.
«Черт! Я выпил слишком много!»               
– Иди ко мне − не геройствуй. Нам нельзя мешкать ни секунды.
И, не дожидаясь согласия, я опять подхватил ее на руки, ускорив свой и без того стремительный бег.
Наконец нас укрыли спасительные кроны деревьев. А углубиться в лесную чащу было крайне необходимо, ведь на горизонте уже зарождалась мутная заря.
 
Глава 4
 
Под сенью вековых деревьев пришло ощущение относительного покоя. Даша, крепко прижатая к груди моими занемевшими от напряжения руками, казалось, задремала, крайне измученная всем происходящим. Сменив бег на быстрый шаг, я автоматически переставлял ноги: куда угодно, лишь бы подальше от проклятого места, где пришлось испытать столько боли – как душевной, так и физической. Спустя часа два сквозь листву стали настойчиво пробиваться солнечные лучи, заставив меня петлять и изворачиваться, но было ясно, что и это скоро не поможет. К тому же, разрушая первозданную идиллию утреннего леса, легкий ветерок донес свидетельство явного присутствие людей: смех и музыка разносились далеко в привычной для  меня тишине.
«Должно быть, туристы…»
Бросив один взгляд на Дашу, что пугала своим болезненным видом, я решился и пошел прямо на шум. Минут через десять прямо передо мной открылась поляна, залитая солнечным светом. Там, возле небольшого микроавтобуса, стояло три палатки. Несколько парней и девушек, сновавших вокруг костра, были полностью поглощены приготовлением завтрака и подшучиванием друг над другом.
Под охраной колючих кустарников, росших поблизости, на границе светотени, я присел, опустив спящую девушку себе на колени:
– Очнись, моя хорошая... Ты слышишь меня?
Даша открыла глаза:
– Я заснула, да?
– Да, но это хорошо – ты немного отдохнула. Послушай, здесь рядом разбили лагерь туристы. Судя по разговорам, это поляки. Ты должна пойти к ним...
– Но как же?..
– Обо мне не беспокойся – я найду, где спрятаться. Денек сегодня слишком солнечный… Пойдешь одна, скажешь, что заблудилась, отбилась от своей экскурсионной группы. Здесь неподалеку находятся развалины одного старинного замка. В общем, будешь врать напропалую и тянуть время до вечера. Может, кто-нибудь из них говорит по-русски или по-украински. А может, и нет... Но главное, чтобы тебя накормили и напоили.
– Иштван…
– Что?
Она виновато опустила голову, притронулась пальчиками к цепочке на шее, но тут же отдернула руку:
– А я… я теперь стану такой, как… ты?
– О, Боже! Нет, конечно! Таким как я, нужно родиться.
– Но…
– Это все сказки, Даша. Почти все... К тому же я тебя уже кусал раньше, хотя и не пил кровь… почти.
– Что? Когда?!
– Помнишь, тогда, на лавочке, в нашу первую встречу? Шел дождь, кругом – беспросветная ночь, и ты – такая… беззащитная и, как мне показалось, немного помешанная. Я не смог тебя оставить одну...
– Но… я не помню.
– Так и должно быть, ведь яд вампира подобен сильному транквилизатору. Попадая через ранки в кровь, он вызывает состояние, близкое к обмороку. К тому же после пробуждения жертва ничего не помнит.
– Да? А ведь то, что было в подвале...
– О, это другое дело. Тогда я пребывал за чертой истощения, и, скажем так… анестезия не удалась. Понятно?
– Наверно... Мне сейчас трудно соображать.
– Ладно, продолжим беседу вечером. Тебе пора.
– А ты точно вернешься? Не бросишь меня? Скажи!
Я внимательно посмотрел ей прямо в глаза:
«Хотел бы, милая, да не могу – уже увяз по горло в своей нелепой страсти… к тебе».
– Обещаю. Топай!
Подтолкнув ее к поляне, я отошел назад в тень. Девушка, шатаясь, вышла на свет, привлекая внимание всех членов немногочисленной компании. Ее моментально засыпали кучей вопросов на польском языке, которые разбивались о стену непонимания и растерянности. Наконец, видимо вспомнив мои наставления, Даша стала излагать легенду о своих вымышленных скитаниях, проявляя при этом даже некоторый творческий талант.
«Вот и умница!»
Один парень с копной взъерошенных светлых волос, поняв, о чем идет речь, стал с энтузиазмом переводить своим друзьям ее рассказ. В конце концов, Дашу усадили возле огня, набросили на плечи теплый плед и ткнули в руки миску, над которой поднимался пар. Удостоверившись, что она, пусть и на короткое время, находится в безопасности, я облегченно вздохнул – одной проблемой стало меньше. Теперь оставалось замести следы и схорониться в какой-то дыре. И даже если сегодня меня настигнет погоня, то хотя бы одного.
Но сперва, нужно было поймать какого-нибудь зверька. Я отошел от лагеря на некоторое расстояние по своим же едва заметным следам, устало прижался спиной к шероховатому стволу дерева и застыл, превратившись в сплошной слух и практически растворяясь в окружающей симфонии звуков и запахов.
Все вокруг жило своей установленной привычной жизнью, не знающей сомнений и тревог. Вот птица затрепетала крыльями в далекой вышине между неподвижными верхушками сосен. Справа, перекрикивая другие мелодичные трели, резко откликнулась кукушка. Недалеко зашуршали кусты, а встречный ветер донес резкий запах грызуна. Им оказался длинноухий косой, что вскоре беспечно выпрыгнул из своего укрытия, увлекшись сочной весенней травой. Воспользовавшись моментом, я сделал молниеносный бросок в его сторону и через секунду уже держал отчаянно барахтавшегося зверька в руке. Пить его кровь было противно, но необходимо для поддержания сил, бывших уже на исходе. Свернув несчастному шею, я продолжил путь, таща бездыханное тельце за собой по земле и надеясь таким образом ввести возможную погоню в заблуждение ложной подменой запаха.
От слепящих ажурных полос солнечного света, что временами пересекали невидимую нить следов, укрыться не представлялось для меня возможным. Вся кожа на открытых участках тела саднила от полученных ожогов, но и бросать начатое дело было рановато. Выйдя на опушку, где мы с Дашей делали короткий привал, я буквально разорвал зайца на куски и бросил их на то место, где явно слышался аромат девушки. Потом помчался, лавируя между деревьями, в противоположную от туристического лагеря сторону. В течении часов трех пришлось неустанно петлять, пока узенький овраг не вывел меня к речушке. В тяжелой голове мелькнула мысль, что это, должно быть, наша с ней повторная встреча, только значительно выше по руслу.
Зайдя по колени в холодную воду, я побрел против течения. Несмотря на то, что оно значительно замедляло передвижение, это было верным шансом не оставить свой запах на предательской земле. Когда ноги стали подкашиваться, а с кожи на лице и руках начала бежать сукровица, я вышел на берег и углубился в чащу. Несколько часов болезненного забытья на подстилке из хвои под сенью раскидистой ели привили меня немного в чувство и помогли собраться с силами. Дальнейший путь теперь лежал назад, по дуге. Я надеялся, что проведенный маневр собьет с толку наших преследователей, ведь в прошлом мне приходилось выпутываться из куда более сложных ситуаций, бродя вот так по лесу месяцами, подобно загнанному зверю.
Сумерки застали меня уже вблизи лагеря. Обойдя бесшумно территорию и удостоверившись, что опасности нет, я стал терпеливо дожидаться, пока вся шумная компания утихомирится. Ждать пришлось действительно долго. А все потому, что польская молодежь, как и молодежь любой другой страны, спать предпочитает ложиться поздно. И чем позже – тем лучше. Промежуток же времени между ужином и сознательным, полусознательным или бессознательным отходом ко сну членов подобных компаний занят занятиями, род которых, собственно, и зависит от контингента собравшейся тусовки.
На этот раз попались почти интеллигентные, неплохо организованные, немного ошалелые от весеннего гормонального всплеска ребята, которые на короткое время выбрались из-под опеки заботливых родителей и со всех сил хотели казаться взрослыми и самостоятельными. Собравшись возле костра, они под неплохой аккомпанемент гитары самозабвенно орали песни, как на польском, так и на исковерканном английском, мало заботясь о том, что подобный концерт слышен на мили вокруг. Понятное дело, сей факт не мог не волновать того, у кого на хвосте, возможно, висела целая когорта нанятых взбешенными родичами головорезов, но так казалось только поначалу. Стоило мне присмотреться к Даше, что тихо сидела в сторонке от общего веселья в компании с белобрысым юнцом, как змеиный укус ревности напрочь вытравил из моей головы все трезвые мысли.
«Да как он смеет?!»
А мальчишка, действительно, позволял себе вольные жесты и довольно смелые выражения, вгонявшие Дашу в пунцовую краску. Это был как раз тот умник, что с утра выполнял функции переводчика. Должно быть, он решил, что имеет особое право на внимание заблудшей гостьи, посему прилип к ней как банный лист, не отпуская от себя ни на шаг. Мое желание преподать ему урок вежливости соперничало с потребностью оставаться незамеченным и страхом окончательно заслужить репутацию монстра в Дашиных глазах. Успокаивало одно – девушка, несмотря на бесконечный поток остроумных речей навязчивого кавалера, была подобным вниманием явно обременена. Ее взгляд то и дело возвращался к обступающему поляну лесу, что уже тонул в темноте.
«Ты думаешь обо мне... Вот только знать бы, с надеждой или отчаяньем?»
Я понимал, что обуревавшие сердце чувства слишком эгоистичны, но кто был в праве меня судить? Я осознавал, что целенаправленно нарушаю свои же немногочисленные табу, но кому было до этого дело? Я подозревал, что отравлю девочке жизнь, но найти силы, дабы оторваться от нее добровольно не мог, да и не хотел.
Когда шум и возня на поляне наконец-то стихли, а переполненные молодыми голосами палатки замерли темными беззвучными тенями вокруг догорающего костра, я бесшумно выскользнул из своего укрытия и направился к микроавтобусу. Он оказался незапертым, что предоставило мне возможность добраться к спрятанным в нем продуктовым запасам и набить ими под завязку походный рюкзак, валявшийся возле водительского сидения. Настоящим кладом оказался небольшой складной нож в бардачке рядом с картой. Денег, к сожалению, в хаотично раскиданном багаже почти не оказалось – только какая-то мелочь, которой брезговать все же не стоило.
Порядком обчистив машину и аккуратно прикрыв дверцу, я направился к палатке, где укрылась вместе с двумя другими девушками Даша. Найти ее среди спящих соседок было просто даже с закрытыми глазами. Почувствовав прикосновение моей руки, она вздрогнула и приподнялась на локте.
– Ты…
Сделав жест, призывающий к молчанию, я указал на слегка приоткрытый полог, а сам впопыхах скрутил спальный мешок, хранивший ее тепло.
Когда мы оказались снаружи, у меня вырвался вопрос, волновавший и бередивший душу весь день:
– Уверена, что хочешь идти со мной? Тут тебе будет намного… спокойнее. Доберешься до цивилизации, обратишься в украинское консульство – они должны помочь.
– Ты прогоняешь меня?
– Нет. Я просто беспокоюсь о тебе.
– Не стоит... Все равно, если у меня на роду написано быть ходячим несчастьем, то не твоя в том вина.
– С каких пор ты стала такой фаталисткой?
– Да как-то так сложилось...
Мы покинули гостеприимных поляков, оставив их без части продовольствия и кое-какого снаряжения. Весь груз я взвалил себе на плечи и, ухватив Дашу, которая все время спотыкалась в темноте, за руку, взял курс на восток. Когда расстояние между нами и лагерем составило несколько километров, пришлось остановиться, чтобы дать девушке возможность перевести дыхание.
– Очень устала?
– Немного. Хотя весь прошедший день и проспала как сурок.
– Неудивительно… столько переволноваться, потерять уйму крови... С тобой хоть обращались хорошо?
– Да. Мне, право, совестно вот так уходить... Вот представляю: проснуться они рано утром, а меня-то и нет. А за компанию – и кучи всякой всячины не достает... Это ведь воровство чистой воды и засада полнейшая!
– Нам опасно разводить огонь, а сырое мясо жевать ты вряд ли будешь, поэтому тушенка и шоколадные плитки – единственный подходящий вариант твоего пропитания. А о поляках не беспокойся – молодость быстро забывает обиды.
– Молодость? А сколько же лет тебе, Иштван?
– Почти 80.
– Серьезно?
– Да.
Мгновение она молчала, потом грустно улыбнулась:
– Ты отлично сохранился.
– Не забывай: я − другой.
– Да где уж тут, захочешь – не забудешь!
После долгой бессонной ночи, нас от туристического лагеря отделяло километров пятнадцать, а от особняка барона – больше тридцати. Небольшое углубление в отвесном обрыве яра, созданное оползнем и когтями какого-то зверя, было более-менее укрыто от солнечных лучей и случайных взглядов любителей дикой природы кустами можжевельника. Расстелив спальный мешок на неровной глинистой почве, я кивнул на него Даше, что едва держалась на ногах.
– Располагайся.
Она устало плюхнулась на колени, а потом сразу же завалилась набок.
– Я – труп.
– Да, пока еще нет, хвала небесам. ... Ты голодна?
– Вроде, нет. А… ты?
Ее голос предательски дрогнул, а глаза, смотревшие на меня снизу вверх, приобрели странное выражение.
– Пойми, то, что случилось в подвале, было от безысходности. Тебе не нужно меня бояться. Клянусь, это было в первый и последний раз.
– А я и не боюсь... Скажи, Иштван, зачем тебе нянчиться со мной?
«Если бы знать!»
– Это провокационный вопрос.
– И все же?
– Скажем так: мне нравится твоя компания. А теперь будь паинькой и отдохни, а я пойду поймаю какую-нибудь живность. Мы же с тобой забрели в заповедник – грех не воспользоваться ситуацией.
Возвратившись через час с легкими ожогами и ощущением тошнотворной сытости, я намеривался отключиться. Но, не тут-то было. Даша, которая даже и не помышляла о сне, дождалась, пока я свалюсь рядом, и пробормотала:
– Ты странно пахнешь.
– Косуля.
– Косуля?
– Ну да. Ее пришлось сбить с ног и навалиться всем телом, чтобы добраться до шеи – отсюда и запах.
– Ты ее убил?
– Нет. Зачем?
– Разве тебе не трудно остановиться, когда?..
– Я пью кровь животных через силу. Она совсем другая – не такая как у людей.
– То есть, моя кровь вкуснее?
– Это все равно, что сравнивать тонкое ароматное вино и перестоянную бражку.
Она заглянула мне в лицо:
– Как ты живешь с этим?
Что тут ответишь? Я прикрыл глаза рукой и почти простонал:
– Слушай, ты случайно не надумала стать моей воскресшей совестью?
– Ладно, прости.
– Прощаю. Спи.
– Не могу. В голове полная неразбериха, а еще – куча вопросов и ни одного вразумительного ответа.
– Тебе все необходимо знать, да?
– Да. Например, что ты сделал тем людям, что заслужил подобное обращение?
– Ничего особенного. Тот, кто приказал вколоть мне наркотик и запереть нас в подвале был ни кто иной, как истосковавшийся по сыну отец. А Анри – единственный братец, оставшийся в живых.
– Но ты... мне показалось –  ты убил его!
– Даша… Ты так ничего и не поняла. Они оба, как и я – вампиры, посему убить Анри вообще-то проблематично. Ну, поболит шея немного – переживет.
– Да-а-а, семейка у тебя еще та! А я то, глупая, считала, что это мне круто не повезло с домочадцами.
Она как-то надрывно засмеялась и неожиданно нежно проворковала:
– Иштван, скажи, ты с детства был такой… кусючий?
– О, нет! Я был чудным малышом с копной непослушных кудряшек, веснушками и вечно изодранными коленками...
Так, в тот первый день наших скитаний, скрываясь от солнечного света в омуте прошедших лет, я впервые за долгое время начал исповедоваться. И пусть измученная худенькая девушка, доверчиво застывшая рядом, совсем не походила на католического священника. Мне почему-то казалось, да и кажется до сих пор, что ее неискушенная душа была тогда к Богу гораздо ближе, чем порой некоторые рьяные служители церкви.
 
Глава 5
 
– Пожалуй, начать нужно с того, что родился я в Берлине в 1919 году в семье уже знакомого тебе барона Генриха фон Маера. Моего появления на свет ждали с надеждой, что уже начала перерастать в отчаянье. Даже Первая мировая война в совокупности с Версальским миром, условия которого были для Германии сродни национальной трагедии, волновали барона куда меньше, чем тот факт, что молодая горячее любимая жена долгие шесть лет не могла подарить ему наследника. В конце концов, баронесса стала днями пропадать за церковными стенами, замаливая грехи, о которых и сама, должно быть, не ведала.
А все начиналось так многообещающе! Кароокая горделивая Инга, самая младшая из четырех дочерей в обедневшем древнем роду сделала блестящую партию на зависть сестер да и всех дебютанток далекого 1912 года. Одаренная ослепительной красотой, она пленила завидного жениха-иностранца на одном благотворительном балу в Будапеште, и спасла свое семейство от грядущего разорения. Образованная, утонченная и бесконечно далекая от обычных светских сплетен, баронесса была подобна редкостному алмазу – такая же совершенная и холодная. Не знаю, догадывалась ли она об истинном обличии мужа – чувства матери для меня всегда были загадкой за семью печатями, но бесспорным остается тот факт, что он-то ее действительно любил, как никого более…
Наконец, то ли ее молитвы, то ли его похвальная преданность, то ли все вместе принесло свои плоды, и на свет немногим раньше срока появился долгожданный наследник, которого на радостях долго не могли наречь. В конце концов, последнее слово осталось за непреклонной баронессой.
Как я уже говорил, моя мать была родом из Венгрии, вернее, тогда еще Австро-Венгрии. В этой стране на сломе X-XI веков на троне восседал король Иштван I. Он был дальновидным политиком, к тому же совершил, подобно вашему князю Владимиру, крещение всего народа, с той небольшой разницей, что делал он это мирно. За многочисленные действенные и мудрые реформы, проникшие во все сферы жизнедеятельности венгерского государства, потомки стали величать своего короля «Святой Иштван». Как рьяная католичка, мать уговорила барона назвать в его честь новорожденного, то бишь – меня. Многим позднее, смотря на рослого непоседливого мальчика, которого с трудом могли унять замученная няня и строгий гувернер, Инга фон Маер удивленно изгибала брови и насмешливо изрекала, глядя на мужа: «И откуда к нам попал этот бесенок? Должно быть, священник при крещении что-то не доглядел». Барон при этом оставался молчалив и задумчив, а его пронизывающие глаза пресекали мое баловство действеннее за любые уговоры и угрозы.
Вскоре, интервалом в два года родились Альфред и Арнольд – две светловолосые копии барона. Сестра Гретхен, появление на свет которой трепетно ждали как раз на Рождественские праздники, стала мне особенно дорога, ведь наши характеры, казалось, существовали в унисон, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте. Я, помнится, мог часами играть с годовалой бойкой девочкой, игнорируя озадаченные взгляды, как родителей, так и их гостей, считавших старшего сына барона бесшабашным сорвиголовой и драчуном:
«Малышка – просто чудо, вылитая красавица мать!»
«Нет, вы посмотрите, как мальчик с ней мил – просто не узнать!»
«Кто бы мог подумать? А как они похожи! Те же волосы, те же глаза! Просто удивительно!»
Откуда им было знать, что бился я со всеми знакомыми мальчишками не из-за зловредности характера, а как раз из-за своих большущих глаз и густых локонов. Миловидное лицо было моим сущим наказанием, ведь каждому встречному-поперечному болвану, острому на язык, нужно было доказывать, что перед ним не кисейная барышня, а, пусть и будущий, но мужчина. Ну вот, и ты хихикаешь! Ладно, смейся – тебя я бы простил даже тогда...
Что было дальше? Да все – проза жизни... В общем, детство у меня закончилось в двенадцать лет. Мать не перенесла очередные роды и умерла от сильного кровотечения – разве не расплата барону за его тайную порочную страсть? Умер и младенец – врач говорил что-то о врожденной патологии. Отец тогда едва не тронулся умом, а может и тронулся... – кто его разберет? Но изменился – уж это точно. После похорон убрал из дома все ее портреты. Сжег все наряды, от которых пахло так сладко и необычно... А меня и Гретхет стал избегать с той же тщательностью, что и солнце.
Мне было больно, а сестренке – еще больнее, ведь четырехлетняя малышка никак не могла понять, куда подевалась мама и почему папа не хочет брать ее на руки. Я как умел, пытался склеить осколки нашей привычной жизни, подобно тому, как полгода до этого лепил в кучу ее любимую фарфоровую куклу, разбитую ненароком не лестнице. Тогда, под оглушительный рев Гретхен, у меня получилось что-то невразумительное – монстр с пустыми глазницами. Стеклянные шарики с жуткими голубыми радужками из-за поломанного механизма ни в какую не хотели становиться на место. А что она? Главное – кабы голова у игрушки на месте была – и довольна. Забрала у меня склеенное страшилище и потопала укладывать его спать... Бедное, наивное дитя...
Ты, Даша, как никто, знаешь, каково приходится ребенку одному среди сложного и непонятного мира взрослых. Это как быть за звуконепроницаемой стеной: кричи, не кричи − результат нулевой. Мы с тобой переболели одной болезнью, потому и поняли друг друга сразу, без лишних слов... Прости, я не хотел тебя расстраивать. Ну же! Помилуй, я зверски устал за прошедшие сутки, и потому несу всякою чушь. Просто не обращай внимания, ладно?
Нет... У меня нет ее фотографии. Она умерла слишком давно – осложнение после кори. Сколько ей было? Да лет восемь, наверно. Я каждую ночь подменял няню возле ее постели и, в результате, подхватил болячку сам. А когда очнулся от тяжелого бреда, сестренку уже похоронили... Говорили, она звала меня, да не дозвалась.
Каково тогда было? Какая теперь разница? Не то, что говорить – вспоминать тошно, насколько я был слаб! Уловив момент, поплелся было на кладбище, но по дороге потерял сознание. Как снова оказался дома не помнил, да и не спрашивал – было все равно... Знаешь, одно только странно: со всеми, кто был мне дорог, я никогда не успевал проститься…
 О нет, маленькая! Пусть Дева Мария их убережет от того, чтобы глядеть на меня с небес. Не для их глаз подобное зрелище, да и не для твоих, впрочем, тоже.
Нет, тогда я был простым человеком, а вампиром стал гораздо позже. Это длинная история, а нам, согласись, нужно отдохнуть.
 
Глава 6
 
Где-то совсем близко прошла небольшая группа людей. Вырванный из беспокойного сна поднятым шумом, я напряженно застыл, готовый в любой момент обороняться. Легкий ветерок, беспрепятственно скользя между иглами можжевельника, донес обрывки разговора и стойкий запах табачного дыма. По нескольким случайно брошенным фразам в сугубо мужской компании можно было предположить, что это или егеря, или браконьеры. И тех и других в заповеднике хватало. И тех и других нам следовало избегать.
Когда тревожные звуки наконец-то стихли вдалеке, я облегченно откинул голову на край спального мешка, который служил нам с Дашей импровизированной постелью. Определенно, нам в последнее время везло. Очень везло.
Даша мирно сопела в своей излюбленной позе у меня под боком, опять оккупировав уже онемевшее предплечье.
«Нужно будет ей как-то намекнуть, что я не железный – могу и не устоять, когда она так доверчиво прижимается ко мне...»
Свободной рукой перебирая кончики завитков ее рассыпанных волос, я аккуратно поправил край своей куртки, что дополнительно укрывала девушку от холода. Она вначале категорически отказывалась ее принимать, и лишь мой мрачный прогноз относительно очередного курса антибиотиков, заставил упрямицу передумать.
Ближе к вечеру Даша проснулась и сладко зевнула:
– Не спишь?
– Нет.
– Какой же ты холодный! Должно быть, замерз, как сосулька, пока я эксплуатировала твою куртку.
– Я всегда буду казаться тебе «замерзшим», ведь температура моего тела на несколько градусов ниже, чем у тебя.
– Прикольно... А ты болеешь, ну хоть когда-нибудь?
– Нет.  В моем организме погибает любой вредоносный вирус.
– Классно. А что еще?
– А еще я мало сплю. Достаточно трех-четырех часов.
– Я уже это заметила. Эх, мне бы так! А то могу дрыхнуть сутки напролет, − тут она привстала и, скривившись, застонала, − Вот, зараза, как все болит! Руки, ноги, спина – все!
– Мы этой ночью очень много прошли. Больше не буду тебя так мучить.
– Это – да! Марш-бросок был еще тот. А что у нас там, в рюкзаке имеется? Есть хочу жутко!
Привстав, я достал банку тушенки, открыл ее ножом и протянул Даше вместе с сухариком. Смотреть на то, как она с аппетитом уплетает содержимое жестяной банки, оказалось необычайно приятно.
– Что? Я похожа на изголодавшегося неандертальца, да?
Она сконфужено улыбнулась и отодвинула от себя тушенку.
– Нет. Просто растущий организм требует усиленного питания, особенно при физических нагрузках.
– О, прям декларация Минздрава! «Растущий организм» – это типа я?
– Вот именно!
– А ты?
– А что я? Я ведь даже не человек.
– А какое блюдо было твоим самым любимым, когда ты был… человеком?
– Печеные яблоки.
– Так просто? Не эти, как их… ростбифы или пудинги, а простые печеные яблоки?
– Как ни странно, но да.
– А как же сейчас? Неужели ты не можешь съесть даже малюсенького кусочка?
– Нет. Анатомия моего организма несколько иная...
– Почему?
– Просто я когда-то изменился.
– Но… но как это возможно? Ты что, как бабочка?
– Что?! Нет! Что за странное сравнение?!
– Ты сам ходячая странность, поэтому не смейся из-за моих неудачных попыток тебя понять.
– Понять или познать?
– И то, и другое.
– Зачем?
– Это важно… для меня. Вот, например, мне показалось, что ты буквально неутомим. Ладно, почти неутомим... − говоря это, Даша, скованная теснотой, опять  полулежала на спальном мешке, задумчиво глядя сквозь ажурное кружево можжевельника.
– Если хватает еды и сна, я, действительно, редко устаю.
– А стареешь?
– Да, но медленно. Век вампира длинный.
– Насколько? Я имею в виду сравнение, например, между мной и тобой.
– 1:10.
– То есть?..
– Если через пятьдесят лет ты изменишься до неузнаваемости, то я лишь приобрету несколько седых прядей.
– Почти бессмертный!
– Ага, почти.
– Каково это?
– Паршиво.
– Почему? Ведь перед тобой столько возможностей!
– Да… возможностей много… времени, знаний, воспоминаний – всего слишком много… Одно лишь успокаивает – когда-нибудь это закончится.
– Ты намекаешь на?..
– Да. Смерть. И вряд ли от старости.
– Ты − страшный пессимист.
– Вот уж, чего нет, того нет! Просто у меня поразительная способность находить проблемы на свою голову. Впрочем, как и у тебя…
– Ага, в этом мы удивительно похожи! Это вдохновляет… на продолжение взаимоотношений, ты не находишь?
– Нет. К тому же нам пора идти – солнце почти село. По  дороге я расскажу тебе продолжение своей истории.
Грубо отталкивая ее несмелые попытки сближения, я ненавидел сам себя. Но так было нужно... По крайней мере, подобная мысль мне тогда казалась правильной.
 
Глава 7
 
Ты, должно быть, знаешь, что представляла собой моя страна в 20-х годах? Бомба с часовым механизмом – не иначе. Многие подозревали о будущем взрыве, но никто не мог точно определить, когда это случится.
Наш дом был открыт для многих политических и культурных деятелей того времени. Даже Артур Меллер ван ден Брук – личность довольно известная как среди литераторов, так и политиков, бывал иногда у нас в гостях, но я, будучи совсем малышом, плохо запомнил образ этого идейного вдохновителя Адольфа Гитлера и создателя самого понятия ”Третий Рейх”. Реальность современной нам Германии, которая так разительно отличалась от его утопического немецкого государства, повергла довольно образованного, но меланхолического идеолога в беспросветное уныние. Результатом его бегства от собственной душевной болезни, стало самоубийство в 1925 году. А идеи Меллера так же своеобразно трансформировались в бредовую идеологию Гитлера, как почти мифологический ”Третий Рейх” в мистический ”Тысячелетний”.
Мировой экономический кризис 1929 года стал предвестником заката Веймарской республики. Экономическая разруха, моральная деградация молодого поколения, политический радикализм захлестнули мою родину, словно подтверждая библейские пророчества о конце света. Коммунистическая и Национал-социалистическая немецкая рабочая партии набирали обороты, подобно каким-то адским машинам, затягивая в свой водоворот все большее число сторонников. Демократия захлебнулась в гуле недовольных голосов безработных немцев. Во всем этом хаосе апогеем агонии прежней жизни был поджег рейхстага.
Адольф Гитлер, став рейхсканцлером в январе 1933 года, первым делом занялся ликвидацией ”конкурентов”. Особо досталось тогда коммунистам. Время шло... Национал-социалисты параллельно с уничтожением оппозиции, вели активную пропаганду. Даже летние Олимпийские игры служили подобным целям. Частная жизнь каждого немца в тоталитарном обществе была просто невозможна: партия контролировала все.
Нужно отметить, что образованные слои в нацистской партии в пропорциональном отношении не уступали остальным социальным группам. Примером могут служить даже лауреаты Нобелевской премии Штарк, Ленард и подобные им. Но надежды большинства ученых умов, связанные с приходом к власти совершенно новой идеологии, очень быстро потерпели крах, ведь подчинение науки и культуры политико-административному контролю просто ужасала. Часть здравомыслящей интеллигенции бежала за границу – никто не хотел оказаться в новообразованных концентрационных лагерях. Правда, барона это волновало мало – он смеялся в лицо всем социальным страхам и делал вид, что безнадежно слеп. Ему безоговорочно нравилась идея избранности немецкой нации.
После смерти Гретхен я оказался предоставлен сам себе, ведь получая домашнее образование, был практически лишен каждодневного общения со сверстниками. Правда, были еще мои младшие братья... Но как-то так сложилось, что мы никогда не были особо близки, да и они – совсем еще дети, к тому же не лишенные скупой отцовской любви, плохо понимали мою беспросветную тоску. В итоге, темные волны меланхолии превратили былого жизнерадостного мальчишку в хмурого и замкнутого одиночку с замашками смутьяна. Пытаясь подсознательно привлечь внимание ставшего бесконечно далеким отца, я, помнится, обстригся наголо перед каким-то важным приемом... А еще, забравшись в погреб, напился до беспамятства, осушив при этом несколько бутылок, хранящегося там, вина. Позднее, сложив под окнами его кабинета почти десяток экземпляров  «Mein Kampf», собранных по всему дому, сотворил с ними то, что не так давно прилюдно и не единожды сделал Геббельс с произведениями выдающихся немецких и зарубежных писателей посредством ополоумевших студентов берлинских университетов. Пока горели книги, я орал на весь двор, что возвращаю преисподней ее творение ... И как ты думаешь, что барон предпринял в ответ на все мои выходки? А ничего! Лишь одарил несколькими внимательными взглядами, словно что-то ища... но не находя.
Анри, которого все считали младшим братом Генриха фон Маера, вернувшись из длительной поездки в Южную Америку и узнав о моих подвигах, сначала хохотал до слез, а потом тихо спорил с отцом за закрытыми дверьми библиотеки. До меня тогда случайно долетело несколько фраз, брошенных им напоследок возле самого порога: «Из него выйдет порядочная головная боль, и в этом – часть твоей вины. Даже, если это перерождение, в чем я очень сомневаюсь, взять под контроль мальчишку ты вряд ли уже сможешь – время безнадежно упущено. Разве... сыграешь с ним ту же шутку, что и со мной».
То ли категорические и несколько странные слова Анри возымели какое-то действие, то ли мне попросту надоел театр одного актера, но, неожиданно даже для самого себя, я успокоился, возвратившись к учебе и порядком обеспокоенным учителям. Так прошло около двух лет...
Однажды, прогуливаясь по улицам полусонного Берлина чудесным весенним утром в надежде унять непонятное беспокойство, что проникало в мою кровь вместе с шумом и щебетом вездесущей жизни, возрожденной после долгой и суровой зимы, я случайно забрел на рынок. Он уже разворачивал свою бурную деятельность, выставляя напоказ разношерстные товары, кои наперебой расхваливали бойкие торговки. Возле одного лотка с дешевыми безделушками мое внимание приковала стройная девичья фигурка, застывшая в трогательной нерешительности. Подойдя поближе, я прислушался, пытаясь  уловить нить разговора между растерянной покупательницей и продавцом – одноногим инвалидом с огрубевшими от черновой работы руками и опухшим после очередной попойки лицом. Их диалог был приблизительно следующий:
– Но вы говорили вчера, что эта подвеска стоит три марки, а сегодня утверждаете, что пять – это нечестно!
– Милая фрейлин, посмотрите на меня и попробуйте далее утверждать о справедливости жизни! Я пошел на фронт на двух ногах, а вернулся с одной – разве это честно?
– Но у меня нет пяти марок! Осталось только три – я специально их отложила и не тратила на продукты.
– Тогда возвращайтесь домой и прихватите еще две марки, если вам так необходима именно эта подвеска.
– Поймите, у моей мамы сегодня День рождения, и я хотела ей сделать подарок с самого утра. Какой же это будет подарок, когда за ним придется выбегать полдня, вместо того, чтобы помогать ей по хозяйству? Да и где я возьму деньги? Отец на дежурстве...
– Коли так, то за три марки можете купить вот эту брошку: черный агат в ромбовидной оправе. Просто и изыскано.
– Да, но...
В результате девушка сдалась и с обреченностью отдала свои последние три марки за мрачноватое украшение – спорить бедняжка явно не умела.
Подождав, пока она немного отойдет, я подошел к хитрецу и положил перед ним пять марок, указав на злосчастную подвеску из прозрачного янтаря. Тот, внимательно окинув меня взглядом, ухмыльнулся:
– Э-э-э нет, молодой человек. Эта вещица стоит десять марок – никак не меньше!
– Минуту назад она стоила пять.
– Вы, молодой человек, что-то недослышали!
– Нет, это вы меня плохо поняли. Играть я с вами не собираюсь, как, впрочем, и торговаться.
При этих словах я развернулся и спокойно пошел вдоль торговых рядов. Через мгновение его окрик вызвал у меня довольную улыбку.
– А, Бог с вами! Забирайте!
Догнать девушку не представлялось сложным: она с трудом тащила огромное лукошко, полное разной снеди. А вот уговорить ее принять в дар застывшую в камне камелию, было довольно проблематично – категорический отказ и тайком брошенный взгляд на лабиринт узенькой пустынной улочки выдавали ее страх перед высоким незнакомцем. И когда я уже смущенно остановился, поняв всю бесплодность своих попыток, она, наконец, слабо улыбнулась и тоже замедлила шаг, словно моя растерянность придала ей силы и смелости...
Ты когда-то спрашивала, любил ли я прежде... Да, любил... Ее звали Ева... Мне было на ту пору восемнадцать, а ей двадцать. Она никак не могла примириться с этими двумя несчастными годами разницы и потому всеми силами сопротивлялась моим неумелым ухаживаниям. Твердила, что я упрямый мальчишка, которому расти да расти, хотя сама едва доставала своей огненной головкой до моего плеча. Вздыхала, что мы слишком разные: я – наследник баронского титула, который регулярно исповедуется в костеле, она – дочь врача, пусть и известного, но все же еврея, что вынужден пробираться черным ходом в полуразгромленную синагогу, дабы услышать слова утешения старого, чудом уцелевшего, раввина.
Кроме того, смириться с происходящим, не могли и наши семьи. Еву ее отец периодически запирал дома, а меня мой – постоянно грозил из него выгнать.
«Ты сумасшедший!» – смеялись миндалевидные глаза сквозь ажурную занавеску, когда я каждый вечер, несмотря на погоду, караулил под ее окном, грозя вызвать на свою голову гнев достопочтенного лекаря, который давно позабыл собственные сердечные тяготы из-за юношеской необдуманной влюбленности в девушку из нееврейской семьи.
«Ты слишком нетерпелив», – говорили ее тонкие ладони в объятиях моих напряженных пальцев.
«Ты меня пугаешь своей настойчивостью», – робко дрожали длинные ресницы, ложась на зардевшиеся девичьи щеки.
«Ты поиграешь и бросишь», –  шептали ее губы в ответ на мои жадные поцелуи.
Ох, не моей несуществующей ветрености ей нужно было опасаться, а череды циркуляров рейхсканцлера, которые давно принесли хаос и смятение в еврейские кварталы. Кто мог – бежал, бросив все, кто не мог или не хотел верить – остался... Коллапсом нашей с Евой привычной жизни стал ноябрь1938 года – пик тотального истребления евреев. Я, глупец, сначала думал, что любимой ничего не угрожает, ведь ее отец – прекрасный невропатолог избежал выселения в гетто, благодаря протекции именитых клиентов, да и мать была немкой из уважаемой профессорской семьи. Но все надежды рухнули в одночасье, когда дождливой осенней ночью в их дом ворвалась айнзатцгруппа и уволокла главу семейства в неопределенном направлении. Напрасно я вопрошал у рассвирепевшего отца хоть какой-то помощи. Напрасно мать Евы искала справедливости, добиваясь встречи с разными чинами партийного руководства. Результатом ее самоотверженности стало лишь то, что она разделила участь мужа, однажды не вернувшись домой и оставив единственную дочь на произвол судьбы в полном хаосе берлинского сумасшествия.
Почему я на ней не женился? Хороший вопрос… Знаешь, дело даже не в том, что отец на полном серьезе угрожал отречься от меня во всеуслышание – сия старая песня никогда не имела особого действия. Просто, подобные «кровосмесительные» браки были в ту пору вообще невозможны – их сурово запрещал закон. Мы могли лишь встречаться с осторожностью преступников и упрямством рецидивистов, которые знают, чем рискуют, но упорно не сходят со скользкой дорожки, то ли из-за глупости, то ли из-за того, что иначе жить не умеют, да и не хотят.
Поначалу нашей отдушиной стали тенистые скверы, цветущие сады, ветреная набережная... Там, где никто нас не знал, можно было притвориться, что мы обычные влюбленные, не ведающие страха перед незримым дамокловым мечем. Но, когда Ева оказалась под угрозой ареста, мне стало не до самообмана. Нужно было немедленно действовать, дабы уберечь ее от судьбы несчастных родителей.
В подобной ситуации единственный правильный выход для нас с Евой был один: покинуть Берлин, а лучше – саму Германию. Но я, желторотый студент факультета философии университета Фридриха Вильгельма втайне надеялся, что отец, лично знакомый даже с самим рейхсфюрером СС Гиммлером, забудет о своих угрозах и не допустит наихудшего развития сценария. Да-а-а... Осознание того, что жизнь беспощадна к глупцам, пришло ко мне слишком поздно...
Ты, я вижу, умаялась совсем. Смотри вон там, вдалеке, серебристое сияние на водной глади. Судя по нашей карте – это Буг. Если идти вдоль берега на юго-восток, то мы как раз доберемся до украинской границы, что частично совпадает с руслом реки. Хотя... Вода еще слишком холодная – подобная незаконная «переправа» может тебе дорого обойтись... Пожалуй, мы переберемся через Буг раньше, привычным способом – по какому-нибудь встречному мосту, а потом найдем лазейку между пограничными заставами.
 
Глава 8
 
К речке, правда, мы той ночью так и не добрались. Причиной задержки стал заброшенный дом лесника, застывший тут же неподалеку темной тенью в плену дикого винограда. Интереса ради, я сорвал заржавевший замок и толкнул осевшую дверь, ответившую полускрипом-полустоном. Убранство единственной пыльной комнаты состояло из сбитой деревянной лежанки возле почерневшей печурки, перекошенного стола и лавки. На подоконнике единственного окна валялось несколько надбитых тарелок, обмылок и огарок свечи, а под стенкой ютилось примятое оцинкованное ведро в компании с большой кружкой без ручки. Завершали все это великолепие гирлянды паутины, свисавшие в художественном беспорядке со всех углов.
– Что там? – Даша нетерпеливо топталась за моей спиной.
– Место нашей временной дислокации. Тебе нужно нормально отдохнуть, а это, хоть и не номер-люкс, но получше, чем вчерашний овраг. Посиди здесь, а я мотнусь за дровами.
Прежде, чем оставить девушку одну, я зажег свечу, что приметил ранее, и поставил ее на стол в пустой жестяной банке. Неровный свет заиграл на лице и растрепанных волосах Даши.
– Есть хочешь?
– Нет. Пить хочу, а вода у нас закончилась.
– Судя по всему, здесь когда-то жил лесничий, а значит, поблизости должен быть или колодец, или источник. Подожди немного, ладно?
Прихватив ведро и нашу пластиковую бутылку из-под воды, я пошел на разведку. Спустя некоторое время тихое журчание родника, бившего из расщелины между гранитными плитами, привлекло мое внимание, и вопрос чистой воды был решен. Возвращаясь, пришлось  также подобрать большую сухую ветку, что скоро уже мерно потрескивала, уничтожаемая огнем в печурке.
Даша тихо посапывала на спальном мешке, разосланном  поверх голой лежанки – она свалилась от усталости, так и не дождавшись  желанной воды. Я не стал ее будить, а, подняв из пола обрывок тряпки, бывшей когда-то шторкой, попытался хоть немного убрать окружавшую нас грязь.  Поломойка из меня была никудышная, но все же…
– Иштван, не надо!
Вздрогнув от неожиданности, я обернулся к девушке. Судя по всему, она спала, хоть и беспокойно. Кошмар?  А что же еще, коли ей привиделась моя скромная персона?
« Да пропади все пропадом!»
Я вышел из хижины, с яростью выплеснул грязную воду под окна и побрел уже знакомым путем к источнику, ощущая ноющую тяжесть в груди. На обратном пути полное ведро, норовясь все время расплескаться, немного отвлекло от горьких мыслей, что терзали сердце почти так же сильно, как и жажда – горло. Уже шкурой чувствуя приближение утренней зари, я поспешил отнести воду в дом. Оставалось сделать лишь одно – поохотиться. Но поскольку территорию заповедника мы давно миновали, это оказалось довольно проблематично. В результате удалось поймать лишь одного старого зайца, у которого к тому же еще не закончилась весенняя линька. Преодолевая брезгливость, я вонзил в него клыки, отчетливо понимая, что косые лучи восходящего солнца второй попытки для поимки завтрака мне не предоставят.
Наконец дверь ветхого строения отделила меня от беспощадного мира с его рассветной красотой, звенящей в утренней росе. Громкий скрип заржавевших петель разбудил Дашу и она перепугано села на лежанке, силясь разглядеть мою скрытую во сумраке фигуру:
– Ты?..
– Да… прости, что испугал. Выспалась?
– Немного. Голова гудит, а так – жить можно.
– Зайчатину любишь?
Она озадачено посмотрела на тушку в моей руке и пробормотала:
– Ой, не знаю…
– Да не смотри ты такими глазами, он мертв.
– Совсем?
– Ага – окончательно и бесповоротно. К твоему сведению, у нас, а точнее – у тебя, осталось только три банки тушенки.
– Тогда, я люблю зайчатину... Только, я не знаю, что делать с… твоей добычей.
– Тебе – ничего. Можешь еще подремать – спешить уже некуда.
Взяв наточенный накануне нож, я быстро снял шкурку со зверька и, разделав его, бросил наиболее мясистые части в, прежде помытую, полторалитровую кружку. Свежеположенные поленья в печурке возродили почти погасший огонь и, покрытая гарью, металлическая варочная поверхность недовольно зашипела от встречи с каплями воды на днище посудины.
Даша, не выдержав бездействия, соскочила на пол и, потягиваясь, тихо засмеялась:
– Иштван, есть хоть что-то, что ты не умеешь делать?
Пытаясь подражать ее шутливому тону, наперекор своему мрачному настроению, я состроил мнимую задумчивость:
– О, много чего! Например… вязать носки. Ах, да! Еще я готовлю довольно паршиво.
– Да, это большое упущение! Но приятно осознавать, что и я могу хоть в чем-то быть главной. Посторонись! Та-а-ак... в рюкзаке я, кажется, видела какой-то пакетик с ... Что это?
Взглянув поверх ее головы, я прочитал надпись на польском:
– Похоже, это концентрированный суп.
– Класс!
Порхая возле своего потенциального обеда, девчонка жизнерадостно щебетала, но у меня сложилось впечатление: ее что-то гложет. Вскоре она успокоилась и застыла возле меня в нерешительности.
– Говори, что надумала.
Она еще немного помялась и изрекла:
– Я помыться хочу – уже нет сил терпеть.
– Так в чем проблема? Воды я принес... а в полу такие щели, что смело можешь принимать душ, не боясь устроить потоп.
– Дело не в этом... Ты...
Я не выдержал и усмехнулся:
– Если дело за мной, то не волнуйся. Выйти на улицу, правда, уже не смогу из-за солнца, но и подглядывать не буду – обещаю.
Даша мгновение смотрела в мои глаза, силясь прочитать в них потаенные мысли.
«Зря стараешься, маленькая – это пустая затея».
– Обещаешь?
– Да.
Пытаясь разрядить обстановку, я открыл заслонку, подкинул дров и поставил ведро с водой возле кружки, где варился бульон.
– Следи за температурой воды. Почувствуешь, что она для тебя нормальная – снимешь ведро с огня. Только аккуратно − не обожгись.
– Ладно...
Скинув с себя обувь и верхнюю одежду, я забрался на лежанку и закрыл глаза, пытаясь, правда безуспешно, отключиться. Нужно признать, что напряжение последних дней в куче с отвратительной «едой» наложили на меня  свой отпечаток, порождая сбои в элементарном самоконтроле. Сдерживаться в своих необузданных желаниях становилось все труднее. А тут еще эти проклятые водные процедуры, позволявшие вволю разгуляться моей богатой фантазии...
«Вот, черт!»
Тихие легкие шаги. Скрежет днища ведра и шипение воды на разгоряченном металле. Глухой стук об пол. Разноголосый шелест одежды. Плеск. Водопад капель на дощатом полу... Я почти явственно видел ее тонкий образ, что огнем отзывался в моей крови.
Спустя минут пять Даша чихнула и принялась одеваться. Потом, немного повозившись возле плиты, затихла. Вдруг легкие шаги в мою сторону заставили сердце на мгновение замереть, а дыхание сбиться. Несколько влажных холодных локонов почти коснулись небритой щеки. Ее запах в волне тепла спазмом перехватил мое горло...
«О небо, помоги!»
– Дезертируешь?
– А?
– Твой обед остался без присмотра.
– Я его отодвинула в сторонку от огня, а… ты не спишь?
– Нет, пока. Я же обещал не подглядывать, и не обещал спать.
– А... ну да... Спасибо.
«Интересно, за что?»
– Иштван?
– Гм?
– Можно возле тебя посидеть?
– Как хочешь.
–А можно задать серьезный вопрос?
– Как хочешь.
– Скажи наперед, что не будешь злиться и… лгать.
– Я вдруг понял, что ты хочешь слишком много.
− Ну-у-у, Иштван!
− Ладно, я постараюсь.
– Иштван, а ты … убивал… людей?
– …Да.
– Сколько?
– Достаточно.
– Д-д-достаточно для чего?
– Для того чтобы гореть в аду.
– Но почему?!
– После своего перерождения я был как в дурмане... Ослепленному яростью, мне даже в голову не приходило учиться контролировать свои звериные инстинкты. Но прошло время, и я успокоился. Почти. Хотя тебе стоило бы задать другой вопрос.
– Какой?
Я привстал на локте и слегка изогнул верхнюю губу, обнажая клыки.
– Не то, скольких я убил, а то, как меня убить.
– Перестань скалиться! Тебе не идет.
– Напрасно геройствуешь. Знания за плечами не носить, а пригодится порой они ой, как могут... Легенды о вампирах – сказка, но с долей правды.
– Правды?
– Ага! Интересно, да? Так вот, убить вампира на первый взгляд сложно, но вполне возможно. Во-первых – солнце. Оно, как ты заметила, пагубно влияет на цвет моей кожи. Переборщу с загаром – и пойдет дым, в прямом смысле этого слова. Во-вторых – осиновый кол в сердце. И не делай такие глаза. Ключевым словом здесь является не кол, который можно заменить другими подручными материалами, а сердце, первостепенная важность которого является для организма бесспорной. Еще можно обезглавить, четвертовать, обескровить, сделать рентген...
– Рентген?!
– Ну да. Короткие радиоактивные волны намного опаснее ультрафиолетовых. Пять минут –  и все кончено. А еще, есть чудные радоновые воды, которые, проходя через залежи радиоактивных минералов, приобретают весьма своеобразные свойства. Знаешь, что будет с вампиром, отведавшим такой совсем не святой водицы?
– Замолчи, а то что-то мне стало дурно.
– Я всего лишь исполнил твою просьбу: был честен. В будущем  поаккуратнее относись к своим желаниям.
– Не становись таким… жестоким.
– Прости, какой есть...
– Иштван?
«Боже, когда же она утихомирится?»
– Что еще?
– А расскажешь, что было дальше… тогда, когда ты был человеком?
– Ты точно хочешь это знать?
– Д-да.
– Хорошо, слушай, но потом не говори, что я не предупреждал...
 
Глава 9
 
Я, кажется, уже упоминал, что у меня была няня? Так вот, после смерти Гретхен, отец ее рассчитал, не оставив, впрочем, без крыши над головой и средств к существованию. Знаешь, седовласая Эльза, была на ту пору единственным человеком, кто не ожидал от баронского наследника ничего, кроме ответной привязанности и уважения. И я ей отплатил... за бессонные ночи, за почти материнскую заботу, за понимание и всепрощение... Сказать, как? Не найдя другого выхода, взял грех на душу и соврал добропорядочной женщине, что мы с Евой тайно женаты. Не знаю, поверила ли она моей неумелой лжи, или просто, сделала вид, что поверила... но, будучи одинокой, была рада приютить у себя девушку, несмотря на ее еврейские корни. Так прошла зима...
Не буду тебе рассказывать о наших с Евой взаимоотношениях: рано тебе это знать, да и незачем... Себе же вовек не прощу неуместной беспечности и беспросветной глупости, проявленных в таких сложных обстоятельствах. Частично, правда, меня может оправдать давно прошедшая юность и горячая кровь, что и теперь временами затмевает разум, а больше – ничего.
Одним словом, к весне Ева поняла, что беременна. А до меня, наконец, дошло, что риск для дорогих мне людей с каждым днем становится слишком велик, и мои возможности их защитить довольно-таки ничтожны. Поэтому я, переступив через собственную гордыню, обратился за помощью к отцу... Просил... Молил... Каялся... А он… пригрозил, что выбьет дурь из моей головы и отошлет в казарму в целях перевоспитания. Вот тогда мне и пришлось уйти из дома окончательно.
Я забросил ставшую ненавистной из-за бесконечной нацистской пропаганды учебу, пытался, подобно десяткам тысяч других немцев, найти работу, с замиранием сердца наблюдал, как округляется талия любимой, и… тревожно спал по ночам.
Следом за знойным летом подошла пора осени... Я не говорил тебе, что родился в сентябре? Мать, помниться, шутила, что нашла меня среди кустов диких хризантем, ведь эти цветы она так любила... Любил их и я до поры, до времени... А точнее – до той осени, необычайно теплой, полной золотистой листвы и багряных… закатов. Знаешь, порой кажется, что моя злосчастная судьба нарочно выбирала ее обличие, то ли в назидание, то ли в отместку мне за будущие тяжкие грехи.
Да, это был 39 год, но я говорил не о начале войны, а о конце своей жизни из которой беспощадно вырвали сам смысл... Несмотря на нашу осторожность, за Евой все же пришли… среди ночи. Кто донес – не знаю, да и какая теперь разница? Ничего уже не изменить. Но могу сказать одно – безропотно я ее не отдал... Хотя, быть может, мое отчаянное сопротивление только усугубило ситуацию. Уже валяясь на полу под ударами тяжелых прикладов и увесистых солдатских сапог, помнится, я все время пытался встать, ведомый бессильной яростью и страхом за Еву. Последнее, что запомнилось из той ужасной ночи, было ее заплаканное лицо, а еще – осколки разбитой вазы среди лиловых хризантем, разбросанных по ковру и ставших местами алыми от моей крови... Больше я Еву не видел… никогда, как, впрочем, и Эльзу...
Все, что случилось далее, помню смутно. Ярость и апатия... Апатия и ярость... Одни серые стены сменялись другими, а я в полубреду чувствовал себя пустой оболочкой, годной лишь на то, чтобы лечь и умереть. Судя по тому, как меня взяли в оборот, барон накрепко забыл о существовании своего непутевого старшего сына, которого после череды допросов запроторили в Бухенвальд – концлагерь неподалеку Веймара.
Все разношерстные узники сего ада должны были носить отличительные знаки на одежде: порядковый номер и «винкель» – цветной треугольник на левой стороне груди и правой коленке, который означал принадлежность к той или другой группе. Меня, из-за буйного нрава причисляли к «неблагонадежным», посему мой «винкель» был черным, а очень скоро к нему прибавились и красно-белые мишени на груди и спине – отметины того, кто склонен к побегам. Об отметинах на самом теле я, пожалуй, умолчу – ты и так все видела.
Когда первые морозы сковали льдом ободранные бараки, я, было, стал надеяться, как однажды почину вечным сном в объятиях ночной мерзлоты. К тому же голод и антисанитария толпами косили заключенных концлагеря, предоставляя мне возможность преспокойно загнуться от дизентерии. Но, ни тому, ни другому не суждено было случиться: после тщательного медосмотра полтора десятка молодых людей, включая меня, перевели из Бухенвальда на строго засекреченный объект, название которого вовеки не сыщешь в архивах «Третьего рейха» ни тогда, ни теперь. Вот тут-то и началось настоящее «веселье»...
Прежде, чем рассказывать дальше, хочу кое-что разъяснить. В те времена все важные в военно-техническом отношении научно-исследовательские разработки были подчинены СС. Фундаментальным исследованиям в области медицины, биологии, генетики нацисты оказывали значительную поддержку, и это было неспроста. Узники лагерей стали «сырьем» для медицинских опытов, цель которых очень часто заключалась в создании идеальной армии, что не ведает страха, не знает усталости. Дико конечно, но многие ученые воспринимали подобные эксперименты, как занятие обычной, нормальной наукой.
Так вот... Цель функционирования лаборатории, где побывал я, заключалась в наблюдении за эффективностью действия различных психотропных препаратов на душевное и физическое состояние подопытных. Ты видела, тогда в подвале только тень от пережитого мной за долгие три месяца бесконечных пыток... Поразив весь медперсонал, я продержался намного дольше других «подопытных кроликов», правда, пребывал при этом то в бреду, то в беспрестанной агонии. Позднее к диким образам и боли присоединилась жажда, непонятная и неудержимая, лишавшая даже редких мгновений спасительного забвения, но сил осознать ее природу у меня просто не было. Выть, рычать, кричать – вот и все что я мог, валяясь в маленькой камере без окон, с вечно горящей мутной лампочкой под потолком. Интерес, вызванный моей живучестью, очень скоро перерос в панический страх, который улавливался в мимолетных взглядах надсмотрщиков даже сквозь узенькое зарешеченное окошко тяжелой двери. Ее, изученную мной в состоянии отупения до мельчайших подробностей, рядовые медработники уже просто боялись открывать. Они думали, что своими бесчеловечными экспериментами создали чудовище... Ха! Творцы! Откуда этим садистам было знать, что мо мне это спало всегда, от самого рождения?
Острая нехватка пищи для вампира чревата медленной мучительной смертью. И самое гадкое, что именно медленной... очень медленной. После своего извращенного перерождения, я некоторое время держался за счет резервных жизненных сил молодого тела, перенесшего страшную трансформацию. Но они быстро иссякали...
В конце концов, чувствуя сильную слабость, отойдя немного от наркотиков, но не понимая произошедших в себе перемен, я тихо лежал с закрытыми глазами и надеждой на скорое завершение своих мук. Безразличие уже начало сковывать душу, так же, как и холод – занемевшие конечности. Может, я так и подох бы от банального голода, да только заведующему проклятой лабораторией вздумалось лично меня лицезреть. Открыв дверь, он в сопровождении четырех санитаров решил проверить состояние странного подопытного. В довершении ко всему, сей чистокровный представитель арийской расы совсем недавно впопыхах побрился, оставив под  двойным подбородком несколько неглубоких порезов, на которых запеклась кровь. О, это было его роковой ошибкой! 
Та-а-ак, что-то цвет твоего лица мне не нравится: легкая зелень тебе решительно не идет. Нет, я не буду продолжать – это ни к чему. Даша, перестань канючить! Как малое дитя, ей Богу! Да, я сбежал – довольна? Как? С помощью ног, рук и клыков. Но на прощанье меня одарили автоматной очередью: пули хоть и прошли навылет, но качество в том случае компенсировалось количеством…  Да-а-а, тогда я едва не подох. А знаешь, жаль… Что жаль? Что не подох! Все бы было значительно проще…
 
Глава 10
 
Больше суток мы провели в найденной хижине. Даше нужно было хоть немного восстановить силы, а мне – просчитать наш будущий маршрут и, параллельно, совладать со своими страстями. Наконец, дождавшись сумерек, мы двинулись в путь, держась вблизи русла Буга, пока не достигли старого деревянного моста возле затихшей во мраке деревни.
Противоположный берег реки, по большему счету, также являл собой продолжение редкостного для современной Европы ландшафта. Самый большой в стране лесной комплекс, простирающийся на востоке, был как нельзя кстати: край с журчащими родниками, укромными оврагами и густыми чащами создавал отличные условия для нашего бестолкового бегства. Позже память часто возвращалась к этому путешествию, порождая бездну противоречивых чувств, главным из которых почему-то стала грусть. Грусть за потерянным раем. Но это было позже, а пока…
Весенний лес зачаровывал своей первозданностью. Я впитывал его животрепещущую тишину всем телом, самозабвенно наслаждаясь этим долгожданным источником покоя. Мы шли неспешно, делая привалы по мере того, как Даша уставала, ведь главной в нашем случае была уже не скорость, а неприметность. Хотя... вскоре я забыл об осторожности, поглощенный наблюдением за своей спутницей, с каждым днем все больше походившей на лесную фею. Мелкие цветы в нехитром венке, мечтательная дымка в широко распахнутых глазах, беспечная доверчивость в легком наклоне головы на моем плече... Это было и прекрасно, и мучительно одновременно. Это было… подобно сладостному соблазну, поддаться которому я не имел права. Не имел... но как хотел!
Вскоре между нами уже не осталось лжи, не сохранилось секретов: симфонию лесных звуков время от времени прерывали наши откровенные разговоры, облегчавшие душу и усложнявшие жизнь. Обычно после таких бесед моя девочка надолго замыкалась в себе. Но, Бог – свидетель, она заслужила правду, какой бы дикой та не была.
Приведу несколько подобных диалогов:
***
– Как ты вынес мысль о том, что стал… таким?
– Не знаю... Поначалу, бродя по заснеженным полям и лесам в омуте безумия, я решил, что одержим дьяволом. Была даже неудачная попытка суицида, но... Пострадал в итоге ни в чем неповинный крестьянин, собиравший дрова неподалеку от опушки, где я решил угробить свою никчемную жизнь. Он, наткнувшись на висельника, видимо из-за сострадания решил вытащить бездыханное тело из петли. С беднягой случился удар, когда я открыл глаза и попытался сесть... Правда, вскоре меня нашел Анри: выследил по запаху, словно дичь на охоте. Последовавшая за этим разъяснительная беседа с отцом многое объяснила, но не принесла облегчения. Я, поняв, кем являюсь, впал в бешенство, невольно подтверждая его подозрение о том, что поздняя трансформация безвозвратно повредила мой рассудок.
– Поздняя? Почему?
– Перестройка тела у потенциального вампира происходит обычно в период полового созревания. Этот процесс длится несколько недель и сопровождается адской болью. Насколько знаю, бывали даже случаи летального исхода.
– Но...
– В моем случае все обстояло несколько иначе: психоэмоциональная травма, физическое истощение, а, может статься, и наркотик запустили ген, прибывавший в заблокированном состоянии, как и у девяти из десяти отпрысков вампиров.
– Ты хочешь сказать...
– Если бы не те изуверства, я бы до конца своих дней остался человеком.
– Человеком?
– Представь себе! Впрочем, не стань я вампиром, то подох бы, как подопытная крыса, еще тогда, в 40-м на радость садистов в белых халатах. Перерождение просто замкнуло круг дикого фарса, и на свет появился монстр, которого все так ждали...
***
Позднее:
– Иштван?
– Гм-м-м?
– А откуда у тебя на шее этот шрам.
– Из прошлого.
– А точнее.
– Это напоминание.
– О чем?
– О том, что вера в человечность людей чревата последствиями...
– Какими?
– Плачевными.
– Расскажи!!!
– Хорошо. А ты сядь вон на тот пенек и отдохни немного... Случилось эта история поздней зимой 1943 года  на территории оккупированной Белоруссии. Я тогда, знаешь ли, бродил... Голодный, злой и дикий... Так вот, из-за тридцатиградусного мороза занесло меня в одну маленькую деревеньку. Спасаясь от сильной метели, я забился в перекошенный от времени сарай, где вместо домашней скотины нашел лишь небольшую кучу сена. Поминая, на чем свет стоит, опередившую меня немецкую армию, я, стуча зубами, забрался в сухую душистую траву и попытался немного согреться. Когда заледеневшие пальцы начали слушаться, мне безудержно захотелось спать, даже не смотря на всевозрастающую жажду. Метель за бревенчатой стенкой также почти утихомирилась и тишина укрыла весь мир плотным покрывалом. Но, лишь стоило мне погрузиться в ее манящую глубину и забыться беспокойным сном, как возле ветхой постройки вдруг послышался шум и возня вперемешку с истошными причитаниями. Через пару минут в сарай втолкнули двух растрепанных женщин: старую и молодую, да троих детей, что цеплялись друг за дружку и перепугано смотрели на закрывающиеся двери. Скрежет ржавых петель да дружный стук молотков навели меня на мрачные подозрения: семья в чем-то слишком сильно провинилась перед новой властью, а посему их всех приговорили...
– Как?
– А так… подожгли сарай.
– Ужас! А, что ты?
– Я?
– Ну да.
– Учуяв дым, я выбрался из сена и рванул к двери сквозь женское отчаянье и детский плач. Подобного напора старые доски не выдержали и двери поддались, с треском распахнувшись навстречу белоснежному миру. Ефрейтор с несколькими солдатами обалдело уставились на меня, а посему упустили жизненно важные мгновения...
– Ты их убил?
– Да.
– Всех?
– Всех.
– Но и спас целую семью... Это ведь хорошо, правда?
– Это спорный вопрос.
– Почему?
– Скажем так: мои старания не оценили.
– Почему?!
– Понимаешь, я тогда еще плохо владел собой... И драться мог, только используя клыки... В общем, перед небольшой собравшейся толпой разыгралось довольно кровавое представление. Когда я, с трудом поднявшись над последним солдатским телом, осмотрелся, то увидел вокруг себя лишь ужас... Ужас, и больше ничего. Кое-кто в панике убежал. А некоторые застыли на месте, буравя меня безумными взглядами. Ты знаешь, просто удивительно, но я вызвал у этих людей больше ненависти, чем те изверги, что пытались заживо сжечь их беззащитных односельчан... Измученный оборванец со звериными повадками был для них воплощением не жестокой реальности – нет, скорее ожившим образом давних суеверных сказаний, которого за законами веры необходимо было уничтожить. И где только подевалось смирение и забитое выражение на лицах стариков и старух, что почувствовали себя опять значимыми и всезнающими? Где только взялась сила в, посиневших от холода и нескончаемой работы, женских руках? И откуда, о Господи, взялась ненависть в детских глазах?!  В ход пошли камни и палки, проклеены и ругательства. Я, раненый в стычке с солдатами, уже не мог убраться подобру-поздорову в спасительный лес, а посему оторвались они по полной программе... Смутно помню, как сквозь пелену кровавого тумана передо мной появился дряхлый старец с длинной седой бородой. Взяв вилы, он прицелился и опустил их как раз на мою оголенную шею. Но, то ли я судорожно дернулся в слепой надежде спастись, то ли неверная старческая рука промахнулась – не знаю, а меня к заледеневшей земле пригвоздил лишь один зуб, и то – не слишком, повредив только связки и кожу. Остальные два острия прошли мимо... Пытаясь поправить досадную оплошность, старик рванул вилы в сторону, освобождая их для нового удара и, одновременно раздирая края уже нанесенной раны. Чувство было такое, что шея рвется пополам... Хотелось только одного – подохнуть, лишь бы не чувствовать ту нестерпимую боль, но и этого судьба мне не даровала. Уже на краю бездны в мой рассудок ворвался родной немецкий, хотя понять, бред это или реальность было невозможно... Очнулся я поздней ночью в вонючем бараке, окруженный застывшими трупами, которые так и не могли похоронить в мерзлой каменной земле...
– Но как же?.. Ведь ты им ничего не сделал!
– Не бери в голову.  Все это давно прошло, но и кое-чему меня научило.
– Чему?
– Осторожности, скрытности и черствости.
– Нет, не правда.
– Что именно?
– Если бы ты стал таким, как говоришь, то мы бы сейчас с тобой не беседовали. А я, вообще, может и не дышала бы вовсе...
***
Или…
– Ты был с кем-то по настоящему близок после того, как стал… таким?
– Нет.
– Почему? Ведь шестьдесят лет – это длинный срок. Очень. Неужели тебе никто не нравился?
– «Нравился»? Интересно, какой смысл ты вкладываешь в это слово?
– Ну-у-у… прямой.
– «Прямой»? Это какой? Спал ли я с женщинами? Да. Испытывал ли нежные чувства при этом? Нет. Даже скажу большее – не упускал случая утолить при этом свою жажду, впрочем, без фанатизма. Довольна ответом?
– Зачем ты так?..
– Ты должна знать, с кем связалась.
– Зря я затронула эту тему.
– Это уж точно, детка.
***
Утолив свое любопытство, Даша как-то неуловимо изменилась. Случалось, я ловил на себе ее задумчивый отрешенный взгляд, и на мгновение замирал, скованный недобрым предчувствием. Ведь если мои действия и слова были направлены на сохранение дистанции между нами, то душа корчилась от боли, стоило лишь представить, что я могу потерять эту  невозможную девчонку, успевшую стать частью моей жизни.
В конце концов, воцарившее между нами молчание лишь иногда прерывалось короткими фразами, но и они временами были излишни. Кивок головы, взлет бровей, протянутая рука, полуулыбка, вздох... Я жаждал вечно вот так бродить в ее компании, несмотря на то, что от крови животных уже начинало непереносимо тошнить.
Но ничто не длится вечно, и вот мы уже почти достигли границы. Решив, дать девушке немного передохнуть, я разослал наш довольно потасканный спальный мешок под раскидистой сосной на подстилке из пожелтевшей сухой хвои. Вскоре Даша, посидев немного, несмело подняла руку и прикоснулась к моей ладони:
– Ты не оставишь меня? Когда все утрясется, ты не исчезнешь? Я...я просто не знаю, что мне делать, если опять останусь одна…
– Одна? Но ведь согласись, вампир − не компания для девочки-подростка.
Ее ладошка, трепетно ласкавшая мою кожу, застыла и медленно соскользнула на землю:
– Мне не нужна компания, мне нужен ты, Иштван. И перестань опять говорить со мной, словно с ребенком. Если ты не заметил: я уже давно повзрослела!
Я не смог подавить горькую усмешку:
– Да уж... Именно поэтому тебе стоит держаться от меня подальше. Ведь у тебя есть выбор, а у меня нет…
– В каком смысле?
– В прямом. Я не выбирал свою жизнь, свою сущность, но ты, оставшись рядом, добровольно станешь частью этого кошмара.
– Рядом с тобой я выдержу все. И всегда.
Эти пусть и искренние, но довольно глупые обеты почему-то проникали в само сердце, к тому же намного глубже, чем я мог ожидать. Впрочем, во имя благополучия Даши, мне не оставалось ничего другого, как продолжать с завидным упорством разрушать не только ее, но и собственную едва уловимую мечту:
– Это лишь громкие слова, Даша. Юношеский максимализм заведет тебя вслед за мной в ад. Ты готова к этому, а? Я не думаю!
Девушка потупила свой взор и переплела пальцы с такой силой, что побелели костяшки:
– Не тебе решать, к чему я готова, а к чему нет.
– Ты права – не мне. Все серьезные решения в своей жизни человек должен принимать сам. Но запомни: нельзя стремиться к свету и одновременно оборачиваться лицом к тьме, ведь даже Ницше когда-то сказал: «Если долго всматриваться в бездну – бездна начнет всматриваться в тебя». И ты, Даша, даже не представляешь, какие это мудрые слова!
 
Раздел 3
 
«Любовь моя,
Прошу тебя,
Не отвернись,
Не отступись!
Молю тебя,
Моя звезда,
Люби меня
На грани дня.
В пучине лет
Над бездной бытия –
Поверь, и я
Не отрекусь,
безудержно любя…»
 
Глава 1
 
Рассказывать о наших с Дашей последующих скитаниях можно долго, но довольно однообразно. После того, как мы под покровом ночи осторожно пересекли границу и вынуждено устремились к благам цивилизации, каждый последующий день был похож на предыдущий словно брат-близнец: проблемы с кровом, проблемы с едой, проблемы с документами, проблемы с транспортом и простым человеческим взаимопониманием… Лишь спустя неделю столица встретила парочку припавших дорожной пылью законченных неврастеников (в диагнозе специалистов, попадись мы им в руки, я уже не сомневался) тихими вечерними сумерками.
Даша, потрепав мне порядком нервы своим отказом вернуться на время к мачехе, создала новую проблему: имея целый список неотложных дел, я просто не знал, куда ее девать в преддверии наступающей ночи. Ведь городские джунгли – это вам не тихий лес, где самым опасным хищником был околдованный шестнадцатилетней девчонкой вампир. Тут под покровом темноты водились твари куда страшнее... и кому, как не мне, было это знать?
Наконец Дашу озарило: она вспомнила о единственной школьной подруге, что уже должна была вернуться из приморского лагеря, куда попала по чистой случайности благодаря стараниям их классной руководительницы, обеспокоенной судьбой довольно прилежной ученицы из довольно неблагополучной семьи.
– Ты уверена, что тебе позволят там переночевать?
– Уверена. Иркины папаша с мамашей редко когда просыхают, поэтому им глубоко наплевать на то, чем занята их дочурка в свободное от учебы время. Благо, хоть у нее благоразумия предостаточно: хватит на троих. Мы даже планировали, если повезет, в универ вместе поступить и свалить из своих ”семейных гнездышек” в общагу.
− А какой вуз вы наметили, если не секрет?
− А-а-а! Какая разница? Все равно какой, лишь бы подальше отсюда.
”Ну что за чудный план! Может еще не поздно? Хотя нет, что-то мне подсказывает, что Дашины стремления несколько изменились…”.
Словно вторив моим мыслям, она со вздохом добавила:
− Только мне уже ничего такого не светит... Месяц прогула в конце учебного года − это полный амбец.
− При желании все можно решить.
− Хм-м-м… А кому это надо, Иштван? Ты знаешь, зачем я корпела дни наполет над учебниками? Хотела доказать… доказать им всем, что я чего-то стою.
− А теперь?
− Теперь есть ты, а тебе доказывать ничего не нужно.
«Ну вот, приехали!»
Я бы мог многое сказать этой глупышке… Мог, но не сказал, а молча провел девушку к подъезду ее одноклассницы:
– Ты уверена, что мне не надо подняться с тобой в квартиру?
Мысль о ”милом” контингенте, что теперь будет окружать Дашу, мало меня радовала.
– Лучше не стоит, а то Ирка задолбает меня расспросами. А так я ей совру, что болела, потому и не ходила в школу; сейчас же попросту убежала из дому. Да не волнуйся ты по пустякам! Ее предки хоть и алкаши, но довольно тихие – предпочитают после случайных заработков проводить вечера в тесном семейном кругу на кухне. Я в окошко Иркиной комнаты выгляну, если все благополучно утрясется. Видишь, вон то, крайнее на третьем этаже?
– Хорошо… Но только если я не явлюсь к утру, ты возвратишься к мачехе, поняла?
– Далась тебе эта зараза…Ладно, посмотрим. Но и ты поклянись, что… что...
Голос ее предательски дрогнул, а глаза подозрительно заблестели.
– Я сделаю все возможное, чтобы вернуться. А ты не плачь. Лады?
Наклонившись, я поймал губами первую соленую слезу, уже бежавшую по ее щеке. Даша, судорожно всхлипнув, обвила мою шею руками и уткнулась лицом прямо в ворот пыльной куртки.
– Я люблю тебя, Иштван. И только попробуй сказать, что это тоже громкие слова…
Что-то оборвалось в моей груди и с грохотом провалилось в живот, зародив там волну тепла, отголоски которого волнами разошлись по всему телу. Я на мгновение зажмурился, крепко прижав к себе девушку. А потом, как ножом по собственному сердцу:
– Мне пора, береги себя, − разомкнув кольцо тонких рук, я развернул ее и легонько подтолкнул в сторону подъезда. – Давай, топай.
Она послушно последовала в заданном направлении и только возле входной двери обернулась, с грустью посмотрев на меня. Спустя минут десять ее лицо промелькнуло в светлом пятне ободранной оконной рамы третьего этажа.
Испытывая одновременно и облегчение, и чувство невосполнимой потери, я побрел к себе домой. Сие предприятие являлось рискованным, но необходимым: как не крути, а вещи и деньги нужно все-таки забрать, ведь бродяжничество − это занятие неблагодарное и малоприбыльное.
Для начала требовалось убедиться, что за домом не следят, хотя надежды на это было маловато: даже если отец и потерял интерес к своему взбалмошному отпрыску, поняв, наконец, всю бесплодность попыток вернуть меня в лоно семьи, то Анри вряд ли так просто простит мне свою свернутую шею.
Пробравшись в соседний дом, я прильнул к пыльному стеклу подъезда между первым и вторым этажами – это предоставляло отличную возможность наблюдать за тем, что творится во дворе. Темнота, окутавшая все кругом, не была для меня помехой. Спустя два часа я почти со стопроцентной вероятностью мог утверждать, что синий ”Опель”, внутри коего пребывали два мужика внушительных размеров, стоял во дворе не просто так. Конечно, ”пасти” они могли кого угодно, но, скорее всего, все-таки меня.
Подловив момент, когда один из них вышел из машины и направился в сторону киоска, я тенью метнулся следом. До пункта назначения «ходок» так и не добрался. Вернувшись к ”Опелю”, я, как ни в чем не бывало, открыл боковую дверцу и плюхнулся на пассажирское сидение рядом с водителем. Плохое освещение салона и скандинавский кроссворд сыграли с беднягой злую шутку: пытаясь разглядеть мелкий газетный шрифт, он даже не поднял голову, когда хлопнула дверца. Да мимо этих идиотов я мог пройти с транспарантом на шее, а они бы и не почесались! Недовольная фраза, адресованная, видимо, напарнику, что остался мирно лежать на обочине возле мусорного бака с прокушенной сонной артерией, окончательно меня в этом убедила:
– Тебя только за смертью посылать, а не за сигаретами.
Криво усмехнувшись, я прошипел:
– Так за ней и ходить-то не надо.
Наконец меня удостоили обалдевшим взглядом. Когда  рука мужика запоздало выпустила газету и рванула за пазуху, я как бы нехотя щелкнул предохранителем:
– Кажется, эта игрушка заряжена. Так что прекращай дергаться и внятно отвечай на вопросы.
В ответ салон ”Опеля” наполнил целый поток ненормативной лексики с не совсем логическими советами в мой адрес. Поняв всю безуспешность своей попытки урезонить накаченного мордоворота, я свободной рукой сжал его короткую шею и, уловив тень предсмертного ужаса в осоловевших глазах, тихо спросил:
– В квартире кто-нибудь есть?
Слабый кивок головы показался мне утвердительным ответом. Вырубив его с помощью удара в челюсть, я вонзил зубы в вздувшуюся от перенапряжения артерию, хранившую отпечатки моих пальцев.
Теперь осталась самая малость. Прихватив все холодное и огнестрельное оружие горе-караульных, я захлопнул машину и направился к своему подъезду. Лестничная площадка пятого этажа, мне на радость, была окутана темнотой – спасибо местной шпане, разбившей одинокую лампочку под потолком.
Подойдя к двери своей бывшей квартиры, я замер и прислушался. На фоне льющийся воды, были слышны звуки какой-то популярной радио-волны.
”Значит в комнате и в ванной... понятно».
Нажав на кнопку звонка, я стал ждать, когда шаги из комнаты направятся к входной двери.
– Вам чего?
Придав своему голосу истерический оттенок, я со спокойной совестью заорал – благо, моя сердобольная соседка по причине преклонного возраста была малость глуховата и как свидетель совершенно не котировалась:
– Я ваш сосед, что этажом ниже! Открывайте немедленно! Вы мне весь сан-узел залили!
Мужчина за дверью взревел:
– Мишаня, ты че там, оборзел совсем? Ты воду прикрути, а то людей заливаешь! Извините, пожалуйста, мы исправимся.
М-да... Моя спец-операция грозила неожиданно провалиться из-за вежливости оппонента.
– На кой мне ваши извинения? У меня евро-ремонт пропадает, пока вы – два голубка, здесь воркуете!
Сей не совсем тонкий намек возымел должное действие:
– Ты че сказал, урод?!
Звякнули дверные замки, но прежде, чем мужик понял, с кем так мило беседовал, мой кулак встретился с его разъяренной физиономией.
Вода в душевой продолжала шуметь – видимо ”Мишаня” не особо напрягался насчет какого-то там мифологического потопа. Когда защелка на дверях слетела вместе с саморезами, он удивленно уставился на меня, вернее, на ствол в моей руке.
– Вот, черт…
– Ну ты, парень, как в воду глядишь…
 
Глава 2
 
Едва зародившееся утро я встретил на лавочке возле дома Дашиной одноклассницы.
«Прямо ни дать, ни взять – настоящий цепной пес».
У моих ног лежал в спешке собранный дорожный рюкзак, а рядом стоял старый добрый ”Харлей” с перебитыми номерами. Во внутреннем кармане кожаной куртки покоились все необходимые документы, ради которых пришлось экстренно поднять с постели одну уважаемую даму, падкую на ”левый” заработок. Единственной моей проблемой в данную минуту был солнечный диск, беспрепятственно выплывавший из-за линии горизонта.
Наконец шторы в заветном окне слегка дрогнули, и через стекло меня обжег  уставший взволнованный взгляд. Спустя короткое мгновение знакомый аромат, слегка перебитый запахом чужой одежды, вскружил мою тяжелую голову, а хрупкие руки обхватили за шею.
– Ты здесь!
«С таким утверждением трудно спорить, детка».
– Беги, скажи подружке, что за тобой приехал брат матери, и давай линять отсюда скорее.
Через полчаса мотоцикл уже уносил нас в сторону городской черты. Плотная одежда из мягкой кожи и шлем с солнцезащитным стеклом защищали меня от пагубного действия ультрафиолета, но я все равно испытывал неприятную слабость – сказывались сутки без сна. Кое-как дотянув до обеда, я свернул в первый встречный придорожный мотель.
Женщина средних лет, выдав мне ключи от номера, с подозрением уставилась на Дашу, но, видимо решив, что дела клиентов ее не касаются, молча поджала губы.
Когда двери комнаты второго этажа скрыли нас от посторонних глаз, девчонка не выдержала:
– Нет, ну почему она так на меня смотрела, а? У меня что, на лбу бранные слова написаны или я голышом разгуливаю?
Закончив тщательно задергивать шторы на окнах, я обернулся к этой святой наивности и со слабой улыбкой объяснил:
– Ничего странного в ее реакции нет. Ну, вот сама рассуди логически: что делать молоденькой девушке и мужчине в номере мотеля средь белого дня? − в последнее время стал за собой замечать, что вгонять Дашу в краску, мне ох как нравится. – Да, совсем забыл спросить: ты есть-то хочешь? Там в рюкзаке пачка печенья имеется и бутылка какой-то шипучей гадости. Прости, но это все, что смог в спешке с собой прихватить.
Девушка, пропустив мою последнюю фразу мимо ушей, нерешительно замялась у порога, наблюдая за тем, как я стягиваю с себя куртку и ботинки, а после − со стоном растягиваюсь на единственной в номере кровати. Зато через минуту просто убила наповал едва уловимым шепотом:
– А может, она в чем-то и права? Ты знаешь, Иштван, я тут подумала...
Медленно встав с постели, я подошел к Даше вплотную и, взяв пальцами за подбородок, слегка запрокинул ее лицо, силясь заглянуть в чудные глаза:
– Ты сегодня ночью хоть немного спала?
В ответ она промолчала, но красные сеточки мелких сосудов вокруг светлых радужек с большими бездонными зрачками говорили намного красноречивее слов.
– Знаешь, я тут решил было прикорнуть возле тебя на краю кровати, но теперь вижу, что это опасно – а вдруг не смогу вовремя отбиться от посягательств на свою честь?
Девушка, яростно освобождаясь, резко мотнула головой и сердито прищурилась, стукнув при этом кулачком в мою грудь:
– Ты… ты… ты просто несносный!
Хмыкнув, я взял покрывало с подушкой и бросил их на пол. Потом устало опустился на свою жесткую постель и закрыл глаза. Появилось стойкое ощущение дежавю... Ну и хрен с ним!
Когда вечерние сумерки окутали комнату, я открыл глаза с ощущением нарастающего беспокойства. Поднявшись, обошел наше временное пристанище и, наконец, остановился возле кровати, на которой мирно спала Даша. Ее размеренное дыхание меня немного успокоило, но не обмануло: что-то в девушке изменилось. Наклонившись, я зажмурился и сделал глубокий вздох…
« Ну, надо же! И как я теперь смогу возле тебя находиться ближайшие три-четыре дня, а?»
Проклиная, на чем свет стоит, физиологию женского организма, я вышел из номера и направился к администратору.
Женщина, выдавшая мне днем ключи, вопросительно вскинула бровь:
– Вам что-то необходимо?
– Да... У вас можно заказать еду?
– Конечно. Правда, выбор невелик, но все свежее – домашняя кухня. Сегодня на ужин, что будет готов где-то через полчаса, овощное рагу и жаркое.
– Вот и отлично. Нам в номер одну порцию, пожалуйста… Да, и передайте девушке, если она спустится, что я скоро буду.
Администратор нахмурилась и негромко пролепетала:
– Это конечно не мое дело, но у меня самой дочка такого возраста и мне больно видеть…
«Ну, это уже перебор на сегодня!»
Перебив ее спонтанную нравоучительную речь, я почти прорычал:
– Вы на что-то намекаете?
Дав задний ход, в буквальном и переносном смысле, женщина перепугано заморгала:
– Ох, нет, что вы...
– Вот на этом и остановимся, ладно?
Она с готовностью закивала головой.
Не говоря больше и слова, я вышел из двухэтажного здания и оседлал свой «Харлей». Встречный ветер немного охладил ярость, клокотавшую в груди, но не притупил жажду, вспыхнувшую в номере мотеля.
На этот раз не повезло мужчине, что одиноко сидел в стоящем на обочине трассы старом «Форде» с включенными аварийными огнями…
В мотель я вернулся лишь через час. На безмолвный вопрос Даши, что уже успела поесть и молча взирала на мои метания по комнате, я пробурчал:
– Нужно было заправить мотоцикл.
Это было частью правды, и девчонка сделала вид, что поверила. И на том спасибо... Теперь, благодаря ей, передо мной несколько дней и ночей  кромешного ада – неохота, но надо как-то привыкать.
– Ты отдохнула? Поела?
Даша, необычайно смирная, утвердительно кивнула.
– Тогда собирайся – нам ехать всю ночь.
– Я не могу, пока. Понимаешь...
– Понимаю.
Она судорожно закрыла ладонями лицо и простонала:
– Зараза! И как я могла забыть?!
Обезоруженный ее смущением, я сел рядом и легонько поцеловал теплый висок.
– Да не переживай ты так. Подумаешь – временная слабость.
– Но так не вовремя! К тому же здесь ни аптеки, ни магазина, да и ночь почти на дворе…
– Зато есть чудная женщина – администратор. Уверен, она тебе сможет помочь.
– Та грымза? Не добивай меня, прошу!
– Подожди немного – сейчас все улажу.
Не успела Даша и рта открыть, как я нырнул за дверь и нехотя поплелся на первый этаж, морально готовясь к очередной стычке. Но, к моему удивлению, за администраторской стойкой вместо жуть какой высоконравственной знакомой стояла симпатичная девушка с дикой стрижкой в красно-черных тонах и чередой гвоздиков-стразов в правом ушке.
– Привет. Дивная прическа.
– Спасибо, − польщенная вниманием, девчушка кокетливо улыбнулась, – так ты наш постоялец?
– Да. 13-й номер.
Звонкий смех разнесся по всему холлу:
– Не суеверен?
– Нет.
– Это радует. А то некоторые клиенты доходят порой до маразма. Через порог ключи им не передавай, веником не обметай, соль за столом не рассыпай... Скука! Знаешь, мать сейчас отлучилась на время, поэтому если есть проблемы – смело обращайся.
– У меня проблем нет, а вот девушка, что со мной, нуждается в экстренной женской помощи.
– К ней подняться?
– Ты необычайно догадлива!
– Тогда я мигом. Кстати, меня Милой зовут.
Взлетев по ступенькам, она подмигнула мне с верхней площадки и скрылась за поворотом коридора.
«Да, та еще штучка...»
Достав сигареты, я вышел на улицу и медленно затянулся едким дымом. Через пять минут рядом уже замаячила Мила.
– Все пучком!
– Спасибо за помощь.
– Да не за что. В жизни всякое бывает. Слушай, а закурить дашь?
– А красоту свою прокурить не боишься?
– Не-а, красоты этой у меня по-о-олно!
– Ну, держи, и не говори, что не предупреждал.
– Для предупреждений у меня родительница есть! Слу-у-ушай, а это твой транспорт? Обалдеть! Я тащусь от парней на байках! Есть в этом что-то сексуальное...
– И что же?
– Ну-у-у, не знаю. Романтика, дорога и все такое... А тут сидишь под домашним арестом и поговорить даже не с кем. Прикинь, какой облом?
– Ага, прикину... как-то на досуге.
– Знаешь, а ты классный!
– Ты тоже ничего.
– Слушай, когда тебе наскучит та серая мышка, приезжай ко мне! Зажжем по полной! Мотнемся в город. Зависнем в клубе. Потанцуем...
– А как же родительница?
– А мы ей не скажем! Сказал же великий классик: «Что наша жизнь? Игра».
– А жизнь-то свою проиграть не боишься? А, Мила?
– Нет! Я смелая!
– Бесшабашная ты, а не смелая. Ладно, спасибо за компанию – мне пора.
– Пора? На сегодня, или насовсем?
– Насовсем, красивая. Насовсем...
 
Глава 3
 
Не знаю, что было хуже: то, что Дашу окружал запах, сводивший меня с ума, или то, что во время езды ее стройное тело то и дело крепко прижималось к моей спине или бедрам и, опять же – сводило с ума. Когда пасмурное серое утро вступило в свои права, на моих губах не осталось живого места от укусов. Благо, хоть раны заживали быстро.
На одном из поворотов девушка вдруг наклонилась  и едва не упала. Я остановил ”Харлей” и обернулся:
– Ты как?
Даша посмотрела на меня виноватыми глазами:
– Кажется, я задремала... прости.
– Ладно, маленькая, потерпи немного.
Свернув с трассы в сторону проселочной дороги, я попутно разглядывал окружающий нас пейзаж в надежде найти место для привала. Вдалеке замаячили крыши сельских домов, а ветер донес звук церковного перезвона.
– Праздник, наверное, – сказала девушка, вздохнула и опустила голову как раз где-то между моими лопатками, при этом ухватившись сильнее руками за талию. Впервые за долгие годы я пожалел, что езжу на мотоцикле, а не на машине. Наконец полуразваленный стог прошлогоднего сена, что маячил неподалеку от дороги, показался мне достойным внимания: за ним можно было неплохо устроиться, не боясь случайных косых взглядов со стороны трассы.
Остановившись, я обернулся к девушке:
– Видишь тот стог? Давай, вставай и топай к нему – тебе нужно отдохнуть.
– А ты?
Приподняв мотоцикл, я хмуро бросил:
– А я – следом.
Она удивленно вскинула брови:
– Зачем ты его тащишь? Он ведь тяжелый до жути!
– Временами физические нагрузки необходимы – отвлекают от глупых мыслей…
«…и неуместных желаний!»
– Ой, смотри, там корова пасется! А дальше – еще одна…
– Коров пересчитаешь позже, а сейчас лучше под ноги смотри.
Вскоре мы расположились за стогом. Хотя в округе, судя по всему, дождя не наблюдалось довольно давно, сено было то ли влажное, то ли прелое. Посему я, прислонившись спиной к потемневшей сырой куче, разослал для Даши дополнительно свою куртку:
– Устраивайся.
Девушка вздохнула и опустилась рядом.
– Прости, что так тебя измучил. Просто нам нужно исчезнуть как можно быстрее…
– И как можно дальше… Я понимаю. А что будет, если нас все же поймают?
– Не знаю.
– Ведь это твоя семья. Неужели все так плохо?
– Это, смотря для кого. Мне-то ничего не сделается, а вот ты... Говоря по правде, я не могу защитить твою жизнь и не хочу видеть ее разменной монетой между собой и отцом.
– Но ведь дело не только во мне. Между вами есть нечто большее, а я просто так − попалась под руку. Верно?
– Верно... Вся эта каша заварилась из-за того, что я не в состоянии простить... Может это элементарный эгоизм, может слабость, может… ненависть. И побороть это чувство я неспособен. Оно больше моей воли... Оно засело вот здесь, в груди, и не дает временами дышать!
– Иштван?
– Что?
– А ты веришь в Бога?
”Ну вот, опять двадцать пять!»
– Я был сыном рьяной католички.
– Это не ответ.
– Ты забыла, кто я?
– Нет, потому и спрашиваю. Мне… важно знать.
Я долго молчал, подняв глаза к серому небу. Оно же безмолвно взирало на пересушенную весенними ветрами землю. Тучи обещали долгожданную влагу с самого утра, но слабые поросли молодой пшеницы, поля которой то и дело встречались нам по пути, не понимали обещаний. Они из последних сил боролись с каменным грунтом и каждые сутки без дождя были для них вечностью, покрывавшей нежные верхушки мертвой желтизной. О, какая у нас схожая судьба! Разве, что я, наконец-то, дождался своеобразной милости от неба… А может, не милости, а очередного проклятия?
– Да, Даша, я верю. Именно поэтому порой бывает так тяжело...
Наконец усталость взяла свое, и девушку стало клонить в сон. Очень скоро головка с копной каштановых спутанных волос оказалась у меня на коленях. Поняв, что сопротивляться уже не имеет смысла, я закрыл глаза и постарался расслабиться. Мои пальцы самопроизвольно стали играть с непослушными, слегка вьющимися, отливающими медью прядями. Стараясь не разбудить Дашу, я приподнял один локон и поднес к своему лицу, вдыхая беспокойный и дразнящий аромат. При этом, что делать  с волной противоречивых чувств, кои чем дальше, тем с большей силой, овладевали моим одиноким сердцем, я не знал.
Минута следовала за минутой, мгновения перетекали в часы... Забывшись, я не заметил, как Даша проснулась. Ее глаза, отражая небо, стали бездонными, полными безмолвного удивления, граничащего с изумлением:
– Куда ты смотришь, Иштван?
«Странный вопрос…»
– В твои глаза.
– И что ты видишь? Какие они?
– Сложно сказать… Реалист бы утверждал, что они серые, романтик – что небесно-голубые… А влюбленный безумец был бы свято уверен, что это самые прекрасные очи на свете.
– А… а как считаешь ты?
Что я мог ей ответить? Правду? Что уже утонул в их манящей глубине? Но это было бы неправильно, учитывая пропасть между нами... Хотя, что в этом мире правильно или справедливо?
Поддавшись слабости, я наклонился так низко, что удары неискушенного сердечка барабанным боем зазвучали в моих ушах. В этом поцелуе не было, как прежде, ни горечи, ни обреченности. Вначале это была сама нежность. Мне не хотелось брать, я лишь жаждал отдавать… Но ее порывистый ответ стер все границы моего самоконтроля. Уже терзая в безумном поцелуе пухлые, теплые губы, я инстинктивно обнажил клыки, но, вовремя опомнившись, все же сумел оторваться от умопомрачительного соблазна.
С яростью вонзив зубы в свою нижнюю губу, я утробно зарычал от безысходности. Даша в этот момент перепугано отпрянула:
– Что?..
Я молчал и, тяжело дыша, пытался унять своего демона. Через секунду она поднесла руку к моим губам:
– У тебя кровь…
В ответ я прохрипел:
– Согласись, что уж коль при поцелуе меня одолела жажда, лучше, чтобы я кусал сам себя...
– Но, тебе больно...
– Нет, ты так меня дурманишь, что боли я не чувствую. К  тому же, тебе я причинил намного больше страданий тогда… в подвале. Мы об этом никогда не говорили, но… прости, если сможешь.
– Тебе не за что извиняться. Когда ты… мы… ну, в общем сам понимаешь… Вот, зараза! Короче, вначале я боялась, но когда ты начал целовать… а потом  пить… я почувствовала облегчение, что хоть чем-то могу тебе помочь, а еще – меня покинул страх, уступив место чему-то необъяснимому и прекрасному.
– Прекрасному?! – я истерически то ли засмеялся, то ли всхлипнул.
– Перестань! Иначе не расскажу!
– Молчу, прости.
– Так вот… Опять не знаю, как сказать!
– Говори, как есть.
– А ты не рассердишься?
– Все так ужасно?
– Наверное…
Я молча наблюдал за девушкой, с обреченностью осознавая всю трагедию сложившейся ситуации. Сам того не желая, я разрушил шаткий мир ее невинности довольно извращенным способом. Вспоминая свое состояние в те сокровенные минуты, я мог лишь содрогаться в отголосках волн наслаждения, и если она, в том кромешном аду, хотя бы частично испытала подобное… Значит, мне не нужно беспокоиться о том, что, однажды, не удержавшись, совращу ее – я уже сделал это.
– Понимаешь, тогда я подумала, что если смерть так восхитительна – я готова умирать сотни раз…
”Этого-то я и боялся, маленькая…»
Наконец на нас упали первые капли дождя.
 
Глава 4
 
Вся наша поездка была бесцельной по своей сути, но не обременительной. Это скорее напоминало путешествие в обманчивый мир грез – действенный способ бегства от жестокой реальности. Гостиничные и мотельные номера, цветущие луга, укромные поляны среди бушующей зелени леса были для нас домом, таким, каким я его едва помнил, таким, каким она его и не знала.
Однажды Даша спросила, вторив моим недавним мыслям:
− Почему ты ездишь именно на «Харлее»?
− Я его чувствую.
− Чувствуешь? Как можно его чувствовать?
− Очень просто − душой. Я узнаю его двигатель среди сотни других. Я не променяю низкую надежную посадку «Харлея» ни на один полет спортивного байка. И пусть в нем нет легкости птицы, но присутствует нечто большее −  мощь дикого зверя, готовящегося к прыжку. Это нас с ним роднит...
– А почему ты предпочитаешь именно мотоцикл? Ведь автомобиль намного удобнее. И безопаснее.
– Ты боишься?
– Нет. С тобой – нет. Ты не понял вопроса.
– Все я понял, просто вопрос нужно ставить по-другому, например, так: «Почему я люблю быструю езду?» Ведь все дело именно в скорости. В салоне хорошей машины ее почти не чувствуешь, а в салоне плохой – она вообще недосягаема, как приз «Формулы-1».
– Я думаю, что ты просто помешан! Камикадзе!
– Хм… Может да, а может и нет. Сам не знаю… Скорее всего, я просто хочу сбежать от себя самого. Есть что-то завораживающее в ветре, что свистит в ушах, когда мотоцикл несется по трассе. Этот шум перекрывает горестные мысли и хоть на короткие мгновения дает ощущение покоя и свободы. Но поверь, при подобных лихачествах я ничем не рискую, ведь реакция вампира намного быстрее человеческой. И даже если мотоцикл занесет на мокром или обледенелом асфальте – я не распрощаюсь с жизнью и даже не останусь калекой, ну, может, в худшем случае – пару часов проваляюсь в какой-то канаве.
При последней фразе Дашу передернуло, и я поспешил ее успокоить:
– Когда я еду с тобой, то предельно осторожен – не беспокойся.
– Меня напрягает другое – твое равнодушное отношение собственной безопасности. Ведь сам говорил, что вампира убить сложно, но возможно – все зависит от количества увечий. Я иногда думаю… ты просто ищешь смерти.
– Знаешь, Даша… Мягко говоря, я перенес и пережил многое. Возможностей умереть при этом также было предостаточно. Но, несмотря на все перипетии, осталось одно, что держит меня в этом мире – довольно нелепая зачарованность жизнью. Как ни парадоксально это звучит, я бесконечно покорен бескрайней синевой неба, зеленью весенней листвы, свежестью летнего дождя, энергией теплой крови... близостью твоей кожи. Когда-то я никак не хотел смириться, осознать свою инородность. Бесился, разрушал, убивал… Теперь все в прошлом. Я стал почти добропорядочным, довольно сознательным, немного эксцентричным представителем… нечисти.
Притянув девушку к себе, я с упоением прильнул к ее губам, прекратив, таким образом, наш нелепый и странный разговор.
Но, даже ослепленный нахлынувшим чувством, я понимал, что вечно скрываться мы не можем, как бы сладостно не было наше добровольное изгнание. Понимал, злился… и, наперекор здравому смыслу, упрямо гнал свой «Харлей» навстречу горизонту. Ведь суть заключалась уже не так в результате бегства, как в самом его процессе. Дорога для меня обрела новое значение: теплое, близкое, родное…
Еще одним значительным, но малоприятным аспектом, стало солнце. И чем дальше на юг мы пробирались, тем безжалостнее оно было. Окружающий нас пейзаж постепенно изменялся, нагоняя лично на меня неуемную тоску. Куда не кинь взглядом – лишь бесконечные поля да полуголые обочины, кое-где прикрытые хилой растительностью. Впрочем, двигаться в этом направлении казалось вполне безопасной затеей: братец вряд ли планировал искать нас в столь непригодной для вампиров среде. Даже я до всех этих передряг в летнюю пору хотел, весьма логически, обосноваться где-то на севере. Одним словом, салочки получились еще те. Знать бы мне тогда об их печальном финале!
Но в ту пору интуиция моя захромала, чувства взбунтовались, сердце обрело крылья, и я упрямо закусил удела. На дворе вовсю властвовал скороспелый летний зной, а посему передвигались мы с Дашей преимущественно в сумерках и ночью. День же проводили, валяясь в прихваченной по дороге (слово ”прихваченной” означает ”украденной” мною у мертвецки пьяных рыболовов) туристической палатке: когда спали, когда беседовали, когда просто дурачились, а когда... В общем, мое поведение чем дальше, тем больше походило на действия сапера по обезвреживанию убийственного заряда тротила, тогда как Дашина беспечность только накаляла ситуацию.
Наконец, словно долгожданный приз, перед нами раскинулось море. Утренняя заря только начала зарождаться на горизонте, окрашивая небо в персиковые и алые цвета, когда мы, покрытые дорожной пылью, добрались до него в первый раз. Водная гладь, чистая и спокойная, слегка вторила небу, завораживая своей красотой. Не выдержав, я скинул одежду возле разбитой палатки и бросился в ее холодные темные объятия. Волны послушно расступались там, где временное спокойствие зеркальной поверхности было нарушено моими движениями. Я почти забыл всю мощь этой земной стихии и теперь упивался ею, как скоростью своего ”Харлея”, как глубиной глаз той, что ждала меня на берегу.
Подгоняемый восходящим солнечным диском, я вскоре вышел на берег и встретился с Дашей взглядом. Медленно, словно во сне, она приблизилась и, несмело подняв руку, прикоснулась своими теплыми пальчиками к прохладной влажной коже у меня на груди. И опять ощущение дежавю.
«Кажется, милая, мы с тобой ходим по кругу. Знать бы, где и когда  он разорвется. Где и когда... Хотя, какая, к черту,  разница?! Лишь бы не сейчас!»
Я стоял, боясь пошевелиться, пока Даша, также затаив дыхание, исследовала шрамы разномастных невзгод минувшей жизни. Нежные прикосновения уже не были робкими, нет. Они изучали, требовали, обещали. Они вполне осознано дарили ласку. Не успел я опомниться, а ее внимание переместилось на мои предплечья, потом – опять на ключицы, ребра, а дальше…дальше я закрыл глаза и судорожно вдохнул звенящий от тишины утренний воздух. Наслаждаться этой сладостной пыткой было почти невыносимо, но безгранично желанно... И тут из полусознательного состояния меня выдернула обжигающая боль: словно тысячи иголок воткнулись в спину.
Перехватив узкую ладошку, я прошептал:
– Прости, милая, но я горю... В буквальном смысле этого слова.
Со скоростью ветра метнувшись в сторону палатки, я на мгновение обернулся и уловил ее растерянность.
”Ну и  что прикажешь с тобой делать?!»
Одеваться было довольно болезненно: что и говорить, глупо забывать о безликом и скоротечном времени. Вскоре полог откинулся, и Даша, оставив свой светлый ореол за пределами палатки, также нырнула под ее покров.
– Как ты? − столько беспричинного раскаянья в ее тихом голосе...
«Ай-я-яй! За что ж ты себя винишь-то так, а?» 
– Жить буду, солнышко.
– А почему ”солнышко”?
Я невесело засмеялся и судорожно передернул ноющими обожженными плечами:
– Догадайся сама…
 
Глава 5
 
Она хотела увидеть южный берег, а для меня это не было особой проблемой. Она полюбила «Харлей», а я не заболел ревностью собственника. Она рвалась вперед, а я еще дальше…
Все складывалось само собой: радующая глаза ожившая природа полуострова, скалистые горы на горизонте, античные развалины, соленый запах моря… и мы –  безрассудные и свободные.
Обычно, по просьбе Даши, я держался поблизости моря, что притягивало невидимыми нитями нас обоих. Мимо мчавшегося мотоцикла то и дело мелькали редкие переполненные города и многочисленные малолюдные поселки. Так как курортный сезон только начался, отдыхающих встречалось мало. Разве что детские лагеря и санатории, небольшими группками ютившиеся по всему побережью, были частично наполнены жизнью. Но, как говорится, эта песня была не по мне. Поэтому приходилось делать небольшие отклонения в сторону более обширных населенных пунктов с целью добычи ”пропитания”.
Не знаю, как долго длилась бы наша кочевая жизнь, но слепой случай мгновенно отрезвил меня, вырвав из сладкого дурмана самообмана.
Однажды ночью, когда мы, уже исколесив весь Крым, ехали в сторону Скадовска, нас подрезал джип с правительственными номерами, внушительной вмятиной возле радиатора и подбитой правой фарой. Я, вовремя среагировав, вывернул руль и сумел избежать столкновения, но после подобного маневра пришлось с натугой остановиться, ведь ”Харлей”, резко изменив траекторию движения, едва не упал. Машина тоже затормозила, перегородив пустынную дорогу, и из ее обширного салона выскочило трое крепких парней. Их настрой меня никак не порадовал, посему первой мыслью было развернуться на 180 градусов, и дать драла от греха подальше. Взбешенный, я полуобернулся назад, бросив обеспокоенный взгляд в сторону Даши, и тут прозвучал выстрел... Потом еще один... И еще...
Первая пуля, зайдя мне в грудь, пробила правое легкое, отчего я поперхнулся собственной кровью – разве не насмешка судьбы? Вторая пролетела как раз возле левого уха, а третья пронзила правое плечо.
Падая по инерции влево, я потащил за собой и мотоцикл, и девушку, которая при этом не издала и звука. Запоздало пытаясь смягчить удар почти трехсоткилограммовой махины о Дашину ногу, я автоматически подставил свою уцелевшую руку, согнутую в локте, под каплеобразный хромированный бензобак. В конечном итоге мои кости и связки при «состыковке» с землей едва уцелели, а железный конь от такого кощунства захрипел, но выдержал нагрузку, получив в награду за стойкость внушительную вмятину от хозяйской ладони на месте своего крылатого логотипа.
− Жива?
− Д-д-да…
– Лежи смирно и не вставай, что бы не случилось, – прохрипел я сквозь омут боли, слегка приподнимая несчастный ”Харлей» и освобождая наши тела от его веса.
Отморозки тем временем медленно приближались, негромко споря между собой:
– Ты на кой стрелял, Макс? Притом, из моей пушки! Отдай ее, киллер херов…
– А тебе что, патронов жалко? Зато смотри, как я метко его снял, а!
– Мне жалко, что у такого дебила, как ты, мозгов совсем нет! Залета сегодняшнего мало было, да?! И так тачку теперь отмывать и чинить надо!
− Не бзди! Если что − папаша нас отмажет, не впервой!
− «Не впервой!» Тьфу, блядь! Ну, приглянулись тебе девка и байк, зачем же хмыря гробить? Объяснили бы популярно – может, и сам бы отдал.
– Да че ты с ним базаришь! Он же обкурен в доску! Идиот…Че теперь делать с ними?
– Ну, что с телкой делать − я знаю! Могу и вам подсказать, если спросите…
Когда троица приблизилась, я уже смог взять под контроль собственное истерзанное тело. Спустя несколько минут все было окончено... В живых я их не оставил – ярость не позволила. Зато жажда, беспрестанно мучавшая меня в последнее время, уж теперь-то была полностью удовлетворена.
Переступая через три бездыханных тела в модельных шмотках и вытирая по ходу окровавленное лицо и руки первой попавшейся тряпкой, я приблизился к джипу, предвкушая продолжение банкета. Но открывать дверцу мне не пришлось: она сама распахнулась, выпустив на волю обезумевшую от страха девицу. Покосившись на меня, она рванула в сторону близлежащего баштана, то и дело спотыкаясь в кромешной тьме на своих высоченных каблуках.
– Нет!
Я не обернулся на звук Дашиного надломленного голоса, но остановился.
– Нет, не надо! Прошу тебя, не надо!
Понимая, что совершаю ошибку, упуская свидетельницу, я обреченно тряхнул головой и развернулся к ”Харлею”. Представшая пред взором картина была  ужасна: дрожащая, словно осиновый лист, Даша, стоящая посреди кровавой смерти. Даже в жутком сне такое не померещится!
«Вот видишь, маленькая, куда нас с тобой занесло…»
Услышав вдалеке шум мотора, я быстро поднял мотоцикл здоровой рукой и прорычал:
– Садись. Немедленно.
Резко рванув с места и развивая граничную скорость, я надеялся, что мы сумеем быстро исчезнуть, свернув на встречную проселочную дорогу. Нам повезло еще раньше: едва уловимая грунтовая лента, исчезавшая в широкой лесополосе, была как нельзя кстати...
Адреналин, притупивший на время чувствительность, постепенно испарился, а легкий дурман от наркотиков, что был в крови тех подонков, не возымел продолжительного действия на мой организм, привыкший к более убойным дозам. Две пули, пребывая в теле, давали о себе знать жгучей, всевозрастающей болью, поэтому через полчаса бешеной гонки, я сбавил темп, высматривая место для остановки.
Вскоре заросшая травой узкая дорога привела нас в старый заброшенный сад. Остановившись возле полусухого ореха, я, не оборачиваясь, тихо просипел:
– Правая рука меня почти не слушается. Тебе придется вытащить пули, иначе я очень быстро ослабну и потеряю координацию.
Даша, до этого сидевшая неподвижно, вздрогнула:
– Я не могу…
Поставив мотоциклу подножку, я с нажимом продолжил:
– Кроме тебя это сделать некому. Одна пуля вроде прошла почти насквозь, засев где-то под правой лопаткой. Вторая находится в плечевом суставе...
Бронхоспазмы не дали мне договорить. Ощутив во рту вкус собственной крови, я тихо выругался.
Даша надрывно всхлипнула:
– Я…я не умею, прости, но я просто не могу…
– Если протянуть до утра, ситуация не улучшится.
Превозмогая нахлынувшую слабость, я стал собирать сухие дрова для костра. Управившись, достал из рюкзака небольшое зеркальце и идеально заточенный кинжал в кожаных ножнах. Шотландский дирк, очень похожий на кортик, с коротким обоюдоострым лезвием и рукояткой из мореного дуба, что идеально ложилась в ладонь, был незаметным, но довольно опасным оружием в ближнем бою, а еще − моим единственным «хирургическим инструментом» в столь затруднительных обстоятельствах.
Когда костер разгорелся в полную силу, я, обнажившись до пояса, сел как можно ближе к огню. Отблески от языков пламени заиграли на бледной окровавленной коже. Повернувшись к Даше, я равнодушно заговорил, протягивая ей кинжал:
– Не бойся. Все эти шрамы, что красуются на мне, были когда-то не менее ужасными ранами. Главное – вытащить пули, а как ты это сделаешь – не важно... Я выдержу любую боль... постараюсь, по крайней мере.
Дрожащими руками она взяла дирк и опустилась возле меня на колени:
− Ой, мамочки…
− Не трясись.
− Н-н-не могу!
− Можешь, черт меня подери! Ты сильная девочка и ты все сможешь.
Пока Даша выбивала зубами чечетку, мне самому пришлось зафиксировать правую руку собственным ремнем, ведь, рефлекторно дернувшись во время предстоящей «операции», я мог еще больше испугать моего и без того издерганного «лекаря».
– Сначала достанешь ту, что в плече – эта рана несерьезная, но она причиняет неудобства, лишая возможности нормально двигаться. К тому же потренируешься в относительной отдаленности от крупных артерий. Для начала тебе нужно сделать глубокий разрез в области пулевого отверстия. Не бойся, слышишь меня? Представь, что готовишь отбивную…Могу тебя успокоить, маленькая, что хуже, чем есть, уже вряд ли будет. Глубоко вздохни и начинай!
Прошло минуть пять, пока Даша, собравшись с духом, сделала первый надрез. Не удержавшись, я издал полухрип-полустон. Она резко отдернула руку.
– Не останавливайся, – прошипел я сквозь зубы, – чем дольше ты тянеш-ш-шь, тем больше крови я теряю.
Прошла, казалось, вечность, прежде чем я, сквозь пелену боли, услышал слабый звон метала.
– Стой, это она. Внимательно… смотри.
– Иштван, тут все в крови – ничего не видно! Подожди, кажется, что-то есть... Достать только не могу – пуля застряла.
Превозмогая головокружение, я дрожащими пальцами взял из ее рук кинжал:
– Подержи мне зеркальце, вот так, умница...
Скелет у вампиров необычайно крепкий, поэтому мне, можно сказать, повезло: пуля не раздробила сустав, а просто засела в нем, расплющившись. Только с четвертой попытки я, почти ослепнув от адской муки, смог ее подковырнуть.
– Д-достань... у тебя пальчики… тонкие…
Когда Даша вытащила маленький, искореженный кусочек метала, я бодренько так прохрипел, игнорируя темные звездочки, мелькавшие перед глазами:
– Из тебя выйдет прекрасный хирург. Возьми мою футболку и порежь на длинные полосы – нужно рану туго перетянуть, чтобы приостановить кровотечение, ведь швы накладывать ты не умеешь... Хотя, если найдешь в кармане рюкзака иголку с ниткой, можешь и попробовать...
И она попробовала, чтоб я сдох! А потом, проделав все необходимые манипуляции и освободив от ремня мою занемевшую руку, облегченно вздохнула. Слабо улыбнулась... Но ее неуемная дрожь, перекочевав ко мне, стала весьма плохим знаком, − проклятый болевой шок вот-вот грозил накрыть мою башку волной цунами, потому требовалось ускорение всего процесса, что без чуткого руководства мог запросто застопориться.
– Не р-радуйся раньше времени, м-маленькая – осталась еще одна, а ее достать будет с-сложнее... У меня в рюкзаке есть магнит. Д-достань его и приложи в районе под правой лопаткой. Води медленно по коже до тех пор, пока не почувствуешь, что он к чему-то притягивается.
Даша, перерыв все вещи, наконец нашла гладкий кусок магнита и, слегка развернув меня так, чтобы дрожащий свет падал под нужным углом, устроилась за моей спиной. Прошло несколько минут, прежде чем она прошептала:
– Вроде бы притягивается...
– Сильно?
– Немного.
– Ладно, Теперь в том месте сделай разрез, стараясь минуть кость... С-с-смелее... Вот, чер-р-рт!
Обхватив руками ноги, согнутые в коленях так, что побелели костяшки пальцев, я изо всех сил сдерживался, дабы не распрощается с рассудком.
– Прости!
– Что-то видиш-ш-шь?
– Нет…
– Р-р-ребра?
– Не знаю…
– Подбрось сучьев в огонь и р-р-режь глубже.
Одуревший от боли, я опустил голову между своими коленями. Хорошо, что Даша, хотя бы не видела моего лица со звериным оскалом. Она уже и так почти рыдала:
– Все равно, ничего не вижу! Я уже не могу!
– Магнит, – простонал я, – приложи магнит прямо к р-р-ране…
– Приложила – его что-то вроде тянет…
– Режь в том месте. Глубже! О, Бо-о-оже!
– Нет…Тут кровь хлещет! Я…я не знаю, что делать!
– Не бросай… Р-р-ежь …– договорить я не смог из-за крови, наполнившей горло.
Наконец отчаянье в голосе Даши сменилось надеждой:
– Кажется…кажется, что-то есть...Подожди, бедный ты мой, я сейчас…
Из темноты, что отделялась от вечности тоненькой гранью, меня вырвал радостный возглас:
– Достала!
Откашлявшись кровью, я прохрипел:
– Солнышко ты мое... Т-т-теперь перевяжи...
Не в силах даже приподняться, я неподвижно сидел с полузакрытыми глазами, пока она хлопотала рядом. Наконец моя спасительница торжественно изрекла:
– Все! Можешь прилечь.
Я как сидел, так и опустился на левый бок, проваливаясь в омут забвения. Спасительная темнота наконец-то прекратила нечеловеческие мучения, выпавшие на мою долю в эту сумасшедшую ночь.
Когда сознание вновь возвратилось, я с трудом открыл глаза. Даша сидела рядом, задумчиво глядя на огонь. Заметив мой мутный взгляд, она встрепенулась:
– Ты как? Я уже испугалась, что…что ты...
«Если бы все было так просто, детка».
– Нормально. Как долго я был в отключке?
– Немногим больше двух часов. Ты …голоден?
Я почти не сомневался, что, будь ответ утвердительным, она бы предложила свою шейку в качестве источника «пропитания». Поэтому пришлось солгать:
– Нет... Дай только воды.
Девушка достала бутылку минералки и поднесла к моим пересохшим губам.
– Ты весь горишь! А ведь обычно твоя кожа такая прохладная…
– Организм сейчас активно восстанавливается. Еще немного отлежусь – и будем двигаться. Ты сама-то, как?
– Нормально... Стараюсь, правда, не думать о…ну... Зачем они так поступили? Так все дико… А ты… Я тебя таким никогда не видела, разве что тогда, в подвале.
Вздохнув, она добавила, не поднимая глаз:
– И надеюсь – больше не увижу.
«Вот и хорошо, милая. Пора со всем этим завязывать!»
Я лежал на спине и наблюдал, как ветер играет с верхушками деревьев, что беспокойно мерцали в лунном свете. Пытаясь унять безудержную душевную боль, накрепко засевшую у меня в груди рядышком с телесной, я собирался с последними силами. Повернуться к Даше не решался, поскольку все силы уходили на то, чтобы контролировать собственный голос, делая его спокойным, уверенным и даже несколько равнодушным:
– Зря надеешься.
– Но… но люди меняются. Ты тоже, если захочешь…
– Нет! Это ложь! У каждого есть та грань, за которой его сущность просто не может измениться. Никогда! Как бы не хотелось…
– Иштван, не надо так!
– Какая цена человеческой жизни, а, Даша? Ты знаешь?! Многие ученые мужи могут годами рассуждать о ее бесценности. И они будут правы, и… я слишком многое повидал, слишком многое сотворил, чтобы иметь право кого-то судить. Но иногда… Я уже говорил тебе о своем прошлом. Никому я не рассказывал даже сотой доли того, что поведал тебе. Первые полгода «новой» жизни я сходил с ума. Я зверел! Мстил своей нации, мстил войне... Знаешь, стоило лишь увидеть униформу военнослужащих цвета «фельдграу», как у меня сносило крышу и следом за мутной пеленой, что застилала взор, следовал залитый кровью нагрудный тканый орел чей-то полевой куртки. Правда, однажды я остановился. Это был мальчишка с такими глазами, как и у тебя. Совсем еще зеленый безоружный новобранец, онемевший от ужаса, ошалело взирал на то, как я учинял расправу над его ефрейтором. На то, чтобы бежать, сил, казалось, у него не было, но и напрасной пощады, как многие другие, он не просил. Лишь молча смотрел… смотрел и плакал. Беззвучно. Мы взглядом распинали друг друга минуту, походившую на вечность. Не выдержав его боли, я развернулся и медленно побрел в лесную чащу, обреченно слыша, как он, бормоча молитвы, метнулся к мертвому телу, как взвел курок у найденного пистолета, как задержал дыхание, как выстрелил… Какая-то часть меня тогда с надеждой поверила, что у него все получится. Пуля пронзила мою грудную клетку навылет, пройдя совсем близко от сердца, но я не упал, ухватившись за молодой ясень. Стоял, ждал нового выстрела и… дождался. Видя всю безрезультатность своих усилий, обезумевший мальчишка, видимо решив, что встретил в этом земном аду самого дьявола, пустил себе пулю в лоб.
Слушая меня, Даша сжалась в клубок то ли от холода, то ли от моего рассказа. Преодолев горечь отчаянья, я снова заговорил:
– Все имеет свою цену, Даша… Моя «справедливость» также имела цену… страшную. Впоследствии, когда передо мной представала сложная дилемма относительно жизни какого-нибудь поддонка, я неизменно вспоминал те глаза, почти детские, что по моей вине закрылись навеки. Я сейчас их помню, но… Пойми, я таков, какой есть. Все мое существование за последние полстолетия направлено на то, чтобы контролировать собственное безудержное желание убивать. Но бывают редкие случаи, когда я не могу, или даже не хочу сдерживаться! Это безумство постепенно уничтожает душу, поэтому тебе будет лучше возвратиться домой и обо всем забыть – пока не стало слишком поздно. А с бароном и Анри я разберусь как-нибудь сам: наши семейные распри зашли слишком далеко и, подобно гордиеву узлу, требуют радикального решения.
Собрав всю свою волю в кулак и сжав челюсти, я слегка прищурил глаза, пытаясь скрыть гримасу боли, мгновение назад искажавшую лицо. Наконец мне с трудом удалось встать и посмотреть с высоты своего роста на хрупкую девушку у костра.
Она сидела необычайно бледная и грустная. Горькие слезы разочарования беззвучно катились по нежным щекам. Беспокойные пальчики бессознательно теребили край тонкого свитера.
«Да, милая, когда рушатся хрустальные замки мечты, осколки бывают слишком немилосердны. Впрочем, как и я сейчас. Но так надо… Поверь, сердце мое, так надо!»
И вдруг:
− Но, Иштван… Я люблю тебя!
Подойдя к ней вплотную, я опустился на колени и уткнулся  лицом в ладони, простонав:
– Нет! Отпусти меня!
– Я не держу тебя.
– Тогда прогони! Прогони, пока я способен слушаться! Пока у меня есть силы оставить тебя! Одно лишь слово − и я исчезну из твоей жизни навсегда.
– Не могу… Ты сам стал моей жизнью, а другой мне не нужно.
«О, как же метко ты стреляешь! Вот только что теперь делать мне со своим пробитым сердцем? Без тебя оно просто перестанет стучать!»
Почувствовав капитуляцию, Даша обняла руками мою голову и притянула к себе. С ее губ сорвалась почти беззвучно лишь одна фраза:
 – Мой ласковый и нежный… зверь.
 
Глава 6
 
Как говорится, если нельзя решить проблему, то и нечего о ней беспокоиться...
Уставшие от недавних злоключений мы на некоторое время решили остановиться в Скадовске в маленькой съемной квартире. Она находилась на окраине городка и ничем не прельщала пока еще редких туристов, посему хозяйка с радостью уступила мне в цене без лишних вопросов и косых взглядов в сторону Даши. «Харлей», от греха подальше, загодя было решено припрятать в старом сарайчике неподалеку, дабы не привлекать к нему лишнего внимания в свете прошедшего кровавого происшествия, о котором распинались все местные, и не только, газеты. Хотя, содержание всех статей в оных было кричаще-туманное, далекое от истины и с переменным успехом зацикленное то на   криминально-политических разборках, то на несуразно-кошмарном ДТП, а то и на какой-то мистической твари со странным названием «чупакабра». Одним словом, журналисты изощрялись как могли, менты чесали затылки перед объективами телекамер, а я с беспокойством вспоминал одуревшую от ужаса девицу, забежавшую, судя по всему, невесть куда…  И только в одной серенькой газетке заметка в десять строк сообщала, что тем же поздним вечером  возле близлежащего поселка неопознанным автомобилем был насмерть сбит один дедуля − седовласый ветеран оборонительных боев за Севастополь, чинно ведущий домой свою убежавшую накануне  и с трудом пойманную в сумерках козу.  Как сообщало периодическое издание: « …виновник ДТП и коза с места происшествия скрылись. Ведется расследование». Вот так-то...
Южная весна на ту пору уже давно перелилась в знойную летнюю жару. Мое солнышко, оправдывая свое прозвище, покрылось золотистым загаром, пропадая подолгу на пляже. Я же мог выходить на улицу только с началом вечерних сумерек. Те несколько часов между днем и ночью были настоящей отрадой, когда море обнимало наши тела, а милосердная мгла сглаживала слишком очевидные различия между ними. В такие мгновения, хмелея от нежности, я забывал о прошлом и не задумывался о будущем. Снова и снова, словно в бреду, я притягивал девушку к себе, одновременно пытаясь сдерживать волну страсти, что в такт с морскими волнами грозила захлестнуть меня с головой.
Даша же, отвечая поцелуями на ласки, доверчиво расслаблялась в моих объятиях. Ни капли страха, ни тени сомнения! Наверное, только в шестнадцать можно так бездумно играть со своей жизнью и сознательно быть возле такого, как я… Вопреки здравому смыслу. Вопреки элементарному инстинкту самосохранения.
Однажды погода изменила наши планы: слабый утренний ветерок перерос к вечеру в настоящий шторм. Воспользовавшись случаем, Даша обустроилась на кухне, творя там какой-то немыслимый кулинарный шедевр. Я же все это время восседал на табурете и молча взирал на сей замысловатый процесс, пряча улыбку в уголках губ.
Когда творческий порыв достиг своего апогея, растрепанный поваренок уселся за стол с полной тарелкой снеди и блаженным выражением на лице.
– Жаль, что ты не оценишь моих стараний, – изрекла она, управившись со своей порцией, – это было превосходно!
– Ничего, переживу.
− Иштван?
− Гм?
− У тебя взгляд такой ...
− Какой?
− Грустный, − беспечно взлетев, подобно птичке, она опустилась возле меня на корточки, положив по ходу свою голову на мои колени. − О чем ты думаешь?
– О тебе.
− Правда?
Даша, привстав, захотела прочесть ответ в моих глазах, но я оборвал ее стремление:
− Скажи, это того стоит? Неужели роман с вампиром – предел твоих девичьих грез?
Она обижено поджала губки:
– Не знаю – мне не с чем сравнивать. Противоположный пол меня никогда особо не интересовал. До последнего времени...
И опять она прильнула ко мне, лишая остатков рассудка.
– Даша, помилуй! Я не выдержу...
– Ну и не надо.
– Ты не знаешь, о чем говоришь!
– Эту брешь в моем образовании можно заполнить. Лично я – за!
Я нежно обвел пальцем контур ее лица:
– Ты еще совсем ребенок. Для тебя все ново, все необычно. Но, это лишь иллюзия. Всплеск гормонов. Наваждение. Самообман. Я боюсь, что когда-нибудь ты прозреешь и возненавидишь меня.
Ее узкая ладошка зажала мне рот:
– Замолчи! Я даже не хочу слышать подобное! Не забывай, что если для тебя время – песок, то для простых людей оно бесценно. Я не хочу терять ни минуты, ни секунды! Иштван, я люблю тебя! Пойми это, в конце-то концов!
Не выдержав, я прижал ее головку к своей груди и выдохнул в макушку:
– Прости подлеца! За годы отшельничества мне стали чужды нормальные человеческие взаимоотношения и… и я просто не знаю как поступить, чтобы не навредить...
На слове «человеческих» было сделано особое ударение в надежде, что прозрачный намек убережет хрупкое существо с серо-голубыми глазами от адского пламени, которое неустанно полыхало во мне и грозило в любой момент вырваться наружу.
– Подожди еще немного, глупышка. Вот выпутаемся из этой истории, и тогда как решишь, так и будет. Даю слово.
Сидя так, казалось, целую вечность, я тонул в музыкальном ритме ударов ее сердца. Тук-тук, тук-тук, тук-тук – неповторимая сольная партия жизни. И отчего судьба столкнула нас? Зачем во мне ожили чувства, похороненные вечность тому назад еще в той, прошлой жизни?
– Мне пора – уже почти ночь… Я вернусь быстро, а ты не скучай. Хорошо?
Я слегка коснулся губами ее лба, встал и, не оборачиваясь, вышел из квартиры. Испытывая невыносимую жажду, мне пришлось почти бежать по темным улицам в поисках очередной неосторожной жертвы.
Когда я вернулся, запах на лестничной площадке возле квартиры пробудил все мои инстинкты, но остановить уже не мог: чего оставалось опасаться, если самое дорогое для меня прибывало в ту минуту за оббитыми дерматином дверьми? Прятаться также не имело смысла. Поэтому, повернув ключ в замочной скважине, я со спокойной обреченностью перешагнул через порог и молча уставился в темноту.
Моим глазам не нужен был свет, чтобы узреть всю безысходность сложившейся ситуации. Даша, хвала небесам, живая и здоровая сидела в кресле, а возле нее возвышался громадный детина с пушкой в руке. Трое других «гостей», разместившиеся в комнате, словно у себя дома, меня волновали мало… разве, что запах одного из них навевал угрюмое подозрение.
– Чем обязан, господа?
Они довольно напряженно переглянулись между собой. Хозяин странного запаха – высокий, изыскано одетый мужчина, с густой проседью в темных волосах бросил молодому крепышу:
– Зажги свет, пора кончать комедию...
Тот поднялся со старого дивана и подошел к выключателю: вспышка в 100 Вт  на мгновение ослепила всех присутствующих – этого для меня оказалось достаточно: пистолет «детины» уже  красовался в моей руке, а его хозяин лежал без сознания возле кресла. Даша оказалась зажата между мной и балконными дверьми. Полуобернувшись к девушке, я прошептал:
– Живо на балкон.
Тот, что включал свет, едва уловимо дернулся, и у меня в плече оказался дротик с маленькой ампулой.
«Вот, черт, теряю сноровку…»
Перед глазами все поплыло. Закрывая своим отяжелевшим телом балконный дверной проем, я вслепую выстреливал обойму. Ответом мне послужило еще два, едва ощутимых, укола в районе груди. С трудом нащупав в кармане банковскую карточку, я протянул ее в сторону Даши и прохрипел:
–Код – 2365. Беги немедленно!
– А, ты!
– Забудь! Марш отсюда, ради всего святого!
Пребывая на границе сознания, я услышал дребезжание пожарной лестницы и глухой звук.  Значит – прыгнула. То, что наш этаж был всего лишь вторым, а металлические ступеньки оканчивались где-то в метре от земли, стало настоящим спасением.
 
Глава 7
 
В забвении – спасение. Но оно не длится вечно и это нормально. А ведь временами так хочется обратного!
Приходя в себя от лошадиной дозы какой-то дряни, я смутно понимал, что был не просто усыплен. Когда сердце, после медленного освобождения организма от отравы, стало входить в нормальный ритм, разгоняя кровь по сосудам, миллиарды иголок пронзили каждую клеточку заледеневших конечностей, немилосердно вырывая сознание из небытия.
« Черт!!! Будь на моем месте обычный человек – он бы уже никогда не очнулся... Наверняка незваные гости знали, кого они «успокаивают»… Но это не Анри – у него другие методы. Тогда… тогда я влип по-крупному!»
Колеся по разным странам, я сталкивался и с другими представителями моей расы. Такие встречи были крайне редки, ведь мы всячески скрываем свое существование. Паника среди людей вампирам, мягко говоря, ни к чему. Но есть еще одна причина такой строгой конспирации – на одиноких кровососов также ведется скрытая, но многовековая охота. Охотники сами стают жертвами. Парадокс? Было бы смешно, если бы не было так печально.
Вампиры – универсальные бойцы. Единственная сложность заключается в том, чтобы заставить нас «работать на хозяина» в полном смысле этого слова, пренебрегая непомерной гордостью, присущей каждому ночному охотнику от природы. Но, при особом желании, слабую сторону можно найти у каждого живого существа – главное, при убеждении необходимо применить нужные методы…
Подобные истории берут свое начало еще со Средневековья. Мини-армии с 6-10 вампиров стоили целого войска в нескончаемых войнах в Европе и Азии. Организатором ловли обычно был старый кровопийца, ослеплений жаждой власти. Пополняя свою немногочисленную семью невольными «новобранцами», он обретал могущество, основанное на крови и страхе. Поэтому, подобные мне, и жили семьями, крепко держась друг за дружку – никто не хотел до скончания веков становиться рабом того, кто равен тебе по рождению.
Вот такие вот мысли и роились в моей тяжелой голове, пока тело разрывала боль вернувшейся жизни. К сожалению, самые худшие опасения подтвердились: открыв глаза, я понял, что накрепко прикован к стене в полутемной комнате. Заметив мое пробуждение, охранник, сидевший у двери, вынул рацию и коротко изрек:
– Клиент в сознании.
«Клиент, говоришь... Ну-ну... Когда я вырвусь, будешь в списке моего меню первым!»
Я, глупец,  тогда еще не знал, что лелею пустые надежды.
Спустя несколько минут передо мной предстал старый знакомый – владелец отменной осанки и странного запаха. Вот только сейчас, сквозь едва ощутимый аромат туалетной воды, просачивались уж слишком знакомые звенящие металлические нотки…
– Хороший лосьон после бритья, – прохрипел я треснутыми губами, – может, и себе приобрести?
Тот повел бровью и усмехнулся в ответ:
– Эксклюзивная ограниченная серия. Специально для долгожителей. Я шесть лет спонсировал лабораторию, что разрабатывала такой маскирующий аромат, – понизив голос, он заговорщицки подмигнул, – могу подарить… если будешь послушным.
Можно было, конечно, подыграть упырю, согласившись на все его условия, но меня, каюсь, переклинило. Переклинило конкретно и бесповоротно. До жути захотелось сбить самодовольное выражение с холеной рожи гада, подсознательно проведя своеобразные параллели... Потому я вежливо так просипел:
– Спасибо, обойдусь.
Уверенная улыбка вампира превратилась в оскал:
– Ты не понял, недоумок, что выхода у тебя нет? Или склонишь голову, или распрощаешься с жизнью!
– Есть одно емкое выражение: ”напугал ежика голым задом”. Может, слыхал?
Ответом мне послужил удар в солнечное сплетение и почти змеиное шипение в самое ухо:
– Слишком гордый, да? Потомок голубых кровей, который знает плебейские поговорки! Я без малого пятьсот лет живу на свете и не потерплю, что бы какой-то сученыш давал мне уроки дворовой филологии!
Переведя дыхание, я выдохнул:
– Так я и не просился в учителя... Как, впрочем, и в гости.
– Нужно было раньше думать, перед тем как устраивать Варфоломеевскую ночь на трассе близь города и упускать при этом говорливую потаскушку! В милиции ее, конечно, слушать не стали, справедливо посчитав ненормальной. Знаешь, что она несла: дескать «бессмертный демон дорог забирает с собой души грешников»! И это еще я привожу только смысл ее воплей и упускаю нелицеприятную форму, потому твое счастье, что девка была под креком и поехала крышей раньше, чем добралась до ментов, иначе… В конце концов, официально все списали на ДТП и стаю диких псов, что бродит округой. Но слухами земля полнится, и, хотя ты − порядочный олигофрен,  у меня выбора особого нет, как нет и сыновей, на которых можно было бы опереться…
В свете новоявленных фактов я был, в общем-то, согласен с озвученным в мой адрес диагнозом, но из-за врожденной зловредности характера решил огрызнуться:
– Природа слишком разумна, чтобы позволять разрастаться твоему роду, словно раковой опухоли!
До этого момента я думал, что изведал все оттенки страдания… Зря я так думал.
Сначала морили голодом. Результатом было лишь мое полуобморочное состояние, приводившее к медленному угасанию, что не очень-то устраивало потенциального работодателя.
Другой подход был более радикален: солнце, сломанная рука, опять солнце, бедро, солнце, два запястья в паре с коленями, кажется солнце, что-то хрустнуло в позвоночнике, тьма, боль, тьма, боль и так до бесконечности. Я уже был бы и рад согласиться на что угодно, но... войдя во вкус, рассвирепевший упырь и не думал останавливаться. Должно быть, в далеком прошлом этот чертов психопат славился отличным инквизитором... Ну и бес ним!!!
***
«Небесное пламя! О, я уже хорошо тебя изучил! Как, впрочем, и каждая клетка этого изувеченного тела... Почему всем Божьим тварям ты кажешься прекрасным, а мне приносишь лишь адские муки? Я когда-то обещал искупить свои грехи болью... Ха! Прости глупца, не знал, что ты настолько медлительно... Ты уже испепелило мои глаза! Так забери же и жизнь! Сколько можно тянуть?!»
***
Вскоре я даже не заметил, как моя упрямая ярость и обреченность перешли в апатию. Когда сознание возвращалось, память отказывала в элементарном: мне было трудно вспомнить свое собственное имя…
***
«Темнота. Полная. Всепоглощающая. Зачем? О, Боже, зачем? Зачем я до сих пор дышу? Устал... Пусти меня, жизнь! Бедная моя девочка, как ты там? Прости меня, но сил нет… Никаких…»
***
Или осознав всю бесполезность предпринятых действий, или попросту устав от моей упрямой живучести, садист наконец-то сдался. Меня, словно мешок, отволокли вниз по лестнице и сбросили в вырытую прямо в подвале яму. Но что-то помешало им организовать моей скромной персоне похороны, не то чтобы «заживо», но и не совсем «замертво». Вернее не что-то, а кто-то, но об этом я узнал гораздо позже…
***
” Запах сырой земли… Боже, как хочется пить…  Почему ничего не болит? Может, я уже мертв? Разве такова смерть? Искупление… Ад? А где же обещанные черти? Да на кой они, если так хочется пить? Вечная жажда… Небо, помоги мне!»
***
” Ева…  Я вижу тебя… И как это возможно – разве слепцы видят? Ты столько раз приходила ко мне во сне бледным призраком, а теперь –  почти, что живая. Не жалей меня, не надо – я все это заслужил...
Ева, прости меня. Прости, что не уберег. Прости, что продолжал жить. Прости, что стал таким... Прости, что сумел полюбить…другую. Что тебе делать в этой преисподней? Уходи... Ангелам здесь не место! Уходи, моя душа... Уходи...»
***
”Анри? А ты как сюда попал? Тебя тоже?.. Бедный барон… Было два сына, а теперь ни одного. Шея болит? Прости… Ты меня довел тогда просто до бешенства… Хотя то, что испытываю  теперь, тебе не пожелаю никогда… Куда ты меня тянешь? Из ада нет выхода, идиот! Оставь меня! Ты разбередил все раны… Я беру назад свои извинения! Если бы руки меня слушались, я бы опять свернул твою чертову голову! Ты не брат – ты… ты… Да пошел ты – делай, что хочешь! Мне уже все равно…»
***
”Почему так тепло? Откуда этот знакомый до одури запах? Даша?! О, Боже, только не ты! Как?.. Это я виноват… Я опять не уберег… Проклятый, безмозглый вампир, что возомнил себя достойным мгновения счастья. Я погубил тебя! Такую юную… Такую непостижимо прекрасную…
Маленькая моя, прости… Я так и не сказал, что люблю тебя. Я даже себе не мог признаться в подобном святотатстве, а теперь – это ни к чему.  Поздно… Уже слишком поздно… Но ты не плачь. Незачем тебе плакать…»
***
Наконец, образы, что выплывали из бездны, окружавшей меня, постепенно оставили воспаленное сознание. Тишина обступила плотной стеной, стирая зыбкие дорожки связи с реальностью. И лишь одна ниточка держала мое ”я” в подвешенном состоянии −  запах. Такой родной и желанный запах... Он, то почти исчезал, то вновь обволакивал легким облаком. Чтобы чувствовать его, мне приходилось бороться изо всех сил со стремлением к вечному покою.
Но вот пришел момент, когда я осознал, что жив, что могу ощущать и свинцовую тяжесть собственных век, и порядком опостылевшую жажду. Впрочем, пытаясь приоткрыть глаза, я вскоре понял – это был напрасный труд: все предметы вокруг сливались в мутное, едва различимое пятно. Также в каждую клеточку моего тела опять вернулась невыносимая боль, потому неожиданный радостный возглас где-то над головой, вызвал лишь слабое удивление – причин для подобного восторга было, действительно, маловато.
– Иштван!!! Ты…ты очнулся! Посмотри на меня... Иштван… Ты меня слышишь?
Когда до меня дошло, кто это орет, из моего пересохшего горла вырвался ответный скрип облегчения:
– Тебя трудно не услышать, маленькая: глотка у тебя − что надо.
Что-то соленое упало мне на губы, потом мягкие теплые ладони пробежали по лицу. Всхлипы вперемешку с нежным бормотанием были своеобразной музыкой, говорившей об одном: она жива. Слава небесам – она не светлая тень во мраке, а рыдающая от счастья девчонка с тяжелым характером.
– Ты не двигайся – вырвешь капельницы. Анри вливает в тебя физраствор с целой кучей препаратов, название которых и не выговоришь.
– Анри? Я многое пропустил...
– Да... Это он вытянул тебя с того света. Зрелище ты собой тогда представлял довольно жуткое: на изуродованном заледенелом теле не было живого места... Анри, чтобы тебя спасти, сразу же сделал прямое переливание, наполнив твои почти оголенные вены своей кровью. По-своему он любит тебя... Наверное. Хотя, и язва порядочная!
Я молчал, осознавая услышанное, потом прохрипел:
– Ты выражаешься почти что профессионально.
– Да, уж! Я такого насмотрелась и наслушалась за последние дни, что могу составить расширенный план-конспект по воскрешению вампира.
– Все шутишь?
– Да я орать готова от радости! Знаешь, Анри с самого начала говорил: ты так упрям, что наперекор здравому смыслу не умрешь, только из-за своего чувства противоречия всему и вся... А я боялась, я так боялась!
– Ну, все – успокойся. Я еще успею тебе осточертеть.
– Опять все та же песня! Поверь, порой и ты можешь ошибаться. Помнишь, как говорил, что пока слегка поседеешь, я стану столетней старухой? Помнишь? Так вот, на зеркало, полюбуйся  на себя, а особенно, на свою гриву! Не думала, что… Постой! Почему ты так странно смотришь? Иштван… ты хоть что-то видишь?! О, Господи…
– Не волнуйся, солнышко, это должно скоро пройти – не все сразу.
– Ох, Иштван!
 
Глава 8
 
Когда явился Анри, он поведал всю историю, не упуская при этом возможность охарактеризовать некоторые мои действия, довольно емкими выражениями. Слушая его сухой рассказ, я улавливал смысл, но понять, что двигало братом, не мог. Вернее, не хотел, иначе пришлось бы признаться, пусть и частично, в собственной неправоте. И пусть вслед за Берлинской стеной, павшей десять лет назад, рушилась и стена между нами, пропасть, разделявшая наши миры, была слишком глубока. Подобно моей родине, смотревшей десятилетиями одной частью на Запад, а другой – на Восток, мы говорили на одном языке, но про разные вещи.
Вернувшись к событиям двухнедельной давности, можно было только удивляться, как судьба порой любит поиграть с нами. Только благодаря случаю, я остался жив. Благодаря случаю и… ярости Анри.
Мечтая поквитаться со мной за сломанные шейные позвонки, он развернул широкомасштабную поисковую операцию, наладив также связь с банковскими сетями Украины. Анри вполне разумно предполагал: когда закончатся наличные, я воспользуюсь накопительными карточками, что были зарегистрированы в этой стране на мое старое имя. Охотничий инстинкт, приумноженный на интеллект, упрямство и бешенство вели его по верному следу.
Когда Даша, еще пребывая в шоковом состоянии, ввела в банкомат код, Анри узнал об этом через восемь минут.
Через сорок минут его частный маленький самолет приземлился на местном аэродроме, что уже вечность стоял в запустении, имея в наличии лишь один сломанный ржавый  антиквариат.
Девушку он нашел быстро, ведь та, взяв немного наличности, в состоянии черной меланхолии прочно обосновалась на лавочке в скверике, что раскинулся неподалеку от банковской филии. Анри мог поклясться – когда она увидела его высокую фигуру, то даже не испугалась, а лишь слегка нахмурилась и прошептала какое-то ругательство, позаимствованное, по его твердому убеждению, из моего лексикона. Он-то рассчитывал, что придется еще поиграть в ”кошки-мышки”, а тут − такой облом! Слегка разочарованный Анри махнул своему помощнику, чтобы тот отстал, а сам уселся рядом с Дашей. Выведать у нее все подробности не составило особого труда. Сложив два и два, он понял, во что встрял его младший братец. Первоначальное злорадство быстро сменилось тревогой. В конце концов, зная мой нрав, он подозревал, что живым меня теперь вряд ли увидит.
План «А» провалился. На повестке дня появился план «Б».
– Как вы меня нашли?
– Дедуктивный метод, мой дорогой доктор Ватсон! Вампира, что позарился на твою свободу, я знавал когда-то... Давняя и не очень приятная история. Мы одновременно ухаживали за одной весьма привлекательной особой, что жила этак… столетие назад. Ветреное, но необычайно милое создание флиртовало на балах налево и направо. Череда ее поклонников могла выстроиться от Елисейских полей до Нотр-Дама. Я не то, чтобы был сражен, но очарован – это уж точно. К тому же она так походила на мою покойную Мари...
Впрочем, пока мы петушились, расправив  хвосты, шустрая мадмуазель окрутила потихоньку баснословно богатого молодого графа. Свадьба была назначена, гости приглашены, но накануне венчания случился форс-мажор: служанка, зашедшая рано поутру в комнату молодой хозяйки, обнаружила ту мертвой. Застывшее стройное тело было полностью обнажено, изувечено и обескровлено. Убитые горем родственники всячески укрывали факт надругательства, ведь тень невольного позора могла лечь на двух оставшихся младших дочерей. Но загадочное убийство все равно взбаламутило изнуренное бездействием  высшее общество, рождая кучу сплетен и догадок. Полиция в ответ на мольбы несчастных родителей, лишь разводила руками: в доме не было обнаружено даже намека на взлом.
Я узнал о случившемся только через три дня после похорон, вернувшись из поездки в Бельгию, где проживал в ту пору наш отец. Франция, как ты знаешь, ему никогда не нравилась. Но это отдельная история... Да, прости, отвлекся!
Собрав все факты воедино, я вполне логически рассудил, что совершить подобное мог только вампир. Себя я, естественно, исключил. Значит, из окружения погибшей первым подозреваемым был наш общий знакомый. Я уж было решил восстановить справедливость, выступив в роли Фемиды, но опоздал: тот исчез из города бесследно. Через некоторое время несчастная судьба юной кокетки была забыта...
Но, как говорится, вернемся к нашим баранам, то есть, к вам. Отведи свой жутковатый незрячий взгляд, а то, ненароком, прожжешь в костюме от Armani дыру потоком праведного гнева. Ты, Иштван, на редкость своенравный тип, но твоя протеже когда-нибудь переплюнет своего учителя. Вот припомнишь мои слова! Итак, вместо того, чтобы при виде меня испытать праведный ужас, она стала сыпать проклеены и обвинения. Добиться от нее вразумительных ответов было весьма сложно – но и это полбеды! Когда я проводил твои поиски, девчонка все время норовила увязаться следом, полностью игнорируя элементарные правила безопасности. Учитывая твою глубокую привязанность к ней, мне пришлось на время проявить поистине ангельское терпение, хотя клыки, порой, ох как чесались. Иштван! Успокойся! Ты сейчас не в том состоянии, дабы сражаться. Разве можно быть настолько несдержанным? С твоего позволения, я продолжу...
Запах в вашей комнатушке был странным – ты и сам должно быть заметил. Но, спустя короткое время, едва уловимые нотки показались мне знакомыми. Описание Дашей главного кукловода подтвердило зыбкое предположение: теперь я знал, кого искать. Хотя потребовалось больше недели, чтобы найти нужный дом...
Ведя свой рассказ, Анри одновременно возился с капельницей, потом скрупулезно прощупывал мои конечности и ребра:
– Жалко, рентген нельзя сделать... Несколько переломов мне не нравятся – срастаются, видимо, неправильно. Вот здесь, например, берцовая кость вообще никуда не годится…
Я перебил его научный доклад:
– А что стало с тем гадом?
Анри мрачно хмыкнул, примеряясь, как бы получше обхватить мою голень:
– Я ему доходчиво объяснял, что, по праву родства, ломать твои кости – это полностью моя прерогатива. Он оказался редкостным тугодумом, поэтому… больше он никого не побеспокоит.
Подозревая, что мне сейчас грозит, я ухватился за край кровати и крепко сжал челюсти. Последнее что я услышал перед тем, как взвыть от осточертевшей боли, был хруст заново сломленной кости.
 
Глава 9
 
Нет такой крепости, которая может выдержать осаду временем. Нет таких преград, которые невозможно разрушить. Нет таких законов, что смогут сковать надолго безудержную стихию страсти. Нет такого мужчины, который в пучине вечного одиночества откажется от мгновения блаженства… Но обо всем по порядку.
Пребывая в доме отца, я медленно шел на поправку. Зрение, наконец, вернулось ко мне, но другие телесные травмы были настолько серьезны, что энергия жизни никак не хотела возвращаться в свою истерзанную обитель. Почти полностью поседевшие волосы пришлось коротко остричь, дабы не привлекать к ним лишнего внимания. На месте былых страшных ожогов вскоре осталась сетка неглубоких шрамов, избередивших все тело, включая и лицо. Теперь вряд ли кому-то вздумается назвать меня красавцем.
Анри, с садистской ухмылкой взяв на себя функции костоправа, еще пару раз устраивал мне экзекуции. Правда, нужно отдать ему должное –  делал он это мастерски. Даша неизменно сидела рядом с моей постелью и, пытаясь в такие минуты удержать меня на кровати своими слабыми ручонками, метала в сторону самодовольного мучителя убийственные взгляды. Однажды она чуть не бросилась на него с кулачками, когда самозваный лекарь решил стать еще и философом, просветляя меня насчет закона причинно-следственной связи вещей в природе. Ответом ей был лишь пренебрежительный взлет точенных бровей и фраза, направленная в мой адрес: «Усмири свою амазонку, братец».
Отец несколько раз приходил ко мне, но года обид и несбывшихся надежд, что лежали между нами, делали наш диалог похожим на два монолога, звучавших в совершенно разных часовых измерениях.
Я не знаю, чем бы все это закончилось, кабы одним дождливым вечером, он, переступив через собственную гордость, не явился ко мне с повинной. Даша в это время ужинала где-то в совершенно ненужной самим хозяевам столовой и не могла мешать его откровению. До сих пор помню, как немного дрожала небольшая фотокарточка в тонких холеных пальцах, пока барон рассказывал о событиях белее полувековой давности.
– Ты напрасно обвиняешь меня в бездействии. Я нашел Еву намного раньше, чем тебя. Да и вытащить ее было проще… Только все усилия оказались тщетны – она сломалась еще там, за колючей проволокой, в ожидании газовой камеры, а преждевременные роды окончательно добили несчастную… Несмотря на уход врачей, Ева умерла спустя две недели после рождения вашего сына. Да и малыш был такой слабенький, хрупкий… но упрямый – совсем как ты.
Со старой фотографии, что легла мне на одеяло, весело улыбался молодой парень, почти еще дитя, с глазами и губами Евы. Мое сжавшееся горло смогло выдать только хриплое:
– Почему?!
Барон отвернулся от меня и подошел к окну. Тишина в комнате била по барабанным перепонкам похуже, чем громовые раскаты, что изредка сотрясали особняк, задремавший в объятиях ливня. Не дождавшись ответа, я попытался встать с кровати. Ярость предала мне силы, но душевная, заново вскрытая рана, что свинцом залегла в груди, тянула в бездну пустоты. Дрожа каждой клеточкой своей сущности, я повторил вопрос:
– Почему?! Почему Вы молчали? Этот мальчик…– мой ребенок! Как он рос без отца и матери? Неужели Вы так ненавидели своего своенравного сына, что лишили его последнего луча света в этой нескончаемой тьме?
Он развернулся ко мне, и едва уловимая тень скользнула по аристократическому лицу:
– Знай, я пытался вырвать тебя из рук тех шарлатанов, ставя под удар положение, должность и даже титул, но опоздал… Ты неожиданно переродился, сбежал и, озверев, творил деяния, неподвластные здравому смыслу, рискуя не только собой – ставя под угрозу всю семью.  И пусть война скрывала учиненную тобой кровавую бойню, но я боялся, что так не может продолжаться вечно. Ты не хотел слушать, не желал верить, а стремился лишь к одному – самоуничтожению! Как я мог безумцу доверить младенца, который, возможно, был продолжением династии? Но я ошибся… во многом, а главное –  в тебе и в нем. Мальчик получил достойное образование, возмужал, стал довольно неплохим историком и… умер три года назад от инфаркта. Похоронен твой сын в Берлине в семейном склепе.
Я слепо смотрел на отца, пытаясь осознать услышанное. В чем-то он был прав, но это не уменьшало его вину. Впрочем, как и мою…
Когда Даша вернулась, то застала меня в состоянии ступора. Она кружила возле, безуспешно надеясь пробиться сквозь звуконепроницаемую невидимую стену. Наконец, выбившись из сил, девушка прикорнула на диванчике, что все это время служил ей постелью. Среди ночи ее разбудили мои глухие рыдания, полные бездонной тоски по невозвратному…
Что здесь попишешь? Та ночь была одной из самых несчастных за мое долгое существование. Но она также стала одной из самых прекрасных, ибо я, сломленный, перестал сопротивляться своей отчаянной страсти и, презрев слабость, поддался ее щемящей власти.
Это было эгоистично? Да.
Это было неизбежно? Да.
Это было лучшее, что случилось с нами со времени встречи? Да. Тысячу раз – да!
Наконец-то наши разнополюсные миры слились в один, а души окончательно переплелись, породив пульсирующее сердце Вселенной. Минуты, часы, дни, месяцы добровольной трепетной пытки стали той вершиной, с которой было так блаженно сорваться в первые сокровенные мгновения полного воссоединения.
Когда сквозь тяжелые шторы начал просачиваться зыбкий утренний свет, вырывая из мрака наши обнаженные, переплетенные даже в спокойствии тела, я знал, что этой ночью умер и родился вновь. Родился для новой жизни рядом с хрупким созданием, которое мирно спало у меня на груди. Отныне я буду дышать с ней одним воздухом, буду жить ее мечтами, буду смотреть на мир ее глазами, пока она позволит это делать, пока не уйдет, оставив меня на растерзание призракам из прошлой жизни. Это была отсрочка перед бездной моего проклятия, и я твердо намеревался вырвать ее у безжалостной судьбы.
 
Глава 10
 
Ми покидали огромный особняк барона спустя пару дней после той памятной ночи. Наши сборы были быстрыми, а уговоры отца − безрезультатными. Анри, хранивший непривычное молчание, все время хмурился, подпирая плечом то один, то другой дверной косяк. Лишь когда я проходил мимо, направляясь к крыльцу, где уже ждала Даша, он ухватил меня за плечо и резко развернул к себе лицом:
– Значит, уезжаешь?
– Да.
– Интересно, на чем? Пока ты без задних мыслей прохлаждался между тем и этим светом, твой механический динозавр навеки сгинул на просторах полудиких причерноморских курортов. Прости, но не до него как-то было.
Я с тоской подумал о абсолютно беспризорном «Харлее» в ветхом сарайчике на окраине Скадовска и с угрозой прошипел:
– Ничего, я его из-под земли достану.
– Так это ж когда будет? Вот, держи! Этот малыш, спящий сейчас в малом гараже,  имеет 600 кубиков, что тебе ненормальному – в самый раз. Даже название он носит соответствующее.
В моей руке оказался небольшой пакет, содержащий полный комплект необходимых мне и Даше документов, немного наличности и связку ключей. Как позднее оказалось, одни были от новенького Suzuki Bandit – мотоцикла среднего веса с мощным четырехцилиндровым двигателем, другие – от камеры хранения, где лежали мои немногочисленные пожитки, забранные со съемной киевской квартиры. Да, Анри постарался на славу – нужно отдать ему должное…
Восхищенно оглядев двухколесного зверя цвета вороньего крыла, я не удержался от вполне уместной благодарности:
– Хоть он и не по моему росту, но красив, зараза! Спасибо тебе… за все.
– Право, не стоит. Я отлично помню, как ребенком ты любил получать в подарок новые игрушки. И пусть внешне ты изменился и порядком растерял былое обаяние, но глубоко внутри остался все тем же восторженным необузданным мальчишкой.
– Из тебя вышел бы отличный отец, Анри.
– Ну-ну, не подлизывайся. Глупо, но ты даже не знаешь, что на протяжении своей почти двухсотлетней жизни я уже успел похоронить жену и четверых детей, умерших от банальной старости.
– Прости, я – глупец.
– Да я про это все время твержу – а ты только бесишься.
Он опустил на мгновение свою белокурую голову и вдруг прошептал:
– Не у всех страдания отпечатываются на лице, как у тебя, братец. У некоторых они рубцами лежат на сердце… Ладно, береги себя, жертва необузданных страстей.
– И ты, береги себя, Анри.
Отец и брат, стоя плечом к плечу на крыльце, провожали нас нехотя, с немым укором в глазах. Словно я был дезертиром, оставившим и без того малочисленную армию. Но прежней враждебности между нами не было. Как, впрочем, и безоговорочной любви.
Бескрайняя дорога, облегчение, пришедшее после примирения, и долг перед памятью привели нас в Варшаву. Там на платной стоянке я с некоторым сожалением оставил подарок Анри и в железнодорожной кассе взял два билета в прошлое. Вечер и ночь пути в купе скоростного поезда отделяла нас от Берлина.
Старое католическое кладбище, укрытое зеленью, было необычайно спокойным и умиротворенным. Остановившись возле последнего приюта своего сына, который при жизни носил мое имя, я опустился на колени и закрыл глаза. Что я мог вспомнить? Первые толчки еще не рожденного ребенка… Улыбчивое молодое лицо со старой фотокарточки, что теперь покоилась у меня во внутреннем кармане… Вырезка из некролога в газете, которую удалось отыскать в семейном архиве… Большего я вынести просто не мог. Он, не знавший, кем были его родители, воспитанный как приемыш, не оставил после себя семьи, повторив мой полный одиночества путь – даром тогда мальчику дали имя его непутевого отца.
Ева покоилась на территории старого сада, что опоясывал прежний величественный дом барона, поглощенный теперь хаосом глобальной реконструкции. Ее заросшую могилу я нашел с трудом благодаря небольшой, покрытой окисью медной табличке, прибитой к старой полудикой яблоне. Вот так, погребенная темной ночью, забытая и покинутая, Ева ждала моего прихода слишком долго для человеческой жизни и совсем мало в водовороте вечности. Прислонившись к дереву, которое пустило корни в ее останки, я тихо говорил с ним, словно с живым существом. Раввин, следовавший за мной от синагоги, найденной поблизости, молча ждал вдали. Он, в обмен на щедрое пожертвование, согласился обустроить могилу и совершить все необходимые обряды. На его прощальный вопрос, кем мне приходилась эта женщина, я смог лишь пробормотать: «Она была моей жизнью». Должно быть, почтенный муж подумал, что бледный прихожанин слегка не в себе…
Даша все это время терпеливо ждала меня в гостинице. Уже были заказаны билеты назад. Оставалось четыре часа до отъезда, и она попросила показать совершенно новый для нее город. Я не мог отказать, хотя самому было мучительно больно – с меня уже хватило воспоминаний на тот бесконечно длинный день.
Вокзал Берлина, равномерный стук колес поезда, цветущая Варшава, польско-украинская граница, поиски верного «Харлея», что только чудом не успел попасть в руки местных механиков-любителей, разомлевший от жары Киев, прежний дом Даши, разъяснительная беседа с ее мачехой, которая, из-за боязни потерять пособие, до сих пор не заявила о пропаже девушки… Череда мелькавших друг за другом событий прошла, словно в тумане.
Потом мы искали жилье. Искали долго и даже с некоторыми эксцессами. В конце концов, нам повезло: через агентство удалось подписать долгосрочный договор с не слишком щепетильным владельцем двухкомнатной квартиры. Но, с первого взгляда облюбованные Дашей квадратные метры, что размещались в высотной новостройке на одиннадцатом этаже, стали для меня своеобразным испытанием. Выходя иногда на балкон или сидя в своей излюбленной позе на подоконнике, я, стремившийся всю жизнь к земле, невольно чувствовал губительный порыв… И лишь здравий смысл не давал мне сделать шаг вперед. Здравый смысл да сияющий образ Даши. Кстати, она, получив полную свободу, с энтузиазмом принялась обустраивать пустую квартиру, пытаясь воплотить в реальность необъятное количество всевозможных идей, иногда, довольно противоречивых. В итоге вышло у нее нечто дикое, но вполне уютное. Я, приличия ради, сперва немного сопел, но очень скоро приутих, решив, что легкий китч с налетом романтизма еще никого на этом свете не убил.
То наше первое лето вообще прошло довольно бурно: мы ссорились по малейшим пустякам. Особенно Дашу раздражала моя настырность в отношении ее учебы: почуяв вкус свободы, возвращаться в школу, дабы все же получить полное среднее образование, она наотрез отказалась. Мы ссорились, мирились, опять ссорились… Итогом всей катавасии стал компромисс: мое солнце согласилось подать документы в медицинское училище, я же пообещал прекратить свою тотальную опеку. Должно быть, в ее капитуляции большую роль сыграл и печальный опыт наших недавно минувших «приключений», кто знает?
Вот так мы и жили почти нормальной жизнью почти нормальных людей. Я вернулся к журналистике, она – к учебникам. Но каждый раз, когда я исчезал поздним вечером из дома на несколько часов, по возвращении видел пугающую тень в дорогих мне глазах. Повзрослев и немного протрезвев от дурмана первого чувства она, как и я когда-то, не могла до конца смириться с природой моей сущности. Может поэтому за училищем последовал медицинский университет с интернатурой в отделении хирургии: сама того не осознавая Даша ступила на путь своеобразного искупления моих грехов. Это была тяжелая ноша для хрупких девичьих плеч, но что я мог поделать? На то, чтобы дать ей свободу, не хватало всех душевных сил вместе взятых. И я снова и снова делал вид, что слеп, сохраняя обманчивую любовь во имя почти непереносимого экстаза нашего соития.
***
Лунная дорожка беспрепятственно скользила по комнате, делая мир совершенно другим, не таким как при свете дня…
− У тебя глаза светятся совсем по-кошачьи.
− А ты только заметила?
− Да нет… Просто теперь они какие-то особенные…
− Какие?
− Не знаю… Спокойные, наверное. Хотя... − ее поцелуй лег где-то в районе моей переносицы, вызвав невольную улыбку, − все равно немного жуткие.
− Зато, какие зрячие!
− Ах ты!… Одеяло отдай, бесстыжий!
− Не-а.
− Значит так, да? Ну и ладно! Ну и глазей себе на здоровье!
− Любованье − не порок.
− А что − порок?
Привстав на постели, я порывисто склонился над этой неудержимо-манящей наготой:
− Порок? Хочешь знать, что такое порок? − низкий шепот, что вначале планировался быть зловеще-шуточным, получился абсолютно другим. Страстным, призывным, многообещающим…
Через час, вывернувшись из под моей руки, Даша перекатилась на живот, подперла щеку кулачком и с чисто женским лукавством промурлыкала:
– Скажи что-то нежное.
Я полусонно ухмыльнулся:
– Любовь моя…
– Нет, я это уже слышала. Удиви меня!
– «Так ніхто не кохав. Через тисячі літ лиш приходить подібне кохання...»
– Сосюра? На украинском! Ну, ты даешь! Полиглот!
– То ли еще будет…
 
 
Вместо эпилога
 
Спустя двенадцать лет.
 
«В мои бессонные ночи одиночества,
Смотрят ледяные глазища тоски.
А в памяти − твои руки и ласки нежные…
О, милая, как мы с тобой далеки!
В разлуке уж считана вечность секундами,
Я время гоню, как нежданного гостя с порога,
И брежу тобой, заблудший в пучине безумия,
А в мыслях застыла дорога, дорога, дорога…
Скажи, зачем потеряли мы синюю птицу?!
Лишь небо ответит скитальцу пустой тишиной…
Может, теперь я умру, как цветок без солнца,
Или стану листом, или просто черной землей?
А может, дождем стану, серым осенним дождем,
И буду плакать вечно, надрывая сердце от боли…
А может – частицей моря… Да, моря! В безумной стихии
Слезы когда-то иссякнут от горечи соли».
 
Проходит все…
Время – это и лекарь, и палач. Даже не знаю, смирюсь ли я когда-нибудь с этим или до последнего вздоха буду бессмысленно вопрошать: ”Почему?!»
Она ушла…
Она ушла, тихо закрыв за собой дверь, с тоской в глазах и остатками моей души в своем сердце…
Те года, что были общими в нашей судьбе, я храню в памяти почти фанатически: как скупой старец – свои последние гроши, как утопающий – обломок доски от разбитого судна, что было когда-то воплощением мечты.
Она ушла… Но оставила мне взамен свою цветущую юность, свою трогательную наивность, свой звонкий смех. Разве это не достойная цена за мою бесконечную боль теперь? Разве я с самого начала не знал, что так будет?
Я не ведаю, когда бешеная езда притупит страдания, а ветер наполнит собой пустоту в моей груди. Я уже ничего не жажду, кроме забвения. Но данное ей обещание, также нарушить не в силах. Уходя, она просила меня лишь об одном – жить… Мне бы ответить, что это чертовски много, но… Я тогда попросту разучился говорить.
Терзаясь раньше раскаянием за свои вольные и невольные проступки на долгом жизненном пути, я плохо осознавал тот факт, что небо давно приготовило расплату для озверевших детей ночи: любить очень редко, но необычайно сильно и при этом неизменно терять, но не забывать… Никогда!
 
Живи!
Сквозь шепот тревоги...
Живи!
Несись по дороге
Судьбы
С змеиной улыбкой,
Судьбы,
Рожденной ошибкой.
Забудь
Мечту, что сгорела!
Забудь –
Она улетела,
Как дым
Развеяна ветром,
Как дым,
Убита рассветом!
Вперед!
Пускай ветер злится.
Вперед!
Лети вверх, как птица!
Плевать –
Опалены крылья!
Плевать –
Внизу пасть ущелья!
Пусть смерть!
Она, знает каждый,
Как жизнь,
Приходит однажды...

Книга вторая

ПРОЩЕНИЕ

 

 

Пей, пей от сердца полноты,

Покуда чувства оживятся!

Ты с дьяволом самим на «ты».

Тебе ли пламени бояться?

 

(И.-В.Гете «Фауст»,

в переводе Б.Пастернака )

 

 

 

Вместо пролога

 

«Зачем живу? Зачем дышу?

Кто знает?! Кто ответит?!

Под взглядом солнца, как в аду,

В объятьях тьмы, как ветер...

 

Как ветер вольный и шальной,

Сорвавший бремя боли.

Но что поделать мне с душой,

Распятой поневоле?

 

Она слепа, она глуха,

Она едва вздыхает,

А разум мой –  обитель зла,

Что с грязью дух ровняет.

 

В глазах – огонь, а в сердце – лед,

В руках – безумства сила.

Страстей порок сулит полет

В ущелье бездны мира.

 

Меня там ждет уже давно

Заслуженная плата...

Ну и пускай!!! Блаженный рай –

Не первая утрата!

 

Зачем замаливать грехи,

Коль грешен от природы?

Мои стенания – враги

Пьянящей той свободе,

 

Где все слилось в звенящий миг,

Где шум дождя, где ветер,

Где я не слышу сердца крик,

Где я один на свете

 

Исчез страх перед гневом небес – проклятый не боится расплаты.

В агонии издыхает совесть – проклятому она не нужна.

Память притупила свои острые клинки – у проклятого не осталось живого места, куда их можно было бы вонзить…

Глава 1

 

2010 год.

Центральная Украина.

 

«Тоска, тебе имя – смерть!

С тоскою я венчан в ночь!

В пучине напрасных лет

Не сможет никто помочь.

 

Не сможет никто найти

В угаре хмельном меня,

Не сможет никто спасти

Над бездною бытия».

 

– Эй, парень, ты как? Живой?

«Какого?..»

Чувак, мы закрываемся! Слышишь меня?

– Юрка, оставь его! Он конкретно перебрал.

«Это точно, красавица… наверно…»

– Что же мне с ним делать?

– Да что хочешь!  Можешь сам нянчиться. Можешь ментов вызвать.

«Эх, милая, я в тебе разочаровался…»

– Постой Катюха, кажись, он шевелится… Слышь, мечта пластического хирурга, если не желаешь провести остаток ночи в кутузке, забирайся подобру-поздорову отселя.

– Пить…

– Катька, ты погляди – ему мало!

– Юр, да не издевайся над человеком – дай, что он просит, и выведи из бара.  За мной Олег приехал, так что – пока!

– Хитрая она! «Пока»! Сама домой слиняла, а мне отдувайся! И где запропастился Макс?! Тоже мне – охрана, чтоб его! Сказал: «Через полчасика буду,»– и, как в воду… Небось, девицу какую оприходует, гад! Парень, давай, вставай… Вот так… Тяжелый, зараза!

– Пить…

– Э нет, тебе хватит.

«Да нет, не хватит...»

– Э-э- э ты че творишь?!!

«Задолбал меня твой треп – отдохни немного».

Бар в комплекте со словоохотливым барменом остался где-то на окраине города и на грани моего мутного сознания. Я пытался вспомнить, куда нужно или хотя бы можно идти, но предательская память напрочь отказывала, а может и вообще оставила меня на веки вечные. Недаром же в этом сложном языке слово «память»– имя существительное женского рода…

«Да, права была… эта, как ее…  Вот, черт! Я действительно набрался… Впрочем, белой горячки, кажись, еще не было… Интересно, а возможна ли она в принципе у такой живучей твари?»

Устав от подобных хаотичных мыслей, я приглядел на хилой аллейке пустующую в столь позднее время лавочку и решил немного отдохнуть, а заодно, посмотреть на звезды. Они, такие далекие, холодные и равнодушные были прекрасны… Так прекрасны… Совсем, как она…

– Да, тише ты!

– Не боись! Он, поди, или нажрался, или обдолбался по полной.

– Влад, пришел твой звездный час!

– Пацаны, мне чего-то плохо совсем…

– Дрейфишь! Фуфло ты, а не пацан!

– Че ты сказал?!!

– Ладно, не заводись, это он так, сгоряча. Но согласись, Влад – был уговор. А ты сам говорил: «Пацан сказал – пацан сделал».

– Да Вань, брось! Он весь аж трусится!

– Это базарить он фраер на катушках, а когда нужно дело делать – хвост поджал!

– Кто хвост поджал?! Я?! А ну, иди сюда! Счас сам без хвоста останешься!

– Когда такой храбрый, почему не обчистишь того лоха? Слабо?

– Кому слабо? Мне?!

– Ну, не мне же!

– Ладно, ждите здесь…

Разговор подростков показался мне… интересным. Только совершенно бесполезным с практической точки зрения. Я был гол как сокол – в переносном смысле, конечно.

– Долго ты там?

– Да у него нет ничего, даже часов и мобилы… Вот блин!

– Ты чего согнулся? Опять! Ну, ты даешь! Что ж ты жрал, что ни попадя? Лады, иди к нам. Сегодня у тебя осечка.

– У меня не бывает осечек.

– Тогда ботинки снимай!

«Еще чего!»

– Кому они надо?

«Верно, парень, мыслишь».

– Тетке Глашке снесем – на курево станет.

«А не рановато ли»?

Почувствовав, что с ноги сползает то, что для неискушенного взгляда археолога-любителя отличает след  Homo sapiens от отпечатка лапы Homo neanderthalensis, я удосужился вернуться в этот бренный мир и открыть глаза. Возле моих ног копошился мальчишка лет четырнадцати. От него сильно разило рвотой, потом и чем-то еще… Это «что-то» отрезвило меня намного быстрее, чем холодный душ.

«Значит, Влад… Ха!  Рехнуться можно!»

Протянув руку, я ухватил воришку за шиворот и мягко так сказал:

– Одень назад.

Он трепыхнулся, но вырваться из железной хватки не смог. Провернувшись, мальчонка бросил отчаянный взгляд в сторону кустов и тихо заскулил: от его подмоги − троих малолетних соглядатаев, и след давно простыл.

– Дяденька, пустите!

– Ага, непременно.

– Дяденька, я больше не буду!

– Это уж точно.

– Отпусти, козел!!!

– А как же «дяденька»?

– Че тебе от меня нужно?

– Еще не решил. Сядь и не дергайся. Я ничего тебе не сделаю.

– Так я тебе и поверил!

– Успокойся – башка трещит, мочи нет.

Мальчишка сдался, но это было скорее результатом бессилия, чем смирения.

– Где твои родители?

– В Караганде.

– Понятно… Давно на улице?

– А тебе-то что?

– Ладно, пойдем другим путем… Рвота когда началась?

Он непонимающе уставился на меня:

– В… вчера…

– Знобит?

– Д-да.

– Тело болит?

– …

– Я спрашиваю тебя, болит или нет?

– Да!!! Ноет все так, словно меня сутки дубасили! Но тебе откуда знать?

– Оттуда. Пить хочешь?

– Очень…

– Но напиться не можешь?

– …Да. Никогда такого не было… Может грипп какой, а?

– Нет.

– Нет?

– Нет.

Минуту мы сидели молча.

– Ты на солнце сегодня был?

– Нет, в подвале отсиживался.

– Не хотел гулять или не мог?

– Не мог… Тошнило все время и вообще… не мог.

– Что, сильно припекло?

– Словно огонь… Но как?.. Что со мной, знаете?

– …

Он сник и тихо прошептал:

– Мне полный амбец, да?

– Нет. Изменишься – и только.

– Изменюсь? Как?

– Станешь другим.

– Как другим?

– Таким, как я.

– Не въехал?..

Я повернул голову так, чтобы свет уличного фонаря зеркальным отражением зажег глаза, улыбнулся, обнажив клыки, и сообщил мальцу «радостную» весть:

– Влад, не хочется тебя пугать, но ты без пяти минут – вампир.

Глава 2

 

Мальчишка самозабвенно матерился. Я же, как школьник, стоял, разинув рот, и поражался его словарному запасу. Когда поток ненормативной лексики иссяк, он обессилено рухнул на лавочку, предоставив мне наконец-то возможность высказаться:

– Ты закончил?

– Отвянь!

– Я-то могу уйти, но вот что ты будешь делать, когда жажда станет нестерпимой, а боль лишит рассудка?

– Ты – больной! Псих хренов!!! Дракула ебн…й! У меня грипп! Обычный грипп! Понял?!

– Конечно! Верь в это, коль так тебе охота.

Он поднялся и медленно побрел вдоль аллеи. Подождав немного, я двинулся следом, удивляясь про себя, как малец может в таком состоянии вообще передвигать ногами. Мои опасения очень скоро подтвердились: он, не выдержав очередного приступа боли, прислонился спиной к покосившемуся забору и медленно сполз на землю.

Я подошел к нему вплотную, наклонился и спокойно поинтересовался:

– Ну как, самообман не удался?

– …

– Я могу помочь.

В ответ он едва прошептал:

– С чего бы?

– Да просто так… Не хочется, знаешь ли, быть свидетелем дурацкой смерти.

– Смерти? Но ты же сказал…

Не успев закончить фразу, он застонал сквозь зубы и запрокинул голову назад. В уголке его рта появилась пена, а худое немного непропорциональное тело подростка выгнулось дугой. Когда припадок прошел, а пелена боли еще не отпустила опустошенные страхом глаза, послышалось едва уловимое:

– Пить…

«Ну, вот и заветное слово».

Я наклонился над распростертым на земле мальчишкой и слегка приподнял его взмокшую от пота голову:

– Не сопротивляйся. Ты уже ничего не изменишь.

Понимая, что иного пути нет, я глубоко прокусил свое левое запястье и приложил к его истерзанным жаром и жаждой губам. Несчастный было дернулся, пытаясь увернуться от соприкосновения с двумя алыми струйками крови, но я лишь сильнее сжал его русую шевелюру и прошипел:

– Щенок! Пей, пока я не передумал! А то ведь могу и бросить под этим забором дожидаться рассвета. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы самостоятельно избежать встречи с солнцем.

Мальчик, наконец, сдался и перестал отчаянно сопротивляться. Минуты оцепенения сменились сначала несмелым, а потом настойчивым порывом его перерождающейся сущности. Вцепившись непослушными пальцами в мою руку, он самозабвенно припал к ранкам, дарившим временное спасение от непонятной ему муки.

Чувствуя головокружение из-за потери крови и еще не прошедшего похмелья, я медленно сосчитал до десяти и прорычал:

– Достаточно!

Впрочем, он не смог или не захотел это услышать, продолжая бессознательно высасывать из меня жизнь. Мир вокруг стал медленно вращаться, а  веки постепенно приобрели тяжесть свинца. Поняв, что необходимы радикальные меры, я надавил правой рукой мальчишке на горло, а левую, почти занемевшую, рванул с силой в сторону:

– Я сказал, хватит!

Его отчаянное стремление выпить меня до дна, сменилось инстинктом самосохранения. Разжав хватку на левом запястье, он ухватился за правое, пытаясь отодрать мои пальцы от своего горла. Я ему в этом уже не противился.

Сделав глоток долгожданного воздуха, мальчик надрывисто закашлял.

– Прости, что чуть не задушил. Иначе тебя было не остановить.

Он продолжал полулежать на земле, бессознательно уставившись вдаль.

– Давай, вставай!

Реакция нулевая. Всердцах выругавшись, я наклонился и хорошенько его встряхнул:

– Приди же в себя, в конце-то концов!

Наконец отблеск сознания промелькнул на его бледном лице, покрытом испариной:

– Что… что это было?

– Это была твоя жажда.

– Я и вправду?!..

– Да, ты пил кровь. Пойми, так нужно – перестройка тела пройдет быстрее и легче, если ему будет хватать энергии. Пойми это и смирись – такова реальность.

– Но, почему? Я не хочу! Мне так хреново!!!

– Успокойся и не ори. Ты не виноват. Никто не виноват… Просто ты таков, какой есть.

– Почему?!! Что я сделал не так?!

– Ты пока сделал лишь одно – родился на этом свете.

Мальчишка попытался подняться, но, не удержавшись, опять привалился к забору. Мелкая дрожь сотрясала его пылающее жаром тело, а ледяные руки искали точку опоры.

– Тошно – подохнуть хочется!

– Это ты всегда успеешь, а пока давай убираться отсюда.

– Куда?

– Интересный вопрос… Ты сам-то детдомовский?

– Почти. Мы с пацанами зимуем там, а как потеплеет – ноги в руки – и только нас и видали.

– Мать есть?

– Померла два года назад от паленки. Менты сказали, что там спирт какой-то был… ме-... мите-... Вот блин, забыл.

– Метиловый.

– Ага, точно.

– Отца, небось, и не видел?

– Нет.

– Ладно, топай пока со мной. Я сейчас в гараже живу. Не хоромы, но крыша над головой имеется.

– «Топай»! Ага, счас!!! Разбежался! Ты меня, дяденька, за дурачка не держи! Видал я таких «добреньких»!

Тут мое терпение лопнуло: я схватил одной рукой пацаненка за лацканы потертой куртки и приподнял над землей на полметра.

– Ты, молокосос, за кого меня принимаешь, а? Запомни, сейчас у тебя два пути: или со мной в вонючий гараж, или с ангелами на тот свет. Усек?

Он трепыхнулся, скривился от очередного приступа и простонал:

– Усек!

Глава 3

 

Мой гараж был поблизости, и мальчишку не довилось волочить через весь город. Самый крайний в ряду, он служил мне пристанищем уже... а-а-а, черт знает сколько времени. То, что там не было элементарных удобств, не слишком напрягало того, кто привык бродяжничать большую часть своей длинной, но бестолковой жизни. Благодаря загаженной, но все же речке, бежавшей в каких-то пару сотен метров от этой хибары, можно было не беспокоиться об отсутствии душа. Все остальные потребности мне заменял алкоголь и… случайные прохожие.

Втаскивая паренька в сию обитель, я едва не навернулся из-за горы бутылок, выложенных возле входа в виде правильной пирамиды. Когда мне стукнула в голову подобная дурь – не вспомнил бы даже под дулом крупнокалиберной пушки. Шум битого стекла разлетелся, наверное, на мили вокруг, но это не помешало мне дотянуть свою ношу до пружинного матраса, лежавшего прямо на промасленном полу гаража.

Обведя мутным взором помещение, Влад уставился на хромированный корпус «Харлея», отражавший свет луны, что заглянула через приоткрытые двери:

– Твой?

– Мой.

– У меня тоже будет такой. Когда-нибудь.

– Время покажет. Попробуй сейчас уснуть.

Он зашипел от боли, но послушно закрыл глаза. Я же взял в полки бутылку водки, намереваясь смягчить впечатления от прошедшей ночи, но, уже поднеся прозрачное горлышко к губам, остановился, зацепившись взглядом за свое прокушенное запястье.

« Э-э-эх, а спаивать мальчонку все же не стоит… Кто его знает, как подействует щедро обогащенная алкоголем кровь на этот проклятый  процесс перерождения. Хотя… готов поспорить, что паршивец уже и сам лакает почем зря, занюхивая по ходу все это дело клеем!» 

Посомневавшись еще какое-то время, я чертыхнулся, завинтил крышку и с немалым сожалением возвратил бутылку на прежнее место. Что и говорить – активные попойки накрепко к себе привязывают, будь ты хоть человек, хоть нечисть.

До рассвета оставалось всего ничего, посему я совершил несколько ходок в сторону близлежащего мусорного контейнера, в результате набив его под завязку всевозможным хламом, незаметно собранным на протяжении нескольких месяцев беспробудного пьянства. Вернувшись в гараж, закрыл двери на внутренний замок и с чувством выполненного долга растянулся на куче собственного тряпья, что валялось в углу и катастрофически нуждалось в стирке. Но сон не шел. Ни в какую! Отравленный организм требовал свое, а то состояние, до которого меня угораздило докатиться, на трезвую голову вызывало в душе элементарное омерзение, от чего пить хотелось еще больше…

«Прямо, замкнутый круг, что б его!»

Но мои безмолвные стенания были прерваны стоном мальчишки, у которого опять начался приступ. Безбожно матерясь, я встал и подошел к нему, не зная чем облегчить страдания вампиреныша. Средства от адской боли для таких, как мы, ни в природе, ни в современной фармацевтике не существовало. Это была своеобразная плата за будущее многовековое существование.

– Я уже не могу-у-у! Сделай хоть что-нибудь! Пожалуйста!!!

– Не кричи. Тебя могут услышать.

– Да мне по фигу!!!

– А мне – нет. Если сторож или какой-нибудь прохожий вызовет ментов, услышав твои душераздирающие вопли, мне среди белого дня будет тяжеловато выкрутиться. А про тебя – и говорить нечего. Предупреждаю, будешь орать – свяжу и заткну рот. Я понятно выражаюсь?

Ожидая в ответ поток ругательств, я немного удивился, услышав покорное:

– Не надо… постараюсь помалкивать… Но я… я пить хочу.

Я налил из пятилитрового бидона чистую воду и поднес кружку к его пересохшим губам:

– Давай, аккуратно… вот так…

Влад сделал несколько жадных глотков,  потом откинул голову назад и прошептал:

– Нет, не то…

– Я знаю, что не то, но пойми – ты и так выпил у меня слишком много крови, больше дать не могу, иначе не останется сил на ночную вылазку.

– Но мне нужно… Хоть чуть-чуть.

Уж что-что, а клянчить он умел. Через час я, скрепя сердце, всадил клыки в свое правое запястье.

– Вот, пей. Остановишься по первому требованию. Понятно?

Но мальчишка уже меня не слышал, всецело отдавшись своей безграничной жажде. Отдирать эту пиявку пришлось снова посредством грубой физической силы.

– А чтоб тебя!..

Но он мне не ответил, опять впав в полуобморочное состояние.

К вечеру я, крайне измученный, с трудом выполз из гаража… чтобы через несколько часов вернуться обратно. Так прошли одни сутки, потом вторые… седьмые… и… уже черт знает какие. Наконец, когда я окончательно потерял надежду выбраться из всего этого кошмара в здравом уме, мальчишке вдруг стало значительно лучше: припадки почти прекратились, в глазах появился живой огонек, а во время «обеда» он сам вонзал в мою истерзанную руку свои немного отросшие клыки.

Удивляло только одно – его первоначальное хамское бахвальство испарилось, как дым: никаких пререканий, споров или недовольства. Не страдая самообманом насчет своих спорных педагогических талантов, я прибывал в полном замешательстве. Также настораживала и его необузданная жажда. Понимая, что скоро у меня не останется сил, чтобы справиться с окрепшим подростком, я решил рискнуть и однажды поздним вечером привел в гараж снятую возле бара девицу. То, что это было ошибкой, стало понятно слишком поздно: я едва смог оторвать озверевшего Влада от окровавленной женской шеи… За считанные секунды он своими клыками нанес ей тяжелые рваные раны, напрямую угрожавшие слишком хрупкой человеческой жизни. Не имея времени приводить мальчишку в нормальное сознательное состояние, мне пришлось отбросить его сильнейшим ударом в угол гаража – подальше от распростертого на полу тела:

– Дернешься – пожалеешь!

Он послушно замер, опешив от моей ярости. Я же наклонился над девушкой, и, уловив слабое дыхание, облегченно вздохнул – жива.

«Помнится, кто-то сказал: «Не расти бесов, с которыми не можешь справиться». Верные слова! Ох, верные…»

Наложив несчастной плотную повязку из собственной рубашки, я подхватил ее на руки и унес в темноту. Когда же, спустя часа три, вернулся назад, меня встретила непривычная за последнее время тишина. Не обращая внимания на скрюченную в углу фигуру, я подошел к полке, достал заветную бутылку и сделал то, что желал уже много дней и ночей – огромный обжигающий глоток.

– Я не знаю, как это вышло. Я… где она?

Его голос дрожал неподдельным раскаяньем. Мне же вся эта история напоминала бредовый фарс, впечатление от которого усугубилось постоянным напряжением и истощением последних недель.

– В больнице. Я позвонил с ее мобильного в «скорую» и сказал, что на девушку напал бродячий пес. Отпечатки твоих зубов подтвердят мои слова, как, впрочем, и она сама.

– Сама?!

– Да. Девица оказалась на редкость живуча и пока приехала неотложка, пришла в себя и даже успела поверить байке о том, что возле моего дома нас поджидала бешеная псина.

– Но…

– Не беспокойся: она помнит лишь то, как я ее снял. Ни о гараже, ни, тем более, о тебе, и понятия не имеет – яд вампира довольно сильная вещь. Но нам все равно нужно убираться из города – я конкретно засветился.

– Куда?

– Подальше, а желательно – вообще из страны.

– Что, вот так, взять просто, и смотаться?

– В том то и дело, что не все так просто… Чтобы легально пересечь границу, даже собачонке нужны документы, не говоря уже о тебе! Мне пришлось сделать один звонок…

– Звонок? Кому?

– Моему брату – Анри.

– На кой?

– У него есть деньги, которые у меня практически закончились, и возможности, которые мне и не снились.

– А если он забьет на стрелку?

– Это вряд ли. Я сделал ему предложение, за которое он глотку перегрызет.

«Может, даже мою…»

Глава 4

 

Еще не успел рассвет лизнуть своей алой пастью серый небосвод, как возле моего гаража зашуршал гравий под колесами легковой машины. Знакомый запах защекотал ноздри, предупреждая о приближении своего хозяина. Открыв дверь, я успел заметить, как блеснули фары удаляющегося такси.

– А ты быстрый на подъем, Анри. Странно, что только один... Неужели, хозяин отпустил с поводка погулять?

– И тебе доброй ночи, Иштван. Да, я действительно один: отец в последнее время предпочитает уединение в своем польском поместье. В том самом, где ты гостил годиков этак …надцать тому назад, помнишь?

– Такое трудно забыть: прям не воспоминания, а череда «радостных» мгновений! До сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту.

–  Ладно, времени нет, так что прекрати острить: я нынче согласен только на радушный прием.

Я протянул ему руку в знак запоздалого приветствия и кивнул головой в направлении открытой двери.

– Проходи.

Переступив порог, Анри бросил быстрый взгляд в сторону Влада, но направился первым делом не к нему, а к моему «Харлею»:

– Нашел, значит, своего монстра?

– Было трудно, но да, нашел...

– А «Бандит» где?

– Я подарил малыша Даше вечность тому назад. Прости, но не с моими длинными ногами на нем рулить.

– Да-а-а, крошка, помню, была с характером – под стать байку. Кстати, где теперь сие чудо?

– …Ушла.

– Давно?

– Полгода назад.

– Что ж, это и следовало ожидать: девочка наконец-то выросла и поумнела.

– Наверное… следовало...

– А чем ты был занят в последнее время, позволь спросить? Кроме того, конечно, что подбирал на улице беспризорных вампиров-тинэйджеров?

– Ничем.

– Совсем?

– Совсем.

Проведя пальцем по толстому слою пыли на бензобаке мотоцикла, он хмуро усмехнулся:

– Не скучно было?

– Нет. Меня развлекала бутылка.

– Твоя с ней близость заметна сразу. Знаешь, Иштван, ты сильно сдал за то время, что мы не виделись.

– Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь.

– И что, нет желания изменить жизнь к лучшему?

– Никакого.

– Печально это слышать.

– Тогда не лезь в душу.

Анри раздраженно повел широкими плечами под гладкой тканью светло-бежевого пиджака, сидевшего на нем, словно влитой, и вздохнул:

– Порой мне кажется, что тебя, как смертельно больного коматозника, гуманнее просто убить, чем позволять, вот так вот жить и мучиться. Такая себе эвтаназия из добрых побуждений…

Я, беспросветно устав до состояния безразличия, слабо усмехнулся:

– Ну что же – вперед.

Ответом мне послужил странный огонь, что на мгновение мелькнул в серых внимательных глазах. Анри моментально оказался рядом, наклонился к моей шее и обнажил клыки. Влад, сидя на матрасе и не понимая и слова из нашего разговора по-немецки, непроизвольно напрягся, готовясь к оборонительному прыжку. Я остановил его жестом, глубоко вздохнул и закрыл глаза, но тихий шепот разрушил мою, зародившуюся было надежду на скорое и нежданное избавление:

– Прости, Иштван, не в этот раз.

– Ты, я погляжу, только грозишься.

– Скажу прямо – от тебя разит дешевым пойлом.

– Прости, что не французским лосьоном – на вкус он еще гаже.

– Охотно верю, но подожду, пожалуй, до лучших времен.

– Смотри, в другой раз могу и передумать.

– Вот и чудно! А то такой смирный, ты мне непривычен.

Он дружески хлопнул меня по спине и отошел в сторону, заинтересовавшись наконец-то мальчишкой:

– Значит, это и есть Владислав?

Последний молчал, как рыба, посему я продолжил диалог:

– Да.

– Классическое имя для вампира, не находишь?

– Главное − в самую точку.

– Перерождение когда закончилось?

– Пару дней назад.

– Он умеет охотиться?

– Нет, я ему запретил, пока что. Мальчик плохо владеет собой.

– Все мы плохо владеем собой, когда наступает определенный момент.

– Я не хочу, чтобы он выложил свою дорогу трупами.

– От этого ему, как и нам, не уйти.

– Я знаю… Но попытаться оттянуть время, все же стоит… Может, это спасет чью-то жизнь и… его душу.

– Ты неисправим – вечно желаешь несбыточного. Знаешь, мне даже страшно спрашивать, чем ты до сих пор его кормил.

Словно не обращая внимания на собственные слова, Анри ухватил мою руку и оголил истерзанное запястье.

– Сколько?

– Что, «сколько»?

– Сколько ты позволял ему пить свою кровь?

– С того момента, как нашел – это недели две, может, чуть больше.

– А человеческую он хоть раз пробовал?!

– Да… этой ночью Влад едва не убил девушку.

Анри устало запустил пятерню в свою ухоженную светлую шевелюру и простонал:

– Хоть сам соображаешь, что натворил?!

– Без понятия.

– Олух! Ты позвонил ко мне через, черт знает, сколько времени и предложил забрать мальчишку в семью, которая тебе лично по-барабану! Забыл вот только упомянуть об одном: молокосос уже ТВОЙ! Твой с потрохами, до чертовой гробовой доски!

– Почему ты так решил?

– Я решил?! Нет, это ты решил! Решил, когда во время перерождения беспрерывно вскармливал мальчишку собственной кровью! Теперь твой образ накрепко засел в каждой клеточке его измененного тела. Теперь его от тебя не оторвать!

Наблюдая за Владом изо дня в день, отмечая некоторые странности в его уж слишком покладистом поведении, я интуитивно догадывался о нечто подобном. Но откуда мне было знать наверняка? Ведь я в свое время перерождался при совершенно иных обстоятельствах, и, впоследствии,  никому даже в голову не взбрело просветить меня на столь важную тему.

– Нам запрещено пить кровь себе подобных! Это – закон рода, закон самосохранения! Бывают и исключения – да, но только в крайних случаях и только между членами семьи! − продолжал стенать братец, словно от невыносимой зубной боли.

«Может потому, Анри, ты иногда засматриваешься на мою шею? Зов родной крови, верно?»

– Не ори. У меня не было иного выхода.

– Выход есть всегда! Не мог найти ему какого-нибудь бомжа?

– Если ты не заметил, я сам таковым и являюсь.

– Хватит ерничать! Не притворяйся, что не понял моих слов!

– Это ты не услышал, что я уже говорил: Влад не контролирует свою жажду. Пусть лучше мальчишка будет привязан ко мне, чем к безумству убийства.

– Ты решил так, исходя из собственного плачевного опыта?!!

– Вот именно!

Анри сдался и сел на единственный хилый стул в моей хибаре. Его голос охрип, а насмешливый огонь в глазах потух напрочь:

– С тобой бессмысленно спорить. Да и поздно – все равно ничего уже не изменится. Эх, если бы ты мне позвонил раньше, все могло бы быть иначе…

– Он бы все равно стал таким.

– Нет! Он бы стал МОИМ! Но теперь запомни, Иштван: этот парень – твоя головная боль. Забрать же его в Германию я смогу разве что вместе с твоими проспиртованными костями.

– Почему ты так уверен? Вы ведь даже не говорили.

– Мне незачем с ним говорить. Я сам прошел через подобное, только тогда возле меня – мальчишки, который корчился в муках, был наш отец – барон Генрих фон Маер. Я пил его кровь почти месяц, и пока мои клыки росли – его силы таяли… С тех пор я верен барону, иногда даже помимо собственного желания, помимо собственной воли. Это, брат, называется Правом Крови.

– Прости за мои давнишние слова… я не знал.

– Да, ты, действительно, многого не знаешь на свою беду…

Смерив Влада усталым взглядом, он горько усмехнулся и посмотрел мне прямо в душу:

– …или свое спасение.

Глава 5

 

Мы уже спорили битых полчаса на своеобразной помеси из русско-немецких слов, выражений и матов. Влад, окончательно растерявшись, сидел на матрасе и наблюдал, как я и Анри попеременно метались от стены к стене, сжимая и разжимая в бессильной ярости кулаки.

– Нет Анри, это ты у нас летаешь по небу, а я всего лишь грешник, летающий по земле. Свои крылья, пусть они, за твоим мнением, и древние, как мир, я бросить не  могу.

– Повторяю в сотый раз: мальчишка не полетит со мной без тебя.

– Посмотрим… Влад, ты на самолете летал?

– Нет.

– А хочешь? В Германию?

– Без тебя – нет.

– Вот видишь!

– Анри, не психуй, словно истеричка!

– Знаешь, ты сейчас нарвешься!!! О небо, будь проклят тот день, когда я спас твою меченую шкуру!

– Да брось, тебе без меня было бы скучно. В твоей идеальной жизни должна иметься хоть ложка дегтя – так, для энергетического равновесия.

– Ты не ложка! Ты целое чертово ведро! Или сейчас же с мальчишкой решаете, каким макаром вас доставить в Германию, или я улетаю сам! Солнце вот-вот взойдет, а мне контракт сегодня вечером подписывать с корейцами, заметь – в Берлине!

– Что корейцы забыли в Берлине?

– А что ты, мать твою, забыл в этом вонючем гараже, в этой несчастной стране?!

– Про гараж сказать нечего, а страна мне нравится: есть у нас нечто общее.

– Точно! Оба по шею в дерьме, но со звездой во лбу!

– Знаешь что? Следи-ка за своими эпитетами!

– Так это я еще только начал!

Воздух с шипением вышел сквозь мои зубы, предвещая начало цунами. Вдруг, внешний шум, словно обух холодной воды, привел в чувство, и из меня вместо рычания на волю вырвался лишь сдержанный шепот:

– Остынь, Анри – у нас гости…

Возле гаража опять притормозила машина. Я, было, бросился к незапертой двери, но Анри равнодушно заметил:

– Это – Рой – мой водитель. Я не мог ждать, пока он найдет среди ночи подходящую машину, потому взял такси. Эй, Рой! Подгони тачку вплотную к двери: не хочется получить загар четвертой степени, пока эти болваны теряют мое и свое время.

Анри был прав на все сто: солнце уже взошло, милостиво озаряя мир, в котором нашей дружной веселой семейке уже не было места.

Развернувшись к Владу, я постарался вложить в свои слова максимум убеждения:

– Ты поедешь с Анри.

– Нет!

– Я не смогу перевести тебя через границу без документов.

– А может, ну ее, эту Германию?

– Ты еще скажи: «Нас и здесь неплохо кормят»! Нет, Влад, ты поедешь с Анри. Это не обсуждается. Давай посмотрим правде в лицо: я качусь по наклонной, будешь цепляться все время за меня – покатишься следом. Анри же в состоянии тебя прокормить и защитить, может даже кое-чему научить…

– Это точно, братец.

– Заткни пасть и не мешай! Это я не тебе, Влад.

– Я не хочу ехать один.

– А я не хочу бросать мотоцикл – это единственное, что осталось у меня от прошлой жизни.

– Зато ты бросаешь меня… как все другие… как мой отец.

– Начнем с того, что твой отец, должно быть, даже не знает о твоем существовании. Он – вампир, а вампиры зачастую  не оставляют своих сыновей… К тому же я приеду в Берлин, только чуть позже.

– Обещаешь?

– Обещаю. Лады?

– …Нет.

Анри, не выдержав нашего «продуктивного» разговора, подошел ко мне и шепнул на самое ухо:

– В глаза! Смотри ему в глаза и четко скажи, что от него хочешь!

Я последовал этому совету и мальчишка сдался. Моментально. Хоть было видно, что подобное насилие над волей не принесло в его душу смирение –  только одну тоску.

«Значит, Право Крови… Бедняга Анри, так вот какова цена твоего статуса любимого сына!»

Когда автомобиль с тонированными стеклами скрылся в направлении маленького аэродрома, пребывавшего за чертой города, я облегченно вздохнул: никогда не начинаешь так ценить покой, как после его невольной потери. Самым большим желанием в тот момент было завалиться спать, но времени на это не хватало: кто знает, может у той девушки, что попала из-за Влада в больницу, вдруг возникнет желание поговорить по душам с милицией. Или их самих заинтересует странная легенда о неожиданной амнезии, бешеной псине и загадочном безымянном спасителе.  А ведь моя, исполосованная шрамами физиономия даже в фотороботе не нуждалась: захотят – найдут в два счета, городок-то далеко не мегаполис.

Посему я, собрав самое необходимое в дорожную сумку, а остальное – в мусорные пакеты, принялся оживлять «Харлей». В результате всевозможных ухищрений бедняга с трудом запустился: сказывались долгие месяцы простоя и моего преступного равнодушия.

Окатив себя напоследок остатками воды из фляги, я натянул мало-мальски чистую футболку, припавшую пылью дорожную «сбрую», состоящую из плотных брюк, кожаной куртки и перчаток, а также мотоциклетного шлема с тонированным стеклом. Нужно было, дабы не усугублять ситуацию, позвонить еще хозяину гаража, дескать, так и так: семейные проблемы, уезжаю, деньги и ключи – в сторожке. Но так как мобилки у меня при себе не имелось уже довольно давно, то это еще успеется. Позже.

Бросив прощальный взгляд на неровные кирпичные стены, пропитанные парами бензина, солярки и моей тоски, я взялся за руль «Харлея», чтобы шагнуть вместе с ним в слепящий до боли свет дня.

Глава 6

 

«Туманом стелется дорога,

И гравий плюнет из-под шин.

Застыла стрелка у порога –

Мотор достиг своих вершин.

 

Весь мир – размытое виденье,

А впереди – хмельная даль…

Но скорость не несет прощенья,

И это, право, очень жаль.

 

Мне не видать сего  укрытья

От глаз порочной темноты,

Ничто не держит дух разбитый

Над грязью оголтелой лжи.

 

Моих не сыщете следов вы

В прозрачном мире высоты:

Я – тварь, что сбросила оковы

С нутра, а вовсе не с души!

 

И вою я, как зверь, на небо

С тоской напрасною в глазах.

Раз яд соблазна слаще хлеба,

Не стоит мир топить в слезах!

 

Бесцельно плакать и кричать!

Бесцельно небо проклинать!

Бесцельно выть и причитать!

Все – пепел! Это надо знать!»

 

Если бы кто-нибудь спросил, что заставляет биться сердце в моем изувеченном теле, то ответ был бы однозначен: возможность чувствовать скорость.

Она пьянит, как хорошее вино.

Она волнует, как легкая влюбленность.

Она манит, как запретный плод.

Она опасна, непредсказуема, своенравна, а посему может стоить жизни для многих, но не для меня, ведь полет – часть моей сущности.

Несясь по трассе со скоростью свыше сотни миль в час, я недоумевал, как мог так долго извращаться, изменяя ей с алкогольным дурманом. И хотя сейчас позади «Харлея» не пел мотор «Бандита» с хрупкой фигуркой на своей черной обтекаемой спине, хотелось верить, что в этом мире, пусть не на моей дороге, он напоминает своей хозяйке о невозможно-сильной и мучительно-горькой любви проклятого в своем одиночестве сына тьмы. Мне же, в память о том сладостном дурмане, осталась сквозная рана в душе – свидетельство того, что сия тонкая и неуловимая материя почти мертва. Да и нужна ли душа вампиру? Наверное, нет… И так будет намного проще.

Но это все в прошлом, а впереди – многие мили пути до Берлина. Он уже не снится мне по утрам в кошмарных снах, уступив место более свежим «впечатлениям», оставившим неизгладимые следы, как на моем теле, так и в моей судьбе. Я давно перестал ненавидеть знакомые до боли улицы, дом, в котором родился, и даже тех, кто считает меня частью своего отмеченного кровавой печатью клана. Но после ненависти, как и после любви, осталась лишь бескрайняя пустыня. И пусть Анри треплется сколько угодно о щенячьей преданности Влада – она мне без надобности. Он – еще совсем ребенок, а ребенку нужна семья. Я же не могу дать ему и сотой доли необходимого тепла, которому просто неоткуда взяться… Мне придется объяснить это мальчишке, а Анри, если пожелает, пусть поиграет в отца – у него есть опыт, да и желания не занимать…

Подобные мысли, свистя вместе с ветром в ушах, гнали вперед рокочущий мотоцикл навстречу сумрачному прошлому. Меня ждала вначале Польша, потом – Германия. Я не знал, вернусь ли в эти края вообще, а потому в какой-то момент пришло щемящее чувство потери. А после – предательская слабость:

«Последний раз… Только раз взгляну – и больше никогда! Я так долго терпел… Ведь прошло полгода, а впереди – вечность без ее глаз, ее голоса, ее тепла… Еще один-единственный раз – она даже не заметит… Зачем ей лишняя боль? А мне она нужна, чтобы чувствовать… хоть что-то чувствовать!»

И я поддался… Не свернул на нужном повороте, вцепившись занемевшими руками в дрожащий руль «Харлея». Стрелка спидометра  стала приближаться к своей границе, а окружающий пейзаж утратил четкие очертания, слившись в мутную полосу, но меня ослепила лихорадка нетерпения. С таким рвением я стремился когда-то лишь к одному – собственной смерти.

Голодный и уставший вампир с сумасшедшим взглядом покрасневших от бессонницы глаз – вот, что я представлял собой, когда пересек городскую черту украинской столицы. Дашин адрес мне не был известен, а возникший запоздалый страх, что она также могла покинуть Киев еще полгода назад, не давал свободно дышать.

День катился на убыль, и я сделал единственное, что мог: направился к месту ее последней работы – городской поликлинике. Раньше мне здесь бывать не доводилось, потому быть узнанным также не грозило.

– Что вам? − в окошке регистратуры пышнотелая блондинка нетерпеливо изогнула подрисованную бровь.

– Мне нужно на прием к Славиной Дарье Сергеевне.

– Славиной? Вы уверены?

Что-то внутри меня заледенело…

– Да, уверен.

– Может, вы не в курсе, но она уже не работает.

… и с грохотом оборвалось вниз.

– Почему?

– Мужчина, я вам не справочное бюро! Идите к другому хирургу.

– Другой мне не нужен.

– Тогда не морочьте голову! Следующий!

Дама преклонного возраста, стоявшая за мной, попыталась было пропихнуться к окошку, но я камнем врос в кафельный пол, равнодушный к ее возмущенным причитаниям.

– Девушка, мне необходимо ее увидеть.

Та, услыхав столь лесное обращение, довольно улыбнулась и удостоила меня повторным взглядом:

– Кого?

– Я же сказал – Дарью Сергеевну.

– Зачем? Она давно не оперирует. А вы что, ее бывший пациент?

«Не то слово!»

– Да. Она собрала меня практически по кусочкам. Хотелось бы отблагодарить…

«Девушка» с интересом измерила меня взглядом, зацепившись на мгновение за шрамы на лице.

– Да-а-а. Почему-то я вам верю. Но помочь ничем не могу: Дарья Сергеевна в отпуске.

– Отпуске…

– Ну да. Декретный отпуск для женщины – дело, знаете ли, житейское.

Мне показалось, что окружающий мир взорвался на бесконечное множество частиц. Где-то вдали раздалось взволнованное:

– Э-э-э, мужчина, вы в порядке?

Пытаясь вернуть предательское сознание, я вонзил ногти в собственные ладони и прохрипел:

– Да… в полном. Мне хотя бы телефон ее… узнать.

Блондинка бросила лукавый взгляд на седовласую женщину, возившуюся с картотекой, и заговорщицки мне подмигнула:

– У нас это не принято, конечно, но... подождите минутку. Славина, кажется, переехала не так давно…

Открыв тонкую тетрадку, она перевернула несколько страниц и стала старательно выводить на бланке талончика череду цифр. Но мне уже они были без надобности, ведь адрес, что значился в тетради напротив желанной фамилии, за несколько секунд успел намертво врезаться в мою память.

Глава 7

 

«Забыты слова: слова – это прах!

Но болью во мне останется страх,

Скользящий в глазах, застывший в слезах –

Твоих, обжигающих сердце, слезах…

Проклятый призрачный страх!

 

Забыты года: года –  что вода,

Нахлынут – уйдут без следа.

Но ласки былые похлеще клинка –

Стального, каленого солнцем, клинка…

Следы их в груди навсегда!

 

Забыта душа: душа умерла!

Ей саван соткала шальная звезда.

Промчалась она надо мной в вышине –

Такой недоступной немой вышине,

Где бездна небесного льда.

 

Во тьме я рожден, во тьме и умру!

Но сквозь пустоту, светлый образ несу.

Пусть он – луч от света, что в райском саду,

Где мы схоронили живую мечту,

Но с ним продержусь я в аду!»

 

Как довелось в полубессознательном состоянии добраться до Дашиного дома – не ведаю. Помню лишь обреченность и тревогу, что сковали стальными обручами мое кровоточащее сердце. Подойдя к двери ее квартиры, я прислонился лбом к деревянной раме и закрыл глаза, вдыхая родной запах.

Так прошла вечность…

Только с пятой попытки дрожащая рука тихо забарабанила костяшками пальцев в бесчувственное препятствие.

И опять прошла целая вечность…

Постучать пришлось еще один раз, потом – еще.

А в ответ – лишь бескрайняя пропасть тишины  в пучине проклятой вечности…

Раздосадованный, я с силой ударил в стену и утробно зарычал. Соседская дверь, которая минуту назад слегка приоткрылась от жгучего интереса, тут же захлопнулась волной страха.

Когда я уже решил следующий удар нанести в районе дверного замка, вдруг по ту сторону послышались тихие шаги и близкий до боли голос, немного охрипший после сна, поинтересовался:

– Кто там?

Глубоко вздохнув, я смог выдавить только одно:

– Я.

И снова – холодная бездна тишины...

– Уходи.

– Нет.

– Иштван, я прошу тебя, уходи!

– Нет.

Она надрывно всхлипнула.

«Лучше бы ударила…»

– Зачем? Зачем ты пришел?

– Нам нужно поговорить. Я уезжаю из страны и… нельзя вот так…

– Я уже все тебе сказала.

«Лучше бы убила…»

– Но я еще не все сказал… Даша, открой дверь.

– Уходи!

– Даша, отойди от двери подальше – знаешь, она мне не помеха – выбью.

– Стой!

– Нет!

– Подожди…

Дверной замок щелкнул и волна ее аромата на миг лишила рассудка. Я боялся переступить порог, чтобы сладостный дурман не рассеялся, как очередное призрачное видение. Но этот сон оказался на редкость правдоподобным и до отчаянья горьким…

Даша, облаченная в тонкий атласный халатик, стояла посреди коридора и беззвучно плакала, пытаясь тонкими руками, сомкнутыми в замок, прикрыть свой округлый живот. Она бессознательно защищала нашего ребенка от нежданной угрозы, которой, судя по всему, был я…

«Когда же, любимая,  я успел стать твоим… вашим врагом?»

– Зачем ты пришел? − она повторила свой вопрос и с вызовом посмотрела мне в глаза.

– Хотел увидеть…

– Увидел? Доволен?!

– Зачем ты так?..

– Тебя никто не звал! У меня новая жизнь!

Окинув взглядом ее фигуру, я едва прошептал:

– Вижу.

– И тебе в ней нет места!

– Неправда.

– Это… это не твой ребенок!

– Врунишка.

Даша закрыла ладонями лицо и простонала:

– Ты совершенно неисправим!

Уловив брешь этой в отчаянной обороне, я подошел к своей мучительнице вплотную, запустил пальцы в распущенные каштановые волосы и, положа ладонь на затылок, притянул ее упрямую голову к себе. Целуя соленые слезы на бархатных щеках, мои губы подобрались к заветным воротам в рай и выдохнули:

– Я знаю, сердце мое, я знаю…

***

 

Ее лопатки прижимались к моей груди, согревая, волнуя и, одновременно, даря забытое блаженство. Оголенные плечи и шея были полностью открыты для жадных поцелуев, будоража потаенные глубины желания. Ее тонкие ладони то и дело останавливали мои бесстыдные руки, а потом сами же слепо искали их объятия. Уста шептали: «Нет», – а глаза и дыхание беззвучно кричали: «Да!»

– Ты ужасно голоден.

– Я? О, да! Я страшно изголодался по тебе.

– Да я не о том! Ты уже давно не… ел. Это слишком заметно…

– Пустяки!

– Иштван, прекрати…

– Не могу.

– Иштван! Я не в том положении…

– Ты в прекрасном положении! Ты в самом-самом любимом мною положении…

– Что же ты творишь?.. Я ведь на седьмом месяце!

– Я буду сама нежность…

– Так ведь нельзя…

– Почему? Тебе плохо? Может, ребенок…

– Нет. С ним и со мной все хорошо, но…

– Ты же хочешь – я чувствую…

– Ох, Иштван…

***

За окном властвовала ночь, а лунный свет привычно скользил мимо распахнутых штор, осыпая комнату серебром.

Казалось, что Даша заснула, свернувшись калачиком у меня под боком. Воспользовавшись моментом, я немного приоткрыл край пледа, пытаясь разглядеть те дивные изменения, что случились с ее телом во время нашей разлуки. Через мгновение она, не открывая глаз, поинтересовалась:

–  Интересно?

– Не то слово… Ты невероятно красива.

– А ты невероятный лгун.

– Я невероятный глупец…

– Почему?

– Нужно было приехать раньше… Нет. Нужно было вообще тебя не отпускать. Никогда!

Даша медленно села, обернувшись пледом, словно туникой:

– Я сама так решила.

Чувствуя дыхание липкого страха, я привстал со смятой простыни и с замиранием сердца прошептал:

– Ты тогда соврала, что все прошло… Ни для меня, ни для тебя это не пройдет никогда. Я не понимаю, почему… почему ты так непреклонна?

Она вздохнула и вымучено улыбнулась:

– Ради ребенка…

– Неужели ты думаешь, что я способен причинить ему вред?!

– Нет! Конечно, нет – дело в другом… Я жила с тобой, балансируя на грани, и не хотела бы подобного для него…

– Но я делал все возможное…

– Я знаю, Иштван. Ты всегда делал все возможное, но этого мало.

– Для чего?

– Для нормальной жизни. Давай называть вещи своими именами: тебе мучительно быть таким, каков ты есть, а мне мучительно тебя любить…

– Ты сказала «любить»…

– Не слушай меня! Наша любовь – это одна сплошная боль.

– Одиночество – хуже, чем боль.

– Счастье подобной ценой – хуже, чем одиночество! Прости, Иштван, но тебе необходимо уйти.

– Нет, − вскочив с постели, я заметался в полутьме тесной комнаты, – я не оставлю тебя! Я не оставлю нашего ребенка! Слышишь меня?!

– Не кричи. Уже глубокая ночь.

– Прости…

Припав к ее ногам, я прошептал, охваченный безумством отчаянья:

–Я не могу без тебя жить – пытался, но не могу… Лишь существую день ото дня, словно животное, рыща в поисках того, что насыщает тело, но пожирает душу! Знаешь, как глубоко мое падение? Оно бездонно! Оно беспрерывно! Оно бесцельно! Посмотри на меня внимательно и попробуй утверждать, что такое существование имеет хоть какой-то смысл, что точный смертельный удар в это больное сердце будет не во сто крат милосерднее, чем его медленное истязание высокими недосягаемыми идеалами!

– Замолчи! Я совсем забыла, какой ты сумасшедший.

– Ты была лекарством от моего безумия, а теперь я не могу без тебя дышать!

– Мне тоже трудно… но так нужно.

– Нужно… Откуда ты знаешь, что нужно, а что нет? Совсем недавно я натолкнулся на беспризорного мальчика. Мать умерла, отец неизвестно где, а на повестке дня – мучительное перерождение. Наша встреча – случайность, но ему бы туго пришлось без помощи – поверь. Есть небольшая вероятность, что и наше дитя…

– Нет!

– От того, что ты что-то отвергаешь, это не исчезнет. Даша, очнись! Ты мучаешь меня, мучаешь себя, не признаешь реальной угрозы, а беспокоишься лишь о каких-то эфемерных дилеммах!

– Это ты живешь в мире иллюзий! Живешь одним днем и на одном дыхании! Ты задумывался о будущем, Иштван? Представлял, что будет через десять лет, двадцать, сорок? Что ты собираешься рассказывать нашему ребенку о себе? Что?!!

– Что я вас люблю…

– О, Господи! Ну почему ты такой… невозможный? Тебя невозможно изменить, тебя невозможно заменить, тебя невозможно вынести и  невозможно не желать! Ты – как наваждение, от которого нет спасения! Ох, Иштван… Знаешь, о чем я всегда думала, когда теряла пациента в операционной?! О том, что это расплата…

– Бред! У всех хирургов иногда умирают пациенты.

– Да, умирают, но…  Пытаться воевать со смертью вдвойне труднее, когда ее обреченный слуга – это центр твоей Вселенной. Я так больше не могу! Слышишь?! Я не в состоянии выносить эту муку!

– Но ты – весь мой мир.

– Нет! Я – лишь эпизод в твоей жизни! Посмотри правде в глаза! И скажи, ради всего святого: ты хочешь видеть, как те, кто тебе дорог, стареют и умирают? Тебе было мало в жизни боли? Тебе мало тех двух могил в Берлине?! − ее горький надрывный полушепот-полукрик, словно удар в солнечное сплетение, лишил возможности дышать.

– Как же ты жестока…

– Нет, Иштван, не я – жестока судьба. А теперь, если желаешь добра – уходи… и забудь обо мне. Забудь о нас!!!

Глава 8

 

«Ты простонала: «Уходи!»,

И боль твоя острей ножа…

Скажи! Зачем сжигать мосты,

Когда в глазах блестит слеза,

 

Да ноет сердце на костре

Пустых и призрачных надежд?!!

Молчишь?.. Ну, что ж… Найдет везде

Оскал судьбы слепых невежд!

 

Заснули стрелки на часах,

Застыло время в тишине.

Воскресший, умер я сейчас

В безбрежной дикой пустоте…

 

Любовь оплакав, ты простишь,

Грехов прошедших глубину,

Но идеал свой отстоишь,

Верна небесному огню.

 

А мне останется нестись

Навстречу адским воротам.

Хоть проклинай, а хоть молись,

Моя дорога уже там!»

 

Бороться с судьбой – бессмысленно!

Бороться с правдой – бессмысленно!

Бороться с небом – бессмысленно!

Бороться с собой – бессмысленно!

Бороться с любимой – дико...

Остается одно – смириться.

И я сделал так, как она хотела…

И после падения в бездну отчаянья вдруг испытал нежданную легкость, граничащую с радостью свободы… Свершилось!

Теперь не нужно страдать, вспоминая ее завораживающие глаза, насмешливый голос, непослушные волнистые волосы, хрупкие руки, дивные изгибы… Ведь скоро придет избавление… Придет по моему настойчивому приглашению.

Я гнал так, что руки с трудом удерживали ставший неподвластным руль. Ветер давил на грудь, а рокот мотора заглушал все звуки мира. «Харлей», преданный как всегда, несмотря на мои измены и свои года, словно предчувствуя приговор близкой кончины, превзошел самого себя.

Мой расчет был прост и по маниакальному эффектен: слететь с дороги на всех парах с включенным зажиганием и полупустым бензобаком, где над остатками горючего собрались легковоспламеняющиеся испарения – это, как раз, самое оно! И плевать на все! Я давно не боялся загробного ада, пройдя все его круги здесь – на земле и, наконец-то утратив последнее, что имел – жажду жизни, решился. Недоставало лишь пустынной трассы и крутого склона, на дне которого я планировал найти забвение от этой проклятой жизни. Для меня это станет последним тяжким грехом. А для статистики дорожных служб – еще одним печальным финалом на запредельной скорости.

И вот та самая дорога, тонувшая в вечерних тенях...

И умирающее солнце за линией горизонта...

И звенящая пустота в груди...

И предательская слабость в руках, но не от страха, а от бессонницы и двухсуточного голода. А ведь нужно еще удержаться в седле во время короткого «полета» до момента окончательного и зрелищного приземления. Иначе, если меня отбросит в сторону, возможна нелицеприятная осечка...

Остановившись, я снял шлем, вдохнул полной грудью вечернюю прохладу и достал из внутреннего кармана куртки слегка потрепанный и сложенный вчетверо листок пожелтевшей бумаги. Портрет грустной девочки, созданный когда-то простым карандашом как поздний подарок к неожиданному празднику, был храним годами: сначала – на стене нашей квартиры, позже – возле моей исполосованной груди.

«Глупышка... Помнится, ты жалела, что не сможешь со мной разделить бремя вечности, а теперь отрекаешься даже от времени, отмерянного нам судьбой. Может это потому, что юность любит сердцем, а  зрелость – разумом? Не знаю… Ведь мне порой кажется, что я потерял и то, и другое… Но вопреки этому, все равно люблю… Так люблю, что трудно дышать! И это при том, кем являюсь!!! Ха! Смешно, не находишь?.. Ладно, пора оканчивать фарс. Finite la comedian! И… прощай, мое горькое счастье. Прости за все… если сможешь…»

Спрятав назад, дрожащее на ветру, щемящее воспоминание, я, наперекор здравому смыслу, перекрестился. Пусть это и было богохульством, но иначе я не мог заглушить издевательский смех своего демона.

«Ну, что ж...»

Руки привычно опустились на руль, в ответ нехотя отозвались поршни, и мотоцикл взревел, набирая скорость. Крутой поворот, за которым лежал обрыв метров десяти глубиной, стал лететь навстречу с неотвратимостью провидения. Единственное препятствие между ним и мной – низенькое покореженное ограждение являлось лишь насмешкой, учитывая нашу с «Харлем» массу и скорость.

«…и прости нам долги наши, как и мы...»

Шепча давно призабытую молитву, я опустил глаза, дабы не видеть алеющий от гнева небосвод. И вдруг, мой затуманенный взгляд зацепился за запястье, на котором под кожей куртки едва успели затянуться раны от коротких жадных клыков Влада.

«…прощаем… О небо, а если?!..»

Тормозные колодки вцепились в колеса мертвой хваткой, меня обдало вонью паленой резины, а мотоцикл повело юзом по ухабистому асфальту. Только чудом удалось удержать равновесие и не принять горизонтальное положение в непосредственной близости от гибельного края.

Жестокая догадка осенила меня, как гром. Самое нелепое, что я сам говорил это Даше в ту невозможную ночь, когда успел ее и обрести, и потерять. Но тогда потрясение от перспективы грядущей разлуки было слишком велико, и осознать свои собственные слова было для меня практически невозможно.

«А если родится мальчик? Сын...»

Поборов, наконец-то, оцепенение, я посмотрел с сожалением назад в темнеющую на востоке даль и криво усмехнулся своей адской тени, расправившей черные крылья:

«Подожди немного, я не раздал еще все свои долги... Нельзя уходить, оставив собственное дитя в объятьях неизвестности – а то ты, демон, заберешь его душу так же, как и мою. Да и волчонок ждет... Волчонок, который когда-то станет волком... Не стоит его в очередной раз пинать, ведь чем больше обид у звереныша, тем ненасытнее из него вырастет зверь».

Глава 9

 

Спустя несколько недель.

Берлин.

 

«Будущего нет!

Будущее – мрак!

В омуте темных ночей

Совесть – заклятый враг.

 

Солнце – наш вечный ад,

Голод – двуличный бог,

И в серебре ночей

Он наш бессменный рок.

 

Ты ощутил его власть,

В жаждущих горло клыках,

В жажде длинных ночей

В горящих жаждой глазах.

 

Это – наш путь во мгле,

Где каждый ищет свое,

Где ночь выпивает день,

Где балом правит зверье.

 

Запомни! Ты вправе жить,

Если не будешь рвать

И в подворотне ночной

Жертву дыханья лишать.

 

В чаше ж моей – лишь яд,

Мне его пить да пить...

В рабстве шальных ночей

Душу б в нем утопить,

 

Сердце б в нем растворить,

Память порвать на куски

И умереть на заре

От беспробудной тоски».

 

– Как добрался?

– Нормально.

– Видок у тебя не очень, братец.

– Какой уж есть. Где мальчишка?

– В своей комнате.

– У него уже есть «своя» комната в этом пентхаусе? А не многовато для вчерашнего оборванца?

– Ты нынче малость не в духе.

– Ну не вечно же быть Матерью Терезой, Анри... Да, как он? Всю прислугу укокошил, или мне чуток оставил?

– Я своей прислугой дорожу, а потому ни ему, ни тебе вольностей не позволю. Эй, Иштван, посмотри-ка на меня... В глаза, я сказал! Твою мать! Да ты под кайфом!

– Оставь в покое мою мать: она давным-давно почила в мире, не подозревая о том, какое исчадье ада произвела на свет. Знала – удавила бы в колыбели.

– Я сам тебя удавлю, если не прекратишь сходить с ума!

– Ты опоздал... Ладно, не беснуйся, я лишь хотел расслабиться в компании обалделых рейверов, что, в свою очередь, сидели на экстази. Каюсь, злоупотреблял... Вначале Британии, потом Хельга... Это было в Гамбурге, кажется… клуб «Полнолуние». Знаешь, я вдруг понял, что многое потерял, ведя жизнь аскета.

– Какого лешего тебя занесло в этот влажный город на Эльбе? Ты что, вплавь через Северное море до Германии добирался? К тому же твои зрачки, в отличие от языка, не врут: готов поспорить, что одним Гамбургом дело не обошлось... Идиот! Значит так... Сейчас пойдешь в спальню и проспишься! И что б никакого спиртного! И наркоты – ни в жидком, ни сухом, ни в чистом, ни в разведенном виде! Ты меня понял?!

– Ага, сейчас!

– Не ухмыляйся! Ты посмотри на себя: неуравновешенный наркоман со склонностью к регулярным попойкам! Отличный пример для подражания! Ты о Владе хоть подумай, олух несчастный!

– Полностью согласен: детей мне доверять нельзя. Ни в коем случае! К тому же ты не одинок в своем вердикте... Ладно, где эта чертова спальня: налево или направо? Я, действительно, давненько не спал: суток... а фиг их знает, сколько прошло…

– Спальня – прямо по коридору.  Ванная – рядом, будь добр, не пропусти. Мальчик – во втором крыле, часами слушает хеви-метал и ждет… тебя.

– Ничего, подождет еще.

« И на кой  я сюда приперся? Слушать мораль от дьявола с ослепительной улыбкой и ангельским терпением? Чувствую, оторвется он по полной... И где, позвольте спросить, упомянутая ванная? В этом лабиринте и нить Ариадны не помогла бы...»

– Иштван, куда ты прешься? Там кладовка! Я же сказал – прямо по коридору! Боже, и ты еще в таком состоянии умудрился вести мотоцикл? Как тебя полиция не остановила, ума не приложу.

«А кто сказал, что меня не останавливали? По крайней мере, не пытались это сделать... Напрасно, между прочим...»

– Анри, а тебе не нужно в офис? Рабочий день уже начался давным-давно, а за служащими нужен глаз да глаз.

– Это за вами, оболтусами, нужен глаз да глаз. Фирма же у меня под надежным присмотром верных заместителей − все точно, как в аптеке. Ладно, если потребуюсь, я буду в кабинете – это в другом конце коридора. Двери оставлю открытыми – так, на всякий случай...

– Хочешь посмотреть, как я принимаю душ?

– Я имел в виду не дверь ванной, а дверь кабинета, кретин! О Господи, за что мне это?!

«Давай вали отсюда, а то достал до ручки своими нравоучениями... Куда же подевались чертовы таблетки?! Еще ведь оставалось несколько… вроде. Тот бритый урод вчера уверял, что хватит на месяц, не мог же я все сходу вылакать? Брюки? Нет, не брюки… Куртка, внутренний карман… точно! Одна, две, пять, восемь... А какая, впрочем, разница? Не нужно оставлять на завтра то, что можно сделать сегодня…

Та-а-ак, где же включается треклятый бойлер? А, черт с ним, обойдусь и холодной... Вот, зараза – как лед! Но ничего – бывало и похуже... Полотенце? Ну и не надо... Теперь главное – добраться до кровати и вырубиться. А потом разберусь с Владом, или Анри разберется со мной… Фу-ф, как же я устал... Смертельно устал...»

 

***

Я подозревал, что это сон, но все равно был на седьмом небе от блаженства – ведь та, которую я любил так отчаянно и безнадежно, была рядом...

Она больше не плакала, закутавшись в плед, а стонала от наслаждения в моих объятиях, закрывая собою весь мир...

Она была прекрасна в своей наготе, непривычно смелая, но почему-то холодная, словно мрамор. А еще – абсолютно дикая...

Она своими поцелуями лишала остатков рассудка, но это была желанная мука... И плевать на тревогу, рвущую душу! Плевать на то, что это всего лишь самообман! Плевать на все!

Я самозабвенно ласкал стройные бедра, крепко обхватившие мои бока, нежно скользил пальцами по выгнутой спине, целовал каждый сантиметр соблазнительных изгибов... Когда же в полном беспамятстве попытался обхватить тонкую талию, чтобы подмять под себя гибкое тело и дать волю закипевшей страсти, то смутная тревога обрела наконец-то свою дикую форму:

«А как же ребенок?»

Мне не нужно было произносить это вслух – она и так все поняла, но не ответила...

Лишь беззвучно засмеялась, обнажая клыки и вонзая ногти в мои плечи... В ушах вдруг зазвучал совершенно чужой голос, похожий на свист ветра:

«Нет никакого ребенка!»

Она наклонилась над моим застывшим от неожиданности телом и впилась в шею так, как я сам делал десятки тысяч раз, укрытый мраком темных подворотен...

«Значит, такова моя смерть? Долгожданная, шальная, ненасытная ... Ну, что же, так тому и быть!»

Я прижал к себе еще сильнее эту невозможную муку и простонал:

«Пей! Пей за нас! До последней капли!!!»

Но это было очередным заблуждением. Та, кого я принял за свое избавление, подняла голову и изогнула окровавленные губы в усмешке:

« Глупый! Я – не твоя любовь. И даже не твоя смерть... Первая слишком чопорна, а вторая до ужаса своенравна... Я всего лишь жажда. Твоя верная жгучая жажда! Я требовательна, да! Но и благодарна... Я умею быть очень благодарной…»

Ее возобновленные ласки рождали внутри меня волну дикой похоти, что настойчиво искала выход. Разрываясь между желанием и омерзением, я едва  смог отстраниться, ведь дорогой мне образ все еще оставался маской этой фурии:

«Уходи... Ты уже давно выжгла  мою душу, сожрала надежду... Не отбирай хотя бы разум!»

И опять, в ответ – лишь беззвучный смех... И жадные губы на моей коже...

«Я сказал – нет!!!»

Судорожно дыша и дрожа, как в горячке, я рывком попытался вскочить с постели. Но одного лишь отчаянного желания оказалось мало: перед глазами все плыло, а тело отказывалось подчиняться, словно продолжая прибывать во власти извращенного видения. В результате мне потребовалось несколько минут и остатки слабеющей воли, чтобы отодрать реальность от цепкого бреда и с горем пополам пошевелить хотя бы левой рукой.

«Спокойнее... Это был  лишь сон. Сейчас все пройдет, как всегда...»

Впрочем, этого не случилось: следующий глубокий вздох вместо облегчения принес неосознанное беспокойство. Непослушные пальцы, с трудом дотянувшись к занемевшей шее, наткнулись на что-то липкое, и я вдруг ощутил свободу падения...

«Кровь... Значит?.. Нет! Это просто невозможно…»

В груди непривычно заныло, потом запылало, и режущая боль ворвалась в левое плечо и руку. Медленно закрыв глаза, я обреченно ухмыльнулся:

«Интересно... А ты, моя бестия, говорила, что смерть своенравна... Нет, она хоть и неожиданна, но вполне логична…»

Глава 10

 

Старый сад тонул в осеннем солнце и темно-лиловых хризантемах. Я все ходил вокруг пустующего величественного дома и искал... А что именно – не мог понять. Наконец, заметив возле покрученной годами яблони худенькую девичью фигурку, облегченно вздохнул, надеясь, что хоть эта призрачная дриада сможет мне помочь.

– Здравствуй. Не бойся, я не обижу тебя. Мне лишь нужна помощь...

Она подняла головку от потертой тетради, лежавшей у нее на коленях, и одарила меня ну уж очень знакомым взглядом:

– Иштван.

– А?..

Дриада грустно улыбнулась:

– Ты меня не помнишь?

– Я помню твои глаза... а больше – ничего. Прости.

– За что?

– За то, что забыл самое важное.

– Ну, ты же узнал мои глаза, и это − главное. А то, что забыл боль – это хорошо. Она тебя убивала...

– Убивала? Я мертв?

– А я мертва?

– …Нет.

– Тогда и ты – нет.

Я сел возле нее в высокую траву и прислонился затылком к шершавой коре яблони:

– Что читаешь?

– Твой дневник.

– Мой?

– Ну да, смотри, вот здесь, на обложке написано: « Иштван фон Маер».

– А это точно я?

Звонкий смех заблудился в кружеве желтеющих листьев:

– Точно!

– Тогда можно мне полистать? Может,  смогу что-то вспомнить... Эй, не отворачивайся! И дай мне, в конце концов, эту несчастную тетрадь!

– Нет.

– Почему?

– Потому!

– Жадина!

– Несносный мальчишка!

Я улыбнулся, протянул руку и легонько намотал на палец огненную прядь ее кудряшек.

– Почему мне так с тобой легко?

– А почему дождь мокрый?

– Потому, что он должен дарить земле жизнь.

Она притронулась ладошкой к моей щеке и прошептала:

– Просто я была когда-то твоим дождем...

– Почему «была»? Ты и сейчас есть!

– Ты забыл об этом. И стал пустыней.

– Я не хотел, честно.

– Я знаю... Но это ничего не меняет. Ты стал пугающе безжизненным.

– Не грусти. Мне больно, когда ты грустишь... Знаешь, а ведь в пустыне растут… эти, как их... кактусы! Да что там растут – просто буяют! А иногда – даже цветут! Ну же, улыбнись.

– Ты неисправим.

– Эта фраза мне знакома!

– Она тебе знакома, потому, что ты ее слышал чаще, чем собственное имя.

– Ну вот, видишь! Ко мне возвращается память. Я даже знаю, что искал в этом саду именно тебя!

– Глупый! Ты искал себя.

Я хотел было возразить, но вдруг сильная боль рванула грудь. Дыхание сбилось, а солнечный мир закружился вокруг меня в бешеном галопе. Ухватившись за ее всепонимающий взгляд, я прошептал:

– Прости. Еще раз.

Она улыбнулась сквозь слезы:

– Тебе незачем просить у меня прощения.

– Я не хочу… умирать. Только не сейчас... Только не рядом с тобой.

– Не бойся, ты не умираешь: все так, как должно быть...  Закрой глаза и не мучь себя. Вот так... А теперь попробуй услышать свое сердце.

– Больно...

– Жить всегда больно... Но ты сильный – я верю в это, поверь и ты. А я пока прочитаю отрывок из дневника. Ты ведь хотел, правда? Итак, слушай…:

 

« 20 сентября 1939 года

Утро. 5-30

Опять мучился бессонницей, хотя Ева спит, словно младенец. Она неуловимо меняется, излучая дивный свет, и меня это пугает. Боюсь, как бы небо не забрало к себе моего ангела, решив, что сей грешный мир ее недостоин... О Боже, прости меня за подобные мысли! Больше не буду.

Сегодня мне исполняется 20 лет. Странно: когда вчера вечером брился, в зеркале видел смазливого мальчишку, а чувствовал себя столетним старцем... Это все от нервов... Нужно будет попросить Эльзу, чтобы она заварила свой травяной чай. Ладно, пойду пока прогуляюсь, а то еще разбужу их раньше времени.

 

Надо мной листва

Доживает дни,

Шелестит она

Про былые сны

И слегка дрожит

У ветров в плену,

Что несут с собой

Лишь одну беду.

Тронут каждый лист

Краской сентября.

Каждый хочет жить,

Небеса любя.

Но пора близка

И тяжелый рок…

Их судьба упасть

Мне у самых ног.

Их судьба навек

стать сырой землей

И забыть мечту,

Что дана весной…»

Глава 11

 

– Иштван! У тебя паршивая привычка отправляться на тот свет, не предупредив об этом! Я уже задолбался тебя реанимировать в экстренные сроки и в экстремальных условиях! Э-э-эй, не закатывай глаза... посмотри на меня... Вот так. А теперь скажи, кто я.

– ...Анри...

– Умница! А это кто?

– ...Влад...

– Совершенно верно! Знаешь, старик, тебя впору записать в книгу рекордов Гиннеса под графой «Самая невозможная смерть»! Вот скажи, как можно вампиру умудриться помереть в собственной постели от банального «передоза»? Это же просто нонсенс!

– Передоз?

– Ага! Быстрая регенерация тканей, даже жизненно важных органов, нормальна для вампира, но ты... Ты вырубил сердце и мозг! Одновременно! А тебе ведь и ста нет! Интересно, какую дрянь, кроме экстази, и в каком количестве ты принял? Слушай, может, стоит записать сей  действенный метод отправки вампира на тот свет – это так, на всякий случай?

– Ты ошибаешься... Я перебрал – да, но...

–Ты не просто перебрал, ты себя буквально приговорил. Это было нечто большее, чем кома, чем простая клиническая смерть... Если бы Влад послушал меня и не засунул свою любопытную башку в твою спальню, то, думается мне, к этому времени ты был бы уже мертв. Окончательно и бесповоротно.

– Влад?

– Ну да! Перепугал ты мальчишку основательно. Представь, заходит он и видит чудную картину: его кумир, среди смятой постели, почти в неглиже, голова – на окровавленной подушке... Я не говорил, что у тебя носом хлынула кровь? Так вот, заорал он так, что я едва не подавился скотчем, который собирался дегустировать в промежутке между телефонными разговорами... Залетаю, значит, на крик и сам выпадаю в осадок! Тормошу твое бренное тело,  даже, заметь, делаю искусственное дыхание – ноль результата: ни вздоха, ни стука. Махнув рукой, было подумал, что сам оклемаешься, а ты − труп трупом! Пришлось прибегнуть к электрическому току – у тебя там ожоги остались на груди от оголенных проводов. Прости, но в хозяйстве дефибриллятор не держим! Обещаю, что в следующий раз к твоему приезду подготовлюсь основательнее... В общем, пока вновь забилось твое вздорное сердце, пришлось здорово повозиться, а потом еще целую ночь гадать: что это было и как такое вообще возможно!

– Не нужно…

– Что? Пропускать через тебя разряд? Ну, извини – другого выхода не было...

– Не нужно было меня вообще… возвращать.

– «Возвращать»? Откуда? С того света? Тебе понравилось в аду, Иштван? Бьюсь об заклад, что черти менее обаятельны, чем твои рейверши. Или у них дурь похлеще той, что ты нашел в гамбургском клоповнике?

– Не издевайся...

– А ты не доставай меня! Можешь просто сказать «спасибо»? А еще лучше –  пообещай, что в следующий раз будешь умерен в своих пороках.

– Я видел Еву... Я говорил с ней...

Анри переменился в лице, и мне привиделась тень страха в его глазах:

– Еву? Но... я надеюсь, ты понимаешь…

– Я ничего не понимаю и не хочу понимать... Я лишь знаю, что видел ее!

– Иштван, это была галлюцинация…

− Нет!

− …или обыкновенный бред умирающего сознания. Ты имеешь медицинское образование и не делай вид, что не понимаешь, о чем идет речь... Нервные клетки, погибая, затрагивают старые связи, порождая образы, что особо дороги твоему сердцу. Но это лишь иллюзия... всего лишь жестокая иллюзия... Поверь, нас с тобой после смерти ждет разве что дьявол, а посему не стоит спешить к нему на свидание.

Я хотел возразить и попытался сесть, но тело совершенно не разделяло моих стремлений: голова свинцовой тяжестью лежала на подушке, а рукам что-то мешало. Поняв всю безуспешность своих жалких стараний, я устало закрыл глаза и прошептал:

– Порой мне кажется, что мой дьявол не ждет, а следует за мной по пятам...

– Ну что же, тебе хотя бы скучно не будет… в ближайшее время... Ладно, Иштван, я пока вас оставлю: бизнес, знаешь ли, не терпит опозданий. И прошу: не буйствуй – это вредно для здоровья, на мальчишку не дави – у него ключей от наручников все равно нет, не ори и не матерись –  распугаешь соседей, что снизу, а это − милейшие люди... В общем, чувствуй себя как дома.

Переполненный угрюмыми подозрениями, я сконцентрировал все свое внимание на левой более послушной руке и, когда та слегка приподнялась, услышал звон метала.

«Ну конечно! Это же Анри. Долбанный правильный Анри и его необходимое зло во имя наивысшего блага!»

– Освободи, я все равно дальше комнаты сегодня не уползу.

– Да полно, ты себя недооцениваешь: как приспичит, за новой дозой будешь ползти до самого «Полнолуния» – я знаю твое упрямство.

– Не делай из меня животное!

– Я ничего и никого из тебя не делаю – ты сам себя довел до подобного состояния. Влад, внимание на меня! Прислуга – в отпуске, кровь – в холодильнике, а ты приглядываешь за нашим Франкенштейном, пока меня не будет. Ясно?

Мальчик перепугано кивнул и уставился себе под ноги. Хоть ему было совестно смотреть мне в лицо. Он, глупый, не знал, с кем связался, а Анри, похоже, страдал от частичной потери памяти... Сволочь!!!

– Эй, Анри! К твоему сведению, Франкенштейн – это не оживленное страшилище, а чокнутый профессор, который возомнил себя равным Богу. Стыдно не знать классики.

– Да ладно! Я никогда особо не интересовался жанром научно-фантастического хоррора. Предпочитаю, знаешь ли, более глубокомысленную литературу.

– Ха! Степень глубины в таких вещах – понятие относительное! Кто-то видит ее, кто-то нет.

– Отозвался тот, кто глубокомысленно топит себя в луже собственной глупости!

– Лучше быть глупцом, чем снобом!

– Лучше быть здоровым, чем чокнутым!

– Сними наручники, гестаповец!

– Не дождешься!

– Тогда вали подальше: я в смотрителе-садисте не нуждаюсь.

– Точно! Тебе всего лишь нужна смирительная рубашка и пара наркологов. Пара – это на тот случай, если одного ты укокошишь...

Он задумчиво потер шею и примирительно ухмыльнулся:

– Ладно, прости... Думается мне, что в этой твоей слабости есть и моя малая доля вины. Доля, но не воля − сам понимаешь... Отец, он, знаешь, умеет убеждать... Хотя, откуда тебе-то знать?! Ты − единственный из сыновей, который чхать хотел на его волю! А ведь он так надеялся… и, будь уверен, надеется до сих пор... Ладно, Владислав, прошу следовать за мной – пускай наш подопечный отоспится, может, его настроение со временем улучшится. Впрочем... особых надежд на это питать не стоит.

Взглянув на мальчишку, я бросил короткое:

– Иди. И чтоб сюда до завтра –  ни ногой!

Анри в свою очередь подтолкнул его к двери и сам направился следом для пущей верности. У самого порога он вдруг обернулся и уже без злобного сарказма, с непривычным оттенком грусти, заметил:

– Совсем запамятовал: сегодня 20 сентября. С Днем рождения тебя, брат! Что и говорить, умеешь ты дни выбирать...

Глава 12

 

«В липкой паутине

Тяжело дышать.

В тишине безликой

Хочется кричать.

Стен немых темница

Давит, как плита,

И могильным мраком

Сдавлена душа.

Мне б подняться в небо

Презирая прах,

Раствориться в свете,

Позабыв про страх.

Но земное бремя

Слишком тяжело.

И с лазурью слиться

Мне не суждено.

В плоть вцепились когти

вечной пустоты.

Скоро яд завоет

Песню мерзлоты.

Яд разгонит в венах

Айсберги огня.

Яд разрушит разум

И сожрет меня!»

 

Если боль становится невыносимой, я начинаю методично бить в стену кулаком… или локтем... или ногой… и, даже иногда, лбом... в общем, всем, чем достану. На каждый удар сердца – удар в стену... Это отвлекает и не дает сходить с ума. Но теперь я был лишен и этого.

Спинка распроклятой кованой кровати состояла из ажурных переплетений, в которые даже нельзя было нормально упереться ногами, дабы прогнать липкое ощущение подвешенного состояния. Когда чувствительность, а вместе с ней и огонь вернулась в правую руку, я рывками стал напрягать бицепсы в надежде порвать соединительные кольца наручников, но – не тут-то было! Браслеты врезались в кожу, оставляя кровавый след, и опять громыхали, ударяясь о металлический каркас моего ложа для пыток.

Я кусал губы, чтобы не орать и не выть, но это не принесло облегчения... Я проклинал Анри на чем свет стоит, хотя и осознавал − он был полностью прав: только ненормальный мог наступать множество раз на одни и те же грабли в припадке извращенного мазохизма... Я пытался не думать о призрачном саде из своего прошлого, но сердце рыдало и ныло, не желая признавать всю иллюзорность прошедшего видения...

Наконец единственным здравым желанием осталось стремление вырваться. Вырваться любой ценой. И оказаться поближе к земле, которая одна могла облегчить мои страдания. Я так чувствовал... Или мне просто нужна была хоть какая-нибудь реальная цель, чтобы заглушить отчаянье....

Рывок... Еще один... И еще... Связки, натянутые струной и стонавшие от крайнего напряжения, челюсти, сжатые до боли в зубах, и вот – долгожданный щелчок треснутого звена. Правая рука обрела свободу, и я смог сесть, опустив ступни на паркетный пол. Несколько минут, чтобы дыхание выровнялось, а кров в ушах перестала стучать, и – новый рывок. Обхватив левое запястье правой рукой и немного расставив ноги для лучшего упора, я изо всех сил потянул вверх, ощущая, как следом за оковами тяну кровать… тяну, наперекор ее и моему весу... В этих наручниках не выдержал замок.

Согнувшись, я посидел еще немного, пытаясь унять невольную дрожь. Только с третей попытки мне удалось встать и, шатаясь, дойти до встроенного, незамеченного накануне шкафа, где нашлись футболка, джинсы и спортивная куртка, насквозь пропитанные запахом Анри. Подобная мелкая конфискация брендовых шмоток была своеобразным актом возмездия: что-то мне подсказывало –  моя собственная, основательно потасканная одежда еще со вчерашнего дня, по воле братца, покоится на дне какого-нибудь мусорного контейнера.

Теперь предстояло выбраться из этого птичьего гнезда... Идти через всю необъятную квартиру и иметь возможность нарваться на Влада, с его перекошенной от вины физиономией и проданной за дрянные блага цивилизации совестью, не очень-то хотелось. Посему я приоткрыл оконные жалюзи и взглянул на белый свет с высоты небоскреба. Свет меня обрадовал: был по-осеннему мрачным и ветреным. Разработав немного правую одеревеневшую руку и открыв окно, я, стараясь не смотреть вниз, ухватился за выступающий сверху внушительный фронтон, подтянулся и, с трудом достав до парапета, взобрался на крышу. Оттуда, через неприметную маленькую дверь, попал на верхнюю лестничную площадку дома, а дальше, подобно нормальным людям, спустился на первый этаж с помощью лифта.

Оказавшись на улице, я прищурил глаза, ведь обычно во время дневных прогулок даже в пасмурную погоду был вынужден носить солнцезащитные очки или шлем (если передвигался на мотоцикле). Но теперь ни первого, ни второго, ни даже ключей, от железного коня, стоявшего на стоянке неподалеку, не было. Посему пришлось брести на своих двух через весь Тиргартен, минуя помолодевший Потсдамер-плац, что расцвел там, где два десятилетия назад проходила Берлинская стена, до ощутившего огненное дыхание Второй Мировой седовласого Митте. Этот исторический центр города, несмотря на многочисленные новостройки, был для меня слишком знаком – до тягучей тоски в сердце.

Бывший полудом-полудворец барона Генриха фон Маера, чудом уцелевший в аду войны, сквозь легкую изморось казался призраком в тронутом легким золотом зеленом море. Здание, построенное в стиле барокко конца 18 века, на данный момент представляло собой маловместительную, но довольно престижную гостиницу, номера в которой бронировались за несколько месяцев вперед. На огороженную территорию постороннему попасть было сложно, особенно без документов, но привратник, испугавшись дождя, спрятался в сторожке, а потому худощавого прохожего, тенью мелькнувшего прямо через забор, не заметил...

Отыскав согнутую временем яблоню и небольшую мраморную плиту (спасибо раввину), хранившую наперекор годам имя моей первой любви, я, дрожа далеко не от холодного дождя, сел на мокрый газон и закрыл глаза:

«Помоги мне, мой ангел. Я не знаю, как быть, что думать, на что надеяться. Скажи, как жить, если не видишь радости будущего? Когда оно бесцельной тенью скользит впереди, навевая лишь тоску, хочется отречься от всего, позабыв о долге, вере и здравом смысле... Знаю, ты осудишь подобные мысли, но чувство вечного одиночества незримым камнем давит мне на грудь, заставляя опускаться на самое дно отчаянья. Можно,  конечно, сопротивляться, находя короткое забвение в самообмане разума и плоти, но это все не то... Ведь страсти не могут согреть заледеневшую душу и поднять ввысь бескрылый дух. Верно? Для этого нужно нечто большее... Хотя бы надежда.  Но ее нет!!! Уже давным-давно... О Боже, я так запутался... одурел от боли, жажды и отчаянья! И промерз! До костей! Даже не знаю, что хуже: солнце или этот зверский холод. О, Ева, хорошо, хоть  ты там, где тепло и  цветут цветы…»

***

Анри открыл мне дверь сразу же, после первого звонка, но прежде, чем пропустить внутрь, внимательно изучил мое лицо. Не найдя на нем отпечатка наркотического дурмана, выдохнул и криво оскалился:

– А вот и наш бетмен!

Я оттолкнул его и прошел в квартиру:

– Не смешно.

Сняв мокрую куртку, я посмотрел вначале на правое запястье, истертое браслетом от наручников, потом – в глаза Анри:

– Ключи.

Вместо ответа в мою сторону полетела звенящая связка...

Освободившись от надоедливого куска стали, я подошел к брату вплотную и прошипел:

– Больше никогда! Слышишь меня?! Никогда ты не будешь покушаться на мою свободу!

– Забыл, кто неоднократно спасал твою жизнь? Ты не считаешь?..

– Нет – не считаю, и нет – не забыл. Потому и предупреждаю, а не сразу вгрызаюсь в твою глотку. Запомни братец, если я захочу упиться до смерти – никто меня не остановит! И если даже пожелаю подохнуть от голода или удавиться, или обколоться до чертовых чертей – никто, слышишь, никто не сможет помешать этому! …Кроме меня самого. Поэтому прошу – не лишай единственного, что имею – права выбора.

– Права выбора способа самоубийства? Ты – псих.

– Нет! Права выбора своего пути! И да, ты прав: я – псих!

Глава 13

 

– Так, братцы кролики, и чем вы собираетесь заниматься, пока я в поте лица пополняю семейный капитал? Не хочу, конечно, давить, но бездействие порождает кучу бредовых идей. Иштван, это, по большому счету, относится именно к тебе.

– Не капай на мозги.

– Я не «капаю», а констатирую факт. Та-ак, о чем это я? Ах, да! Предлагаю вам продуктивно расходовать свое время и мое терпение. Ты, Влад, обещал учить немецкий. Верно?

– Угу.

– К тебе будет приходить репетитор. Я уже звонил в агентство –  обещали прислать лучшего. Будешь дерзать немецкий, а заодно – английский и французский.

– Че?!! Я вам не ботаник какой-нибудь, чтобы три языка одновременно! Вы че?!

– Не «чекай». Хочешь жить в этом доме и тягать из холодильника мои запасы – делай то, что велят. Понятно?

– ...

– Я не слышу?

– Да.

– Так, с одним разобрались... Иштван, теперь твоя очередь. Кто ты там у нас по образованию? Философ из тебя, помню, не вышел... Твоя своеобразная медицинская практика со жмуриками также, насколько знаю, не длилась долго. Ах да, всегда хотел тебя спросить, почему тебе вздумалось стать патологоанатомом? Не насмотрелся еще на трупы?

– В том то и дело, что насмотрелся... Захотелось уменьшить собственную печальную статистику

– Согласен, сия профессия полезная, особенно учитывая наш способ жизни, но совершенно неприменимая в семейном бизнесе. Кто ты там у нас еще? Маляр?

– Искусствовед и живописец.

– Еще лучше.

– Журналист.

– Я от тебя в восторге! Прожить на свете почти столетие, и так ничему толковому и не научиться.

– Тебе что, не хватает клерков? Или биржевых маклеров? Могу тебя разочаровать, но у меня гуманитарный склад ума.

– Вот это-то и прискорбно...

– Слушай, не действуй на нервы, а!

– Ладно, молчу-молчу.

Анри развалившись в кресле, задумчиво уставился на черный экран 50-ти дюймового плазменного телевизора, украшавшего стену громадной гостиной в стиле модерн. Влад в это время сидел по-турецки прямо на полу в компании с пакетиком донорской крови в одной руке и смартфоном Анри – в другой. Я же стоял у окна, изучая головокружительный пейзаж и пытаясь не думать о нарастающем чувстве голода.

– Может, присоединишься к Владу и позавтракаешь? У тебя фингалы под глазами от продолжительной диеты.

– Я сам в состоянии себя прокормить.

– Ну, смотри... Прости, но я никак не могу придумать, чем бы тебя этаким занять, дабы не вышло какой беды...

– Не утруждайся. Это моя забота.

– Твоя, говоришь? Ладно, посмотрим... Что же, братцы кролики, потопал я – совещание через час. А вы тут смотрите – не снесите крышу, в прямом и переносном смыслах.

Он рывком поднялся, подошел к мальчишке и протянул руку. Тот скривился, но все же отдал смартфон, так и не закончив уровень новомодной игры.

– Будешь прилежным учеником – через месяц получишь такой же.

– Честно?

– Честно.

– Класс!!!

Когда двери за Анри закрылись, я поинтересовался:

– Как он тебе?

– Ничего.

– А как ты сам?

– Отпадно! Смотри.

Влад отбросил в сторону пустой пакет, поднялся и, не сходя с места, сделал сальто через голову.

– Прикол?

– Не то слово.

– Увидали бы меня пацаны – в осадок выпали.

– В твоем случае выпендриваться не стоит, особенно перед старыми знакомыми – меньше будет ненужных вопросов.

– Анри так же гудит.

– Это у него хорошо получается.

– Точно! Слышь, Иштван…

Наш разговор был прерван звонком консьержа:

– К вам фрейлин. Говорит – из агентства

– Пропустите, пожалуйста.

Обернувшись к Владу, я поспешил его обрадовать:

– Пришла твоя домомучительница.

– Бли-и-ин!

– Мигом убери остатки своего кровавого пиршества и приведи себя в порядок.

– Вот зараза! А что, если?..

– Никаких «если»! Ты сыт – это главное. Я рядом – это тоже немаловажно. Как не крути, а тебе нужно учиться себя контролировать, от этого никуда не денешься.

Застегнув пуговицы на рубашке, я провел ладонью по небритому подбородку, вздохнул и, услышав негромкий стук, пошел открывать дверь. На пороге оказалась умопомрачительная жгучая брюнетка в строгом темно-синем костюме – аккурат под редкостный цвет глаз. Увидев меня, она на мгновение оторопела, но, нужно отдать ей должное, быстро взяла себя в руки.

«Отличная выдержка, красавица!»

Дело в том, что моя самоуверенная привычка считать свою внешность недурственной давно канула в лету, особенно после того, как один урод решил методом своеобразных спа-процедур урезонить мой характер. Хотя подобный воспитательный процесс своих целей так и не достиг, солнечная «живопись» по телу получилась довольно пагубной. Теперь  на мне даже пробы не было где ставить и, ясное дело, такая картинка неподготовленный взор ласкать не могла.

– Добрый день. Анри фон Маер?

– Нет. Просто временная нянька вашего будущего воспитанника. Проходите, фрейлин – мальчик в гостиной.

Девушка, вздернув подбородок, прошествовала в холл, но потом извечная дилемма «влево или вправо» заставила ее застыть в нерешительности.

– Направо, фрейлин…

– Мишель.

– Очень приятно. Иштван. Вы имеете французские корни?

–Да, моя мать действительно, родом из Франции.

– А отец – из Англии. А до вашего рождения, должно быть, бредил сыном.

– Д-да... Как вы узнали?

– Ваше имя красноречиво говорит о многом, да и произношение...

– Ах, ну да... Мой папа работал в британском посольстве... Хотя наша семья вечность тому назад переехала из Лондона в Берлин, но я все равно не могу отделаться от легкого акцента.

– Могу вас успокоить – эта затея безрезультатна.

– Вы тоже владеете иностранными языками?

– Немного. Ну, вот мы и пришли. Влад, познакомься, фрейлин Мишель.

– Здрасте.

– Здравствуй... А?..

– Это ничего. Вы еще его дворового сленга не слышали.

– Да?.. Понятно... Это будет сложнее, чем я предполагала.

– Ничего, справитесь. Позвольте спросить, давно вы увлечены славянской филологией?

– Университет. Спецкурс. Он был необязателен, но все же...

– Знаете, Мишель, почему-то мне кажется, что вы понравитесь Анри.

– Отчего же?

– Он такой же трудоголик... Хорошо, не буду вас больше задерживать. Но, с позволения, останусь в комнате – мальчик иногда бывает вздорным.

– Как хотите. Итак, Владислав...

Занятие продолжалось два часа. Влад, вначале напряженный и зажатый, под конец урока даже залился легким румянцем, старательно повторяя следом за Мишель непривычные для себя звуки и слова. Просто поразительно, что делает с мужчинами любого возраста женская красота.

– Я приду завтра в то же время. Будем заниматься три часа с небольшим перерывом. А ты, Владислав, вечером повтори то, что мы выучили. Договорились?

– А то!

– Будем вас ждать, фрейлин. Всего хорошего.

Закрыв за девушкой дверь, я обернулся к мальчишке, что тоже ринулся ее провожать и подмигнул:

– Как тебе уроки?

– Полный отпад!

– И учительница ничего...

– Бомба!

– Ага, только слюни подбери и в следующий раз не разевай слишком широко пасть – а то Мишель узреет клыки, и тогда у тебя будет только два пути.

– Какие?

– Убить ее... или жениться. В отдаленном будущем, конечно.

Глава 14

 

После обеда вновь зарядил дождь, и я, оставив Влада наедине с его стереосистемой, отправился на поиски работы, ведь нравоучения Анри уже успели мне порядком опротиветь, да и скука – палка с двумя концами, будила в глубине души то, что не следовало. Говоря по совести, можно было бы вернуться к журналистике, но это занятие требовало полного «включения» мозгов, а мне сейчас хотелось только одного – забыться.

Конечным пунктом моих блужданий оказались двери одного ночного клуба. На них висела небольшая табличка с перечнем свободных вакансий, среди которых каким-то образом затесался гитарист. По воле случая, мне когда-то пришлось работать над музыкальной колонкой в одном мужском английском журнале, и временная прихоть заставила взять в руки сперва акустическую, а после – электрогитару. Вскоре блажь миновала, инструменты почили в ломбарде, а легкие мозоли на пальцах левой руки от струн сошли, как и не бывало, но память – цепкая штука, годами хранила трепетную податливость фигурного корпуса с разноголосой душой, отчего-то будившей в моем сердце больше грусти, чем радости. Поддавшись ностальгии по чувственному инструменту и одновременно вспомнив Влада, тащившегося от гитарных звенящих сольных  пассажей, я усмехнулся и толкнул незапертую входную дверь.

Помещение сего заведения было укрыто мраком, но мне, прекрасно видящему в темноте, это было только на руку. Благополучно разминувшись с дремавшем в углу охранником, я прошел длинным коридором и оказался посреди просторного зала. Прямо по курсу, возвышаясь над столиками для посетителей, находилась двухъярусная сцена, которую весьма живописно венчало несколько хромированных шестов, намекавших на разноплановое и пикантное предназначение этой части интерьера.

«Странно, и на кой им потребовался гитарист? Живой аккомпанемент стриптиза – это что-то новенькое. Что ж... хоть будет на что посмотреть – и на том спасибо».

Напротив сцены за пустой стойкой бара стоял молодой парень, который с остервенением поочередно тер стаканы для коктейлей. Увидев меня, он хлопнул от неожиданности глазами и праведно возроптал:

– И куда только Фриц смотрит? Ну, я ему устрою! Совершенно посторонние люди шатаются по клубу, когда до открытия осталась еще уйма времени! Эй, уважаемый, как вы сюда попали, а главное – зачем?

«Похоже, взаимоотношение «охрана – бармен» – это универсальная константа подобных заведений во всех странах... по крайней мере тех, где мне доводилось побывать».

– Я насчет работы. Вакансия гитариста еще свободна?

– Да, вроде... Хотя подождите...

Он поднял телефонную трубку и нажал несколько цифр внутренней связи:

– Арнольд, здесь мужчина пришел – про место спрашивает... Проводить? Сами спуститесь? Хорошо...

Закончив разговор, он кивнул мне на высокий барный стул и опять принялся за свои стаканы. Через пару минут по винтовой лестнице, что вела на второй этаж, спустился низенький толстячек с лысеющей макушкой и донельзя довольной физиономией. Узнав, о чем речь, он с энтузиазмом взмахнул руками:

– Вы необычайно вовремя! Именно на сегодня назначено прослушивание! Сколько уже? Три? Примерно через час все и начнется!

– Прослушивание?

– Конечно! Вы у нас пятый кандидат на эту должность. Но решаю все не я. И даже не Фридрих – хозяин «Шарлотты». Все решает она!

– Кто «она»?

– Шарлотта – жена Фридриха. Она певица! Огромнейший талант! Ради нее все это и затеялось!

«Понятно... Богатенькой дамочке понравился вкус сцены. Ха! Весело будет – лишь бы не долго...»

– А где ваш инструмент?

Этот вопрос стал для меня неожиданностью.

– Я думал, вы ищите гитариста, а не гитару.

– Конечно, но... Как же вы будете играть?

На дурацкий вопрос нашелся не менее идиотский ответ:

– Руками.

Коротышка явно приуныл:

– Нет, это совершенно не годится! Хотя... У Эльвиры – этой новенькой куклы, кажется, была в гримерке какая-то гитара... Верно, Ганс?

– Точно! На стене висит, пылью покрывается. Я у нее спрашивал: «Зачем тебе такая бандура?», – а она мне: «Это –  память». Странная девка.

– Она уже пришла?

– Вроде. Эльвира раньше других приходит, чтобы поработать над новым номером.

– Вот и чудненько! Сейчас все улажу!

Администратор опять озарился улыбкой, вскочил на свои короткие ножки и укатил восвояси.

Ганс сочувственно посмотрел на меня и молча налил бокал пива:

– За счет заведения.

– Спасибо, не нужно.

– Что, вообще не употребляете спиртного?

– Употребляю, но в лечебных целях и после работы.

– Как это?

– Лечусь от тоски до полной отключки мозгов.

– А-а-а, ясно... По крупному, значит принимаете? Это кривая дорожка, скажу я вам.

– Ничего, не заблужусь.

– Хм-м, а я вот люблю себя просто побаловать мелкими радостями… но, учтите, без фанатизма!

Бармен ухмыльнулся и сам залпом осушил прозрачный сосуд. Едва он успел проделать эту манипуляцию, как металлическая лестница опять задребезжала под весом Арнольда, который поспешно тянул конфискованный у неизвестной Эльвиры струнный инструмент.

– Вот! Нашел! 

Моему взору предстала электроакустическая гитара медово-красного цвета с черной окантовкой и абстрактным орнаментом вблизи катавея.

– Годится?

– Более, чем. Спасибо.

– Это вы не мне говорите, а девице, у которой я эту красавицу буквально силой выдрал. Она, кстати, обещала, что если с ней что случится – голову и мне и вам оторвет. Замете мою тактичность: под словом «голова» подразумевалась несколько иная часть тела.

Со стороны стойки послышалось слабое бульканье, подозрительно похожее на смех.

– Обязательно учту этот немаловажный факт.

Едва ли уловив мой сарказм, администратор крякнул и кивнул на столик в углу зала:

– Посидите пока здесь. А я вас покину – дела, знаете ли...

Наконец меня оставили в покое. Я смог оглядеться вокруг и, что немаловажно, рассмотреть гитару. От нее пахло деревом, табачным дымом и женскими духами с легкими мускусными нотками... Струны звенели вразнобой, в предусилителе отсутствовали батарейки – и то, и другое были явными признаками забвения... Нижняя дека имела небольшую трещинку – значит, гитару хранили как и где придется... Но довольно затертый гриф на ладах свидетельствовал о том, что было время, когда ее часто и требовательно обнимали, заставляя петь...

Увлекшись настройкой инструмента, имеющего приятный насыщенный звук и без использования электронных элементов, я полностью отключился от действительности и потерял счет времени. Впрочем, ненадолго...

– Нравится?

Мой взгляд зацепился за симпатичную блондинку в облегающем спортивном костюме. Судя по запаху, это была хозяйка шестиструнной. Судя по телосложению и пластике – танцовщица.

– Мне ваши наставления передали дословно. Будьте уверены – гитара в надежных руках.

Девушка на мгновение оторопела:

– Откуда вы узнали, что она моя? Мы же с вами незнакомы...

– Ну, почему же? Вот мне известно, что вас  зовут Эльвира. Дело осталось за малым – представиться самому. Иштван.

Она  тряхнула тяжелыми локонами и улыбнулась:

– Вы странный, но... ладно! Пожалуй, я вам ее доверю. Надеюсь – не пожалею впоследствии.

Я ласково провел ладонью по изгибу полированной поверхности инструмента и слегка улыбнулся в ответ:

– Надежда – это одна из немногих вещей, что облегчает нам жизнь. Но она так хрупка и обманчива... Верно?

Нахмурившись, Эльвира повела плечами, недовольная патетическим поворотом  темы разговора.

– Что-то типа того... Вы это... поаккуратнее с ней. Договор?

– Хорошо.

Получив вразумительный ответ, она успокоилась и занялась репетицией под тихую мелодию, которая после определенного знака в сторону кабинки звукооператора, полилась из динамиков. Очень скоро пришлось признать немаловажный факт: плавные упражнения девушки возле пилона отвлекали намного больше, чем ее болтовня. Хотя... была бы печаль! Оставалось надеяться, что в будущем подобные выступления не будут непосредственно пересекаться с моими, иначе я, безбожно путая ноты и аккорды, испорчу все пение местной «примадонны». Это, конечно, если меня не выставят сегодня за дверь в числе прочих отвергнутых соискателей на столь «заманчивую» должность.

Через полчаса начали подтягиваться и вышеупомянутые кандидаты: два желторотых патлатых юнца, слегка полноватый парень в дико-оранжевом свите под горло и довольно экзотический тип неопределенного возраста, изукрашенный татуировками с ног до головы, как папуас из Новой Гвинеи. Хотя, как раз последний и оказался профессиональным музыкантом, виртуозно исполняющим сложные композиции без малейшего напряжения. После его показательного выступления остальным осталось только нервно курить в углу.

– А чем вы нас порадуете?

Миниатюрная женщина с пепельными волосами до плеч, далеко не юная, но безукоризненно ухоженная, изогнула тонкие губы в надменной улыбке. Она, до этого словно фарфоровая статуэтка неподвижно застывшая к кресле, наконец-то встала и подошла к бару, кивнув услужливому Гансу. Отпив немного из мгновенно протянутого им тонкого бокала, хозяйка клуба вопросительно изогнула бровь в ответ на мое равнодушное молчание:

– Позвольте спросить, как долго мы будем ждать вашего вдохновения?

Придушив в груди волну раздражения и обхватив пальцами тонкий гриф, я начал перебирать аккорды вступления глубокой надрывной мелодии, что временами то взлетала в заоблачную высь, то срывалась в бездонную пропасть. Она зародилась вночи, когда, мчась темной тенью по пустому шоссе, я в реве мотора «Харлея» улавливал тоскливый крик, что застрял в моем горле, подобно вою дикого зверя...

Я – безумец, тьмы дитя

Яд любви испил до дна!

Светлый ангел во плоти,

Сердце вырви из груди!

Чтоб не думать, не страдать,

Встречи жгучей не искать,

Чтоб тебя забыть навек

В пламени багряных рек!

Проклятого не люби,

Отвернись и не зови,

Отрекись и позабудь

Наш нелегкий путь!

Я один и ты одна,

Между нами тишина,

Между нами жар огня,

Что зовет меня.

Горечь слез, как плеть, резка,

И моей души струна

Раскалилась добела,

Что в аду земля!

Некому грехи простить,

Обречен я их нести

Сквозь года и жизни прах

На своих плечах!

Проклиная – не люби!

Прогоняя – не зови!

Отрекаясь – позабудь

В преисподню путь!

Там нет места для тебя,

Там глухая тишина,

Пустота да жар огня,

Что сожрет меня.

Когда струны стихли, в зале на мгновение воцарила полная тишина. Первой отозвалась Шарлотта:

– Что это было?

«Ну вот, приехали!»

Не дождавшись ответа, она решила изменить тактику:

– Где вы раньше выступали?

– Нигде. Музыка – это хобби, но никак не моя профессия.

– Странно... У вас чистый проникновенный баритон. Ни одной фальшивой ноты. Пусть я и слова не поняла из вашей тарабарщины, сознаюсь – впечатлили. Теперь признавайтесь: кто же автор и о чем песня.

– Произведение мое... Оно на русском, а о чем – к делу не относится.

– Это с какой стороны посмотреть. Впрочем, вы, видимо, не слишком нуждаетесь в работе, раз не пылаете особым энтузиазмом и плохо идете на контакт.

«Ошибаешься, милая! За последнее время я побил собственный рекорд по общительности».

Устав от всего этого балагана, я поднялся со стула, на котором бесцельно просидел последние полтора часа и молча подошел к сцене, верхняя площадка которой доходила мне до середины груди.

– Похоже, пора возвратить шестиструнную певунью ее очаровательной хозяйке.

Смущенная Эльвира, давно позабывшая о своих упражнениях, сочувственно улыбнулась и, взяв из моих рук гитару, тихо прошептала:

– Мне очень понравилось, как вы пели… и играли. Шарлотта – просто набитая дура.

– Мне тоже очень понравилось, как вы танцевали. А фрау вовсе не дура, а обыкновенная манипуляторша.

Словно подтверждая это, та сдержано, но со сталью в голосе, обратилась к моей спине.

– Я сказала, что у вас проблемы с общением, а не с вокалом и техникой игры. Так что не спешите пока нас покидать. И вас тоже, мистер Браун, я попрошу остаться. Остальным – спасибо за потраченное время.

Когда три молодых дарования, свесив головы, покинули клуб, мне и поклоннику татуировок осталось лишь вопросительно посмотрели на свою потенциальную работодательницу.

– Я возьму вас двоих на испытательный срок. Через месяц будет ясно, кого оставить, а кому указать на дверь. Вы оба талантливы и… колоритны, но этого мало. Нужно еще «спеться» с нашим клавишником, которого вы увидите чуть позже: бедняга сломал руку и сможет начать работу только через неделю. Также вам необходимо придерживаться графика внутреннего распорядка и неукоснительно следовать правилам, а это: не являться на работу в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, не приставать к танцовщицам и официанткам, быть вежливыми с клиентами и, самое главное – слушаться меня. Я ясно выражаюсь?

«Лично мне ясно только то, что вы, фрау, если не прекратите строить из себя стерву, в ближайшем будущем можете напороться на мои клыки... И это будет не острая жизненная необходимость, а вполне осознанный холоднокровный шаг взбешенного вампира».

Франц Браун, в отличие от меня, был полностью удовлетворен финалом прослушивания. Гитарист со знанием дела потягивал предложенное Гансом пиво и довольно откровенно разглядывал точеную фигурку новоиспеченной строгой начальницы.

«Ну, что же, как говорится – Бог в помощь! А мне пора развеяться– нынче нервы ни к черту...»

 

Глава 15

 

Начинать свою музыкальную карьеру я должен был уже сегодняшним вечером. Сказал бы кто такое мне пару недель назад – рассмешил бы до слез.

Вернувшись домой только ради того, чтобы переодеться, я не смог разминуться с Анри, а потому довелось выслушать весь арсенал его нравоучений по поводу своего нового занятия.

– Ты, я вижу, на старости лет решил податься в фигляры? Достойное времяпрепровождение для выпускника Парижской академии искусств.

– Ничего, бывало и похуже.

– Даже не сомневаюсь. Знаешь, меня немного волнует твоя склонность к похождениям по злачным местам. Ночной клуб – клиническая смерть – опять ночной клуб... Улавливаешь плачевную последовательность?

– Я взрослый мальчик, как-нибудь управлюсь сам.

– Пока что ты преуспел только в одном: доводить себя до финиша, а других доставать до печенки! Проклятье! Ну почему с тобой так тяжело? Почему ты вечно делаешь все вопреки здравому смыслу?

– Не вопрошай у больного здоровья.

Анри вздохнул и устало прикрыл глаза:

– А-а-а, делай, что хочешь! Только, маленькая просьба: когда в следующий раз накачаешься до полусмерти, не разгуливай больше по квартире полуголый – ты в своих шрамах страшен, как смертный грех, и, в конце концов, это просто дикость... К тому же ты едва не предстал перед Всевышним в подобном виде – дивное завершение бездарной жизни. Не находишь?

– Прости, что тогда, после Гамбурга, травмировал твой тонкий эстетический вкус: мне тогда было на него абсолютно начхать. А что касается Всевышнего, то боюсь, он не пожелает меня видеть ни в каком виде.

–Твоя склонность к драматизму просто не имеет границ! Ладно, давай, вали в свой проклятый кабак и заканчивай то, что начал – мешать этому сверхзвуковому падению я больше не намерен.

Что я мог ему ответить? Что он, как всегда, абсолютно прав? Обойдется!

Единственный, кто был в восторге от моих успехов на музыкальном поприще – это Влад. Правда, когда мальчишка понял, что таскать его в клуб следом за собой я вовсе не намерен, то тоже основательно скис.

«Всем не угодишь! Хотя... похоже, я нынче не угодил никому».

Оставив Анри и Влада в препаршивом расположении духа, я оседлал свой «Харлей» и рванул не так от их уныния, как от своих слабых отголосков совести, в направлении злосчастной «Шарлотты». К этому времени вечерние сумерки уже сковали улицы города, но их многообещающие тени были рассеяны огнями разноцветных неоновых реклам.

«Время поджимает, ни одной надежды на результативную охоту, а в перспективе – полночи разносторонних недосягаемых соблазнов... Разве не весело? Просто мечта мазохиста, а не работа, чтоб ее!..»

Но на деле все оказалось не так уж плохо, главным образом благодаря перебравшему юнцу, что забрел в хмельном дурмане на задний двор клуба как раз в ту минуту, когда я ставил там свой пылающий жаром двухколесный аппарат...

Бродя после по полутемному коридору, я неожиданно столкнулся с Эльвирой, которая подозрительно напоминала древнегреческую богиню в своем полупрозрачном длинном одеянии с маленькой тиарой на голове в обрамлении слегка присобранных волос.

«Черт! Ну не могло меня так развести от нескольких глотков, чтобы начались галлюцинации!»

– Ах, вот вы где! Опаздываете, а у нас это жуть, как не любят! Немедленно бросайте свои вещи у меня в гримерке... Как же вам объяснить?  Это та, что за третьей дверью направо. На втором этаже. Ясно?  Гитара висит на стене – увидите сразу. Сама не провожу – сейчас выход, но если заблудитесь, спросите у девчонок. Да, у вас на щеке что-то... темно − не пойму... Посмотрите в зеркало – оно у меня большущее.

– Можно вопрос?

– Смотря какой.

– Почему вы так странно нарядились?

Она засмеялась без особого веселья:

– Это мой сценический образ... Здесь у нас все на высшем уровне – прочувствуете это скоро сами на собственной шкуре. Ладно, пока...

И без ее слов, я уже смутно понял, что «попал» по полной...  Идиотская программа, построенная на легком  стриптизе, вперемешку с музыкальными композициями, что исполнялись «вживую», была рассчитана на «толстосумов», желающих приятно отдохнуть. Сказать, что это немного напрягало, было бы враньем. Меня это просто бесило!

Когда ведение исчезло, я вытер на щеке предательскую каплю крови, вздохнул и, ведомый легким шлейфом мускусных духов, направился вначале через полупустой зал, потом по лестнице – на второй этаж. Пока шел, легкие соблазнительные нимфы то и дело проносились мимо, навевая ощущение нереальности происходящего. Но их комментарии относительно моей скромной персоны, брошенные едва уловимым шепотом за спиной и тонувшие в плавной музыке, лившейся снизу, быстро вернули слегка опьяненное сознание в прозаическую действительность.

– Кто это?

– Не знаешь? Это гитарист новый, талантливый – жуть. Даже нашу зазнобу пронял.

– Еще вопрос, кто ее «пронял»! Слышала, она обещала Арнольду «поставить выскочку на место».

– У-у-у,  влип парень по-крупному!

– Да что ему наша Шарлотта! Ты лицо его видела? Шрам на шраме! И выражение такое… странное. Может, маньяк какой?

– Да у тебя каждый второй маньяк, нервная ты наша! А шрамы, между прочим, мужчин украшают.

– Может, и украшают, но не в таком же количестве! Хотя, сложен он и впрямь ничего...

– Ха! Даже очень и очень ничего!

«Ох, женщины! И почему очень часто ваша красота обратно пропорциональна рассудительности?»

Малюсенькая гримерка была не заперта, да и уносить из нее было нечего, разве кучу разномастной косметики или весьма пикантные детали дамского туалета. Полированная поверхность гитары слабо отбивала свет, падавший из коридора через полуоткрытые двери. Подхватив инструмент, я, по недавнему совету Эльвиры, оставил свои вещи в этой коморке и направился на поиски администратора. Но юркий коротышка нашел меня быстрее, чем я его:

– А вот и вы! Почему такой мрачный? Черный вам немного не к лицу.

– Боюсь, мне мало что к лицу.

– Хм-м-м, а мне по душе ваше чувство юмора! Ладно, план такой: вы сегодня выступаете сольно – Шарлотта неожиданно… гм-м. В общем, она немного занята, а зрители привыкли к разнообразию. Все что угодно на ваше усмотрение, но без экстрима. Заодно покажите себя во всей красе – редкостная возможность для начинающего музыканта.

– А как же Браун?

– Кто? А, Франц… тоже... В общем, он выходит завтра. Согласитесь, меньше будете пересекаться – меньше вероятности, что между вами возникнет конфликт на фоне конкуренции.

«Было бы из-за чего конкурировать, а тем более – конфликтовать».

Арнольд, бормоча свои речи, незаметно оттеснил меня к лестнице, но уже другой – не той, которая вела в зал.

– Сейчас спуститесь за кулисы. Когда Эльвира закончит выступление, настанет ваш черед. Микрофон стоит справа в углу –  звукооператор настроил заранее, потому можете смело тащить его на середину сцены. Ах, да! Если вздумаете петь, прошу – на немецком. Исполняете три композиции и закругляетесь… пока, микрофон возвращаете на место – девочкам он без надобности. Такое ощущение, что я что-то забыл...

– Вообще-то неплохо было бы гитару к «усилку» подключить.

– Вот, зараза! Точно! И о чем это Оливер думал? Я ж его спрашивал: «Все готово?» А он утвердительно мычал в ответ и даже глазом не моргнул, зараза! Ладно, пошли вниз, к нему – пускай что хочет, то и делает, иначе...

Звукооператор, нужно отдать ему должное, стойко вынес нападки рассвирепевшего Арнольда. Проделав все необходимые манипуляции за пять минут, он заговорщицки подмигнул и, сквозь шум стоявшей поблизости колонки, прокричал мне на самое ухо:

– Отрегулировать звук до выступления нет никакой возможности. Но это не беда: догоним по ходу. Клиентура переживет – и не такое слыхала! Главное – не подавать виду, если что не так... Нервничаете?

– Не особо.

– Правильно! Может медиатор дать?

– Нет. Люблю чувствовать струны.

– А пальцев не жаль? На гитаре ведь метал.

– Ничего, переживу.

– Ну, смотрите...

« Да-а-а... смотреть тут, действительно, есть на что!»

Глава 16

 

Я далеко не моралист. Но отлично осознаю грань между светом и тенью, добродетелью и пороком... В той тонкой полосе, что разделяет несопоставимое, заключена вся моя жизнь канатоходца: и падать неохота, и взлететь невозможно. А идти по натянутой струне чертовски трудно. Хотя принять, что иного, да и обратного пути нет – еще труднее...

Многие могут смело утверждать, что стриптиз – это искусство. Я же скажу, что это – то же балансирование на грани: с одной стороны – ода совершенству, с другой – банальная похоть... А венец всему – звонкая монета за проданную душу, которая свято уверена в возможности расторжения сделки.

«Ха! Глупая-преглупая душа... Как же ты наивна!»

Покинув звукооператора в компании гудящей аппаратуры и ожидая за кулисами своей очереди, мне довелось наблюдать за финальной частью выступления Эльвиры, которая была, без спору, восхитительна. Но, наслаждаясь соблазнительными переливами танца, я испытывал легкую горечь за самозабвенную весталку, добровольно сложившую на алтарь ложных богов тайный свет своих чистых глаз. Скоро, очень скоро свет иссякнет, и что тогда? Она не знает... а я знаю: тогда придет пустота. И заполнять ее придется чем попало...

Наконец музыка стихла. Девушка подхватила свои сброшенные покровы и покинула сцену. Разминуться со мной ей не было никакой возможности, да и времени, чтобы полностью одеться, тоже.

– Ой... вы… вы уже тут?

Мгновенная пунцовая краска на ее щеках заставила меня слабо улыбнуться:

– Уже нет.

Шаг – и ее запоздалое смущение позади. Еще шаг – и я на ярко освещенной сцене, а впереди – шумный сумрак зала, где каждому наплевать на чужой счет, уплаченный за подобные развлечения.

Прихватив по дороге стойку вместе с микрофоном, я неспешно установил ее на нужном месте, перекинул ремешок гитары через плечо и ударил по струнам.

«Как там Анри меня нарек? «Фигляр»? Интересно, а что бы сказал барон, увидав своего вздорного отпрыска в подобной  роли? Хотя... емкие выражения – не его стиль, а вот презренное молчание – это самое оно...»

Удивительно, но легкая горечь тоски, скользившая в каждом мелодичном переборе или оборванном аккорде, пришлась по нраву публике. Арнольд, довольный произведенным эффектом, еще три раза отправлял меня на сцену в этот вечер, словно проверяя на выдержку. Откуда ему было знать, что верная рука и цепкая память вампира позволяли вещи куда более сложные, чем неотрепетированные выступления перед неискушенными завсегдатаями столь второстепенной забегаловки?

Лишь глубокой ночью мне удалось вырваться из «Шарлотты». Возвращаться сюда в следующий раз не шибко-то и хотелось. Правда, и выбора особого у меня не было: я окончательно и прочно сидел «на мели», а вопрошание подачек у Анри или опустошение карманов случайных жертв ночной охоты, представлялись для меня еще менее заманчивыми занятиями.

Встав на следующее утро немногим позднее обычного, я был в скверном расположении духа, уже подсознательно готовясь к очередной стычке с братцем. Но тот утратил всякий интерес к моей скромной персоне, поскольку заранее все свое внимание успел сконцентрировать на прекрасной синеглазой Мишель, восседавшей на диванчике в гостиной. Девушка, пришедшая чуток раньше назначенного времени видимо лишь за тем, чтобы пообщаться с неуловимым работодателем, при моем появлении немного вздрогнула. Впрочем, я бы не ставил ей это в вину, ведь опять был небрит, помят после тяжелого беспокойного сна и слегка одурманен настойчивым желанием привычно напиться до одури, наперекор собственному стремлению завязать со столь низменной наклонностью.

– Здравствуйте, фрейлин. Извините, что помешал.

Анри насмешливо изогнул губы.

– Боюсь, Иштван, что ты не так помешал, как напугал нашу гостью своим неповторимым видом.

«И почему  я хочу тебя временами придушить?!»

– Твоя тактичность, Анри, как всегда потрясающа. Мишель, как умная женщина, должна это оценить по достоинству. Верно?

Девушка слегка улыбнулась, зато братца перекосило от бешенства. Я же, отвесив старомодный поклон, оставил сию парочку опять наедине и поплелся искать Влада.

Мальчик сидел на кухне за пустым обеденным столом и со скукой во взгляде взирал на учебник под многообещающим названием «Грамматика немецкого языка».

– Внушительное издание. А главное – увесистое. Мишель принесла?

Он поглядел на меня исподлобья и изрек:

– Угу.

– Сочувствую.

– Мне одного сочувствия мало... Как представлю, сколько нужно вызубрить – голова пухнет.

– Ничего, народная мудрость гласит: век живи – век учись. А у нас жизнь ох, какая длинная.

– Вот это, как раз-то и стремно... Это ж нужно было стать вампиром только ради того, чтобы рехнуться от долбанутого книжного занудства! Слышь, Иштван, давай сегодня мотнемся по городу, а то у меня уже сил нет сидеть под замком. Зеком себя чувствую!

– Всем бы зекам да такую vip-зону! Очередь бы стояла.

− Ха! Это − да! Так как, движемся или нет?

− Движемся, только вечером. Сейчас нелетная погода – солнце выглянуло.

– Вот, скука-то! А как  же твоя улетная работа?

– У меня плавающий график: сегодня я вольный, как ветер.

– Класс! Одно удовольствие и бабки в нагрузку. Мне бы так...

– Ладно, хватит трепаться. Топай в гостиную, а то Анри, не дай Бог, слопает твою учительницу – уж больно плотоядно он на нее смотрит.

– Так она тоже лыбится ему на все тридцать два! Небось, и сама не прочь стать завтраком!

– Неужели это ревность?

– Еще чего!!! Очень надо!

– Ну, смотри... После занятий с Синеглазкой маршируй в спортзал: тебе позарез необходимы физические нагрузки. Не кривись! Твоя фаза роста сейчас будет проходить довольно быстро. Упустишь время – и до конца веков останешься костлявым недоразумением.

Глава 17

 

Так прошло несколько недель. Немного однообразных, временами сложных, почти трезвых недель, наиболее нормальных за последние полгода моей жизни – по крайней мере, мне так тогда казалось. Обыкновенная житейская суета, заставлявшая своим темпом вырваться из омута воспоминаний о былом, неожиданно принесла временный покой в мою покореженную душу. Все стало привычным: и работа в клубе, и сарказм Анри, и бесконечные расспросы Влада, и наши с ним спарринги в небольшом спортзале, и шатания по ночному Берлину...

Необходимость научить мальчишку охотиться, заставляла меня брать его с собой, но страх повторения кровавой сцены в гараже, останавливал в самый ответственный момент. Лишь точно прокусив несчастной жертве вену, я позволял Владу утолить жажду, испытывая при этом липкое чувство вины, не заглушенное, как обычно, теплым живительным потоком крови.

Наконец, после долгих раздумий и жесткого спора с Анри, я подставил мальчику собственную шею, приведя аргументом тот факт, что тренироваться лучше на том, кто не испустит дух от одного неосторожного движения острых клыков. И хотя Влад некоторое время сопротивлялся на словах, но жадный огонь в его глазах не мог обмануть никого: точь-в-точь такое пламя вспыхивало во взгляде брата, когда он, позабыв о здравом смысле, улавливал в моих жилах аромат крови барона.

Что тут скажешь... Дикость? Да... Диагноз? Быть может... Но покажите мне того лекаря, который осмелился бы его поставить! Просто наука (а в нашем случае – учеба) настойчиво требовала жертв, и от этого было не уйти.

На фоне подобных «боевых» учений неудачная идея Влада повторить мой акробатический маневр на фронтоне за окном, казалась просто детской забавой. Хорошо, хоть я был неподалеку и сумел втащить своего последователя обратно в комнату прежде, чем он сорвался вниз. Позднее юнца едва не поймали при попытке стащить пиво и сигареты из минимаркета, куда он забежал, якобы для покупки шипучки. Нужно отметить, что последовавшая за сиим криминальным эпизодом поучительная мораль о вреде алкоголя и курения звучала из моих уст довольно дико. Я понимал это, Влад также не был дураком, но педагогика – страшная сила. Особенно, утяжеленная чувством ответственности.

Филологические же достижения мальчишки – это вообще отдельный разговор... Плачевный. Мишель имела воистину ангельское терпение, ведь будь я на ее месте – не сносить лентяю б головы. Сколько платил Анри нашему очаровательному репетитору – не знаю, но суму стоило удвоить только за ее настойчивость и самоконтроль.

В отличие от вышеупомянутых уроков, тренировочные заезды Влада на моем мотоцикле или внедорожнике братца происходили на «ура», правда, не без последствий. Вывихнутая рука, выбитая коленка, покореженное крыло автомобиля... Хорошо, хоть у вампиров все зарастает быстро, а «Харлей» и не такое видывал, хотя… про новенький блестящий «BMW» подобное сказать было трудно...

Короче, время мы проводили продуктивно и «весело». Вот только у ранее невозмутимого Анри стало иногда дергаться левое веко.

В клубе также скучать не приходилось. Мало того, что, испытав меня «на прочность» в первый же вечер, Шарлотта поставила себе за цель найти мою слабину, так еще и явившийся через неделю синтезаторный «гений», свято веривший в свою непогрешимость, заставлял нас с Францем на редких общих репетициях безбожно переделывать свои партии. Я реагировал на всю эту ерунду пофигистически равнодушно. Браун же рвал и метал. Но подобные бури в стакане воды ему в укор никто не ставил, скорее всего потому, что от гитариста за милю несло духами Шарлотты.

Хозяин же сего увеселительного заведения длительное время оставался для меня загадкой: то ли он вообще не интересовался делами клуба, то ли полностью доверял своей неверной и властной жене. Когда же Фридрих Гандейберг наконец-то почтил нас своим присутствием, кое-что стало проясняться: дряхлый калека, что с трудом передвигался на инвалидной коляске, был просто вынужден становиться слепцом относительно всего, что творилось в «Шарлотте»: меньше знаешь – лучше спишь, особенно если сам не в состоянии что-либо предпринять. Правда, умные глаза, мрачно взиравшие из под седых бровей, не могли не натолкнуть на одну мыслишку: с этим старцем вовсе не помешает держать ухо востро...

Впрочем, несмотря на свою добровольную отрешенность, Фридрих несколько раз все же присутствовал на репетициях, взирая на нас с Францем, словно на редкостных зверушек. Он обычно не вмешивался, но, когда после истечения испытательного срока возник вопрос о выборе более достойного кандидата, старик неожиданно встал на мою сторону. Шарлотта, побушевав немного, смирилась, и в распоряжении клуба остались два гитариста с урезанным жалованием.

Пытаясь найти выгоду даже в столь двойственном и экономически невыгодном положении, Франц в узком кругу стал довольно ясно намекать, что, для создания простенькой рок-группы, нам не достает лишь ударника: «А уж тогда...» Складывалось впечатление, что блюз, джаз и Шарлотту – все скопом, он бы с радостью обменял на тяжелый рок, которому был предан и телом, и душой. Растеряв прежнюю команду в неравном бою с зеленым змеем, героином и манией величия, Франц, впрочем, не сомневался в завтрашнем дне. Такой энтузиазм казался мне немного наивным, но я молчал, предоставляя Брауну возможность мечтать, петушиться и ловит кайф от собственной значимости. К тому же терпеть его восторженное общество приходилось редко: меня чем дальше, тем чаще ставили выступать сольно, видимо, пытаясь таким образом разнообразить небогатый репертуар нашей примадонны.

Однажды перед выходом, когда между мной и сценой остались только кулисы и десять минут времени, рядом заскрипели колеса коляски, и тихий с хрипотцой голос поинтересовался:

– Как вам у нас, Иштван, работается?

– Нормально.

– Простите за назойливость, но ваше имя – Иштван Маер... Знавал я одного человека... Давно это было.

«Ох, Анри, и на кой ты оформил новый паспорт на мое настоящее имя? Неужели мало в мире Вольфов, Фишеров или Беккеров?»

– Жизнь любит совпадения.

Ответом мне был тяжелый смешок:

– В этом случае вряд ли. Вы слишком похожи. Тот же рост, поворот головы, разлет бровей, манера двигаться. Только вот беда – более сорока лет разницы... Знаком ли вам ваш тезка –  приемный сын барона Генриха фон Маера? Мы были дружны в студенческие годы, но потом судьба и время  разбросали нас по жизни. А жаль...

«Только не это!!!»

Для меня весь  мир в считанные секунды сконцентрировался в солнечном сплетении, и кровь застучала в висках затяжной болью:

– Он умер... Пятнадцать лет тому назад.

– Умер? Прискорбно... Что ж, все мы там будем. Он приходился вам близкой родней?

Отнекиваться было бессмысленно.

– Да.

– Интересная получается история... Значит, сын?

– …Да.

Я не соврал, а Фридрих все понял по-своему. Он крепко пожал мою руку и укатил восвояси с твердой уверенностью, что разговаривал с сыном своего старого приятеля. Должно быть, он не знал прискорбный факт: у того и в помине не было детей. Такая беда часто происходила с отпрысками проклятых, коих миновало перерождение. По словам Анри, это провоцировалось каким-то генетическим сбоем...

Чего мне стоило выступление в тот вечер – одному небу известно.

Глава 18

 

– Иштван, можно вас на минутку? У меня здесь молния сзади заела – не могу дотянуться, а через пять минут выход. Поможете?

Белокожая голубоглазая Габриель была не единственная из девушек, которая просила о столь деликатных вещах. Порой у меня складывалось впечатление, что я стал призом в их женских играх... Заела молния, заклинила застежка, завернулась бретелька, разогнулся крючок... Знали бы бедняжки, чего мне стоило в такие минуты не вонзать клыки в их тонкие обнаженные шеи!

Но я держался, помня золотую истину воров: не кради там, где живешь.

Единственная, кто вызывала серьезные опасения, была Эльвира. Она не хихикала и не шепталась, как другие ветреницы, а смущенно опускала глаза, когда мы пересекались в узком коридоре. При разговоре девушка часто тушевалась и робела – вещь немыслимая для той, которая по всем законам жанра должна быть раскрепощенной и уверенной в себе. Говоря на лексиконе Влада – она втрескалась. И судя по всему – в меня... Дурочка несчастная, ей Богу!

Будучи скрытным от природы и порядком потрепанным жизнью, я редко с кем задушевно общался. Несколько десятков слов в диалоге – это мой предел. Исключением был разве что калека-хозяин: он желал узнать, каков сын Иштвана Маера на самом деле... Я жаждал почти того же... В общем, скоро мне стало ясно, почему мой сын в свое время сдружился с Фридрихом. Я бы на его месте поступил так же.

– Выпьете со мной вина, Иштван?

– Спасибо, но у меня сегодня до финиша еще далековато.

– Одно другому не мешает. Не беспокойтесь: Шарлотту я возьму на себя. Уж коль справляюсь со своим доктором, запретившему мне даже смотреть в сторону спиртного, справлюсь и с ней.

– В моем случае ситуация несколько иная... Начав, мне трудно остановиться.

– …Да-а-а. Понимаю... Тогда просто присядьте за столик и развеселите немного старика. Полчасика сцена без вас обойдется.

Посмотрев сквозь тонкий хрусталь бокала на танцовщицу, сменившую меня на подмостках, Фридрих хитро прищурился:

– Могу вас поздравить, Иштван.

– С чем?

– Вы необычайно популярны у наших райских пташек.

«И он туда же!»

– Тронут до слез. Только не понимаю, почему.

– Понять женщин – напрасный труд. Но вы обладаете своеобразным шармом: загадочны, умны, талантливы, холодны...  Это действует на слабый пол, как сахар на ос. Хотя, приняв сдержанность характера за равнодушие плоти, кое-кто считает ваши вкусы несколько иными...

– Вы о Арнольде? Спасибо за предупреждение, но я уже и сам заметил некоторую странность с его стороны...

– Бедняга наряжается в свои лучшие рубашки. А его галстуки вообще немыслимы! Мне редко приходилось видеть Арнольда в таком смятении.

– Это исключительно его проблемы.

– Гм-м-м, действительно... Но я пожалуй намекну ему, чтобы не питал напрасных надежд?

– Намекните. Обязательно. Будучи немного старомодным, я сам, если дойдет до прямого текста, боюсь не сдержусь... Характер и правый хук у меня тяжелые.

– Да полно, помилуйте моего администратора! Хорошие кадры нынче в цене. У всех нас есть свои слабости, согласны?

– …Согласен.

– Вот и лады. Скажите, а есть ли у вас семья? Жена?

– Я давно женат на одиночестве.

– А как же семья барона? Пусть вы им и приходитесь некровной родней, но все же...

– Генрих фон Маер −  довольно волевая личность... Когда-то наши взгляды на мое… будущее были несколько различны, потому я пошел по своему пути.

– Старый барон? Вы его еще застали? Поразительно! Я думал, так долго не живут. Знаете, он был в свое время довольно известен: знатен, богат, умен, успешен.

– Да... Этого у него не отнять. Сейчас семейным бизнесом управляет Анри фон Маер – его… внук.

«Бедняга Анри со временем и в правнука превратится, если барон не надумает вернуться на родину в новой личине своего мифологического потомка».

Фридрих отпил из своего бокала немного красного вина и мечтательно улыбнулся:

– Помню, как ваш батюшка упоминал это имя точно таким же тоном. Но тогда разговор заходил о родном сыне Генриха фон Маера, с которым он очень редко виделся.

«Вот в этом то и беда: Анри – зараза, полностью игнорировал своего единственного племянника, потому сам ничего связного о нем рассказать не может».

– Наследник барона всегда много путешествовал.

– Да уж, он мог себе это позволить! Но это все суета... Ваш отец тоже не жил в бедности, но никогда не задирал нос – потому мы с ним и были дружны: сын бакалейщика и сын, пусть и приемный, барона... Вот мы беседуем, а сам думаю: дивная у вашей семьи привычка называть сыновей в честь отцов.

– Это не моя семья. Я – отщепенец.

– Насолили так старому барону, что он лишил всех благ?

– Нет, я сам отрекся… и сбежал, но это не та история, о которой хочется вспоминать.

– Грустно... Простите за прямоту, но вы поступили глупо, бросив родню. Должно быть, Иштвану вас не хватало.

– Да... Мне его тоже.

Опустив руки на колени, Фридрих тяжело вздохнул.

– Ох, уж эти дети... Что ж, откровенность за откровенность, Иштван. Тринадцать лет назад я потерял дочь... Она долго не могла простить мне женитьбу на Шарлотте – считала это предательством по отношению к покойной матери. Мы много спорили... Дошло до того, что почти перестали общаться. А потом ее не стало... Авиакатастрофа... И вместе с дочерью ушло все: страсть к молодой жене, здоровье, желание жить... Это ужасно страшно – пережить своего единственного ребенка.

Я с силой сжал гриф гитары и опустил голову, чтобы прозорливый старик не увидел судорогу на моем лице.

– Соболезную.

– Знаете, я сейчас  завидую покойному Иштвану: того подобная участь миновала... Хотя вы тоже попали в какую-то передрягу, верно? Небось, долетались на своем мотоцикле, а? Ох уж эта молодая горячая кровь! Но вам, хотя бы, повезло больше...

– Это с какой стороны посмотреть.

Его горький вздох утонул на дне почти пустого бокала.

– И почему, чем дольше перед человеком жизненный путь, тем меньше он его ценит? Парадокс... Впрочем, я сам когда-то был таким же... Да и ваш батюшка мог учудить! Однажды он едва не утопился, прыгая на спор с моста в реку. Шпрее в том году несколько обмельчала, и Иштван, не рассчитав глубины, ударился о дно. Мы его чудом смогли выловить и откачать, а он через три дня сбежал с больницы, где ему, помниться, наложили гипс на правую руку и диагностировали легкое сотрясение черепушки. Что смотрите так, небось, не в курсе? О, вы еще многого не знаете! Ладно, не буду больше отвлекать вас от работы: бедняжку Шарлотту вот-вот разорвет от праведного гнева. Она, я смотрю, к вам слишком строга: поди, в глубине души не может смириться, что ее звезда на небосклоне этой таверны сияет уже не так ярко, как в былые времена... Но вам не стоит особо беспокоиться: моя жена – трезвая женщина и ради процветания клуба способна усмирить собственную гордыню. Свидетельство тому – ваше здесь присутствие.

Подобные разговоры обычно заканчивались так же спонтанно, как и начинались. Вот только они часто походили на общение глухого со слепым: ни Фридрих, ни я не могли толком подобраться к истинной сути интересующих нас вопросов.

Так неспешно и незаметно миновал необычайно теплый октябрь... А в самом конце ноября Даша должна была родить.

Только думая об этом в редкие минуты одиночества, я сходил с ума от неизвестности. И хотя рука уже сотни раз тянулась к телефону, воспоминания, оставшиеся после той последней встречи, не позволяли набрать номер, выведанный в далекой киевской поликлинике. Это могло стать очередным обоюдным ранением. Но будь я проклят, если не желал хотя бы его взамен звенящей пустоты в груди.  Останавливало одно – страх навредить Даше.

Наконец, дабы прекратить сию пытку, я поддался слабости и решился в положенный срок рвануть в Украину – старые документы, пусть и подложные, но купленные в лучшие времена у тех, кто выдает самые настоящие, еще позволяли беспрепятственно пересекать границу.

Осталось только ждать, отсчитывая бесконечно длительные минуты, часы, сутки... И твердить самому себе, что моей целью является не нарушение Дашиного покоя, а стремление удостовериться, что с ней и ребенком все хорошо. Неважно, что они меня даже не заметят, главное – я их увижу, услышу их дыхание, почувствую их тепло. И найду в себе силы оставить свету дня самое дорогое, что есть в моей жизни...

Анри, видя мое растущее беспокойство, вначале грешил на наркоту, потом – на возможные амурные похождения. Хотя, в свете своей бурной заинтересованности Мишель, он больше склонялся ко второму варианту, а я не переубеждал его в этом, было ясно одно: братец опять пытался меня контролировать. Горбатого, как говорится, могила исправит...

Глава 19

 

Анри собирался на свидание с Мишель со всей тщательностью великосветского денди. Трижды поменяв костюм и пять раз − галстук, он уйму времени проторчал возле зеркала,  многократно поправляя свой наряд да укладывая и без того идеальную стрижку. Я, не выдержав столь приторной картины, решил его поддеть и процитировал Гете:

– «Ты – то, что представляешь ты собою.

Надень парик с мильоном завитков,

Повысь каблук на несколько вершков,

Ты – это только ты, не что иное».

Ответом мне послужил высокомерный взгляд и новая цитата из «Фауста», сопровожденная фотографией Мишель с экрана смартфона:

– «Напрасный труд, мой милый гувернер.

Я обойдусь без этих наставлений.

Но вот что, заруби-ка на носу:

Я эту ненаглядную красу

В своих объятьях нынче унесу…»

Перефразировав несколько слов бессмертной поэмы, я продолжил:

– «Ты говоришь, как сластолюб-француз,

Прошу тебя, не торопись, однако.

Не понимаю, право, что за вкус

В глотанье наспех лакомства, без смаку?»

– «Мой аппетит и без того хорош».

Не удержавшись, я покатился со смеху, прервав сии чудные литературные изыскания:

– Аппетит у него хорош!!! Кто бы сомневался!

Братец, невозмутимо взирая на мой припадок истерического веселья, подытожил наш аллегорический диалог:

– Из тебя, хоть убей, Мефистофель никакой. Где важность? Где проникновенность? Где скрытый сарказм?

Переведя дыхание, я с трудом выдавил:

– Ну а ты – просто вылитый Фауст! Хоть портрет рисуй! И смешно, и грешно...  Нет, не так! Павлин! Расфуфыренный павлин! Как там этот пройдоха Мюнхгаузен вещал: «Спой, птичка!»? Хотя, нет, лучше не пой. Поломаешь Мишель весь кайф!

– Хм-м-м, закаркал ворон! Ну-ну, смейся, смейся... Это полезно при затяжной депрессии.

– Я не…

– Да ладно! Не спорь. Не нужно быть психиатром, чтобы прочитать этот диагноз на твоей роже.

– Это не диагноз, а мое нормальное состояние.

– Тем хуже... Да, я совсем забыл у тебя спросить! Отец случайно домой не звонил? Вчера? Сегодня?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да так... Я связаться с ним уже дня четыре не могу –  телефон не отвечает, скайп отключен. Там по контракту нужно уточнить кое-что, да и просто так...

– Ничем не могу помочь: ты же знаешь, как мы с ним «общаемся».

– Да знаю!.. С трудом сохраняете временное перемирие, верно?

– Что-то типа того... Ладно, пойду я, а то опаздываю.

– На охоту или свиданье?

– Ага, свидание! Меня уже заждалось одно прелестное создание.

– Блондинка или брюнетка?

– Без понятия.

Оставив Анри в полном недоумении, я накинул куртку и достал с полки шкафа мотоциклетный шлем. Но, прежде чем покинуть квартиру, решил перестраховаться с Владом.

Мальчишка как раз сидел перед телевизором и смаковал очередную порцию своего любимого напитка, судя по аромату – первой положительной группы. В свободной руке он держал новехонький смартфон. Анри, за исключением редких случаев, бесконечно баловал мальчишку, пытаясь приобрести в глазах последнего нерушимый авторитет. Я же, невольно обремененный ответственностью за жизнь вампиреныша, лишь отвешивал вчерашнему беспризорнику подзатыльники в ответ на его всевозможные дикие выходки. Впрочем, метод «кнута и пряника» в нашем с братом исполнении был абсолютно безрезультатным, как со стороны воспитательного процесса, так и инстинктивной привязанности воспитанника: Влад в упор глядел на меня преданными глазами немецкой овчарки, продолжая исподтишка откалывать еще те номера и не забывая при этом клянчить у Анри новые дорогостоящие игрушки.

– Слышишь, мелкий, а ты не лопнешь?

– Не-а. Сам говорил, что мне расти надо.

– Так ты и так уже на целую голову вымахал! Будешь продолжать в том же духе – Анри с тобой разорится.

– Да, че ему станется? Он, с какой стороны не посмотри: весь в шоколаде.

– Да и ты не бедствуешь. Только лентяй несусветный: вместо того, чтобы учиться, ерунду какую-то по ящику смотришь.

– Ой, не начинай! Вон, Большой брат мою училку кадрит по полной, какая уж тут учеба?

– Что, завидно?

– Есть немного. Но я тут подумал и решил, что пока выросту, она совсем дряхлой станет. Какой тогда интерес, верно?

– Трезво рассуждаешь.

– А то!

– Ладно, теперь по существу. Я ухожу, Анри – тоже. Ты остаешься один. Носа из квартиры не вытыкай, если что – звони мне на мобилку. Давай свой навороченный айфон – я тебе номер введу.

– Ты че, мобилу купил? Наконец-то! Теперича у каждого бомжа она в кармане, а ты живешь, как не от мира сего! Покажи... Та-а-ак... Слышь, ты где это фуфло откопал? Им же гвозди только забывать! Да тут камеры даже нет! Короче – забирай свой полный отстой и возвращай мне моего красавца!

– Держи, мажор несчастный. Сохрани только.

– Слышь, а под каким именем тебя записать? Просто «Иштван» или «Иштван фон тра-ля-ля…»?

– Лично мне – по барабану. Вон Анри меня в своей адресной книге вообще «бетменом» нарек.

– Ха! Умора!

– Не то слово... Все, хватит трепаться. Мне пора, а ты смотри – не чуди.

– Да, че ты со мной, как с маленьким? Все будет пучком!

– Надеюсь... Bis bald.

– Чао-какао!

Нужно отметить, что сказал я Анри истинную правду: меня действительно в тот вечер ждала дама. Даже не одна, а целых полторы. Но этому предшествовала целая история...

Глава 20

 

Началось все две недели назад с того, что у «Харлея», которого я не перебирал уже уйму времени, окончательно накрылась система зажигания. Нельзя сказать, что это событие было неожиданным, скорее наоборот – вполне естественным, учитывая его срок службы. Я же, безответственно игнорируя частые в последнее время сбои при запуске двигателя и откладывая все на завтрашний день, наконец-то поплатился: мотоцикл превратился в неподвижный груду метала аккурат под стенами «Шарлотты».

Попытки реанимировать железного коня на протяжении получаса не принесли желанных результатов, и пришлось, взявшись за руль, выкатит его, словно какую-то тележку, из заднего двора клуба. Впереди меня ждала долгая и безрадостная дорога домой в роли вьючного... да что там греха таить – натурального осла!

Когда я, кивнув на прощанье охраннику и прикрыв за собой запасные ворота, обогнул здание уже притихшего клуба, неподалеку от безлюдного главного входа увидел своеобразную сцену: лысеющий мужик кряхча и пыхтя пытался усадить в кабину старого пикапа свою бессознательную длинноногую спутницу.

«Да-а-а, перебрала крошка со щедрой подачи услужливого кавалера.  Хотя, что ж тут удивительного – место такое».

Здесь подобные сцены не были в диковинку, потому я быстро утратил ко всему происходящему интерес, продолжив свой полный уныния путь. И все бы ничего, если б порыв ветра вдруг не донес в мою сторону знакомый аромат духов с тонкими мускусными нотками...

« Эльвира! Она же на роботе вроде не пьет и шашни с клиентами не водит... Сама говорила: «Шарлотта пронюхает – убьет». Да и ее старенький «Фиат» красуется прямо по курсу… с ключами в дверном замке... Вот, холера! Допрыгалась, красотка!»

– Эй, помощь нужна?

Мужчину при моем окрике всего передернуло и он, не говоря и слова, бросился к водительской дверце. Уже мчась в сторону пикапа, я услышал позади себя жалобный металлический стон «Харлея» от удара об асфальт: на то, чтоб нормально поставить беднягу на подножку, просто не хватило времени.

Я бежал со всей скоростью, на которую был способен, но внушительное расстояние оставляло мало шансов на продуктивный финиш этого забега. И кто знает, чем бы все закончилось, если б пикап того урода не болел той же болезнью, что и мой изувеченный мотоцикл: он в упор не хотел заводиться.

Подлетев к кабине, я с силой рванул дверь на себя. Мужик в кабине, безуспешно пытаясь возродить к жизни заглохший двигатель, был на грани припадка. Трясущиеся руки, выпученные глаза, покрытый испариной лоб...

«Правильно делаешь, что боишься, сволочь... Ой, правильно!»

Оставив в покое стойкую дверцу, я размахнулся и, вложив в удар силу всего тела, кулаком высадил боковое стекло. Мои пальцы впились в живую плоть, а демон, получив свободу, обнажил свою кровожадную пасть. Но не сложилось: неожиданно девушка на соседнем сидении зашевелилась и тихо застонала.

«Дьявол!»

Вместо того, чтобы удовлетворить свою темную жажду, я вырубил одним ударом застывшего от ужаса подонка и разблокировал дверные замки. Подхватить Эльвиру на руки и вытащить ее из кабины пикапа, было делом секунды. Подобный маневр привел девушку в чувство окончательно и она, щурясь от боли, приоткрыла глаза:

– Иштван?

– Он самый.

– Почему ты меня держишь?.. Как?..

– Помолчи и не шевелись. Тебя оглушил чересчур рьяный поклонник, но все уже позади.

– Голова болит...

– Сейчас доставлю тебя в клуб и вызову «скорую». Эй, Фриц, открой! На Эльвиру напали, слышишь?

Охранник, распахнувший входную дверь, обалдело уставился на мою ношу.

– Да не стой ты, как пень! Дай пройти. И еще: вон тот пикап видишь? Не упусти.

Минуя коридор и большой зал, я толкнул ногой дверь первой попавшейся кабинки для частных танцев и положил девушку на узкий диван. Впопыхах проведенный осмотр незадачливой танцовщицы дал возможность обнаружить внушительную припухлость на ее затылке. Не имея под рукой ничего другого, мне пришлось снять с шеи Эльвиры шелковый шарф и окунуть его в графин с холодной водой:

– Повернись набок – я приложу компресс. Вот так... Лежи смирно и не вставай.

– Иштван, не нужно «скорой»… и полиции тоже. Сам знаешь, они волокиту начнут, а мне бы домой… няня уходит после десяти и Катрин осталась одна.

– Катрин?

– … Да… дочь… пяти лет.

– Ничего, она, должно быть, сейчас видит седьмой сон. Отдохни чуток, а я вернусь минут через десять.

Оставив Эльвиру, я направился на улицу с угрюмым намереньем навестить хозяина злополучного пикапа. Но, увидев у входа растерянного охранника, понял, что опоздал: ни плешивого похитителя, ни его машины на месте не оказалось...

«Что за?!.. Слабо заехал гаду! Да и Фриц хорош!»

– Ты какого дал этому подонку смыться?!

– А что я? Я пока дошел, тот колымагу завел и тю-тю... Разве ту махину остановить?

«Вот зараза! Как же я мог ключи в замке зажигания оставить, а? И номера не запомнил... Идиот!»

От души выругавшись, я поднял с асфальта мотоцикл и отвел его опять на задний двор клуба. После – занялся Эльвирой, которая уже намылилась сама ехать домой.

– А ну, прочь от руля.

Она перепугано подняла глаза и пробормотала невнятное возражение, пропущенное мной мимо ушей.

– Тебе нельзя управлять машиной в подобном состоянии. Двигайся – я поведу.

Послушно сменив сидение, девушка со стоном приложила мокрый шарфик  к затылку.

– Башка трещит…

– А кружится?

– Немного.

– Тошнит?

– Вроде нет. Да я и не ела ничего после обеда.

– При сотрясении может тошнить, независимо от времени приема пищи... Что с тобой стряслось, помнишь?

– Ну-у-у, я вышла из клуба с Клариссой... Мы немного пошутили... Потом она села в машину и уехала. Я тоже пошла к своей... А дальше – полный провал. Помню только, как ты из какой-то тачки меня  вытаскивал, а потом на руках нес... Знаешь, я и не думала, что ты такой сильный.

«Опять она за свое!»

– Тебя едва не умыкнул какой-то извращенец, а ты все кокетничаешь. Ладно, говори адрес.

Через полчаса мы уже поднимались на укрытое мраком крыльцо пятиэтажного кирпичного дома.

– Мы на самом верху живем, но лифт, как и дом, старый. Так что придется пешком...

Вздохнув, Эльвира поплелась вверх по лестнице. Я же, с целью подстраховки, пошел следом. Между вторым и третьим этажами девушка в очередной раз споткнулась и едва не упала, а мое терпение лопнуло. Остаток пути пришлось опять тащить красотку на руках − занятие захватывающее, но не без последствий...

– Знаешь, а я ведь тяжелая – килограмм 60 будет.

– При твоем росте это простительно. Дистрофия, по-моему, женщин не слишком-то и украшает.

«Третий…»

– А еще, меня на самом деле Норой зовут. Эльвира – это так, сценический псевдоним.

– Очень приятно познакомиться.

«Четвертый…»

– Иштван, ты это… – зайдешь?

– Зачем?

– Просто...

«Пятый…»

– Просто так ничего не бывает. Ладно, слезай – приехали.

Она неуверенно стала на ноги и достала из сумочки ключи.

– Может, все же отвезти тебя в больницу?

– Нет. Не стоит. Я сейчас отосплюсь, а завтра посмотрю, как будут обстоять дела. У меня к тому же есть два отгула... Если что – возьму.

– Тогда – спокойной ночи. Я с утра позвоню и узнаю, как обстоят дела, хорошо?

– Хорошо... Но ты ведь не знаешь моего номера.

– Это дело поправимое: говори, а я запомню.

Нора слабо улыбнулась и продиктовала череду цифр. А утром я набрал их с мобильного... Вот так и укрепилась наша странная дружба, основанная на ее влюбленности и моем одиночестве.

Вечером того же дня у меня и охранника был продолжительный разговор с Шарлоттой, которая хотела без лишней шумихи замять нелицеприятный инцидент, дабы  предупредить волну паники среди девушек, работавших в клубе. В ходе нашей небольшой дискуссии я уговорил ее выплатить Норе значительную моральную компенсацию, а еще – установить над главным входом нормальную камеру наблюдения, позволяющую видеть охране то, что происходит у нее под самым носом.

Глава 21

 

В тот злополучный вечер, незадолго до того, как Анри начал собираться на свое долгожданное свидание с Мишель, мне позвонила Нора и попросила посидеть с ребенком. Дескать, так и так: няня заболела, половина девушек из клуба тоже грипуют, посему подменить ее некому. А у меня как раз выходной – разве не выход из положения?

Сказать то, что я был несказанно «счастлив» – это значительно приуменьшить реальность. Пытаясь найти вескую причину увильнуть от ответственной должности няньки, я пропустил мимо ушей и ее обещание заслужено отблагодарить, и заверения о том, что девочка – сущий ангел. Первое мне было без надобности, второе – совершенно не волновало. Вот только одна фраза Норы, сказанная напоследок, заставила позабыть о всех, пришедших на ум, отмазках:

– Знаешь... Катрин совсем не видит… от рождения, потому оставить ее саму или доверить, кому попало, я не могу.

«А вампиру, значит, можешь...»

– …Хорошо. К шести буду.

Нора открыла мне дверь только после третьего звонка:

– Привет! Пошли в гостиную. Прости, что не подошла сразу: замоталась совсем. Представь, никак не могла найти ключи от машины, а тут еще и малышка сегодня днем поздно легла и вот результат – только-только встала. Ох, время поджимает! Опоздаю, сам знаешь – Арнольд до дырки в мозгах пропилит. А про нашу стерву вообще молчу! Катрин, детка, иди-ка сюда!

В соседней комнате послышались тихие шаги, и через минуту предо мной предстало заспанное чудо. Девочка была совсем крохой: пяти лет не дашь совершенно. Вишневое платьице с рюшами, немного съехавший в сторону хвостик на макушке, приспущенный белый носочек на левой ноге и полное отсутствие такового на правой. Одним словом, милое дитя, если не смотреть в неподвижные незрячие глаза небесного цвета...

– Дорогая, к нам пришли. Это дядя с моей работы. Он поиграет с тобой, пока мамы не будет. Давай, скажи, как тебя зовут.

Но малышка, полностью проигнорировав ласковое сюсюканье матери, упрямо мотнула головкой:

– Он стлашный.

«Интересно...»

– Милая, не выдумывай! Маме некогда! Ну, давай же, солнышко, подойди и поздоровайся с нашим гостем.

– Нет!

– Катрин, нельзя быть такой невоспитанной! Что дядя о тебе подумает?

– Он стланно пахнет. Я боюсь.

Нора страдальчески подняв глаза, улыбнулась через силу:

– Иштван, прости. Я не знаю, что на нее нашло.

– Не переживай, она вполне логически реагирует на… незнакомого человека.

Присев возле девочки на корточки, я спокойно поинтересовался:

– А что ты еще боишься?

Не сходя с места и продолжая держаться за материнскую руку, Катрин подалась немного вперед и прошептала:

– Злюку-вледнюку.

– Что ж это за зверь такой?

– Он живет у меня в комнате, в шкафу и волует носки и иглушки!

– Небось, противный?

– Ага! Маленький и лохматый!

– Катрин, прекрати говорить глупости! Твой носочек наверное опять свалился за кровать. И ты, Иштван, тоже хорош! Нельзя потакать детским выдумкам! Я уже тот злосчастный шкаф на ключ закрываю – иначе она отказывается ложиться спать.

Но я, не обращая внимания на столь разумные речи, продолжил доверительный диалог:

– Давай так: мы отправим маму на работу, и я прогоню злюку-вреднюку из твоей комнаты.

– А ты можешь?

– Конечно. Я умею рычать, а это самый действенный метод против злостных воришек носков.

Девочка немного подумала и нерешительно кивнула:

– Ладно. Только меня тоже научишь лычать.

– Зачем?

– А вдлуг он опять появится?

– Тоже верно. Ну, так как – мир?

– Угу!

Катрин протянула ручонку в мою сторону и отпустила ладонь озадаченной Норы. Я с некоторой опаской подхватил малюсенькие пальчики и встал на полный рост.

– Ну, я вижу, вы находитесь на одной волне! Остается только надеяться, что у тебя, Иштван, чуток больше здравого смысла. Да, едва не забыла! Ужин – в холодильнике. Будет клянчить конфеты – не поддавайся: эта сладкоежка свою норму на сегодня слопала. Спать постарайся ее уложить хотя бы к десяти…

Дав все наставления, Нора крутнулась на каблуках и буквально выбежала за дверь. Постояв минуту в нерешительности, я взглянул на ребенка и обреченно скомандовал:

– Ну что, Катрин, пойдем порычим на злюку-вреднюку, а заодно и познакомимся с твоими куклами.

Та радостно улыбнулась и затараторила про свой выдуманный игрушечный мир, пропуская и путая впопыхах некоторые буквы в словах. Когда-то мне уже приходилось выслушивать похожий восторженный лепет. Вот только было это слишком давно...

Когда на часах было половина второго, вернулась Нора. Проверив сразу детскую, она в конечном итоге дошла до гостиной, где и застала меня, стоящего в полной прострации возле окна.

– Привет. Как вы тут поживали?

– Нормально. Переложили все игрушки, поужинали, почитали сказку, умылись и почистили зубы, опять почитали сказку, попели песенки, попили молока, сочинили считалку и едва заснули в одиннадцать.

– Она совсем тебя умаяла, да?

– Есть немного, но это неважно. Скажи, у малышки со зрением безнадежно?

Нора устало мотнула головой:

– Врачи говорят, что случай неизлечим. Врожденная слепота. Есть, правда, экспериментальная методика лечения столбовыми клетками, но гарантировать результат никто не может... Да и денег у меня на нее пока нет…

– Жаль. У тебя чудный ребенок.

– Знаю.

– Ладно, пойду я.

Ладонь Норы легла мне на плечо:

– Иштван...

Я внимательно посмотрел ей в глаза:

– Не стоит. Пойми... Я не могу и не хочу с тобой играть...

Ее губы прикоснулись к моим и выдохнули:

– Все изменчиво: игра может стать реальностью – было бы желание.

«Ох уж эти желания... Обычно они нам дорого обходятся».

– Мое сердце занято – и этого не изменить. Прости.

– Мне так много не нужно.

И, словно подтверждая столь опрометчивые слова, теплое гибкое тело прижалось ко мне, обещая уйму наслаждения. Забывшись, я обрушил на него всю страсть, которая капля за каплей наполняла естество на протяжении последних двух месяцев. Только тот факт, что за стеной спокойно дышала Катрин, не дал мне окончательно стать рабом своих звериных инстинктов и заставил прохрипеть:

– Тебе нужно намного больше...

Нора, немного опешившая от того огня, что почувствовала во мне, непонимающе нахмурила брови:

– Почему ты все усложняешь? Я тебе немного нравлюсь... верно? Ты мне тоже нравишься. Очень... В чем тогда проблема?

– Проблема как раз и заключается в этой симпатии. Не хочу тебя использовать, а на большее я просто не способен.

Она запахнула блузку, на которой по моей вине осталась только пара уцелевших пуговиц, и от обиды поджала нижнюю губу:

– Это ты из-за Катрин, да? Боишься, что я повисну с ней у тебя на шее, отобрав драгоценную свободу?! Напрасная тревога! Мы прекрасно обходимся вдвоем. Но скажи,  что плохого в том, что я просто тебя хочу?! Без обязательств, без претензий?

Вместо ответа, я взял ее за плечи и подвел к большому зеркалу, расположенному в нише за шкафом.

– Посмотри на себя. Что ты видишь?

Нора подняла глаза и в смятении уставилась на наше отражение, застывшее в зеркальной глади: ее золото на фоне моей черноты – разительное сочетание, заставлявшее призадуматься...

– Молчишь? Тогда я скажу за тебя... Я вижу молодую, красивую, соблазнительную женщину, которая может свести любого мужчину с ума. Но также я вижу одинокую девчонку, отчаянно нуждающуюся в простом человеческом тепле. Во сколько ты родила дочь, а? Семнадцать? Восемнадцать? Родители, небось, были против... И ты сбежала с ним – отцом своего будущего ребенка в большой город, где вас никто не осудит, потому что всем здесь абсолютно на всех начхать. Он был неплохой гитарист и просто хороший парень, но однажды его не стало... и лишь одинокая гитара, знавшая тепло дорогих тебе рук, напоминала о былом счастье. А потом стало отчаянно трудно, но гордость не позволила вернуться домой и ты начала подрабатывать, то там, то здесь… меняя квартиры чаще, чем платья. Денег вечно не хватало, за ребенком был нужен особый уход, а зарплата официантки не стоила того, чтобы вечно пьяные посетители пабов лапали тебя за все, что ни попадя.... И однажды ты решила: пусть лучше насилуют тебя глазами, чем руками. Верно?

Ее плечи под моими руками мелко задрожали, глаза встретились с отражением моих и побелевшие губы прошептали:

– Замолчи!

Но я продолжил, испытывая странное ненужное чувство потери… еще одной:

–Я не вправе судить... никто не вправе... Быть может, сейчас ты просто устала быть одна... Быть может, я тебе напоминаю кого-то, особенно, когда играю... Но пойми, это самообман: я – не он.

Нора резко обернулась и сделала шаг в сторону, увеличивая, таким образом, расстояние между нами. Это она правильно сделала – у меня уже челюсти болели от постоянного напряжения: когда на ее такой доступной шее отчетливо и маняще проступала тонкая линия вены – в глазах темнело от желания...

– Я знаю, что ты – не он! Кристофера… случайно подрезали в пьяной драке между футбольными хулиганами в одном из многочисленных баров, где он подрабатывал. До приезда «неотложки» Крис успел еще позвонить домой и сказать, что «немного ранен». Помню, я все ревела и ревела в трубку, а он пытался меня успокоить, уверяя, что отделался лишь царапиной, которая через неделю заживет... В больнице, куда забрали всех пострадавших, я, растрепанная, с ребенком на руках, ловила на себе странные взгляды, не предвещавшие добра. Меня, то расспрашивали на предмет наличия медицинской страховки, то что-то говорили о ранении в печень, то совали под нос документы или же какое-то лекарство... но самое желанное – увидеться  с Крисом, категорически запретили – дескать, пострадавший уже в операционной... Через полчаса его не стало: умер от обширного внутреннего кровотечения... Скажи, как ты мог узнать о нем? В клубе я никому… Катрин тоже ничего не знает – ее отец умер, когда малышке и года не было. Кто ты или… что ты, Иштван?

«Какая запоздалая проницательность!»

– Спрашиваешь, откуда я все узнал? Это просто, если умеешь читать между строк, если хорошо знаешь людей, если замечаешь мелочи... Не важно, кем я являюсь – важно, кем я не могу быть… для тебя и Катрин. Я не в состоянии  заменить вам Кристофера, да и не нужно это делать никому – он был твоей первой любовью, а она не подлежит забвению. Запомни одно: не ищи похожего на него мужчину – похожих много, но того единственного уже среди них нет. Только новое чувство сможет затянуть твои раны и излечить от боли потери, правда... оно должно быть настоящим. Все иное – обман.

– Но…

– Ш-ш-ш. Не надо развивать тему, которая заранее обречена на провал. Мне давно пора, Нора, а ты береги дочку и… не грусти.

Воспользовавшись сотворенным замешательством, я подошел к Норе, легонько поцеловал ее в лоб и, не оборачиваясь, вышел из квартиры, прикрыв немного дрожащей рукой дверь.

«Вот и все…»

Возврата назад не было, как и не было больше сил сопротивляться судьбе. В сотый раз бездна отчаянья замаячила в опасной близости от моих ног... Былой временный покой стал лишь иллюзией: глупо бежать от хаоса, который сидит в тебе самом. О том же, что он начал свой новый виток в моей жизни, окончательно стало ясно, когда, с опаской толкнув незапертую дверь, я переступил порог разгромленной  квартиры Анри...

Глава 22

– Владислав!

А в ответ – лишь одна тишина.

«Похоже, мальчишка пропал... И, судя по окружающей живописной обстановке – не без посторонней помощи».

Я шел, переступая через хлам, в который превратился до недавнего изысканный интерьер роскошных и дорогих апартаментов. Поверить в то, что подобный разгром мог учинить один подросток, было просто невозможно, да и чужой человеческий запах не оставлял сомнений: к нам наведались «гости».

Вандалы, побывавшие здесь, были явно не в духе, потому, не удовлетворившись вскрытым сейфом, крушили и ломали все на своем пути: начиная со стеклянных столов и заканчивая сногсшибательной стереосистемой, которую брат купил не так давно, поддавшись уговорам Влада. Плачевную картину дополняли покореженные пустые глазницы рам от коллекции оригинальных полотен известных сюрреалистов, валявшиеся тут же – на полу, вперемешку с книгами и документами Анри. В довершении всего царившего в квартире хаоса, на стене в гостиной, аккурат на месте сорванного с кронштейна телевизора, красовалась большая сложная пентаграмма, начерченная до жути банально – кровью.

« Что за хрень?!!»

Как только я увидал эту настенную роспись, оставленную невесть откуда взявшимися окультистами, тревога за жизнь мальчика обрела форму панического страха.

– Влад!!!

Я заорал на всю мощь своих легких. И опять напрасно. Подождав пару секунд, уже было решил повторить попытку, но какая-то часть моего рассудка всполошилась, а воспоминания о былой жизни затравленного зверя, быстро отрезвили от смятения и заставили заткнуться.

«Спокойно... Поднимать шум уже бесполезно, а может быть – и опасно ... Нужно пока искать хоть какие-нибудь зацепки...»

Разобраться в лабиринте окружавших меня запахов было сложно, но возможно. Поблуждав немного, я, ведомый незримой цепочкой знакомых звенящих металлических нот, наконец остановился возле окна спальни, которую мне уступил Анри. Нужно отметить, что это была та самая комната, где я едва не отбыл в мир иной, перебрав с наркотиками, и, соответственно, то самое окно, над которым довольно удобно возвышался фронтон, позволяющий взобраться на крышу.

В процессе уже своего повторного подъема, я помянул незлым тихим словом странную фантазию архитекторов здания, снабдивших окна последнего этажа современной высотки подобными слегка видоизмененными архаизмами. Потом очередь дошла до Анри и его слабости к высоте да синеглазым красавицам. В общем, пока моя нога не ступила на крышу, без внимания не остались все представители человеческого и нечеловеческого рода в целом, а некоторые особи в частности. Свидетелями же сего душевного монолога были лишь безмолвные звезды, равнодушно взиравшие на меня с темного ночного неба.

Оказавшись наверху, я медленно пошел по извилистому следу Влада, сохраняя при этом предельную бдительность. Каково же было мое облегчение, когда эти непродолжительные поиски увенчались успехом: возле небольшой надстройки вентиляционной шахты, привалившись спиной к голой кладке и закутавшись в непомерно большую куртку, мирно посапывал тот, кого я мысленно почти похоронил.

– Эй, любитель свежего воздуха, ты что, рассвет здесь встречать собрался?

Влад вздрогнул, вскочил на ноги и спросоня промычал нечто нечленораздельное. Когда же понял, кто перед ним, облегченно вздохнул, блеснув во тьме белизной зубов и зеркальным светом глаз:

– Где тебя носило, братан? Все интересное пропустил.

– Какой я тебе, к черту, «братан»? Что здесь случилось, пока я кукол и плюшевых медведей спать укладывал?!

– Медведей? Вот хрень! Ты че, опять обдолбался?

– Если бы… Но ты не ответил на вопрос.

– А че я могу сказать, когда сам нихе... ой, сори, ничего не понял. Ты и Анри отчалили, а я сижу, значит, никого не трогаю, телек смотрю. Прошло часа два, может три... Вдруг слышу, в дверь скребется кто-то. И не просто так, а с замком возится. То, что это чужаки, я шкурой почувствовал, а потому по-быстрому  вырубил ящик и свалил через окно на крышу. Вот, только куртку из твоего шкафа успел вытянуть…

– И как это ты догадался?

– А че там долго думать? Если возле тебя тихо шуршат – дело дрянь, как пить дать! У меня чуйка на облаву. От ментов столько раз улепетывать приходилось, что пальцев на ногах и руках не хватит сосчитать. Жаль, ждать тебя долго пришлось – вот и заснул.

– А почему не позвонил?

– Да это... у меня батарея села на стратегии, а зарядить сразу поленился, подумал, что завтра успеется.

– Понятно... Хоть айфон − игрушка и дорогая, но в сочетании с дырявой головой, вещь совершенно бесполезная.

– Че сразу «дырявой»?

– А ты догадайся!

Достав свой телефон, я набрал номер Анри. Но тот не ответил. Повторная попытка связи также не принесла успеха. Третья, четвертая и пятая – аналогично.

– Да не возьмет он.

Я удивленно поднял бровь и посмотрел на Влада:

– С чего ты взял?

– Он, поди, сейчас с Мишель кувыркается.

– Язык прикуси – не дорос еще до такой болтовни.

– Ага! «Облико морале!»

Мне осталось только тяжело вздохнуть и стиснуть челюсти, пытаясь сдержать волну раздражения:

– Ладно, пошли отсюда.

– Куда?

«Если б знать!»

– Зайдем на пару минут в квартиру, возьмем кое-какие вещи, а потом... Потом видно будет.

 

Глава 23

 

– Ни хрена себе! – это так Влад отреагировал на «порядок» в нашем жилище.

– Офигеть можно! – а это была его реакция на зловещую пентаграмму.

– Чтоб я сдох! – подытожил он и плюхнулся со всего маху на порезанный диван в гостиной.

– Осторожнее с желаниями – они иногда сбываются, – «успокоил» я его и принялся за сборы, не забывая при этом изучать оставленные погромщиками следы. От сего увлекательного процесса меня вдруг отвлек телефонный звонок.

«М-да-а… Анри, держись! Сейчас тебя ждет полный нокаут».

Откуда мне было знать, что в этой грязной игре все уже зашло слишком далеко, а бедняга Анри слег еще в первом раунде, не дождавшись сообщения о прошедшим через его квартиру тайфуне?

Незнакомый хрипящий бас, звучавший в трубке, вверг меня на мгновение в ступор:

– Извините за беспокойство, но хозяин этого аппарата забыл его в нашем клубе, а мы уже должны закрываться. Не подскажите, как мы можем с ним связаться?

– Как ни странно, но желания у нас одинаковые.

– Прискорбно... Простите, но вы родственник или просто знакомый?

– Просто.

– Что ж... Может быть, вы все же подъедите, и мы решит этот вопрос? «iPhone 4» – как-никак вещь недешевая.

– Говорите адрес.

Дав команду отбоя, я с новым болезненным интересом уставился на стену, изукрашенную витками пентаграммы.

– Влад.

– Гм?

– Может я чего-то не догоняю... Суди сам: кем нужно быть, чтобы, найдя навороченный смартфон и праведно пожелав возвратить его законному владельцу, додуматься в первую очередь попросить о помощи человека, имя которого в длиннющем списке контактов значится как «бетмен»? И это-то все в… половине пятого утра!

– Ха! Придурком нужно быть, как пить дать!

– Да-а-а... Может придурком, а может… и нет. Так, давай вставай и пошли отсюда в темпе вальса!

Он наморщил нос и заунывно протянул:

– А может не надо, а? Я прибраться подсоблю...

– Я сказал: ноги в руки и вперед! Мне еще спорить с тобой не хватало!

Через пятнадцать минут с легкой сумкой в руке и тяжелым предчувствием на сердце, я спустился в просторный холл высотки. Где-то сзади неохотно плелся Влад, пребывая в глубоком трауре по потерянной вольготной жизни.

Полусонный консьерж – мужчина лет сорока, ничего внятного на мои расспросы ответить не мог. Да, приходили рабочие, но это было не на его смене. Да, вроде как, показали ключи от квартиры и какое-то разрешение с подписью. Нет, он лично ничего не знает и никого не видел. Да, он обязательно передаст мое письмо Анри, если тот появится. Вот и все. Лишь пришло на ум, что если на картинке «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу» заменить трех мартышек, такими вот тремя консьержами – название не потеряет своего смысла.

В огромном подземном гараже, где хранился транспорт владельцев квартир, возле моего «Харлея» понуро стоял любимый  черный «BMW» Анри.  Зато его огненно-красная «Феррари» с откидным верхом – игрушка жутко дорогая и совершенно непрактичная, отсутствовала. Должно быть, братец решил в процессе охмурения Мишель использовать все имеющиеся козыри.

Постояв минуту в нерешительности между автомобилем и мотоциклом, я достал ключи и подошел к внедорожнику:

– Садись на заднее сидение и постарайся не высовывайся, – это было адресовано Владу.

Мальчишка послушно нырнул в темный салон и захлопнул за собой дверцу. Я тоже занял водительское место, завел мурлыкающий двигатель и аккуратно направил машину к выезду из гаража.

Хотя улица еще тонула в предрассветной мгле, разорванной светом сонных фонарей, но движение на проезжей части было уже довольно оживленным. Через полчаса беспрерывных кружений по кварталам стало понятно: «хвоста» за нами нет. Его отсутствие являлось фактом двухзначным: или мы имели дело с профанами, или со слишком самоуверенными людьми, не бравших на первых порах в расчет проспиртованного неудачника и подростка. И то, и то было мне на руку.

– Достань из смартфона карточку и аккумулятор, – сказал я, не оборачиваясь назад.

– Зачем?

– Чтоб нельзя было отследить сигнал.

– Так он выключен и так! Батарея ж села.

– Села, но ведь не сдохла окончательно? Любая мобилка даже в выключенном состоянии постоянно отсылает свой идентификационный сигнал спутнику. Gsm-поиск – дивная вещь, но в нашем случае крайне зловредная.

– Вот блин! Знаешь, как хреново айфон вскрывать? Я полдня с ним первый раз возился.

– Быстро! Не то под колеса  сейчас твою игрушку выброшу.

–Ладно, счас...  Ножик дай…

– Зачем?

– Яблочко резать буду!

 Не отрывая взгляд от дороги, а правую  руку – от руля, я на ощупь вытянул из-за высокого голенища своего ботинка кинжал и протянул его Владу:

– Держи, остряк.

– А твоего динозавра тоже нужно того?

– Я разобрал телефон еще в квартире… после разговора.

– …Иштван?

– Что?

– Я не могу врубиться, что происходит.

– Я тоже.

– Но почему мы должны бежать?

– Мы не бежим, а заметаем следы.

– Зачем?

– Чтобы не оказаться сходу там, где сейчас находится Анри.

– А где ж он?

– Чует мое сердце – в полном дерьме.

 

Глава 24

 

Влад сказал, что мы сидим в засаде. Я бы назвал это иначе: мы искушали судьбу, сунувшись к, черт знает, кому в светлый божий день.

Поставив внедорожник, с «неосмотрительно» заляпанными грязью номерами, где-то в трех сотнях метров от злосчастного клуба в нескончаемой череде автомобилей, я неотрывно следил за его входом. Ждать пришлось долго – до самого обеда. Наконец двери открылись, и нашим взорам предстала подозрительно знакомая женская фигурка, севшая в подозрительно знакомый бежевый «Шевроле».

Мальчишка меня едва не оглушил своим воплем:

– Это она?!!!

– Да. Не ори.

– Так давай! Езжай!

– Нужно соблюдать дистанцию.

– Какую дистанцию?! Она же сейчас смоется!

– Сядь и успокойся – я осознаю, что делаю.

Охотник – добыча... Никогда не знаешь, на чьем месте можешь оказаться... Я это отлично усвоил и, испытав на практике всевозможные уловки как одной, так и другой стороны, понял следующее: осторожность и хладнокровие – самое главное в этой древней игре.

Мишель вела медленно, но уверенно. Это было добрым знаком, говорившим об удачной слежке с нашей стороны. Миновав оживленную часть города и озеро Грюневальд «Шевроле», а следом – и «BMW» оказались в лабиринте тихих улочек Далема. Возле одного из небольших коттеджей Мишель остановила автомобиль на подъездной аллейке и заглушила двигатель. Красивый дом, красивая девушка, до безобразия солнечная погода и… лед у меня внутри. Куда катился этот мир, я не ведал, да и не хотел знать.

– Обернись назад и следи, войдет ли она в дом.

Внедорожник, не теряя скорости, проследовал мимо застывшего «Шевроле» и затормозил только возле начала следующего квартала.

– Ну, как?

Влад, довольный собой, сел поудобнее и оскалился:

– Птичка в клетке!

Посмотрев сквозь тонированное стекло на далекое бежевое пятно, тонувшее в солнечном свете, я выдохнул сквозь зубы, понимая, что опять придется ждать, теряя время. Время, которого не было... А тут еще мальчишка, преисполненный азарта, не мог успокоиться:

– Выходит, Мишель о нас знает? Вампиры и все такое...

– Без понятия.

– Тогда чего мы здесь торчим? Может, Анри сейчас дома сидит и наяривает на наши трубки – те самые, которые развороченные безпонтово лежат у нас в  карманах?

Я внимательно посмотрел на него, потом – на простилающуюся перед нами улицу.

«А может, и правда?»

Телефонная кабинка, мирно стоявшая в каких-то десяти метрах от нас, пресекла  все мои сомнения.

– Сиди и не высовывайся.

Подняв ворот куртки, я открыл дверь и метнулся вперед. Солнце встретило меня праведным огнем, заставляя сцепить зубы от невыносимой боли. Но все эти усилия были тщетны: телефон в квартире Анри отвечал длинными гудками, а в офисе сегодня о нем ни сном, ни духом не слышали.

– Может, бродит где? − опять предположил Влад, сочувственно наблюдая за тем, как я, щурясь от боли, ложу свои обожженные руки на руль.

– В такую погоду? Это вряд ли. Слишком много паршивых совпадений. Посуди сам: Анри отправился на свидание к Мишель с явным намереньем узнать, какого цвета у нее спальня…

– Ха! И не только!

«Боже, и о чем я говорю с мальчишкой?!»

–Допустим, она его отшила, и тот не только потерял в расстройстве чувств смартфон, но и поспешил или найти утешение в других объятиях, или напиться до беспамятства, потому и не явился домой. Зная Анри, я тебе скажу сразу –  это из того же раздела, что и  снег в тропиках. Уяснил? Идем дальше... Как думаешь, что сама Мишель делала в том клубе всю ночь и полдня? И не забудь – под утро он официально закрылся.

– Может,  у нее там подружка работает.

– И что? Они просидели все это время, разбирая затертую теорию, дескать, все мужики − козлы и им нужно от порядочных девушек только одно?

– Что-то типа того...

– Ладно, давай так... Подумай и скажи, какая вероятность того, что пока Анри, в кои веки, коротает вечер не на стандартной  деловой встрече, а на романтическом свидании с перспективой длительного отсутствия, на его квартиру в фешенебельном доме посреди престижного района Берлина совершает налет организованная банда вандалов со склонностью к ритуальным кровавым росписям?

– Ну... А Мишель здесь причем?

– Откуда мне знать?! У нас просто нет других зацепок – только она.

Теперь, разобрав все по полочкам и поняв, что нам ничего не известно, мы со спокойной совестью могли дожидаться сумерек. И мы ждали... С большим трудом.

...где-то через час:

– Я уже задолбался здесь сидеть!

– Можешь выйти позагорать.

– Ага! Чтоб у меня кожа, как у тебя, волдырями взялась? Счас!!! Шнурки только поглажу! Вот хрень, а! Мне по нужде надо...

– Ты бутылку из-под минералки опустошил? Теперь можешь со спокойной совестью наполнить.

– Че, прямо здесь?

– Нет! Высунься наружу – пошокируй прохожих.

– Вот хрень!

– У тебя что, других слов нет?

– Почему? Есть. Но тебя от них перекашивает еще больше.

… через полчаса:

– Жрать хочу – мочи нет.

– А кто  утром пакет крови проглотил? Тот, что чудом уцелел после погрома, не став частью граффити на стене гостиной?

– Так это ж когда было!

– Аппетит у тебя, смотрю, зверский.

– А че я могу поделать?

– Учись терпеть.

– Терпеть? Долго?

– Хотя бы сутки.

– У-у-у! Вот…хрень!

…еще через час…или может два:

– А-а-а  я сяду в кабриолет!

И уеду куда-нибудь!

Если вспомнишь...тра-ля-ля-ля!

Тра ля ля ля тра-ля-ля-ля-а-а!!!

– Я с тобой с ума сойду.

– Че, плохо пою?

– Обалденно! У меня уже скулы сводит и зубы болят.

– А че мне тогда делать?

– Что хочешь. Главное – делай это молча!!!

Наконец вечерние тени, зацепившись за верхушки почти голых деревьев, опустились на землю. Осеннее холодное солнце стремительно садилось за горизонт, прогоняя с улицы щебечущие стайки детворы да влюбленные парочки, которые оккупировали близлежащий сквер. Все, от мала до велика, насладившись редким ясным днем, спешили в теплые объятия уютных домашних стен. Они пребывали в блаженном неведенье относительно хрупкости своего шаткого мира, где грань между светом и тьмой, жизнью и смертью, надеждой и отчаяньем настолько тонка, что может исчезнуть в считанные мгновения.

Коттедж, в котором скрылась Мишель, в отличие от своих соседей, встретил нас темными глазницами окон и безраздельной тишиной. Но «Шевроле», мирно стоявший на подъездной аллейке, свидетельствовал о том, что его хозяйка все еще находится в доме.

– Слышь, Иштван, а как мы попадем внутрь? Она, небось, сама не впустит…

– Дай подумать... Проверь дверь на всякий случай.

– Уже. На замке.

– А окна?

– Окна? Не знаю...

– Тогда обходишь дом справа, а я слева. Только тихо. Понял?

– Угу…

Одно узкое окно в задней части коттеджа оказалось прикрыто, но не зафиксировано на задвижку... Так мы оказались на тонувшей во мраке кухне.

Взгляд Влада блеснул, как и у меня, холодным огнем, но я остановил мальчишку, положив руку на его еще неокрепшее плечо:

– Я сам. Жди здесь.

То, что предстояло сделать, было не для звериных глаз вчерашнего ребенка.

Я нашел ее в гостиной возле умирающего жара камина. Она не услышала бесшумной поступи своей расплаты, потому не успела даже обернуться...

– Где Анри?

Ласково шепча на ухо единственный волновавший меня вопрос, я одной рукой держал девушку за горло, а второй поправлял выбившуюся прядь шелковых иссиня-черных волос. Более жуткого сочетания, чем  нежность, ярость и грубое насилие, придумать было сложно... Ответом же мне была только тишина, нарушаемая  громкими ударами ее сердца.

– Я могу убить тебя одним движением, а могу истязать до утра. Выбирай, что больше нравится.

Мишель попыталась приподнять подбородок, и я почувствовал, как под пальцами задвигались связки на ее тонкой шее – хрупком стебельке, хранившего жизнь столь дивного цветка.

– А не пошел бы ты!..

Она плюнула мне в лицо с таким наслаждением, будто это было единственным, чего желала ее душа, стоя на краю жизни. В отместку я ударил девушку наотмашь, мало заботясь о возможных тяжелых последствиях.

– Нет!!!

Влад, ослушавшись, покинул кухню и теперь стоял в дверях гостиной с мертвенно-бледным лицом и дрожащими губами:

– Не надо, Иштван! Не бей ее!

Я поднял на мальчишку тяжелый взгляд и прорычал:

– Марш в машину!

– Но…

– Я сказал – в машину!!!

Он отчаянно мотнул головой и выбежал вон... Когда входные двери со стуком захлопнулись, я подошел к отброшенной на пол девушке и наклонился, чувствуя, как что-то леденеет в груди:

– Вставай.

Мишель слабо пошевелилась и закашляла. Потом поднялась на локте и взглянула мне в лицо. Свет, падавший от камина, был настолько слаб, что я только теперь увидел ее воспаленные от пролитых слез глаза... И в них не было страха – только ненависть. Безграничная ненависть, направленная на меня:

– Зачем? Все равно убьешь – я знаю... Когда мне было пятнадцать, такой, как ты, убил всю мою семью, даже младшего брата... А потом... Потом решил «поиграл» со мной! О, как долго он изощрялся! Благо, хоть половины не помню, а то сошла бы с ума...

«А кто сказал, что я лучше, чем  тот поддонок, а, красавица?»

Глава 25

 

Будь Мишель мужчиной, я бы знал, как поступить, ведь изучил человеческое тело досконально и, при необходимости, смог бы часами оттягивать агонию, добиваясь нужного признания. Горький собственный опыт напоминал, что сломленные кости очень быстро становятся более ценными, чем абстрактные понятия верности, чести, справедливости или… ненависти. И ничто, даже смерть, так не страшит, как новая, разрывающая на части боль.

Но сейчас, стоя под ее непостижимо синим взором, я вдруг понял, что не могу полностью отключить собственные чувства и стать бездушным монстром, способным поковеркать подлинное произведение искусства. Эта истинная дочь Жанны д’Арк была совершенна, даже валяясь на полу, оглушенная моим варварским ударом.

«Проклятие! Просто гранитный остров-скала Мон-Сен-Мишель, чтоб я сдох!»

– Зачем?! Зачем ты его предала? Хотела уничтожить злодея? Милая, ты ошиблась – настоящее чудовище сейчас стоит перед тобой. Анри по сравнению со мной – сущий ангел, имеющий небольшие слабости и то, не по собственной воле!

– Небольшие слабости?! Он вампир! Как и ты, он не заслуживает жить!

– А ты сама заслуживаешь на жизнь, после того, как бесстыдно использовала его чувства? Он за свой долгий век боялся кого-то полюбить, помня боль от потери жены и детей. Но с тобой брат преобразился, сбросив груз прожитых лет. Вновь стал молод и наивен. Глупец!

Мишель опустила глаза и уже не так уверенно, как прежде, произнесла:

– Он убийца и ему вынесен приговор.

– Да. Анри убийца. Как все мы… Как многие иные… люди! Но он-то всегда был орудием в руках нашего отца, имевшего над беднягой неограниченную власть! И не вина брата в том, что он лишен собственной воли, что вынужден делать хорошую мину при плохой игре, что невольно живет за счет других. Но даже это не сделало Анри тварью, годную лишь на то, чтобы умереть на алтаре ложных идолов!

Ее плечи опустились, и я понял, что попал в самую точку. Легко воевать тому, кто считает себя воплощением Фемиды. Другое дело, когда эта иллюзия трещит по швам...

– Почему я должна тебе верить?

– Потому, что иначе Анри погибнет, а его кровь будет та твоих руках! Скажи, ты действительно этого хочешь?

– ...Я хочу справедливости!

–  Справедливости?! Хорошо!

Я наклонился и вынул тонкое лезвие дирка. Это была опасная игрушка, неоднократно спасавшая мою шкуру.

– Бери.

Мишель непонимающе уставилась на мою руку, протягивающую ей кинжал.

– Ну же, смелее. Ты же жаждешь стать истребительницей вампиров, верно?

Она подалась вперед и несмело взяла оружие.

– Умница. А теперь встань на ноги и убей меня. Надеюсь, знаешь как? И не забудь, что в машине возле твоего дома еще сидит мальчик. Пусть Влад и невинен, но тоже вампир – зло во плоти, так сказать... Мое Право Крови сделало его слишком привязанным и верным – он не отступит и не убежит, поверь.

Это было опасной игрой. Очень опасной. Но другого выхода я не видел.

– Что же ты медлишь, гордая бесстрашная Мишель? Слабо замарать свой идеальный маникюр в мою кровь? Не бойся! Она того же цвета, что и у тебя. И чувства у меня такие же, как у тебя. И сердце болит по дорогим людям так же нестерпимо, как и у тебя!

Мои сумасшедшие слова возымели должное действие – девушку уже начинало колотить. Кинжал выпал из ее ладони и со стуком упал на паркет. Как бы она не хотела отомстить, но все же была просто женщиной. Женщиной, которая, возможно, в глубине души  любила…

Я наклонился и помог ей встать. Потом отвел к дивану, усадил и сам присел рядом, втайне вздрагивая от беззвучных рыданий, сотрясавших эту хрупкую валькирию.

– Скажи, где он, Мишель. Я попробую его вытащить.

– Ты не сможешь.

–. Если бы не Анри, я бы уже дважды стал покойником. Это мой долг – сотворить ради него невозможное… или умереть.

– А как же Влад?

– Мальчик сирота. Он еще не научился нормально себя контролировать и вся ответственность за его возможные деяния лежит на мне... Если у Влада на роду написано умереть рядом со мной – то он, хотя бы, не станет тем, кого ты так презираешь – безумным вампиром, ненавидящим весь мир…

– Ты жесток по отношению к нему.

Мой горький смех был ей ответом:

– Знаешь, я отвечу тебе словами очень близкого мне человека... «Нет, не я – жестока судьба». Но мы тратим время. Скажи, где Анри, и покончим с этим.

Мишель обхватила себя за плечи и опустила голову:

– Шварцвальд. Небольшой с виду коттедж, построенный возле старой заброшенной копи – это только обман... Там, под ним, находится целый лабиринт, созданный еще в позапрошлом веке. Коридоры, хранилища, камеры... Я сейчас покажу на карте...

Она говорила долго и сбивчиво, сама иногда не понимая сказанного. Она поведала мне много, но, казалось, упустила главное. Когда же я, уяснив себе всю глубину новой разверзнувшейся под ногами бездны, уже взялся за ручку двери, чтобы покинуть ее дом, Мишель не удержалась:

– Если ты увидишь Анри, то скажи... Нет, не нужно. Уходи.

Не оборачиваясь, я через силу выдавил:

– Я скажу, что ты его любишь, а он пусть решает сам, что ему с этим делать.

Со стороны могло показаться, что во мне проснулось сострадание... Это не так. Скорее полное безразличие овладело той моей частью, что раньше была преисполнена человечностью... Рано или поздно это должно было случиться – и хорошо, что именно сейчас – будет не так больно умирать, искупая грехи… свои и чужие.

Ни слова не говоря, я сел в салон «BMW» и завел мотор. Только через полчаса, когда мы уже были за чертой Берлина, Влад оторвал свой застывший взгляд от стекла, собрался с духом и прошептал:

– Ты ее убил?

– Нет.

– Она сказала, где Анри?

– Да.

– А что ты с ней сделал ради этого?

– Ничего.

– Правда?

– Правда.

Тень сошла с его лица, уступив место привычной безмятежности:

– Фу-уф, а я-то думал, что ты ее порвешь.

– Я тоже так думал... Ладно, забыли. Главное – я знаю, куда нужно ехать: в Шварцвальд, на юго-запад Германии.

«Ты, кто муку видишь в каждом миге,

Приходи сюда, усталый брат!

Все, что снилось, сбудется, как в книге -

Темный Шварцвальд сказками богат!»

– Чего?!

– Не «чего», а кто. Марина Цветаева. Ходил бы в школу – знал бы, кто такая. Она когда-то написала для таких разгильдяев, как ты, чудное стихотворение под названием «Сказочный Шварцвальд».

– А почему в стишке он «темный»?

– Это такой оборот речи. Просто Шварцвальд в переводе звучит как «черный лес». Подобное название вполне оправданно из-за своеобразной окраски коры сосен, произрастающих на его склонах. Знаешь... существует 90% вероятности, что меня там укокошат. Хочешь оказаться рядом? Если нет, лучше тебе горными красотами не любоваться – цена слишком высока.

Мальчишка опять отвернулся, делая вид, что в данную минуту изучение пейзажа за окном  – это предел его стремлений.

– Я не боюсь.

– Чего? Смерти? Пыток? Боли? Глупо этого не бояться.

Он шумно выдохнул через зубы:

– Хочешь знать, чего я боюсь? Остаться одному! У меня никогда не было нормального дома! Всем всегда было на меня насрать! И пусть ты и Анри – два гребанных вампира, которые не могут ужиться в квартире размером с футбольное поле, но вы оба– моя семья! Ясно?!!

– Ясно. Поздравляю – ты в игре. Будешь рефери. Хотя вместо судейского прикида тебе впору заказывать гроб.

– Зачем? Че, как в ужастиках, буду в нем дрыхнуть?

– Ага. Вечным сном.

– Да ну тебя! Верно Анри говорит, что у тебя хреново с чувством юмора... Слышь, а я могу зарядить свой айфон?

– Нет. Не вздумай его даже собирать.

– Дай тогда, хоть тачку поведу – скука нереальная.

– Обойдешься. Мне еще с полицией проблем не хватало.

– А че тогда мне делать?

– Сидеть молча и слушать, что тебе говорят. А главное –  не испытывать мое терпение.

– И как долго?

– Достаточно долго. Ехать нам далековато...

Глава 26

 

Если немного проанализировать откровения Мишель, то выйдет поучительная история о том, что коль существует какая-то сила, то рано или поздно ей найдется соответствующее противодействие. И самое интересное – это относится не только к физическим явлениям, а ко всему окружающему нас миру. Таков его долбанный закон равновесия.

День – ночь. Любовь – ненависть. Страх – ярость. Скорость – торможение... И так до бесконечности. Многоликие цепочки взаимодействия и противодействия, переплетаясь в четкой гармонии, создают сложный процесс под названием жизнь, для которой понятия добра и зла имеют свои границы. Они не подвластны ни времени, ни человеческой морали. Они независимы и просты. Один только девиз жизни «умри и дай жизнь другому» стоит многого, как по мне  – даже слишком. Но речь сейчас не об этом.

Пожалуй, для примера – чтобы тебе понятнее было, начать нужно с волков. Это сильные выносливые умные животные, способные действовать как в одиночку, так и группами. Саморегуляция количества волков в стае вытекает из жесткой внутренней конкуренции: сильнейшие выживают и дают потомство, слабые – погибают от голода, болезней или клыков собственных сородичей. Но это если не учитывать человеческий фактор...

Пытаясь обезопасить леса и приумножить поголовье крупных копытных, охотники испокон веков отстреливали серых хищников. В результате волки почти исчезли, а вместе с ними – и их пища. Почему? Сработал все тот же закон взаимодействия сил. Больные животные больше не становились жертвами «санитаров леса» и приносили смерть всему стаду. Меньшее зло уступило место большему... Грустно? Наверное...

Со всеми своими когтями и клыками, волки оказались бессильны перед людьми, желающими их смерти. В свою очередь, люди очень часто бессильны перед вампирами, жаждущими, за исключением редких случаев, просто жить... Очень часто, но, как оказалось, не всегда.

Вампиры, как и волки – ночные хищники. Одни из самых сильных и выносливых на этой земле. Наша длинная жизнь, преисполнена неустанной борьбой или с самим собой, или себе подобными... Появление нового вампира – большая редкость, а смерть от старости – редкость еще большая. Случайно ли нашей пищей стала кровь людей? Я не хочу об этом даже думать и тебе не советую... Да и зачем терзать себя бредовыми сомнениями, когда люди в своем  стремлении к самоуничтожению уже настолько прогрессировали, что ни в каких регулирующих факторах давно не нуждаются? Мор, Война, Голод и Смерть – четыре всадника Апокалипсиса, порожденные человеческими пороками и гневом небес, привольно разгуливают по земле, собирая свою темную дань. Что по сравнению с ними вампиры? Так, мелкая рыбешка в темных водах земного ада... Но, несмотря на это, и на нас нашлась управа – так званое, Братство «Алого распятия» – большой «сюрприз»  для всех представителей нашего вида, особенно тех, кто достиг высокого положения в обществе.

Эта тайная организация, существующая то ли с ХІІ, то ли с ХІІІ столетия имеет четкую структуру, жесткую доктрину и, самое главное – знания... Знания о нас, что передаются из поколения в поколение. Братство еще в средние века взяло на себя функцию своеобразной подпольной Инквизиции по вычислению и уничтожению вампиров. Оно довольно успешно действовало на территории всей Европы вплоть до наших дней, опираясь с одной стороны – на странную помесь эзотерики и веры, а с другой – на алчность или отчаянную личную ненависть своих немногочисленных посвященных членов. Последнее как раз и случилось с Мишель... Для нее Анри стал первым «боевым» крещением, но бедняжка не устояла... Что поделаешь? L'amour...

Братство «Алого распятия» походит в своей деятельности на средневековый фемический суд с той небольшой разницей, что, сохраняя рамки строжайшей секретности, просуществовало намного дольше. Что такое «фемический суд»? А какая тебе разница? Все равно, экзамен по всемирной истории  вампиру не светит, так что расслабься и наслаждайся своим неведеньем. 

Итак, следуем дальше... Избавляя землю от «кровососущей нечисти» особо продвинутые братья и сестры «Алого распятия» не смогли обойтись сугубо идеологическим аспектом. Побочным продуктом такого «правого дела» стало присвоение собственности существ, что жили столетиями и, соответственно, успели накопить не только грехи, а и вполне материальные богатства. Посредством всевозможных пыток их заставляли отписывать имущество в пользу Братства, а уж потом убивали. Как? Да какая разница! Вся суть заключается в том, что это им всегда сходило с рук!

Ты уже знаешь, что вампиры обычно живут маленькими семьями, держаться изолированно и окружают себя строгой тайной. Если членов такой семьи истребить всех разом, бить тревогу будет попросту некому... Не подчиняясь ни светской, ни церковной властям, имея свое тайное ядро, иерархическое положение в котором передается главным образом по наследству, организация со всех своих членов требует клятву верности именно из соображений строжайшей секретности. Для отступников так же, как и для заочно осужденных, имена которых записываются в некую «Кровавую книгу», существует один единственный приговор – смерть. Да... бедная Синеглазка. С какой стороны не посмотри – ей не жить... Но, как говорится: À la guerre comme à la guerre – на войне, как на войне. Она знала, под чем подписывалась, когда зашла в наш дом.

Глава 27

 

 «Глотнув дурман забвенья,

Я потерял покой,

Но держат крепко звенья,

Сковавшие с землей.

 

Их не увидишь в мраке

И не заметишь днем.

Они мне, как собаке,

Лишь шаг дают взаем.

 

И хоть грызи, хоть скалься,

Хоть когти в кровь сотри:

До звеньев не добраться –

Они навек в груди!

 

Им имя – верность стае

И страх перед Творцом...

Хоть не предстать мне в рае

Перед его лицом.

 

И не склонить колени

У алтаря мечты...

Безумству ж во смиренье

Остались только сны…»

           

Мы сидели на смятой постели неподалеку от открытого окна. Ее спина дарила живительное тепло, а волна длинных  каштановых волос бархатом перетекала с тонких плеч на мои руки, что не знали покоя и беспрестанно ласкали каждый дюйм любимой, соперничая с легким ветерком, залетавшим сквозь ажурные занавески. Плененная кольцом моих рук и ног она тихо смеялась, когда было щекотно, и трепетно замирала, лишь стоило моим пальцам затронуть струны ее чувственности. Но я не стремился разбудить нашу страсть, помня о сдержанности, потому сдавал завоеванные позиции и начинал игру заново, заставляя ее мурчать от удовольствия.

– По-моему, он возмущается.

Мне пришло это на ум, когда ладонь, гладившая ее округлый живот, почувствовала легкий толчок.

– Нет –  просто потягивается. Я так хихикала, что разбудила малыша.

– Ай-я-яй, как не стыдно? Взрослая девочка, а такая проказница!

– Иштван, перестань! Не смеши меня!

– Слушаю и повинуюсь, о моя драгоценнейшая!

– Иштван, не шали.

– Угу.

– Иштван!

– Гм?

– Кажется, ты увлекся...

– Хм-м-м…

– Нет, вы посмотрите на него, он еще и смеется!

– А то!

Она вздохнула и откинулась назад, упершись спиной в мою грудь.

– Из тебя вышло бы отличное кресло. Только беспокойное немного.

– Исправлюсь.

– Не нужно. Мне нравится.

– Мне тоже.

– Иштван?..

– Да?

Она немного развернулась и прильнула к моим губам. Когда же поцелуй растаял, я судорожно вздохнул, поняв, что это всего лишь сон. Опять...

С лица Даши на меня с грустью смотрели глаза Евы:

– Я тебя люблю.

Я обнял ее покрепче, зажмурился и, опустив голову на хрупкое плечико, прошептал:

– Я тоже...

– Без тебя так плохо.

– Я скоро буду рядом, обещаю...

***

Открыв влажные глаза и уставившись в лобовое тонированное стекло автомобиля, я подумал о проспанной вечности, но, взглянув на часы, понял, что дремал каких-то полтора часа. Дремал, бредил и опять вынуждено тратил время. Время, которое умудрилось остановиться на месте…

А ведь прошедшая ночь пролетела, словно в горячке. «Вперед, вперед, вперед…» − гудело в моих ушах вместе с ревом мотора, и по мере того, как позади «BMW» таяла миля за милей, я нехотя осознавал: толкают меня к дьяволу в пасть не так чувство долга и умилительная братская любовь, как болезненная страсть к самоуничтожению. От сего умозаключения на душе становилось тошно, оттого что Влад рядом − еще гаже, а ошметок шоссе, вырванный у тьмы дальним светом фар, продолжал поддерживать хмурую обреченность, усугубленную моим недавним рассказом и, как ни странно,  объединенными угрызениями совести и жажды. Хотя, в отличие от Влада, я-то еще мог сдерживаться, но... Мальчишка вскоре стал просто невыносим, и мне, скрипя зубами, пришлось немного уклониться от заданного курса в сторону одного придорожного бессонного бара...

В небольшом помещении «Морского волка», несмотря на глубокую ночь, было многолюдно и шумно. А все благодаря залетным байкерам, решившим по достоинству проводить канувший в небытие сезон езды на своих двухколесных монстрах: как-никак на дорогах уже вовсю властвовал глубокий ноябрь. В преддверии серьезных холодов лошадки нуждались в определении на теплый постой вплоть до весны, а их хозяева − в поиске нового смысла жизни. Для кого-то это становилось началом затяжной депрессии, для кого-то − началом конца кочевой жизни... Я прекрасно понимал сиих внушительного вида бородачей, обвешанных для пущего эффекта разномастной мишурой,  ведь сам, хоть и не придерживался байкерского дресс-кода, был основательно помешан на мотоциклах и отлично знал тягуче-пресный привкус подобной зимней болезни. Но также я помнил о Владе, до предела измученного жаждой, а потому заставил себя собраться с уставшими мыслями и окинул бар взглядом лисы, попавшей в курятник...

Эх, странные все-таки эти байкеры: на себе носят крикливые символы смерти, а на самом деле лишь играют с собственной жизнью в поддавки...

Но это было той, прошлой ночью... А еще тогда было бестолковое блуждание между не слишком детальной картой и закрученным серпантином пустынных дорог... Злость и отчаянье, раздражение и страх… Банальный страх не успеть, все больше и больше сковывающий нутро, вдруг под утро растаял: я четко осознал, что нашел. И коттедж. И копи. И, скорее всего, брата. Но упустил ночь и возможность. Теперь оставалось незаметно ретироваться и, одурев от беспокойства, ожидать новую ночь и новую возможность. И мы ждали... Куда уж нам было деваться?

После моего странного сна до заката оставалось еще уйма бесконечно долгих минут, а до цели нашего путешествия – пара миль по лесу и большое озеро, пересечь которое я планировал с помощью надувной лодки, с трудом приобретенной в близлежащем поселке во время нашего вынужденного «простоя». Подобный водный маршрут был выбран не случайно: во-первых, я не знал, в каком состоянии будет Анри и сможет ли он передвигаться в темпе на своих двух; во-вторых, если на нас спустят собак (а их хотя и сложно, но возможно приучить идти по следу вампира), то лодка выиграет время и немного спутает карты преследователей.

Пока я лихорадочно обдумывал план последующих действий, Влад мирно посапывал на заднем сидении, по-детски беспечно воспринимая повисшую над нами угрозу. Я немного ему завидовал, ведь сам уже не мог сомкнуть глаз: с одной стороны, пребывая на взводе из-за предстоящей операции, с другой – выбитый из колеи чересчур явным сновидением. Мне не давало покоя тревожное предчувствие и ледяной жар возле сердца, рожденный одной-единственной мыслью:

 «Кому же я обещал быть вскоре рядом: Даше или Еве?.. А главное, ради чего я обманул и ее, и себя самого?»

Глава 28

 

«Судьбы твоей печать страшна,

Хоть долог век, быстра рука,

Остры клыки, легки шаги,

Но от расплаты не уйти!

 

Она придет, она найдет,

Мир иллюзорный разорвет.

Прозреешь ты и закричишь,

В безумии своем сгоришь.

 

И череда былых грехов

Отравит ядом в венах кровь,

Собой закроет целый свет,

А выхода из ада  нет!»

 

Можно долго и с упоением рассказывать о том, как трудно блуждать по полузаваленным шахтам старой копи. Но стоит ли? Это, как быть погребенным заживо... Поворот, тупик, возврат назад, опять поворот... И одна заветная цель – найти проход к таинственному подземелью. По словам Мишель, сами копи были бутафорией, созданной для отвода любопытных глаз при постройке тайного убежища Братства. Но со временем несколько стен подземного строения обвалились, соединяя его с этим закрученным лабиринтом...

Несмотря на все свои обостренные чувства, мне потребовалось полночи, для того, чтобы отыскать одно из таких мест. Еще пару часов было потрачено на разборку обвала... Наконец моя нога ступила на каменный пол, и нервы натянулись до предела, наполняя тело непривычной легкостью. Подобное, должно быть,  испытывает спринтер, выходя на финишную прямую.

Я почти не дышал, сконцентрировав всю свою пульсирующую энергию глубоко в груди. Казалось, даже сердце стучит реже, боясь выдать себя трепетом жизни.

Я исчез, растворившись в одном единственном стремлении найти Анри, и стал частью тьмы, что таилась по углам, скрывая пыль и затхлость старых коридоров.

Я забыл, что все время стремился остаться человеком, и всем существом пожелал стать тем демоном, которого не удержат любые двери и засовы. Удивительно, но мне это удалось... Ни одна живая душа не заметила моего присутствия, пока я, передвигаясь, как тень, пробирался до места, где отчетливо слышался запах Анри, перебитый более сильным запахом его крови.

«Проклятие!»

Своего брата я нашел в клетке, довольно просторной, но все же натуральной звериной клетке с прутьями диаметром в полдюйма. Правда, осознание того, что комок едва дрожащей плоти в ошметках окровавленного тряпья – это и есть Анри, пришло не сразу. Сначала был шок. Потом – страх...

– Анри...

Он не услышал моего сдавленного шепота, или сделал вид, что не услышал...

– Анри, это я – Иштван! Посмотри на меня!

И опять ничего...

«Что же они с тобой сделали? И как ты сам позволил такое с собой сотворить, а?»

Было время, меня тоже пытались сломать: вначале нацисты, потом собственный отец, потом вампир, страдающий манией величия и острой стадией психоза. Не скажу, чтобы их попытки прошли бесследно: мой разум здорово пострадал, породив в результате беса, гнавшего несчастную душу в ад. Но это все было в рамках моего понимания. Я мог себя контролировать и удерживать грань между реальностью и диким бредом многие годы, опираясь на собственное упрямство и критическое отношение к жизни. Брат же был совершенно другим. Ответственный идеалист со слишком мягким сердцем, надежно скрытым за мнимой маской равнодушия и сарказма...

«Ох, Анри, Анри...»

Обойдя клетку по периметру, я остановился в том месте, где расстояние между мной и братом было наименьшее, и опустился на колени, прильнув к холодным прутьям.

– Анри, времени мало: в любую минуту сюда могут нагрянуть...  Послушай меня, пожалуйста! Я знаю, тебе чертовски больно и холодно. Тело уже почти не слушается, и такое ощущение, что голод сожрал все твои внутренности... Но, Анри, это еще не конец! Позволь тебе помочь...

Наконец куча тряпья пошевелилась, и его хриплый голос ответил на мою отчаянную мольбу.

– Его нет, Иштван. Его уже нет... Ты опоздал.

У меня неприятно засосало под солнечным сплетением:

«Боже, неужели бедняга рехнулся?..»

– Кого нет, Анри? Ты слышишь меня? Кого?

Он поднял голову со спутанными грязно-пшеничными прядями, и на его осунувшемся лице мелькнула вымученная улыбка:

– Уходи.

– Нет! Ответь мне!

– Они убили отца, Иштван. Я видел запись... Представляешь, они сняли на видеокамеру, как его терзали , а потом… потом забили, словно скот, и сожгли! Я даже чуял, как…  Ты опоздал!

– Но, как?.. Барон в Польше.

– Он был там… неделю назад. А нынче, то, что от него осталось, развеяно по ветру! Теперь очередь за мной...

Мои руки, до этого сжимавшие прутья, безвольно опустились вниз. Хотя сама весть о кончине Генриха фон Маера не стала для меня таким сильным ударом, как для Анри, но, все равно, в груди что-то застыло. Может, это был тот мальчик, который в далеком прошлом, сидя на коленях матери, и лепеча от счастья: «Папа!», тянул свои маленькие ручонки в сторону высокого статного мужчины со скупой улыбкой на красивом лице...

Видя подобное смятение, Анри потянулся ко мне и яростно зашептал:

– Глупый-преглупый маленький братец! Беги! Беги, пока можно! Пока они не вырвали и твое сердце! А мне уже все рав…

Я не дал ему возможность закончить истерическую фразу и мертвой хваткой вцепился в лацканы того, что до недавнего было частью элегантного  костюма от Armani. Анри дернулся, пытаясь освободиться, но его слабость от продолжительного голода сыграла свою роль, дав мне полную свободу.

Притянув к себе несчастного, я посмотрел в упор в его безумные глаза:

– Барона нет, но есть я! В моих венах течет его кровь, припоминаешь? И раз тебе так нужен хозяин, чтобы жить, ты получишь его!

Мои зубы глубоко вонзились в собственное  запястье, распороли вену. Кровь хлынула горячим потоком, пачкая мой рукав и парализовав волю изможденного Анри. Словно завороженный, он, то ли вздохнул, то ли всхлипнул и, наконец-то сдавшись, припал к ране губами...

Казалось, прошла вечность, прежде чем он взял себя в руки и прекратил пить. Я отчетливо понимал, что слишком рискую, жертвуя таким количеством крови: хоть адреналин и не давал потерять сознание, силы меня определенно покидали. Оставалось только надеяться, что Анри, насытившись, опомниться и станет прежним... Иначе нам, выражаясь словами Влада, светит полный амбец.

Глава 29

 

– Что за дрянь вместо отмычки ты приволок?

– Что нашел, то и приволок. Извини, но взломщиком мне до этого бывать не приходилось.

– Ага! Ты у нас все делаешь нахрапом: veni, vicli, vici – пришел, увидел, победил! Прям Цезарь, чтоб мне удавиться!

Это недовольное бурчание стало музыкой для моих ушей, ведь оно было ясным свидетельством вменяемости Анри. Сам он уже минут десять, как лихорадочно возился с замком, пока я стоял «на шухере» возле входа в камеру.

– Охраны много?

– Достаточно.

– А как ты сумел ее обойти?

– Синеглазка помогла.

– Кто?!

– Мишель.

– Что?! Ты в своем уме?

– Это провокационный вопрос.

– Да ведь это она экспресс-билет мне сюда выписала!

– Знаю.

– И?.. Тебя, что, совершенно не волнует некая несостыковка? Где здесь логика, скажи на милость?

Я театрально закатил глаза:

– О, это странное чувство – любовь!

– Заткнись, ради всего святого – и так тошно...

– Что, не пошла моя кровушка на душу?

– Не то слово!

– Ну, прости, другой не…

И  тут до моего слуха донеслось эхо одиноких шагов, отраженное стенами длинного коридора. Зашипев на Анри, я застыл  возле дверного проема, готовый в любой момент наброситься на незваного гостя, что из-за моей слабости мог быть только одним из двух: ли реальной  угрозой, или потенциальным источником энергии.

Нам повезло: дежурный охранник размером с быка оказался на редкость неповоротлив...

– Эй, Иштван, не увлекайся! Не забывай – я еще за решеткой, а у этой дитины на поясе рация, готовая в любой момент разразиться вызовом. Потому времени у нас вообще не осталось.

Отстранившись от прокушенной шеи, я совершил быстрый обыск бессознательного тела и вскоре возликовал, найдя звенящую связку. Ключ от клетки разительно выделялся среди других своей странной изогнутой формой – неудивительно, что моя примитивная отмычка была здесь бессильна.

Обратный путь мы проделали, руководствуясь моими следами. Казалось, еще немного везения, и все обойдется. Но удача – изменчивая штука, а в моем случае – еще и редкостная...

Стоило нам вдохнуть чистый горный воздух и рвануть в сторону озера, как возле коттеджа поднялась шумиха. Яростные огни прожекторов вырвали наши удаляющиеся тени и  тишину оборвали редкие, но довольно прицельные выстрелы. Подтверждением последнего утверждения стала роковая пуля, лишившая меня возможности двигаться. Свалившись, как сноп, на землю я, было, попытался подняться, но, поняв всю безрезультатность этой затеи, сдался и приник к земле. Анри, мимоходом обернувшись, увидел, что стряслось, и кинулся назад, ко мне:

– На кой ты разлегся?!!

– Позвоночник… перебит. Брось меня и уходи.

Брат зарычал, то ли от злобы, то ли от пули, касательно прошедшей в ту секунду вдоль его щеки.  Не говоря ни слова, он взвалил меня на плечи и возобновил бегство в сторону озера. Но, утратив скорость и маневренность, Анри стал легкой мишенью, как, впрочем, и я. Результатом этого стали еще два ранения в моей грудной клетке, и одно – в его боку.

– Где твоя чертова лодка?

Прохрипев вопрос, он, тяжело дыша, свалился со мной прямо в темную прибрежную жижу между сухими  камышами, что жестко полоснули по лицу.

 – Дерево… поваленное… правее.

Анри, перевернув меня на спину, дабы я не захлебнулся, исчез в указанном направлении. Через минуту со стороны водной глади раздался всплеск. Знакомая рука, просунувшись между камышами, ухватила меня за шиворот и потянула  прочь от берега, на котором в любое мгновение могла оказаться погоня.

Дно лодки было холодное и мокрое, а небо – необычайно глубокое и звездное...

– Не вздумай отключаться, слышишь меня?! Я не для того тащил тебя на своем горбу, чтобы взирать на то, как ты испускаешь дух!

Сердитый голос Анри, надоедливо звучавший за толстым покрывалом тишины, вернул меня к плачевной действительности. Я попытался ответить, но с запекшихся от крови губ сорвался лишь слабый шепот:

– Это, как не крути, будет проблематично сделать...

Он надрывно засмеялся, не прекращая при этом энергично работать веслами.

– Так ты же жить не можешь без проблем. Если их нет −  тебе чертовски скучно. Разве нет?

− ...

− Э-э-э! Иштван! Внимание на меня! Вот так... О чем это я? Ах, да! Знаешь, братишка, ты − уникальная личность. Имея такие природные задатки, как у тебя, можно достичь успеха где угодно: в изобразительном искусстве, музыке, литературе, науке, медицине, дипломатии... А, что ты? А ничего! Ищешь проблемы на свою бедовую голову или создаешь их другим! Наши дружки на берегу, небось, такого же мнения. Нет, ты смотри, как они разбегались! Расстроились, поди, что гости ушли, не прощаясь, потому и беснуются... Хвала небу, хоть месяц в зародыше – больно уж не хочется еще раз испытать их гостеприимство... Кстати, куда мы плывем?

– Возьми немного правее... обрывистый берег, возле которого начинается сосновый бор... Там, дальше… ждет Влад в «BMW»...

– Не нужно было его втягивать.

– А куда б я его дел?

– Это да...

Наконец весла лодки царапнули дно. Анри, бросив их, перевалил через борт, но вместо того, чтобы ступить на берег, растянулся в ледяной воде:

– Боже, как бок горит! Чем эти гады в нас стреляли, а?

У меня самого было ощущение, что левое легкое превратилось в пепел. Правда, сей прискорбный факт, чем дальше, тем меньше трогал – равнодушие уверенно расползалось в груди темной тягучей лужей. Братец же никак не унимался:

– Все! Давай, Иштван, последний рывок! Но сперва, в целях конспирации, необходимо потопить наш «Титаник». Верно?

Он нетвердо встал на ноги, подняв волну брызг, подтянул к себе лодку, пробил ее собственными клыками, положил внутрь весла и, пока «судно» шло ко дну, опять взвалил себе на плечи мое неподвижное тело:

– Нет, ты скажи, братишка, как при твоей худобе, можно быть таким тяжелым? Это же физически невозможно...  А, черт, склон глиняный –  скользкий зараза.  А крутой какой, собака...  Но ничего... знаешь, я ведь занимался когда-то альпинизмом. Эх... Эверест – это да! Это восхождение! А тут что? Кучка грязи − и только!

Как Анри, наперевес со мной, сумел выбраться, одному небу известно. Очень быстро его бравада иссякла, и лишь тяжелое дыхание да кровоточащий бок свидетельствовали о том, каких усилий ему стоило покорение этой, так называемой, «кучи грязи». Ощутив под ногами твердую горизонтальную поверхность, брат молча опустил меня на землю и сам упал рядом. Силы иссякли, и им на смену пришло отчаянье:

– Ох, Иштван, помирать не хочется, но, видимо, придется... Никогда не думал, что вот так...

Тут уже не выдержал я – пересилил себя, сплюнул кровавую пену и прохрипел:

− У меня за правым голенищем должен быть кинжал... Достань его и попробуй вытянуть пули.

Анри застонал и стал шарить руками по моему наполовину бесчувственному телу:

− Да нет тут никакого кинжала. Выпал, наверное, когда мы делали ноги... Черт! Черт! Черт!

− Перестань чертыхаться.

− А что еще я могу?!

Протянув руку, я сжал его плече:

– Брось меня. Уходи… Влад ждет и будет ждать… до последнего. Если мы оба загнемся, его тоже найдут, прочесывая берег.

– Я тебя не оставлю.

– Дурак, я − почти труп! Пожалей себя! Пожалей мальчишку!

– А тебя кто пожалеет?

– Перестань... Ты знаешь, что я шел к этому давно. Прошу только об одном... Даша... Она беременна... На днях должна родить... Одним словом, присмотри незаметно за ней и ребенком. И «незаметно» – ключевое слово. А насчет Мишель, подумай. Хорошо подумай… Все могут ошибаться: даже те, кого мы любим.

Анри привстал, ухватившись за бок, постоял несколько минут согнутый, потом взял меня под руки, сцепив свои в «замок», и потянул в сторону темнеющей лесной чащи. При этом он несколько раз падал и снова вставал.

Дотащив меня, таким образом, под сень вековой сосны, Анри со стоном выдохнул облако пара:

– Будь все проклято!!! Не могу...

Собрав остатки сил, я поднял руку и притянул его за гудки, чтобы заглянуть в глаза и напоследок воспользоваться своим косвенным Правом Крови:

– Уходи на юго-запад – не тяни время.

Отчаянье исказило его точеные черты, и он, сцепив зубы, рывком прижал мою голову к своей груди:

– Я буду приглядывать за твоим ребенком, клянусь. Прости, если из меня вышел плохой брат.

– Не хуже, чем из меня... Давай, двигайся – скоро рассвет. И я хочу встретить его один.

Глава 30

 

«Зарожден во мгле

Первозданный свет,

Но к нему нигде

Той дороги нет,

Что ведет сквозь сны

И пучину лет...

Боже, помоги

Мне узреть рассвет!

 

Он – мой тяжкий крест,

Он – мой дивный бред,

Он – благая весть

И судьбы запрет.

Пусть хранит тепло,

Самых нежных рук –

Надорвет легко

Этой жизни звук...

 

Взвоет боль, как зверь,

Я лишь засмеюсь:

«Уж не твой теперь,

Не тебе молюсь!

Заплачу за яд,

Дань отдам сполна,

И уйду туда,

Где горит звезда!»

Я полулежал, опершись об пахнущий смолою темный ствол,  и пытался дышать… через раз. Хотя не дышать было проще: пули, сидевшие в легком, делали этот процесс похожим на пытку.

«Лишь бы сейчас не нашли – забьют, как собаку, так  и не дав подохнуть самому... До восхода где-то час. Небо, дай мне сил продержаться до зари! Больше ни о чем не молю!»

Пусть и нелепо, но моя бунтующая сущность жаждала последнего луча света... потому и не сдавалась, наперекор манящему спокойствию бархатной темноты.

«Хватит  того, что я жил во тьме многие годы... Я в ней не умру! Видит Бог, уж этот рассвет станет моим! Слышишь, Смерть, он будет моим!!!»

А ночь, сереющая на востоке, продолжала соблазнять тихим вздохом ветра и ледяными объятиями, что немного тушили пожар в груди и укрывали инеем и без того седые волосы... Холодная земля облегчала страдания и впитывала мою грешную кровь... Она звала к себе, она принимала меня таким, каков я есть...

– Иштван, ты как?

Шепот невесть откуда взявшегося мальчишки, вырвал мою бескрылую душу из объятий пустоты.

«Почему ты здесь, глупый щенок?»

Марш отсюда! Увози немедленно Анри, пока свободна дорога... Если она еще свободна... − этот надрывный хрип  вырвался из моего горла вместе с кровью... опять...

– Я без тебя не уеду.

Влад ухватил меня под руки и медленно потащил, время от времени припадая к земле, чтобы перевести дыхание. При этом он еще умудрялся болтать без умолку:

– Значит так... Когда ты ушел, я сидел тихо, как мышь... Вот прикол, слышь, что я морознул? «Как мышь»! Ведь если я вампир, то лучше сказать «летучая мышь». Правда? Так вот... Сижу я, значит, час, другой, пятый… и начинаю кумекать о том, что делать, если ты не вернешься. Стремно вначале стало, потом тошно до жути... И торчать без дела не могу, и пойти следом не могу – ты же запретил. Наконец не выдержал – вылез из «бумера», а тут ветерок как подует: меня аж повело от запаха. Ну, прям салат «винегрет»: ты, Анри и море кровищи... Рванул я навстречу... Бегу, бегу, и тут, бац – едва не навернулся. Наклоняюсь – а это Анри лежит. Думал – ласты склеил, ат нет – дышит, даже бредит о чем-то. Взял я его, как тебя сейчас, и потянул к тачке. Еле его туда запихнул, аптечку нашел, че нужно –  подал… Прикинь, он резать себя удумал!!! Хирург, бля! У меня аж глаза на лоб полезли!  Не выдержал картины и рванул нафиг назад, аккурат по его следу – тебя искать. Вот, значит, нашел... А ты… ты не бойся – я сильный! Дотащу! Че ж, зазря мы с тобой в тренажерке качались? Или дубасили друг друга почем зря, а? Ниче на земле не проходит бесследно! Ты сам говорил... а может и не ты... А, один хрен – прорвемся! Ты только это... не умирай, ладно?

Я ему не ответил. Да и что мог сказать? Что все равно собираюсь подохнуть? Мне так проще: меньше боли, меньше ответственности, меньше воспоминаний... Или что считаю его самоотверженность беспросветной  глупостью: из-за обреченного рисковать своей бестолковой головой – разве не идиотизм? Ну и что... что сей необдуманный поступок неожиданно согрел мое больное сердце?

Тщетно... Все тщетно...

«Бедный, глупый вампиреныш... Как не крути, ты – кретин... Совсем, как твой нерадивый учитель...»

Наконец мальчишка выдохся и снопом свалился возле меня:

– Я это… того... полежу чуток. А потом тронемся... Помнишь, как в песенке? Вагончик тронется – перрон останется, а?  Хотя где тебе помнить – ты же телек на дух не переносишь...

Я, было, собрался послать его напоследок подальше, но тут вблизи зашуршали кусты и нашим взорам предстал окровавленный и белый, как мел, Анри.

Влад икнул и поднялся на ноги, радостно провозгласив:

– Прювет, зомби! Вам, братва, сейчас в фильме ужасов бы сниматься! Без грима.

– Заткнись и шуруй к машине – солнце вот-вот взойдет! Иштван, ты слышишь меня? Потерпи немного – я достал пулю и знаю, чем нас вдогонку наградили...

Что там была за пуля, я так и не расслышал: отключился, когда брат, в который раз, взваливал меня на свою спину.

Спустя неопределенный отрезок времени надрывный рев двигателя и крик Анри, адресованный Владу, помог мне прийти в себя:

– Да жми на газ до упора!!! В передок их – чтоб развернуло гадов!!! Пригнись!!!

Выстрелы и сокрушительный скрежет метала слились в немыслимую какофонию. Мощный удар сотряс «BMW», но, хвала небу, не остановил. В ответ на окружающий нас адский шум мое слабеющее сознание решило, что здесь ему делать нечего, и опять отправилось в неведомые дали. Этим впоследствии воспользовался Анри: расположившись рядом со мной на заднем сидении, он все же изловчился и вынул чертовы пули, включая и ту, что застряла в позвоночнике – благо, имеющаяся аптечка уж очень напоминала собой военно-полевой набор врача с передовой.

Несколько раз в процессе «операции» я, словно в бреду, слышал его бормотания насчет дрянной дороги, паршивого освещения и моей поразительной способности слишком часто заглядывать в лицо смерти. Я не знал, что кроме тревоги за наши жизни, его мучает еще одна проблема: пули были из сплава, содержащего радиоактивный уран, а потому доставляли массу хлопот, включая и неудержимую боль от ожогов. Именно из-за этого за рулем все время сидел Влад – у Анри пальцы и ладони настолько пострадали, что он просто не мог сменить мальчишку.

– А ты хорошо мальца натаскал... Наши шкуры стоят того смятого крыла! Помнишь? Ответь мне Иштван! Ну же!..

О да! Я хорошо помнил, как брат бушевал, когда мы с Владом в процессе обучения немного покоцали его драгоценный внедорожник, но ничего ответить не мог. Слабость была настолько сильной, что не только конечности, но и язык отказывался мне подчиняться. То проваливаясь в забытье, то возвращаясь в сознание, я балансировал на грани, растворяясь в бездонно-мрачном небе, мелькавшем между голыми ветвями деревьев за тонированным стеклом машины...

В какой-то момент, вырванный из прострации, я понял, что мы стоим, и Влад, склонившись и заслонив собой слабый свет, пытается накормить меня собственной кровью.

«И на кой мне эта кровавая порука? На кой твое самопожертвование? Я наконец-то стою там, куда жажде уже не добраться, а ты, звереныш, опять тянешь меня вниз! Прочь! Отпусти! И забери от меня наконец-то свое худющее запястье вместе с опостывшей жалостью!»

Сцепив зубы, я не позволил мальчишке совершить подобную тупость и опять закрыл глаза... Анри что-то говорил, но я не слушал... Они оба меня ужасно утомили, и хотелось просто вернуться на ту опушку возле крутого склона, где тихо шепчет трава и ветер пронизывает насквозь немеющее тело...

Вдруг, среди неясного шума этого надоедливого мира, прозвучало что-то важное. Что именно – я не мог разобрать, но то, что это было действительно важно, понял сразу. Вскоре до меня дошло: Анри до сих пор не может угомониться и трясет мои плечи, оря на самое ухо:

– Иштван!!! Ты что надумал?! Ты о Даше своей, о ребенке подумал?! Дыши, мать твою!!! Дыши, я сказал!

«Даша... Кажется, я ей что-то обещал... Да!  Я определенно обещал вернуться...»

Глава 31

 

Окончательно оклематься мне довелось более чем через сутки в номере какого-то мотеля. Увидев возле своей постели радостную физиономию Влада, я понял: все обошлось… пока что.

– Дай попить.

Мальчишка сунул мне под нос прямоугольный полупрозрачный пакет с маркировкой «A(II) Rh+» и с гордостью сообщил:

– Ты едва дуба не врезал!

Я не ответил, что мало разделяю его восторг по этому поводу, и задумчиво прокусил прохладный пакет.

– Анри сказал, что такое для тебя привычно... А, еще он говорит, что ты просто не хочешь жить. Почему?

– Устал.

– Почему?

– По-кочану! А нашему доблестному психоаналитику можешь передать, что трепаться бывает вредно для здоровья! Впрочем, где он сейчас?

– Кто? Анри? Великий и могучий Терминатор сказал: «Айл би бек!» – и отчалил громить зарвавшихся мудил.

– Не понял...

– Влад хотел сказать, что Анри решил разобраться с Братством собственными силами, – отозвался тихий женский голос где-то справа от меня.

С трудом поворачивая голову, я сперва почуял, а потом и увидел Мишель. Она была жива и здорова, если не считать огромного кровоподтека на скуле, оставленного моей бесчувственной рукой.

– Мишель.

– Иштван... Я… рада, что ты очнулся. Анри так переживал...

– Ничего, он привык видеть меня в подобном состоянии... Вы с ним как, поладили?

Она замялась и опустила глаза. Зато мальчишка торжественно провозгласил:

– Мир да любовь, дети мои!

Я едва сдержал рык раздражения:

– Помолчи, пастырь доморощенный!

– А че сразу «помолчи»? Я, между прочим, когда ты вырубился, все доложил Анри в чистом виде! Объяснил ему, что так и так, Мишель перешла на нашу сторону и бросать ее нельзя. Что ты за нее поручился, и вообще... А вот о том, что это ты ей врезал, я не сказал – помни мою доброту!

– Молодец! Хороший мальчик! Подойди-ка поближе – я тебе выражу свою благодарность...

Увидев выражение моего лица, он проворно отскочил от кровати:

– Ага! Счас! Я как-нибудь обойдусь – мне мои уши дороги.

Махнув на наглеца рукой, я вновь обернулся к девушке:

– Так как ты, говоришь, очутилась в нашей чокнутой компании?

– Вчера утром мне позвонил Анри. Приказал немедленно покинуть дом и ждать его в кафе «Феличита», что на набережной... Я… я не знала, что и думать, но послушалась и начала собирать вещи... А когда зашла к соседке, чтобы оставить у нее на время свою кошку, вдруг раздался оглушительный взрыв... Они уничтожили мой дом, Иштван! Если бы я еще минут двадцать промедлила, то... А знаешь, что сообщили в новостях? Утечка газа! Коротко и ясно! И главное – никаких сомнений ни у пожарных, ни у полиции…

Губы Мишель задрожали, и она судорожно сжала кулаки:

– Я не понимаю, как смог мир за какие-то пару дней перевернуться с ног на голову! Все так запуталось... Как теперь понять, что праведно, а что грешно?

– Хочешь знать мое мнение? Я сам до сих пор блуждаю в потемках познания истины... И беда не в том, что она слишком сложная, а в том, что очень часто подменяется пленкой фотонегатива. Единственный, кто видит обман – это сердце, но как часто мы его слушаем?

– Действительно... Все равно, спасибо, что вытащил Анри.

– Тебе спасибо, что позволила это сделать. Хотя тут еще вопрос, кто кого тащил! И... прости за скулу – это было низко.

– Ничего, будем считать, что ты вернул долг. Но… Иштван, я не думаю, что мы сможем стать друзьями. Я просто не могу…

– Понимаю... Хотя плохой мир лучше хорошей войны, верно?

Она посмотрела на пакет в моей руке, вздрогнула и отвернулась:

– Верно. Я пойду, если не возражаешь.

Я не возражал.

Брат вернулся только через два дня. Злой, словно стая диких ос, но сытый до безобразия. В каждом его движении скользила такая звериная мощь, что казалось, она вот-вот разорвет налет цивилизованности и выпустит на волю нечто необузданное и первобытное. Анри потерял троих подручных, еще семеро оказались в больнице. Зато ни коттеджа, ни подземелья с его страшными тайнами теперь не существовало. Вообще.

«Я пил столько теплой крови, как никогда в жизни, и почти захмелел!» – сказал он мне наедине, и я поверил, ведь сам знал вкус мести. О том, что она не изысканное вино, а горькая отрава, говорить брату было слишком поздно. Оставалось надеяться, что чувства Анри к Мишель потушат бешеный огонь в его глазах. Иначе он ее потеряет. Навсегда.

Глава 32

 

«Разбитая мечта пронзает сердце,

Убитая надежда затмевает свет,

И кажется, что больше жизни нет...

Но все пройдет, укрывшись поволокой лет.

 

В объятьях прошлого запутаны следы

Обид, утрат – все это лишь мгновенья,

То, что прошло, не требует решенья,

Лишь запоздалого и горького прощенья.

 

Искать его среди врагов – безумство,

Те ж, кто близки, прощают, не спросив...

Свое лишь сердце, плачет не забыв,

Души звенящий огненный обрыв.

 

Про